Элой Морено

Зеленая гелевая ручка

Eloy Moreno

El bolígrafo de gel verde

© 2009, Eloy Moreno

© Баттиста В. Д., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Знаете старый анекдот? Две пожилые женщины в пансионате в Кэтскилльских горах. Одна говорит:

– Еда здесь просто отвратительная.

Другая отвечает:

– Да, и к тому же порции такие маленькие!

По существу, я так же воспринимаю жизнь: она полна одиночества, мучений, страданий, несчастий… и слишком быстро заканчивается.

Вуди Аллен, «Энни Холл»

Жизнь – любая – представляет собой череду особых событий, больше напоминающих отдельно стоящие точки. Точки, которые, как бы давно событие ни случилось, остаются нетронутыми в памяти до того самого дня, пока нас не настигает смерть.

Всякий раз, когда мы хотим взглянуть на эти жизненные отметки, достаточно остановиться и подумать о том, что мы успели сделать за свою жизнь или не успели. Тогда последовательность точек, разрозненных в уме, предстанет перед нами созвездием нашего существования.

Обычно это не какие-то выходящие за рамки понимания чрезвычайные происшествия, а довольно простые моменты: незначительные для других, но особенные для нас самих. Первое признание в любви, смерть близкого или любимого человека, день, когда к вам впервые обратились на «вы», неконтролируемая дрожь в ногах после несчастного случая, ночи, проведенные в больнице, и обещания, данные богам, которые потом быстро улетучились из памяти. Первый поцелуй в губы и первый настоящий поцелуй – абсолютно разные вещи, и жуткая ссора с лучшим другом, восход солнца, огромнейший шрам на теле, жажда жизни, ночевки в доме дедушки и бабушки, осознание, что кошмар был всего лишь кошмаром. И день, когда вы впервые понимаете, что, как только вы захотите что-то купить, обязательно найдется тот, кто захочет продать.

Сокровище

Спустя почти две недели напряженной работы, стимулом которой в основном были призрачные мечты, мы надеялись, что наконец-то все закончится. Все прошлое лето мы провели в размышлениях о том, что нам просто необходимо построить дом, где можно было бы укрыться от палящих лучей кастильского солнца – это убежище защитило бы тех, кто, приехав с побережья, так и не смог привыкнуть к зною и засухе.

Мы могли бы подождать, пока день не начнет постепенно уступать место вечеру. Но сейчас, оглядываясь назад, я не знаю, изменило бы это хоть как-то последующие события. Время летело слишком быстро, а в нашем распоряжении был только август.

К работе в тот день мы приступили рано. Едва успев проглотить десерт, мы вскочили из-за стола и буквально одним прыжком преодолели длинный коридор, отделявший маленькую столовую от большой кухни: просторной, с холодильником и встроенной морозильной камерой вверху, с подключенными к газовому баллону духовкой и варочной панелью, с изобилием желтого мрамора, с двумя стульями с плетеными сиденьями и деревянными спинками и загнанным в самый угол столом, над которым вот уже много лет висел один и тот же календарь: молодая (хотя, может, и не очень) барышня в синем комбинезоне, чью пышную грудь украшало ожерелье из масляных пятен – «Мастерские Гарриго, 1981 год».

За кухонной дверью с занавеской из стеклянных бусин скрывалась вытянутая и довольно узкая галерея. Потребовалось всего четыре шага, чтобы преодолеть ее и оказаться перед крутой лестницей с потрескавшимися ступенями и ржавыми перилами, ведущей прямиком во двор.

Двор не просто большой, а по-настоящему огромный. Прямоугольный ковер из земли с небольшим бассейном и половиной баскетбольной площадки слева и двумя огромными створками от ворот вдалеке справа. Там же, справа, на заднем плане был и уголок, где мы трудились уже столько дней.

Тот вечер пятницы – впрочем, как и все остальные дни – казался нам спокойным, будто разморенным августовским зноем. На небе, таком чистом и безоблачном, не было ничего, что могло бы хоть как-то преградить путь солнечным лучам, обжигающим землю, по которой мы ступали. Ветер ни на миллиметр не сдвинул флюгер, который мы прикрепили на верхушку единственного во дворе дерева. Тишина была настолько напряженной, что буквально звенела в ушах.

Мы начали готовиться к очередному тяжелому рабочему дню – последнему, если все пойдет как надо. Тогда мы еще не знали, что он станет последним потому, что все пойдет не так. Мы поставили наши плетеные табуреты рядом с высокой каменной стеной, под небольшую полоску тени, что с трех часов всегда становилась шире. Мы распределили работу, чтобы снова достать все необходимое: старую красную ручную пилу, которая уже толком-то и не пилила, ящик с инструментами, полный гвоздей, винтов и гаек, два молотка, пожелтевшие плоскогубцы и несколько отверток, которые мы постоянно теряли.

Далее мы приступили к работе, даже не подозревая, что всего через пару часов этот тихий августовский день восстанет против нас.

* * *

Наш уголок, где мы встречались каждый день, из обычного закутка для детских игр превратился в самый настоящий тайник фантазий. Это было такое место, где, кроме кирпича, дерева, черепицы и всякого металлолома, можно было спрятать секреты, мысли и разговоры, которыми в те годы мы вряд ли стали бы делиться с кем-то еще.

На протяжении своей жизни я побывал во многих местах – и даже в углах, – но ни в одном из них я так и не смог отыскать того, что осталось там, у нас, много лет назад.

Мы были загнаны в угол с самого начала поджимавшим временем, безмолвно предвещающим конец работы и конец каждому последующему лету, проведенному вместе. Мы пережили дни проектирования, рисования эскизов, укладки кирпичей, тяжелые моменты, связанные с выравниванием стен и спасением дверного проема от заваливания в сторону. Все эти дни, с их минутами и часами, радостями и жаркими спорами, остались давно позади. И вот теперь наступил самый важный день: нам осталось возвести крышу.

Утро той пятницы мы посвятили доскам: из десятков мы отобрали лишь восемь или девять, но этого было достаточно. По четыре на брата – такой был расклад: сначала Тони, потом я, снова он, а затем опять я. И вот, едва удерживая равновесие на раскачивающейся от каждого прикосновения постройке, мы все разложили по своим местам.

Днем мы приступили к поиску целой черепицы. Это было не просто, почти вся она была побита. Прошло больше часа, прежде чем мы отобрали всего штук двадцать. Каждую мы тщательно протирали тряпкой, приводя тем самым в бешенство облепивших поверхность уховерток, большинство из которых, пускаясь в бегство, заползали прямо на руки.

С хладнокровием хирурга мы разложили черепицу сверху на слабой и плохо закрепленной деревянной конструкции, которая от слишком большой нагрузки могла бы в одночасье рухнуть. В голову даже не пришло собрать крышу под небольшим уклоном, да и большой необходимости в этом не было – летние дожди здесь были большой редкостью.

Было почти пять вечера, когда мы положили последнюю черепицу: работа была завершена.

Тишина. Это была минута ликования, наша награда. Долгое, радостное, понятное только нам двоим молчание, одно из тех воспоминаний, которое никогда не стирается из памяти. Непередаваемое и, в конце концов, громогласное молчание. Между нами была лишь тишина. И это полное отсутствие звуков стало началом конца.

На наш взгляд, постройка была произведением искусства: около двух метров в ширину, метра три в длину и почти два метра в высоту. Все – кирпичи, дерево, черепица – было скреплено между собой лишь мечтами и огромным желанием. Желанием и ничем другим.

Ни одному из нас не приходило в голову, что легкое дуновение ветерка может заставить эту конструкцию упасть, сложиться как карточный домик. Ни одного из нас не осенило, что все это слишком напоминает домик одного из трех сказочных поросят. Но ведь в двенадцать лет существует так много вещей, которые просто не приходят в голову.

* * *

Летние каникулы всегда были особенными хотя бы потому, что они были в разы продолжительней каникул на Рождество и Пасху. Мы почти три месяца не ходили в школу, что казалось нам целой вечностью. Но несмотря на все, несмотря на радость и свободу, которую дарили нам летние каникулы, в этот раз начиная с третьей недели августа они окончательно и бесповоротно взяли совершенно новый для нас курс.

Каникулы в деревне официально начинались в конце июля. Ритуал, связанный с их наступлением, не менялся из года в год: мы вставали спозаранку, завтракали и, окрыленные мечтами и надеждами, неслись, как орда варваров, в коридор, чтобы отец подобно носильщику перетаскал нас всех вместе с вещами по очереди в старый фургон. Через несколько минут машина отправлялась в путь, загруженная под завязку всем, что только может понадобиться семье, планирующей провести целый месяц отпуска в деревне. Многочисленные сумки с едой – консервами, молоком и тем, что может храниться больше недели; различные игрушки, книжки, набитые одеждой чемоданы, где умещались и вещи с длинными рукавами, и вещи с короткими рукавами, и плавки-купальники, и бесчисленная обувь, и спортивная, и нарядная, и теплая одежда – поди знай, какие сюрпризы тебя поджидают в деревне.

И вот, со всем этим добром, максимально разгоняясь с горы, чтобы как можно проще было потом подниматься в гору, мы мчались вдаль на нашем старом бордовом фургоне за основой для будущего сочинения на тему «Как я провел это лето».

– Долго еще ехать? – осторожно спросил я у мамы, которая постоянно посасывала дольку лимона для облегчения приступов головокружения и тошноты, в то время как моя сестра то и дело просила остановить машину, чтобы выйти в туалет.

– Мы уже проехали двух быков, так что остался только один… Как только его увидишь, значит, мы приехали, – ответила мама, снова скорчив такую гримасу, что мы не могли не рассмеяться.

От нашего дома до деревни – тогда я измерял путешествия на большие расстояния только так – было ровно три быка. Три гигантских и черных быка разбивали линию горизонта где-то там, вдалеке, помогали не сбиться с пути и будто приглашали следовать за ними. Этих быков я высматривал все оставшееся время на бесконечных равнинах, покрытых коричнево-шафрановым ковром и превращающих просторы Ла-Манча в нечто совершенно уникальное. Время от времени мой взор запутывался в выстроившихся вдоль дороги подсолнухах, раскачивающихся под единообразную мелодию какого-то заученного танца, как и большинство людей, которых я знаю. Более ста раз я наблюдал за ними, но так и не смог разгадать смысла их движений: мне всегда казалось, будто они засыпают и в этом полусонном состоянии вот-вот упадут на землю.

И внезапно в какой-то затерянной точке нашего длинного путешествия оно вдруг снова возникало перед моими глазами – черное пятно в веренице воспоминаний. Пятно, которое при приближении обретало очертания быка. Пятно, которое то появлялось, то вновь ускользало от меня… оставалось подождать немного.

Мой пристальный взгляд то начинал цепляться за дорогу, то устремлялся куда-то ввысь. От него уже не могли спрятаться верхушки домов той самой деревни, где мы собирались провести лето вместе. В последний раз.

* * *

Каждое лето первые два дня каникул начинались с беспощадной борьбы с сорняками и чертополохом, которые, пользуясь нашим отсутствием, покрывали полутораметровой мантией весь двор. Работа эта была непростая: одна из тех, что «убивает спину», как говаривал отец.

Вечером второго дня – не помню, чтобы это когда-то длилось дольше – мы, как правило, в одностороннем порядке решали, что с обязательной частью летней программы нужно кончать.

И вот, собрав все сорняки, чертополох и ненужные бумажки в одну кучу прямо посреди огромного двора, мы разжигали наш особый костер.

Возле костра тут же собиралась разношерстная толпа. Уставшие или только притворяющиеся таковыми дети сидели прямо на земле, с удовольствием уплетая хлеб с шоколадной пастой. Рядом стояла мама, протягивая к огню свои руки. Отец, прислонившись к каменной стене, с наслаждением потягивал сигарету. С галереи бабушка зачарованно наблюдала сразу за всей семьей, как это могут делать только пожилые люди. И дедушка… дедушка, который всегда был занят каким-то другими, «своими» делами.

Остатки костра неспешно догорали, и лишь легкая серая дымка, рассеивающаяся высоко в небе, возвещала о том, что наши каникулы начались.

По вечерам, пользуясь небольшой передышкой от жары, доступной только за городом, мы одевались во все нарядное и отправлялись на прогулку по Риато. Широкая улица, разительно контрастирующая с остальными закоулками деревни, напоминала собой идеально прямую линию с деревьями, уличными фонарями и деревянными скамейками вдоль нее. Это был настоящий деревенский проспект, где бары и ресторанчики с их жареной картошкой, каракатицами и мясными закусками вдыхали новую жизнь в деревню, пробуждающуюся после зимней спячки.

Именно в августе отмечали день покровителя деревни. Это было настоящее празднование с традиционными костюмами, сплетнями местных старух и гуляниями до самого утра воскресенья – в ближайшей пекарне в это время можно было купить только что приготовленные чуррос. Свои двери распахивал единственный в деревне кинотеатр, предлагающий к просмотру фильмы, премьеры которых отгремели в столице еще несколько месяцев назад. В дни последнего летнего месяца улицы оглушал непрерывный рев мотоциклов, а люди проводили все свое время в бильярдной, играя ночи напролет и иногда позволяя себе романтические начертания мелками собственных инициалов, между заглавными буквами которых красовалась огромная «И».

Район Карраскаль, готовящийся вот-вот превратиться в парк с многочисленными скамейками, горками, качелями из колес от грузовиков, выбритыми газонами, а также киоском с различными безделушками, был немым свидетелем летних романов, встреч до раннего утра и неторопливых прогулок стариков, которые предусмотрительно предупреждали друг друга о том, что деревня уже не та, что прежде.

Я часто вспоминаю, что наша жизнь тогда проходила в состоянии какого-то неосознаваемого спокойствия. Дни сменялись один за другим без спешки и суеты, и любое упоминание о стрессе казалось лишь отголоском какого-то американского фильма. Когда наступало время послеобеденного отдыха – нам даже в голову не приходило устанавливать ему свой график – наше тело знало само, что делать и во сколько вставать. И не было никакой нужды в том, чтобы в спешке подскакивать с кровати по утрам. Спокойствие пронизывало нас до костей, когда по ночам, лежа в сырой траве и сминая в ладони только что сорванный пучок трав, мы смотрели в небо в ожидании падающей звезды, чтобы успеть загадать желание.

Думаю, я всегда просил о чем-то не том.

– Кто пойдет первым? – спросил я с волнением, как будто вопрос избавлял меня от необходимости сделать это.

– Давай ты, – ответил мне Тони.

Скорее со страхом, чем с надеждой, с опаской, нежели с предвкушением, я медленно вошел в нашу деревянно-кирпичную хижину с черепичной крышей.

Хотя я был и небольшого роста, но мне пришлось вползать: проем двери был слишком мал. По мере прохождения вглубь все больше ощущалась прохлада, которая после стольких часов работы под палящим солнцем была истинным утешением.

– Тони, заходи! – крикнул я, уже облюбовав местечко и расположившись поудобней.

И Тони вошел, тоже ползком, медленно и недоверчиво. Я заглянул в его напуганные глаза. Он тут же оживился, увидев меня, сидящего босиком, со скрещенными ногами, а затем осторожно уселся рядом со мной.

Какое-то время мы сидели молча, привыкая к внезапной темноте и к холодной земле, наслаждаясь результатом почти двухнедельной тяжелой работы.

Там, внутри, мы острее ощутили эту сильную признательность друг другу – братскую любовь, которая еще больше объединяла нас как друзей. Мне казалось, что это чувство будет жить вечно, что со временем оно только окрепнет и станет нерушимым, – так думал я. Как горько я ошибался.

Сидя там плечом к плечу, никто из нас даже не задумался о том, как в случае чего удержать эту махину. У нас появилось свое укромное место, где мы могли скрыться от обжигающих лучей солнца, и это было единственное, что имело значение. Мы создали этот угол своими руками и без помощи взрослых.

Мы даже представить себе не могли, что может случиться с нами в тот день. Мы и предположить не могли, насколько жестокими могут оказаться слова.

Никто не знает заранее, что в одночасье жизнь может перевернуться с ног на голову настолько резко, что все планы на текущий день, на следующий день и на все оставшееся лето могут буквально провалиться в пропасть.

В один из жарких августовских дней где-то в кастильских землях случилось именно это. Казалось, линия того дня уже была прочерчена на наших ладонях, но это был ничем не примечательный, самый обычный день, когда два мальчика играли во дворе, пока отец, все утро чинивший дом, дремал после обеда. Пока мама и бабушка суетились на кухне, смотря дежурный сериал и с удивлением обсуждая богатых, которые, оказывается, «тоже плачут». И пока дедушка праздно бродил по дому в поисках полезного для себя занятия или, проще говоря, отговорок. Этот прекрасный день, который должен был остаться совершенно незамеченным в череде других, вдруг взбунтовался против нас, подпрыгнул, как испуганный кот в темной комнате, и начал метаться из стороны в сторону словно крокодил, почувствовавший запах долгожданной крови и насилия.

Мы сидели вдвоем уже почти час, играя с песком, пропуская его между пальцами и ничего особенного не делая, и вдруг я услышал, как моя мама зовет нас.

– Полдник! Ребята, бегите полдничать! – прокричала она, как делала это всегда, когда обращалась к нам. – Ребята! – продолжала она настойчиво, что тоже было вполне нормальным для нее.

Мы могли бы просто взять и выйти, могли бы пойти на зовущий нас голос прямиком к галерее, ведущей наверх, и пополдничать вместе с остальными. Если бы мы продолжили скрывать существование нашей хижины, что с успехом делали до сих пор, возможно, нам и удалось бы провести судьбу за нос. Как знать, может, это все и изменило бы. Может, и не изменило бы ничего.

– Мам, сюда! – крикнул я, просунув голову в низкий дверной проем. – Мы здесь, в хижине, которую сами построили! – Моя главная ошибка была в том, что я забыл про причину, по которой мы молчали все это время о нашем строительстве.

Высунувшись наружу почти наполовину, я замахал рукой, предлагая маме подойти поближе. Я сделал это, движимый желанием ребенка доказать своей родительнице, что он сам вполне может ездить на велосипеде: «Мама-мама, посмотри на меня!» Сделал, движимый готовностью ребенка броситься с горки головою вниз, если только его родители смотрят на него в этот момент, или прыгнуть в глубокий бассейн со всего разбегу, даже если он не умеет плавать: «Мама, папа, посмотрите на меня!» Посмотрите, как я прыгаю на батуте, как сталкиваюсь с другими машинками на аттракционе, как я плаваю, как управляю воздушным змеем и как делаю «солнышко» на качелях. С этой неудержимой иллюзией, пульсирующей в голове, я позвал маму, чтобы она похвалила нас за хижину, но так и не получил ожидаемого.

Она слышала нас, но никак не могла понять, откуда доносятся голоса. Позвав нас еще два или три раза, она решила спуститься во двор и посмотреть, что происходит.

Ее тень медленно росла на каменной ограде, и я понял, что она приближается. Не дойдя примерно метров десять, она заметила меня – своего сына, наполовину торчащего из какого-то странного сооружения, чем-то отдаленно напоминающего маленькую хижину.

– Вылезайте оттуда! – крикнула она, оставаясь на месте. Крик, на тон выше ее обычного голоса, прозвучал скорее как угроза. – Немедленно вылезайте оттуда!

Что-то было не так, потому что в этом возгласе я точно уловил звенящие осколки страха. Сам не понимая почему, я вдруг резко занервничал. Упираясь коленями в землю, я торопливо пополз вперед, чтобы как можно быстрее выбраться из постройки, заставившей мою маму столь сильно разволноваться.

– Немедленно вылезайте! – она продолжала кричать, пока я пытался вылезти через темный и узкий проход, понимая, что нам обоим сильно влетит. Я уже почти выбрался наружу, но левая нога зацепилась за один из кирпичей, лежащих в основании входа – он определенно был очень мал.

Моя мама кричала и приближалась к хижине. Или она приближалась и кричала при этом. Я уже ничего не понимал. Я помню только, что ее движения заставляли меня нервничать еще больше. В тот момент я даже ни о чем не думал. Я просто хотел как можно быстрее вылезти наружу. Я не догадался отвести ногу в сторону хоть сантиметров на десять, а просто начал изо всех сил дергать ее вперед. Я не думал, что это может причинить мне боль. Я не думал, что это может причинить боль всем нам. Вот так, не раздумывая, одним рывком я выдернул застрявшую ногу, заметив небольшое расползающееся по коже пятно – это была кровь.

Та же сила, что позволила мне освободить ногу, сместила кирпич в основании хижины, сделав ее еще более неустойчивой. Даже не потребовалось ждать серого волка, который подует на домик. Было достаточно лишь обернуться, чтобы увидеть, как постройка рухнет в одночасье.

Одновременно воздух разрезало два крика: один накрыл меня волною страха, второй раздался за моей спиной. Сухой, приглушенный крик, но не боли – это пришло позже – а паники. Два крика и тишина, застывшая в облаке пыли.

В тот же миг, когда рухнула постройка, моя мать бросилась ко мне, схватила так сильно и обняла так крепко, сжала так неистово… что и сегодня, и каждый раз, когда я вспоминаю об этом, я чувствую, как ее ногти впиваются в мои голые руки. В тот день я открыл для себя самое безопасное место на свете – объятия перепуганной до смерти матери.

Я расплакался. Столько всего появилось в один миг: кровь на моей левой ноге, два этих одновременных крика, откуда-то возникшее чувство неопределенности, облако пыли, окутавшее все вокруг, и это странное ощущение, что лето закончилось…

Все происходящее после было похоже на крутящийся перед глазами калейдоскоп из образов, движений и звуков. Я помню, как мать оттолкнула меня в сторону с той же силой, почти безумным неистовством, с которым до этого схватила, чтобы обнять. Я помню глаза моего отца, прибежавшего на крики и бросившегося откапывать из-под завала Тони. Я помню безмолвную фразу «С тобой мы поговорим позже», явно читавшуюся в его перепуганном взгляде. Я помню туман, который периодически рассеивался. Помню, как хотел, чтобы он не исчезал никогда. И помню слезы на своих щеках…

* * *

Тони был единственным сыном Абатов – лучших друзей моих родителей. Анну и Хосе Антонио, любопытную пару, мне казалось, словно перенесли в реальную жизнь со страниц комиксов. Ее я запомнил очень стройной и высокой, чем-то похожей на Оливию, невесту моряка Попая. Он был больше похож на римского сенатора Брута, только с бородой, из-за которой почти никогда не было видно губ. Все четверо знали друг друга еще с детства, обычно в этот период зарождается самая крепкая дружба, которая с годами только крепнет. Их жизни, казалось, были написаны под копирку: обе пары познакомились в одно и то же время, обе поженились в одном и том же году, у обеих родились сыновья с разницей всего в несколько месяцев. Я был старше.

Дружба с Абатами была крепче любых семейных отношений. Это была дружба, наполненная субботними домашними посиделками, поездками выходных дней, часами, проведенными на пляже под зонтиком с полотенцами, переносными холодильниками и всеми мыслимыми и немыслимыми аксессуарами для комфортного отдыха, походами в горы, где можно было полюбоваться искрящимся на солнце снегом, лежащим в самых непредсказуемых уголках склонов. Это была настоящая дружба, в которой фразы «Ты посидишь сегодня с Тони, а завтра я заберу твоего?» и «Не представляешь, как ты меня выручил» были чем-то само собой разумеющимся.

Каждое лето первые две-три недели июля я проводил в доме Абатов, расположенном в Пиренеях в районе провинции Лерида, а в августе наступала очередь Тони приехать к нам на целый месяц в деревню.

Я с тоской вспоминаю горный дом – именно так я называл дом Абатов. На самом деле это был ансамбль из трех построек, который отец Тони купил за весьма доступные деньги.

Один из домов, наверняка он был самым главным, оказался самым запущенным. Четыре его полуразвалившиеся каменные стены с трудом удерживали удивительной красоты шиферную крышу, которая, несмотря на капризы погоды, чудом не обвалилась. Двери и окна дома были постоянно наглухо закрыты, и только одним летом нам удалось заглянуть внутрь. Измученный нашими вечными вопросами о том, что находится внутри старого дома, и вполне реальными страхами ночного странного шума, доносящегося оттуда, отец Тони однажды отвел нас туда. Мы должны были убедиться, что там не было никаких призраков, не было гигантских размеров хозяина дома, который выходил по ночам, чтобы зажечь фонари, и не было тайных животных, разговаривающих друг с другом. Действительно, там не было ничего. Это был самый обыкновенный дом, брошенный на произвол судьбы, почти без мебели и с растрескавшимся полом, сквозь щели которого пробивалась высокая трава. Дом будто говорил: «Однажды и я воскресну, как птица феникс».

Самый маленький дом, расположенный примерно в двадцати метрах от заброшенного, был заботливо восстановлен отцом Тони. Это лишний раз доказывало, что его родители обладали добротой и щедростью, которых я больше никогда и ни в ком не встречал. В доме была всего одна крохотная комната с двумя двухъярусными кроватями, несколькими одеялами и небольшим санузлом с душевой кабиной. Этого было вполне достаточно для любого покорителя вершин, которого неожиданно застала ночь в горах и который нуждался в убежище.

Ансамбль построек завершал дом, в котором Абаты сами жили на каникулах. На восстановление этой постройки ушло ровно три года. Три года, в которые отец Тони вложил буквально все: свое время, свои деньги и свои надежды. Красивейший дом, построенный из серого камня, благородно подчеркнутого окнами из красного дерева и шиферной крышей, располагался между горами. Он был двухэтажным. Внизу находилась просторная столовая с двумя большими диванами и ковром со странными узорами между ними. В одном конце комнаты стоял телевизор, в другом – камин, который нет-нет да озарял своим светом погруженное во мрак июльской ночи помещение. Столовую от соседней кухни отделяла дверь из закаленного стекла. Еще на первом этаже была небольшая ванная комната и комната с двумя кроватями, где спали мы с Тони. Ванную и нашу спальню разделял лестничный пролет, открывающий доступ на второй этаж, где находились остальные комнаты: спальня родителей Тони с отдельной ванной, а также спальня и ванная комната для гостей.

Я до сих пор прекрасно помню последний отрезок дороги, который вел к участку Абатов. Как только мы проезжали небольшую деревушку Эспот, мы тут же сворачивали в сторону и дальше ехали куда-то вдаль уже по грунтовой насыпи, идеально прямой и широкой линии, которой не было конца. Внедорожник Абатов проворно бежал вперед, оставляя за собой облако пыли, приводящее нас в полный восторг. Прильнув к стеклу, мы наблюдали за тем, как оно скрывает из виду огромные деревья, окружающие нас. Примерно минут через пятнадцать, согласно моим тогдашним детским подсчетам, мы подъезжали к какой-то плотине, огороженной металлическим забором. От нее широкая грунтовка уходила вверх, однако справа была видна еще одна дорога, уводящая в сторону спуска. Она была обозначена небольшим забором из толстых деревянных столбиков, выкрашенных в приглушенный красный цвет. Необычные столбики, как однажды объяснил нам отец Тони, были отмечены на всех старинных путеводителях по альпинизму этого региона и обозначали начало маршрута. Отец Тони решил сохранить историческую достопримечательность и каждый год в конце лета подкрашивал забор свежей краской.

Внедорожник едва помещался на узкой и извилистой каменистой тропе. Пока ветки деревьев хлестали по крыше и стеклам машины, нас бросало из стороны в сторону, это было жутко весело. Отец Тони крепко держал обеими руками руль и всячески пытался избежать острых камней и выступов на дороге, но мы то и дело слышали глухие удары по днищу автомобиля, что заставляло нас инстинктивно поднимать ноги вверх. К нашему огорчению и облегчению Анны, которая уже едва сдерживала приступы тошноты, всего за пять минут мы добирались до небольшой равнины, где нам и предстояло провести следующие две или три недели.

Участок был огорожен забором высотой всего в метр, который выполнял скорее эстетическую, нежели практическую функцию. Пройти на территорию можно было через одну из двух небольших калиток, возле каждой из которых висел уличный фонарь, по форме напоминавший тыкву. И это были не все фонари усадьбы – точно такие же можно было увидеть на крыльце каждого из трех домов, даже того, что был давно заброшен.

Иногда по вечерам, когда становилось уже совсем темно, мы уходили подальше от участка, устраивались под огромным деревом и из нашего убежища любовались созвездием из пяти тыквенных фонарей.

Вчетвером – а я всегда чувствовал себя одним из Абатов – мы ходили в горы с экскурсиями, которые включали в себя не только перекусы на природе шоколадом и содовой, но и посещение близлежащих деревень, поднимались на вершины и гуляли вокруг огромного озера.

Вечерами усталость от многочасовых прогулок по дорогам, тропам и горным закоулкам буквально валила нас с ног, и как только мы заходили в дом, тут же падали без сил на диваны. К счастью, рядом всегда был кто-то, кто следил за тем, чтобы наутро мы проснулись каждый в собственной постели.

Теперь, с моим заметно выступающим животом, который хоть и не выпячивается слишком сильно вперед, но все же не приносит мне ни грамма счастья, с моей коллекцией растяжек в области талии и дряблыми мышцами груди, которые скоро перестанут уступать в размере груди жены, я вспоминаю те годы с особой грустью. Я помню те времена, когда был юным и проворным, когда мы дни напролет покоряли горные вершины, играли в прятки среди деревьев, бросались сосновыми шишками по стеклянным бутылкам и изо всех сил крутили педали велосипеда, чтобы похвастаться новыми наклейками, прикрепленными к спицам колес. Сейчас я отказался даже от возможности снова пережить эти ощущения. Наверное, рано или поздно наступает возраст, когда кажется, что все летит под откос, когда знаешь, что жизнь уже начала распадаться на мельчайшие кусочки.

Хоть мы не были братьями по крови, мы считали себя братьями по жизни. Всякий раз, когда я думаю о своем детстве, он появляется в каждом воспоминании. Даже сегодня я знаю, что никогда и ни к кому в жизни больше не буду испытывать такой привязанности, как к нему.

Я всегда думал, что у нашей дружбы нет срока годности, что она будет длиться вечно, на протяжении многих лет… но именно годы покончили с ней. Каким-то образом мы пришли к тому, что, вопреки пережитому вместе, вопреки желанию прикрыть друг другу спину, вопреки смеху до боли в животе, никто не смог открыто и честно посмотреть в глаза другому.

Эта дружба между мной и Тони, дружба братьев, которые братьями не были, но по-другому и представить себя не могли, закончилась много лет назад. Какое-то время нас объединяла прежняя привязанность, а потом не осталось даже и ее. Сегодня мы просто знакомые, случайно встретившиеся в лифте, в офисе, в городе.

Спустя десять лет после того злополучного лета, когда наша студенческая жизнь как раз подходила к концу, в нас зародилась надежда. В это время у нас стали появляться общие друзья, мы пересекались на некоторых лекциях и иногда даже оставались вместе в библиотеке, чтобы позаниматься.

У нас появился второй шанс, чтобы исцелить отношения, которые уже тогда постепенно разъедала коррозия равнодушия. Какое-то время нам удавалось поддерживать огонек трепетной дружбы: воскресный поход в кино, прогулка на велосипедах по горным тропам, как это бывало когда-то в детстве, и те редкие моменты, когда наши взгляды с еще различимыми осколками братской любви, всегда объединявшей нас, вдруг пересекались, как в той, прежней жизни.

Несколько месяцев я жил, хотелось бы сказать «мы» жили, надеждой, что все еще можно вернуть, пусть и не в точности так, как было, но хотя бы спасти что-то лучшее между нами. Однако разбитую чашку уже не склеить, и судьба принялась за свое: безжалостно стала отдалять нас друг от друга. Когда воспоминания прошлого вдохнули новую жизнь в нашу дружбу, когда казалось, что Тони и я, я и Тони, вновь можем стать родными братьями, коими никогда не были, все снова пошло не так.

Все началось, как и тогда, в один прекрасный августовский день. Один из тех дней, которые мы обычно проводили с друзьями на пляже.

Мы грелись на солнце вот уже два часа, как неожиданно пришел Пабло вместе со своей невестой и еще одной девушкой, которую никто не знал.

– Ребята, привет! – сказал Пабло, подходя к нам.

– Привет! – отозвались мы в унисон, не отрывая ни на секунду взгляда от пришедшей вместе с ними незнакомки. Любопытство в нас перемежалось с удивлением и незнакомым до этих пор желанием.

– Это моя кузина Ребекка. Ее родители только-только переехали сюда жить, и она еще никого здесь не знает… – сообщил Пабло, раскладывая полотенце на песке.

– Всем привет! – послышался мягкий голос.

Все трое разделись до купальников и плавок. Мы с Тони перевернулись на животы и, пряча взгляды за солнечными очками, продолжали наблюдать за незнакомкой.

Ребекка была настоящей красавицей с голубыми глазами, густыми волосами цвета ванили и атлетическим телосложением. Не сказать, чтобы она была высокая или низкая, скорее, среднего роста. Мы были просто ошеломлены, когда она начала растирать солнцезащитный крем по всему телу. Она заметила, что мы наблюдаем за ней, – причем не только она, но и ее кузен, среагировавший недружелюбным взглядом, – и одарила нас улыбкой. Когда с растиранием кремом, наконец, было покончено, она улеглась на полотенце лицом вниз. В тот день она была в черном бикини, которое подчеркивало ее светлые волосы, хотя это было последнее, от чего мы никак не могли оторвать свои взгляды.

С тех пор Реби – так ее по-дружески все называли – стала одной из нашей компании, но не единственной в нашей жизни.

Если что-то и привлекало меня в ней больше, чем ее телосложение, так это неисчерпаемая энергия, какое-то неутолимое желание использовать каждое мгновение жизни, которую она будто заново открывала для себя. Каждое мгновение было для нее возможностью построить новые планы на будущее, она еще не проживала сегодняшний день до конца, а уже думала о дне завтрашнем. Это было время, когда Реби даже не хотела знать значение таких слов, как сон, покой или отдых.

Всего за несколько недель она смогла стать для всех хорошей подругой и обзавестись двумя преданными поклонниками: двумя братьями, которые братьями не были. Я прекрасно помню все эти глупые заигрывания, эти взгляды одного и другого, эти приятные моменты, когда можно было поболтать с ней. Я помню двух детей, которые, будучи уже совсем взрослыми, призывали: «Посмотри на меня, Реби. Посмотри, как я ныряю в бассейн головой вниз. Посмотри, как я могу стоять в воде на голове. Посмотри, как я похож на тебя, а он совсем нет. Посмотри на меня, Реби».

И это подростковое соперничество, дружеское поначалу, постепенно становилось враждебным. В конце концов оно образовало трещину в истории возрождающейся дружбы.

Пока еще не наступил тот день, когда Реби сделала свой выбор, своим решением поставив точку в наших с Тони отношениях. Навсегда.

* * *

Я лежал неподвижно, распластавшись на земле. Сквозь слезы, застилающие взгляд, я видел, как родители пытались отыскать под руинами хижины того, кто всего за несколько минут до этого помог мне ее достроить. Это были мгновения, когда мои мысли, подобно эквилибристу на тонкой проволоке, пытались поймать равновесие между реальностью и бессознательным состоянием.

Из-под завала вдруг появилась голова, перепачканная пылью, кирпичной крошкой и кровью. И прямо к этой голове был прибит кусок дерева: похоже, что мы пропустили один гвоздь, не удалив его из доски.

Кровь, как мне тогда показалось, литрами вытекала из его волос и, словно крошечная река, стекала по лбу. В районе носа она расходилась на два ручейка, стремительно бежавших вниз только для того, чтобы навсегда застыть на шее в области кадыка. Кровь, еще свежая, смешанная с землей, была размазана по всему лицу. Лицу Тони, которое я с трудом узнавал.

Его тело казалось неподвижным. Я посмотрел на его ноги. Они все были перепачканы в земле, как будто, пока я изо всех сил старался вытащить свою ногу, он, предвидя неизбежную катастрофу, также боролся и полз, чтобы как можно быстрее выбраться наружу.

Через несколько мгновений он начал издавать звуки, которые я не забуду никогда в жизни. Это были приглушенные стоны, похожие на грустное мяуканье умирающей кошки. В нем было желание человека, забывшего, как дышать, вдруг сделать глубокий вдох полной грудью. Как только Тони ожил, мой отец стремглав понесся к соседям – в нашем доме не было телефона, чтобы вызвать скорую помощь. Моя мать сидела рядом с ним, держа его за руку, пока он шептал ей на ухо о своих мечтах.

– Не переживай, мое солнышко, не переживай… Скорая вот-вот будет здесь.

Я никогда раньше не видел, чтобы она содрогалась вот так, всем телом, от непередаваемого страха, от безграничной тревоги. Она так крепко держала его за руку, что мне казалось, она ее сломает.

– Ты, главное, не двигайся, Тони. Потерпи еще немного, скоро все пройдет, ты только не шевелись, – шептала она испуганно, смахивая пыль с его ресниц и боясь задеть кусок деревяшки, которая все еще торчала из его головы. По лицу мамы текли слезы.

Но Тони и не двигался. Он продолжал лежать на коленях моей матери, изо всех сил пытаясь вернуть себе утраченное дыхание. Сквозь слезы я видел, как поднимается и опускается его грудная клетка. Я поднес руки к глазам, которые уже начали сильно болеть, и в этот момент вдруг почувствовал, как все закружилось и поплыло передо мной.

Я не смог удержать равновесие и упал.

* * *

Я проснулся весь мокрый в своей постели, в комнате, где мы жили с Тони вдвоем каждый август. Вокруг была кромешная темнота, как и в любую другую ночь. Я подумал, что мне приснился какой-то странный сон – закономерный результат странного дня. Я ощутил непередаваемое облегчение, огромное, почти эйфорическое. Слегка дрожащими от нервного потрясения руками я схватился за собственную голову, за собственную призрачную надежду. Это было лучшее мгновение за весь тот печальный август, когда я, все еще сбитый с толку, вдруг понял: кошмары иногда бывают настолько реальными, что организму требуется время, чтобы понять, что это был всего лишь дурной сон. На несколько минут я погрузился в осознание того, что, несмотря на сильный испуг, никто не упал с кровати, машина не разбилась, и она не сбежала с другим. Я сдался на милость самых страшных мгновений дурного сна: когда вы понимаете, что все уже случилось, но ничего из этого не происходило по-настоящему.

Так что на следующий день, на следующее утро, несмотря на то что мы делаем это тайком, вопреки всем страстям привидевшегося мне кошмара, мы с Тони продолжим собирать крышу. Главное, вытащить все гвозди из досок.

Мое тело продолжало пребывать в состоянии какого-то непонятного волнения. Я закрыл глаза, накрылся одеялом с головой и попытался снова заснуть.

Я уже почти заснул, как вдруг нервное напряжение уступило место легкому дискомфорту в левой ноге. Дискомфорту, который при движении превращался в боль. Острую боль. Боль, которая в считаные секунды разлетелась по всему телу, возвратив меня в реальность, суровую и жестокую реальность.

Я резко подскочил и бросился к кровати Тони. Я судорожно пытался нащупать его тело, но с каждой секундой надежда по частям разбивалась о пустоту.

И там, на пустующей кровати Тони, вся тяжесть, что до сих пор копилась во мне, вдруг ринулась наружу водопадом слез. Опустив голову, уткнувшись в ни в чем не повинный матрас, я начал истошно кричать про себя, срывая всю свою злость на неразобранной кровати. Я потребовал от нее объяснений, я спросил ее, куда она дела Тони, и приказал ей изменить реальность, столь отчетливо подтверждаемую отметинами на моих руках – следами ногтей моей матери.

И там, в сырой бездне беспомощности, после нескольких часов заклинаний о помощи я снова заснул.

* * *

Мама поехала вместе с Тони на скорой помощи, отец последовал за ними на машине.

В больнице ему наложили на голову около пятнадцати швов, и после двух дней наблюдения, в течение которых он проходил разные обследования и сдавал анализы, поскольку от удара он все-таки потерял сознание, врачи подтвердили, что раны не были слишком глубокими и не станут причиной плохих последствий. Очевидно, они говорили только о физических последствиях, последствиях для него. Но они ничего не сказали о том, что будет с нами, что будет со мной.

Мне не разрешили поехать с ними, поэтому, обессиленному и измученному чувством вины, мне пришлось остаться в деревне, чтобы терпеть нескончаемые причитания про «бедняжку Тони» моей бабушки. Это были самые долгие дни моего детства.

Много-много часов спустя настал момент возвращения. Я ждал их с самого раннего утра, ни на минуту не отходя от окна. Только ближе к полудню я увидел вдалеке машину моих родителей, за которой следовал внедорожник Абатов.

– Они едут, едут! – закричал я.

И, не теряя больше ни секунды, тут же помчался на улицу.

Образ мальчика, выходящего из машины с перевязанной головой, навсегда остался в моей памяти. У нас даже не было времени, чтобы посмотреть друг на друга, как это было всегда, мы просто молча обнялись настолько крепко, насколько хватило сил. Мы обнялись, потому что знали, что это не воссоединение, а самое настоящее прощание.

Я расплакался. Он тоже.

И мы оба знали, что с этого момента наши каникулы пойдут разными путями. С годами мы поняли, что и наши жизни тоже.

Вопреки стандартным утешениям типа «Не волнуйся» или «Не переживай, все уже закончилось», я знал, что на самом деле ничего не закончилось. Скорее, наоборот, с этого момента все только начиналось – все становилось другим.

Вместе с хижиной разрушились и многие узы, связывающие наших родителей, в том числе узы доверия.

Мы больше никогда не проводили лето вместе ни в нашей деревне, ни в Пиренеях. Этот инцидент стер из наших жизней все, что было раньше: вечерние «соревнования» бутылочных крышек во дворе – команда «Кельме» против команды «Рейнольдс», Олимпийские игры на двоих с прыжками в длину и метанием ядра, велосипедные прогулки по деревне и ее окрестностям, костры из мусора и чертополоха и, прежде всего, дружбу, которая, несмотря на ее взлеты и падения, уже безвозвратно вошла в штопор.

Даже сегодня, спустя столько лет, перед моими глазами все еще стоит образ мальчика с куском дерева, прибитым к голове. Этот образ переносит меня в ночь, когда я проснулся, думая, что все это лишь плохой сон, когда в свои двенадцать лет я стал по-настоящему взрослым.

Расстояние стало увеличиваться между двумя семьями и, следовательно, между нами. Никто не хотел открыто признавать причиной этого отчуждения случившееся. Никогда не было ни намеков, ни упреков, ни вопросов: «Чья это вина?» Это просто было начало конца.

Я не знал тогда, что Абаты обнаружили глубокие трещины в доверии, оказанном моим родителям. Эти трещины никто никогда раньше не замечал, но теперь был не в состоянии забыть. Их никто так и не осмелился отремонтировать, а со временем они превратились в пропасть.

Я также не смог тогда заметить печаль, охватившую моих родителей, которые вдруг осознали, что не смогли обеспечить безопасность двенадцатилетнему ребенку. Это была единственная ответственность, и с ней они не сумели справиться. Маленький ребенок, к которому хоть и относились как к родному сыну, таковым никогда не был. И осознание этого теперь висело на душе тяжелым грузом, перевешивающим все те моменты, когда мы были по-настоящему неразлучны.

И там, на улице, по ту сторону ворот, мы сделали свой первый шаг друг от друга. Они не хотели – я предпочитаю думать, что в действительности просто не знали, как – скрыть свое желание уйти как можно скорее. Мои родители тоже не знали, что такого предложить в непростой ситуации, что бы не выглядело как неловкое приглашение на обед. Ухватившись за спасательный круг фразы: «Мы что-нибудь перекусим в дороге», обе стороны вздохнули с облегчением.

Тогда я не мог понять причины этого бегства, этой спешки, этого напряжения, возникшего между семьями. Я не мог догадаться, что за словами «Врач сказал, что ему нужно как можно больше отдыхать» скрывалось нечто иное. Все это в моем возрасте было непонятно и необъяснимо.

В тот день мы оба навсегда потеряли друг друга.

Середина марта, 2002

Половина первого ночи, а я так и не заснул. Она спокойно спит уже несколько часов, как когда-то, в старые добрые времена спал я. Времена, которые я все еще храню в своей памяти как бесценное сокровище.

Сколько лет прошло с тех пор, когда мы проводили лето вместе, когда мы упивались свободой и детскими мечтами, когда нам казалось, что впереди у нас еще целая жизнь… Как бы мне хотелось вернуться назад, в те дни, где когда-то жили отношения, которым не суждено было закончиться ничем хорошим: отношения между мной и Тони.

Я стал все чаще вспоминать о своем детстве из-за плана, который последнее время зрел в моей голове. Пиренеи могли бы стать прекрасным местом для того, чтобы начать все сначала. Не знаю, может, в конечном итоге мне не хватит духу. Может, когда я проснусь через несколько часов, я снова забуду обо всем.

Два часа ночи. Надо постараться заснуть, иначе завтра – вернее, уже сегодня – я не смогу проснуться.

– Спокойной ночи, Реби, – прошептал я ей на ухо.

Побег

Конец апреля, 2002

Прошло чуть больше месяца с той ночи, когда вернулись воспоминания о моем детстве. Вся моя жизнь изменилась за этот месяц: я все потерял. Да, я перешел от разработки плана спасения моих отношений с Реби к побегу, зная, что он окончательно все разрушит. Всего за какие-то пять недель.

Как понять, что принимаемое решение является правильным?

Где проходит эта тонкая грань между безумием и потерей разума?

Только сейчас, в полном спокойствии, в полном одиночестве, чувства начинают понемногу оседать. Взбунтовавшиеся, взбешенные, разъяренные от чрезмерного возбуждения.

Я делаю паузу, чтобы немного успокоиться, чтобы подумать наконец о том, что давно уже стоит оставить в прошлом.

Нарастающий грохот колес сбивает меня. Сколько лет я не ездил на поезде? Сколько лет я не путешествовал? Сколько лет назад все это было?

Поерзав на жестком пластиковом сиденье, не в силах утихомирить свои эмоции, я просто смотрю в окно пустого вагона: мелькающие окна чужих домов, темнота, мимолетные огни, усиливающие ностальгию.

Прислонившись головой к стеклу, нервно продолжаю крутить между пальцами эту чертову ручку, которая стала свидетельницей всего. Она проделала путь не меньший, чем я сам. Она заставила меня изменить курс. Ни в чем не повинная, потерянная, забытая, нарочно брошенная, отданная и в то же время единственная.

Я мог бы продолжать пребывать в этом забытье. Мог бы продолжать подчиняться рутине, закрыть глаза и погрузиться в сон. Я мог бы избежать всех изменений, отключить разум и остаться жить только в своем теле.

Я мог бы продолжить пребывание в этом забытье? Нет, не мог. По крайней мере, теперь, когда все пришло в движение.

Так много вопросов осталось без ответа… Но что, если все это ошибка, если на самом деле я поступил как трус и, вместо того, чтобы ринуться в бой, отступил? Ведь я должен быть счастлив, что сбежал, но это не так. Я должен сожалеть о том, что оставил, но это не так. Я должен думать о том, что когда-нибудь мне придется вернуться, но я не хочу думать об этом, я просто хочу на этот раз думать о себе, о своем ближайшем будущем.

Что нас ждет в нем? Что мы будем делать с ним? Что подумают остальные? Это вопросы, которых я стараюсь избегать. Я не могу больше ни дня без него и теперь бегу в обратном направлении.

Решение принято… но надолго ли?

Я предчувствую долгое путешествие, измеряется которое не временем и не километрами, а воспоминаниями и сожалениями. Я люблю тебя, обоих.

Осталось подождать часа два-три, а потом…

Мне нечем себя занять, не с кем поговорить. Тьма обступила меня со всех сторон, но сон как рукой сняло. Это просто невозможно: я не могу вот так взять и прогнать воспоминания, которые прячу так глубоко внутри… И хотя я стараюсь изо всех сил, я не могу оттолкнуть их, они возвращаются снова и снова. Не могу.

В конце концов я сдаюсь. В голове всплывают последние с той ночи дни, когда я вспоминал о своем детстве. Я смотрю на ручку, которую держу между пальцами, и вспоминаю снова и снова: лоскуты мгновений, целых вечеров, написанных будто под копирку, дней и ночей. Когда мой побег кажется самым правильным решением. Когда мой побег выглядит как самая огромная ошибка.

Все эти «да», «нет», «вернись», «уходи!», «что же ты делаешь?», «лучше беги сейчас, пока можешь» и «мне очень жаль»… Все эти мысли кружились в моей голове, вызывая предобморочное состояние.

Возможно, все началось в ту ночь, когда я снова вспомнил о сокровище детства.

Или все началось с телефонного звонка на следующий день…

Понедельник, 18 марта 2002

– Да, я сейчас запишу все необходимые поправки, секундочку… где эта чертова ручка?

– Еще минутку, пожалуйста…

Опять со мной происходит то же самое.

Я еще раз заглянул в свой деревянный стаканчик, где в полном хаосе хранились всевозможные ручки, карандаши и фломастеры. Черная гелевая ручка, моя любимая, снова пропала. Я взял другую, синюю, из обычного прозрачного пластика. Но, увидев, как чернила вытекают, расползаясь кляксами, понял, что она сломана. Решил выбрать другую, одну из тех, что обычно дарят разные компании, чьи менеджеры по маркетингу не способны додуматься до чего-то лучшего. Это была огромная ручка из красной пластмассы с серыми буквами – рекламой бренда. Она была настолько толстой, что ее было неприятно держать в руках. Такие вечно блуждают без толку по ящикам стола, так и не найдя себе владельца. Толстая, как морковка, ручка тоже не работала. Она царапала и царапала бумагу, но чернильного следа не оставляла. Неужели неизбежно наступает тот момент, когда подарок превращается в бессмыслицу?

– Минутку, пожалуйста… – все еще не теряя надежды, я перевел дыхание.

Я царапал и царапал ручкой по бумаге с такой силой, что порвал ее. Расстроенный, обнаружил, что, помимо двух нестираемых маркеров, у меня остался только старый, в желто-черную полоску карандаш, и, конечно же, со сломанным грифелем внутри, с полностью стертым ластиком, чьи остатки прятались в маленьком золотом металлическом цилиндре. Одно прикосновение его к бумаге вызывало зубную боль, потому что напоминало звук ногтей, царапающих школьную доску. От этой идеи я тоже отказался.

– Сара! – я приподнялся со стула, чтобы посмотреть на нее. – Ты стащила мою черную ручку?

– Нет, у меня ее нет, – ответила она, не поднимая глаз и продолжая витать в своих мыслях.

– Но всего секунду назад она была здесь… вот черт! – последнее я произнес вслух, что было не в первый раз за последние несколько месяцев.

– Вообще-то тебя там слышат! – предупредила меня Сара, жестом указывая на телефонную трубку, где по-прежнему на линии был клиент. – Я уверена, что ты сам где-нибудь бросил ее, как всегда.

– Ладно, – что есть мочи я пытался изобразить спокойствие. – Можешь мне одолжить свою?

– Держи, – ответила она, изображая снисхождение на своем лице, пока я тянул к ней руку через стол. Она сидела слева от меня.

Обычная синяя ручка из прозрачной пластмассы, одна из тех, которыми мы пользуемся чаще всего. Я заметил, что колпачок на другом ее конце был в идеальном, нетронутом состоянии. Безупречная ручка – без отпечатков зубов и трещин, ничего такого. Ручка, которую не стыдно одолжить, не то что у Рикардо.

Свои он кусает, обсасывает, снова кусает, пока они не трескаются и не начинают издавать странные звуки, когда он зажимает их между зубами. Он буквально смакует их, и я уверен, что время от времени какие-то фрагменты ручек непременно попадают в его желудок. С первым же укусом вылетает пластиковая заглушка на кончике ручки. При следующем ручка начинает трескаться. И вот, всего через несколько минут с первыми оторванными осколками она значительно укорачивается. Наконец, все внутренности начинают заполняться слюной до тех пор, пока жидкость не польется через край. Крайне неприятное ощущение, когда такую ручку вы берете в руки, а ее вдруг тошнит слюной прямо вам на пальцы. Нет, его ручки вряд ли кто-то когда-то одолжит – дальновидный он парень, этот Рикардо.

Ручка Сары была новехонькая. Она, конечно, была не гелевая, как мне больше всего нравится. У меня на столе всегда была именно такая… ну, почти всегда.

– Секундочку… итак, мы меняем кнопку сайта и увеличиваем длину текстового поля, думаю, трех дополнительных печатных символов будет достаточно.

С этой ручкой дело шло медленнее, но, по крайней мере, я мог сделать записи.

– Давайте повторим…

И, не переставая крутить ручку между пальцами, я принялся читать все, что только что записал.

– Отлично, дней через пять изменения в программе будут готовы. Хорошего вам дня, – постарался сказать я как можно более вежливым тоном.

– Сара, спасибо, держи свою ручку.

Я вернул ей ручку, преодолевая жгучее желание оставить ее у себя на столе. Такая новая, она бы просто идеально ужилась рядом со сломанной синей ручкой, толстой и ни на что не годной рекламной морковкой, карандашом с пчелиным окрасом и воспоминанием о куда-то пропавшей черной гелевой ручке.

– Не за что, и смотри, будь внимательнее, а то теряешь каждую неделю по одной, – упрекнула она меня, подмигивая и показывая язык, так что разозлиться на нее было просто невозможно.

– Я же не виноват, что у меня их таскают! – запротестовал я. – И потом, эта была моя личная. Я ее из дома принес.

* * *

Сара… Сколько лет вместе! Помню, будто это было вчера, тот день, когда она появилась в нашей компании, вошла в наши жизни. Она прошла мимо нас в своем темном деловом костюме, с черной копной волос, оставив после себя шлейф карамельного аромата. Я видел (я следил за ней взглядом), как она вошла в кабинет бывшего начальника отдела кадров, а мы все так и продолжали смотреть ей вслед.

Через полчаса они вышли и направились к нам.

– Всем доброе утро! Это Сара, и теперь она будет частью вашей группы программирования, – сказал нам бывший начальник отдела кадров.

– Очень приятно, – я представился первым. – Я отвечаю за работу этого отдела, так что добро пожаловать, – пробормотал я, протягивая ей слегка вспотевшую руку.

– Взаимно, – ответила она, стараясь изобразить на лице улыбку, которая у нее так и не получилась. Что-то ей помешало.

Сара была и, конечно, остается красивой женщиной: высокая, худощавого телосложения, с гладкими густыми волосами, спускающимися до плеч, и траурно-зелеными глазами, которые в то время пытались скрыть тайну. Я дал ей на вид лет тридцать, причем не столько из-за ее внешности, сколько по каким-то другим причинам. С самого начала я разглядел, что эта белокожая от природы красавица жила в плену печали.

В тот день мы говорили о многих вещах, пустяковых мелочах, которые сейчас даже не вспомню. Что я точно помню, так это энтузиазм, с которым она начинала каждую фразу, и который угасал окончательно на самом последнем слове. Я помню женщину, которая говорила так, будто пережила уже все, и, что еще хуже, будто больше ей ничего от жизни не осталось. Мне подумалось, что эта женщина потеряла что-то важное в жизни. Позже я понял, что потеряла слишком многое.

Прошло довольно много времени, прежде чем она собралась с силами и, прежде всего, с духом, чтобы открыться передо мной. И именно в этом откровении я, случайный гость ее жизни, не способный ничем помочь, узнал, что боль может стереть любую улыбку с лица, выжечь внутри любую радость.

Я догадывался, что ее что-то мучит, но ни на что не намекал, не спрашивал ее, откуда эти мешки под глазами, откуда это унылое выражение лица по утрам, отражающее что-то большее, чем просто бессонную ночь.

Я никогда не предлагал помощи, просто не осмеливался. Это, несомненно, подорвало бы и без того хрупкое ее доверие. Она бы убедилась в собственной неспособности маскировать под улыбкой и макияжем ту боль, что скрывала внутри. Она могла бы принять мою помощь за милостыню, заботу – за жалость. Все это создало бы между нами непробиваемую стену.

Вечер того дня предвещал проблемы. Одному из наших клиентов срочно потребовалась доработка программы. Мы остались работать вдвоем, поскольку остальные из отдела были либо в отпуске, либо трудились над другими проектами. Около девяти вечера мы наконец отправили клиенту настроенное приложение.

Измученные, мы отправились в переговорную комнату, чтобы за большим столом выпить по последней чашечке кофе. Сидя там, мы смогли спокойно обсудить все детали этого сумасшедшего дня: спешку клиента, давление со стороны начальства, закон подлости и допущенные ошибки… Среди шуток, откровенностей и сплетен я спросил ее, была ли она замужем. Это был невинный вопрос без какой-либо задней мысли, и по тому, как вдруг затуманился ее взгляд, я понял, что попал в самое больное место.

На мгновение между нами воцарилась тишина. Я почувствовал себя неловко. Так, как может почувствовать себя только тот человек, который сделал больно, сам того не желая, не думая, не осознавая. Какое-то время мы даже не смотрели друг на друга: она не могла, я не знал, как. Мы просто позволили времени своим неспешным ходом сгладить сложившуюся ситуацию.

Все еще смотря куда-то в сторону, с натянутой улыбкой она наконец решилась открыть тайну, которую скрывала так долго. И этот рассказ, этот эпизод из ее биографии заставил меня посмотреть на Сару совершенно иными глазами.

Это было тяжело для нас обоих, но абсолютно необходимо. Также для двоих.

Сара вышла замуж в двадцать два года молодой и счастливой – в последнем можно было даже не сомневаться, судя по той искренней улыбке, которая появилась на ее лице. Впереди у нее была целая жизнь, полная надежд и мечтаний. Во время медового месяца, пока они путешествовали по Европе и находились где-то между Францией и Италией, она, сама того не желая, но и не сбрасывая со счетов такую возможность, забеременела. Так что, вернувшись домой, Сара привезла с собой не только приятные воспоминания и всякие безделушки, но и Мигелито – своего первого ребенка.

Через три года на свет появился Дани, второй сын.

На минуту она замолкла, чтобы перевести дух. Крепко сжала обеими руками еще горячий пластиковый стаканчик с кофе, сделала глоток, откинулась в кресле и вот так, издалека, теперь уже не прерываясь ни на мгновение, одним махом, словно боясь забыть что-то важное, поведала мне свою тайну.

Я до сих пор помню все слово в слово:

Моему мужу, Мигелю, всегда нравились автогонки, он был настоящим фанатом. Хотя в то время «Формула-1» еще не пользовалась такой популярностью и не освещалась так детально в СМИ, как сейчас, он знал все до мельчайших подробностей. Но смотрел он не только «Формулу-1». Он любил ралли, гонки на мотоциклах и эти скучные гонки… «Наскар» – так, кажется, это называется. В общем, он любил все, что было связано с моторами. Любил до такой степени, что не пропускал ни одного номера журнала, посвященного автомобилям и мотоциклам, хранил дома модели Ferrari и Porsche в масштабе. У нас была отличная модель автотрека Scalextric и бесконечное множество связанной с гонками атрибутики. Естественно, своим энтузиазмом Мигель заразил нашего старшего сына – а разве могло быть иначе.

Мигель был…

В любом подобном разговоре «был» значило слишком много. Слишком много для того, чтобы его можно было просто так списать со счетов.

Сара не могла говорить. Она поднесла руки к лицу и сжатыми в кулаки пальцами попыталась остановить проступающие слезы.

Я молчал, не глядя на нее.

Мы оба сделали по глотку кофе.

Она продолжила.

Мигелито, которому было всего шесть лет, уже обладал внушительной коллекцией миниатюрных автомобилей. Он мог часами играть с автотреком на ковре в столовой и умел различать марки машин, что попадались ему на улице, иногда даже в полной темноте, всего лишь посмотрев на фары.

В этом году благодаря контактам с моей предыдущей работы мне удалось получить два билета в VIP-ложу на Гран-при «Формулы-1» в Испании, в Монтмело. Это были места рядом со стартовой решеткой и VIP-допуском, чтобы поближе познакомиться с закулисными тонкостями.

Она продолжала свой рассказ, а я видел, как волосы на ее руках становились дыбом.

Когда я отдала мужу билеты, он словно окаменел. На мгновение мне показалось, что у него остановилось сердце. И тут он крепко меня обнял, поцеловал раз тысячу, постоянно повторяя, как сильно любит меня. Мы даже несколько минут потанцевали в гостиной. Это было так здорово.

Мы планировали оставить детей с бабушкой и дедушкой и уехать вдвоем на целый день. Мы с ним вместе на «Формуле-1». Мой муж знал абсолютно все: имена пилотов, их места в турнирной таблице, регламенты и промежуточные результаты чемпионата мира… Я же просто знала, что буду смотреть, как несколько автомобилей бесконечно кружат по одной и той же трассе на огромной скорости, и самыми интересными моментами будут старт и финиш. Все это придется наблюдать под невыносимый рев моторов, который будет оглушать меня, как только машины появятся где-то рядом. Но, прежде всего, я знала, что это сделает счастливым моего мужа.

Все пошло наперекосяк за два дня до этого. Малыш Дани провел просто ужасную ночь: его постоянно рвало, и градусник показывал, что температура с каждым часом повышается. На следующее утро, несмотря на то что ему стало немного легче, я отвезла сына в больницу. Мне сказали, это, безусловно, кишечный грипп, ничего серьезного, но три или четыре дня ему придется провести в кровати. Гонка была уже на следующий день.

Я жутко расстроилась и решила, что ничего страшного не произойдет, что еще будет не одна гонка впереди, и предложила мужу отправиться на Гран-при вместе с Мигелито, пока я останусь дома. Сначала он отказался, но мои доводы и бесконечные уговоры сына убедили его окончательно.

Зачем? Зачем только я так настаивала?

Она замолчала, видимо, снова и снова задавая себе мысленно вопрос, на который не было адекватного ответа.

Она еще раз всхлипнула.

И затем продолжила дальше.

Весь день я ухаживала за Дани, и постепенно ему становилось лучше.

Он уже мог кушать так, чтобы через пару секунд его не выворачивало. И температура начала заметно снижаться. После контрольного звонка мужа, который хотел сообщить мне, что они уже были на месте, что он любит меня и что вот-вот начнется гонка, я встала перед телевизором в тщетной надежде увидеть их среди этой огромной толпы.

Машины пронеслись мимо меня настолько быстро, что я даже не поняла, кто пришел первым, а кто проиграл. Все это время я пыталась отыскать двух своих Мигелей на маленьком экране телевизора. Пару раз мне казалось, что я вот-вот увижу их, но нет.

Спустя почти два часа, когда над трассой появился клетчатый флаг, я поняла, что гонка подошла к концу. Еще через полчаса Мигель позвонил мне:

– Дорогая, это было нечто. Незабываемый день. Мне так жаль, что ты не смогла приехать, – он был на взводе, явно взволнованный и окрыленный. – Мигелито не верит своему счастью. Видела бы ты, как он забирался на сиденья, чтобы подбодрить пилотов. Мы уже выезжаем домой, так что поцелуй от нас обоих. Скоро будем. Я тебя люблю.

Я повесила трубку и радостно и одновременно взволнованно стала ждать их дома.

Краткий репортаж о гонке, который я посмотрела по телевизору, и этот звонок взбудоражили меня. Дани уснул рядом со мной на диване. Мне осталось только дождаться вторую половину семьи.

Прошло шесть часов. «Достаточно», – подумала я, но они еще не вернулись, хотя туда доехали всего за пять. Я позвонила, но сигнал на мобильный телефон не проходил. Возможно, как это уже было, у него разрядилась батарейка. Будучи оптимисткой по жизни, вместо того чтобы волноваться, я стала искать логические объяснения. Безусловно, на выезде могла образоваться жуткая пробка. Они могли немного задержаться, чтобы рассмотреть машины, представленные в «конюшнях» гоночных команд. Могли зайти куда-нибудь перекусить перед дорогой, чтобы уже не останавливаться в пути.

Но время было против моего оптимизма: семь часов. Я продолжала придумывать причины, которые теперь сменялись доводами, не имеющими объяснения и оправданий. У них могло пробить колесо, но тогда бы он нашел способ позвонить и предупредить меня. Дорогу могли перекрыть из-за аварии, и они ждут очереди, чтобы проехать, но тогда бы он нашел способ позвонить и предупредить меня…

После восьми часов мучительного ожидания больше не осталось объяснений, которые могли бы убедить меня в том, что все хорошо. Это был день, когда я узнала, что самый сильный страх в жизни – это неопределенность.

Десять часов спустя раздался телефонный звонок. Выдумывать что-то еще уже не было необходимости.

Слезы медленно текли по лицу Сары, пока она вытаскивала наружу свои воспоминания, пока рассказывала мне свою историю. Я видел, как одна за другой слезинки вырывались из ее глаз и, скатываясь по щекам, исчезали где-то под подбородком.

Она снова отпила из стакана, где наверняка уже не осталось ни капли кофе. Скорее, этот стакан помогал не терять связь с реальностью, помогал дышать, чтобы закончить начатое, чтобы насладиться радостью столь нужного освобождения.

Это был звонок из больницы. Машина Мигеля врезалась в грузовик, совершая обгон. Конечно, они подобрали самые мягкие слова, чтобы сообщить мне об этом.

Пожарным потребовалось пять часов, чтобы вытащить тела. Оба погибли на месте в результате столкновения. Расследование показало, что Мигель начал обгонять на очень большой скорости в повороте, когда заметил… когда понял, что его машина уже под грузовиком.

И в этот момент Сара сняла со своего лица маску, в которой несколько месяцев назад переступила порог нашей компании. Она сняла с себя свои железные доспехи, и я смог увидеть то, что творилось у нее внутри, какой она была на самом деле.

Она опустилась еще глубже прямо там, передо мной, на самое дно своей скорби. Сжавшись в маленький комок, зажав руками голову, она превратилась в бесформенное беззащитное существо. Я слышал, как она дрожала всем телом, я чувствовал, как она плачет, бесконтрольно, неистово, уже без слез.

Я колебался между неловкостью и сопереживанием, не зная, то ли протянуть руку, то ли остаться на расстоянии. В конце концов я решил приблизиться. Я сел в соседнее кресло, и она, даже не поднимая лица, тут же бросилась мне на шею.

Несколько минут мы сидели, обнявшись. И я ощущал теплоту ее плача и не мог отказать ей в столь нужном спасительном укрытии.

Когда мы разжали объятия, она быстро достала бумажную салфетку, которой попыталась стереть с лица следы боли. Сидя там, рядом с ней, держа своими дрожащими руками ее дрожащую руку, я не мог сказать ей ни слова. Мы оба молчали: она, спрятавшись за квадратным листом белой бумаги, и я, думая, что все уже позади, что она закончила свой рассказ. Но я ошибался. Сара продолжила.

Сара, которая за считаные минуты осталась без своих двух Мигелей, Сара, взгляд которой был погружен в воспоминания, снова преподала мне важный урок: всегда есть вещи более болезненные, чем смерть. Они умерли, но она, к сожалению, осталась жива. И боль, сказала она мне, – это привилегия живых.

Оставалось еще кое-что: ей нужно было освободиться от этого груза, который она носила на себе с тех пор. Ей нужно было снять камень с души, от которого многие пытаются избавиться при помощи советов, психологов, утешений и объятий. Когда-то ночью я тоже не смог этого сделать. И никто, кроме нее самой, не смог бы избавить ее от этой ноши.

Ожидание их возвращения домой, жуткая новость из больницы, образы мертвых тел, дни траура, беспощадное «Примите мои соболезнования…» – все это растворилось в прошлом. Остался лишь груз вины.

Было поздно, очень поздно, и я на мгновение забыл о времени, а вместе с ним и о моей семье, чтобы позволить Саре вытащить то, что до сих пор сжигало ее изнутри.

Я чувствовала себя такой виноватой за то, что взяла эти билеты… В конце концов, они оказались там по моей вине, из-за меня. Я так винила себя за то, что не поехала вместе с ним… Но в то же время, и мне стыдно за то, что я сейчас скажу, я чувствовала ненависть. Я ненавидела его за то, что он убил себя, убил Мигелито, что он повел себя так безрассудно, как полный идиот. Я ненавидела его настолько же сильно, насколько когда-то полюбила.

И пока я ненавидела его, я тосковала по ним обоим, и пока я тосковала по ним, я чувствовала себя беспомощной. Столько лет мы строили семью, чтобы затем вот так, всего за несколько часов, все разбилось вдребезги. Теперь ничего уже не было. Как будто никогда не было нас.

Ее рука, вцепившаяся в мою, продолжала дрожать.

И в этом была ее надежда на побег.

Мы все еще были рядом: я, неспособный ее утешить, и она, неспособная найти утешение. Захлебываясь на моем плече слезами вперемешку со слюной, она закончила свой рассказ.

У меня даже не было возможности выместить злость на ком-то другом. Нет, вина была его и только его. Мне не досталось даже этого утешения, этого оправдания. Я не могла сказать, что какой-то сукин сын попался ему на пути. Это он пошел на обгон, это он врезался в грузовик. Усталость, жажда подражать своим кумирам или – хотелось бы думать – желание поскорее рассказать мне обо всем, что они видели на гонках. Я не знаю, что это было. И мне некого винить в случившемся. Иногда я думаю только об этом – о желании переложить, хотя бы разделить вину с кем-то другим, чтобы она не давила на меня одну мертвым грузом, чтобы не нужно было носить ее в кармане до конца жизни.

В двенадцатом часу ночи передо мной предстала совершенно иная Сара. Сара, которая рассказала мне о том, что ей пришлось бросить свою прежнюю работу – многообещающую карьеру программного аналитика в одной из самых престижных компьютерных компаний страны. Сара, которая оставила также свой дом и свой город и целый год пыталась отыскать новый ритм жизни.

За один день эта женщина потеряла целый мир – свой мир. И в тот же день она утратила все иллюзии жизни. И только Дани помешал ей не уйти вслед за двумя Мигелями. Только он один – маленький ребенок – заставил ее идти вперед.

Целый год она пыталась забыть то, что забыть попросту невозможно. Целый год она просыпалась по утрам в надежде, что это был лишь дурной сон. Целый год она прятала эту боль внутри, пока не приняла решение начать новую жизнь в совершенно незнакомом ей городе. Страховая компенсация уже заканчивалась, и Дани заслуживал шанс на другую жизнь: ту, которой у них не было. Она не хотела оставаться там, где все было наполнено воспоминаниями: парк, где Мигелито гулял по воскресеньям, собор, на эспланаде которого он играл со своей радиоуправляемой машинкой, магазины, детские сады, визиты к врачам и родственникам… Это было невыносимо.

Сара разослала резюме в несколько компаний, и из каждой ей перезвонили. В конце концов она осталась здесь, чтобы работать с нами, со мной, чтобы начать свою жизнь заново.

Знаю, что я ничем не мог помочь ей в ту ночь. Знаю, что только мог выслушать.

Больше об этом мы никогда не разговаривали.

* * *

Мою ручку мог также стащить Хуа́нхо. Хуанхо-проныра, «минутку, я все запишу», всезнайка и подлиза. Чертов Хуанхо, «все на благо компании», показушник и пижон.

Но нет, у него ее не было. У него вообще не было никогда ничего подобного, поскольку он всегда предпочитал фирменные ручки, на которых больше читалась марка, нежели отметины, как у Рикардо. Помню, как однажды он крутил в руках тонкую черную блестящую ручку, одну из тех, что продают в специальных серебряных футлярах за какие-то бешеные деньги.

Хуанхо посчастливилось родиться в хорошей семье. У него не было в принципе необходимости в работе, но ему было скучно и хотелось чем-то занять свободное время. Лет ему было около тридцати пяти, и он по-прежнему жил в доме своих богатых родителей, которые каким-то таинственным для меня образом были связаны с нашей компанией.

Это было так предсказуемо, так скучно, так скудно для понимания… Он всегда был одет с иголочки, однообразно до изнеможения. Зачастую он ходил в одном из тех поло с вышивкой в виде мелкого пресмыкающегося на груди, которые производят на Тайване, в Шри-Ланке или Китае. В одежде, которая практически ничего не стоит, если только не украсить ее вовремя кричащим брендом – знаком отличия, необходимым, несомненно, для того, чтобы высший класс смотрел еще больше свысока на класс низший. Богатые люди (я говорю сейчас исключительно о деньгах) нуждаются в людях бедных только для того, чтобы на их фоне по-настоящему насладиться своими капиталами.

Хуанхо умел мыслить только привитыми категориями: нет другого воска, чем тот, что горит, нет иной веры, чем та, в которую окрестили. Вариаций нет и быть не может: белое – это белое, а черное – это черное. Он не из тех, кто будет выискивать серые оттенки. Он богат и, следовательно, счастлив. Или он счастлив потому, что богат. В любом случае, искать ему больше нечего. Он идеальный борец, неизвестно, правда, за что, но борец отменный.

Вполне возможно, что мою ручку забрала Эстрелла, а это сулило как мне, так и моей ручке прекрасные новости. Сколько бы дней ни прошло, можно было быть в полной уверенности, что ручка останется нетронутой, в целости и сохранности. Я не помню ни дня, чтобы она просидела на своем рабочем месте больше часа, работая и ни с кем не разговаривая. Эстрелла всегда была какой-то волшебной, эфемерной, как дым, прозрачной, как вода в бутылках, прямо Алиса в стране… Она всегда приходила вовремя – пунктуальность была, пожалуй, ее самой сильной чертой, выпивала чашку кофе, болтала со всеми и ровно в четверть одиннадцатого исчезала. В первой половине дня она еще возвращалась набегами в офис, чтобы немного посплетничать. И, наконец, когда оставалось ровно полчаса до окончания рабочего дня, она выпивала свою последнюю чашку кофе и, прощебетав «Всем до завтра!», счастливая убегала прочь. Несколько раз мы видели, как она приходила на работу с черными волосами, а уходила с оранжевыми, светлыми или с окрашенными разноцветными прядками. Несколько раз мы замечали, как она приходила в синем платье и уходила в сером строгом костюме.

Эстрелле было лет пятьдесят пять или около того. И, несмотря на лишние килограммы, она никогда не смущалась ходить в туфлях на высоких каблуках или в брюках, которые можно было только порвать по швам, если бы ей вдруг приспичило снять их. Возможно, по этой причине ее наряды никогда не повторялись. Тем не менее за последний год, особенно в некоторых частях, ей удалось сбросить немного веса. А может, кто-то осмелился сказать ей прямо, что в сороковой размер она уже не помещается.

Я почти никогда с ней не разговаривал, почти ничего не знал о ее жизни, никогда не интересовался ее проблемами и радостями и всегда оправдывал себя тем, что это безразличие было взаимным.

Мою ручку мог прихватить также Оскар, или Хави, или Филипп, или уборщица, или начальник отдела кадров, да, в конце концов, даже Марта. Прелестная Марта, отрада всей компании. Ее перемещения по офису, как и ее юбки, всегда были короткими. Наши взгляды как-то непроизвольно отрывались от экранов мониторов и приковывались к ее ногам, плавно скользя по всему ее телу. Готов поспорить, что последние несколько лет компания теряла по несколько тысяч евро всякий раз, когда она проходила мимо наших столов.

Марта занимала стратегическую позицию: на стойке ресепшена. И всегда, когда не занималась более важными делами типа маникюра или личной переписки по мобильному телефону, отвечала за порядок в офисе и доступ к нам на этаж, а также выполняла функции телефонистки. По другим вопросам к ней можно было даже не обращаться. Я до сих пор вспоминаю с некоторым смущением письма, которые она рассылала нам по электронной почте, где каждое третье слово было обязательно написано с ошибкой. Особой популярностью среди нас пользовались такие фразы как: «Звонил на телефон какой-то перец, чтобы сказать…», «Не ложьте сюда свои документы…» и «Нам не будет хватать тебя для этого Рождества».

Ее предыдущий опыт – работы, конечно же – сводился к тому, что она подавала кофе в каком-то баре и вещи в магазинах одежды. Нам также сказали, что какое-то время она была связана с модными показами, но в конечном итоге модель из нее не получилась, потому что от нее требовали слишком многого взамен.

На вакансию офис-менеджера претендовало немало кандидаток, некоторые подходили просто идеально и имели опыт работы за плечами, однако дон Рафаэль, к тому времени уже занимавший должность начальника отдела кадров, остановился на ней. Надо признать, что ее походка, манера общаться, одеваться и выглядеть в целом не мешали относительно хорошо справляться со своими обязанностями.

Мы все подозревали с самого начала, что между Мартой и доном Рафаэлем проскочила искорка, хотя прямых доказательств тому не было. Тема неверности вообще не интересовала меня до той поры, пока она не перебежала мне дорогу, пока не заставила сесть в этот поезд, который теперь увозил меня прочь от моей жизни.

* * *

Рафа – мы все так называли его между собой, пока он не стал начальником отдела кадров – женился на дочери одного из менеджеров компании, отвечающего за регион Леванте.

Рафа ходил на занятия – это вовсе не означает, что он учился – со многими из нас на протяжении двух лет, которые он провел в институте. Большую часть времени он тратил на то, что флиртовал с однокурсницами, разъезжал на мотоцикле, предлагал всем сигареты или ходил в спортзал, чтобы накачать мускулы. Еще он издевался над всеми теми, кто серьезно относился к учебе, и сам нюхал клей со своими дружками, время от времени крал вещи в магазинах или в припаркованных возле них машинах… в общем, смотрел на жизнь немного иначе.

Рафа был первым во многом. Он был первым из нас, кто переспал с девчонкой, хотя, как потом мы узнали, он у нее был далеко не первым. Он первый начал курить сигареты, сигары, травку. Он первым начал нюхать клей, и ему первому сделали промывание желудка. Рафа первым сделал себе татуировку, и, конечно, это было что-то особенное: иссиня-черный восточный символ, который, скажем так, украшал его правое плечо.

– И что это означает? – спросили мы его как-то на выходе из института, когда он с гордостью демонстрировал свое покрасневшее плечо.

– Да мне почем знать, – ответил он. И ему реально было все равно. Все равно, потому что рядом стояли две девушки, которые не переставали ахать и охать: «Ого, как круто! Сильно болит?»

Со временем один из наших однокурсников выяснил, что в переводе символы означали типа «старая свинья». От смеха мы чуть ли не катались по полу, и повторялось это каждый раз, когда на пляже или в бассейне мы видели эту абсурдную татуировку на почти такой же абсурдной личности.

Рафа всегда отличался скудным умом и плохой сообразительностью, хотя виной тому были не природные данные, а скорее та дрянь, которую он выкурил и вынюхал в молодости. При этом ему удалось сохранить отменное телосложение – над этим телом он не переставал работать каждый божий день. Природа наградила его угловатыми чертами лица и голубыми глазами, которые на контрасте с черной гривой притягивали к себе тысячи и тысячи женских взглядов и, что уж там скрывать, являлись источником зависти многих мужчин. Он был одним из тех людей, которые не знают, куда бросить взгляд, если рядом нет зеркала. Он был привлекательным и прекрасно знал об этом. «В современном мире этого более чем достаточно», – любил говорить он. Молодость он посвятил прожиганию жизни и телесным удовольствиям, которые выбрасывал из своей памяти так же быстро, как и получал их. Женщины редко задерживались рядом с ним дольше чем на неделю: или он уставал от них, или они после жаркого пламени в постели все же понимали, что у этой спички сверху почти нет серы.

Долгое время Рафа был человеком без ремесла и занятия, с телом, которое впечатляло, но не более того. По прошествии лет все мы, так или иначе, отыскали свое место в жизни: закончили учебу, создали семью, нашли более-менее стабильную работу. Рафа же, напротив, болтался как неприкаянный: он либо работал официантом, либо разнорабочим на стройке летом, что нравилось ему намного больше, потому что, разнося кофе, бицепсами особенно не похвастаешься. Несколько раз даже танцевал стриптиз в разных местных клубах. И так могло бы продолжаться всю жизнь… Но однажды судьба улыбнулась ему, вернее сказать, рассмеялась во весь рот.

Это случилось в одном из ночных клубов, которые он так часто посещал. Он познакомился там с белокурой девушкой, высокой, красивой… и она попросила его об одолжении. Одолжении не для себя. Она попросила его сходить на свидание вслепую с не столь высокой, не столь белокурой и не столь великолепной подругой. И тот, получив от блондинки «компенсацию», согласился.

Это был один из самых странных ужинов, который только мог состояться в одном из самых роскошных ресторанов города, куда пришел почти неграмотный, мускулистый красавец с ангельским лицом… и образованная, скорее, некрасивая, коренастая девушка из очень-очень богатой семьи. На этом ужине возникла искра, которую оба желали. Ему нужна была стабильность, напрочь отсутствующая в его прежней жизни, ему нужны были деньги, которые просто падали бы с небес, ему нужна была машина, какой больше ни у кого в городе не было, собственный дом, путешествия по миру. Ей не надо было ни денег, ни машин, ни поездок. Ей просто нужен был рядом кто-то, с кем можно было спланировать общее будущее и насладиться тем, чем наслаждаются ее самые красивые и стройные, хотя и не очень богатые подруги. Ей нужно было влюбиться, ей нужно было отыскать того, кем можно похвастаться, кого можно поставить рядом и с удовольствием смотреть на завистливые выражения лиц. Для этого ей нужен был один из самых красивых. Она знала, что деньги решают все, поэтому воспользовалась главным козырем. Она думала – и тут жестоко ошиблась, – что любовь придет со временем, а пока они окажут друг другу неоценимую услугу. Во всем этом была лишь одна маленькая деталь, которая меняла все: она сразу влюбилась по-настоящему и где-то глубоко в душе надеялась, что он ответит ей взаимностью. Но только не он.

После этого ужина молодые официально стали парой. Он ушел, представляя в красках свое будущее. Она ушла, влюбленная по уши. Шли дни, недели, и она уступала. В конце концов, уступила настолько, что некогда взаимная услуга превратилась в одностороннюю капитуляцию. И эта любовь, так и оставшаяся навсегда без ответа, ослепила ее настолько, что она забыла, как они вообще встретились.

Дон Рафаэль – и никак иначе – женился на золотой жиле. Он не упустил возможность похвастаться будущим и пригласил на свадьбу всех, кто был мало-мальски с ним знаком: семью в полном составе, знакомых с предыдущих работ, одноклассников, однокурсников. Получив его приглашение и прочитав фамилию невесты, я окаменел от неожиданности и удивления. И сразу понял, что очень скоро мы увидим его в рядах нашей компании.

Так и случилось. Несколько месяцев спустя, после сорокадневного медового месяца, покупки новой квартиры площадью 250 квадратных метров и последней модели зеленого «Ягуара», на котором он рассекал по улицам города, настал тот день, когда Рафа, необразованный болван, грубиян и невежа, татуированный «свинья», предстал пред нами в образе нового начальника отдела кадров.

Во всей этой карусели и суматохе жизни подвела только одна деталь: тесть заставил его подписать некий добрачный контракт – мелкий камешек, случайно попавший в блестящий и удобный ботинок. Мелкий камешек, из-за которого новоиспеченный супруг должен был сохранять видимость, экономически зависеть от других и, прежде всего, оставаться «влюбленным», то есть женатым.

* * *

Ручку мог взять любой. Ведь в офисе нас, ну вернее, их – никак не могу привыкнуть, что я теперь лишь часть их прошлой истории – было около тридцати человек. И это не считая легиона менеджеров, сотрудников отдела продаж, ассистентов, помощников ассистентов и прочих марионеток, чьи привязанные к веревкам руки ворочали деньгами.

Я буквально жил в многонациональной компьютерной компании, занимающейся исключительно разработкой и программированием пользовательских приложений для крупных корпораций. Десять лет я рос и развивался в этом странном месте. С момента моего рождения, а потом все свое детство и всю свою юность я занимался программированием и исполнением заказов. И вот, когда я достиг здесь зрелости, меня повысили до главного программиста. Я дотянулся до потолка.

Почти четыре года я был координатором рабочей группы – семьи, состоящей из пяти человек, из пяти братьев и сестер: Хави, Сара, Рикардо, Годо и я.

Там – каким далеким все кажется теперь – на многонациональном уровне собралось вместе большинство моих однокурсников. Начало карьеры для всех нас просто идеально совпало с открытием нового филиала компании. Однокурсники, которые провели вместе столько лет за одной партой, теперь встретились здесь, под одной крышей. Но частота нашего общения, всегда пропорциональная нашему свободному времени, уже не была прежней. Дружба заметно ослабла и незаметно для нас самих перешла от объятий к сдержанным рукопожатиям, от «увидимся завтра!» до «посмотрим, что день грядущий нам готовит».

Я жил там. Я жил все эти годы с 8:30 до 13:30 и с 15:00 до 19:30. Девять с половиной часов работы. Полтора часа на обед. Еще полтора часа на то, чтобы вернуться домой. Полтора часа, за которые не платили. Девяносто бесплодных, свободных и, в конце концов, потерянных для жизни минут.

Еще одна рутина в нашей жизни или еще одна жизнь в нашей рутине. Бывали дни, когда я реально не знал, или не хотел, или не мог разглядеть грань. Бывали дни, когда я не мог увидеть разницу между домом и жилищем, между жизнью и существованием, между любовью и дружбой. И последнее было, несомненно, больнее всего. Наступил момент, когда будущее перестало отличаться от прошлого. Завтра было таким же, как вчера. Вчера было таким же, как завтра.

* * *

Тот понедельник начался просто ужасно. Это был один из тех понедельников, которые хотелось поскорее забыть, и, возможно, поэтому я не могу выкинуть его из памяти даже сейчас, когда убегаю. После этого звонка, после того как я не нашел свою ручку и взял ручку у Сары, я повесил трубку и понял, что допустил ошибку: я затер последние изменения одного из приложений, над которым работал уже несколько недель. Благодаря резервным копиям потеря была частичной, но даже это включало в себя откат к последним сохраненным данным, поиск нетронутых файлов и их восстановление. Часа на два я ушел с головой в работу, пока в районе семи вечера она не была завершена полностью. Я почувствовал себя совершенно измотанным.

Резкий знакомый звук вернул меня в реальность. Доведенным до автоматизма движением я потянулся рукой к телефону, но так и не узнал, кто звонил. Когда между моей рукой и телефонной трубкой оставалось всего три сантиметра, меня будто парализовало. Телефон продолжал звонить: второй звонок, третий, четвертый. Я поднял трубку, чтобы с грохотом положить ее обратно. Началась борьба не на жизнь, а на смерть между прочно засевшей за последние десять лет рутиной в моей голове и почти забытым, затоптанным повседневностью и теперь робко восстающим из пепла здравым смыслом.

Несколько мгновений я сидел, упершись локтями в стол, положив голову на руки, впившись глазами в могильную темень письменного стола.

Нечеткие звуки.

Далекие, почти чужие разговоры.

Окинув взглядом светотени офиса, я закрыл глаза. Я подумал: «Почему бы не стать детективом до конца рабочего дня? Почему бы не попытаться выяснить, с какой стати всякий раз, когда я заглядываю в канцелярский стаканчик на столе, я не вижу там свою гелевую ручку?»

Я открыл глаза.

Открыл глаза второй раз.

Снял трубку телефона.

Медленно встал из-за стола. Моим прикрытием должна была стать простая чашка кофе.

Я медленно отмерял каждый шаг, чтобы успеть разглядеть каждый стол, каждый стаканчик, каждую руку, каждую жизнь. Я не искал по дороге ни разговоров, ни вопросов, ни приветствий, только ручку – свою ручку. Я добрался до кофейного автомата без каких-либо результатов: я заметил три ручки, черные, новые, заполненные гелем, но доказательств у меня не было.

Бросил сорок центов в кофейный аппарат.

Думал, что на обратном пути прихвачу с собой одну из ручек: мимолетное движение руки – и вот она уже у меня в кармане, но так и не смог.

Посмотрел на часы: 19:15.

Я снова сел за стол: без ручки и с кофе, который мне совершенно не нравился. Увидел заходящую в офис Эстреллу, подобную блуждающей галактике в этой расшитой яркими блестками куртке, которой с утра еще не было. Я стал следить за ее движениями, осматривать ее стол и стоящий на нем стаканчик. Надежды испарились.

Посмотрел на часы: 19:24.

Конец еще одного рабочего дня. Я так и не смог найти ручку, которую принес из дома. Я потерял их уже столько, что мне было стыдно просить у компании. Я сам покупал их по субботам в торговом центре вместе с продуктами и бытовой химией для уборки дома.

Это было в последний раз, поклялся я.

Посмотрел на часы: 19:27.

Звуки отодвигающихся и задвигающихся стульев, закрывающихся сумок и направляющихся в сторону выхода шагов. В тот день после потери данных мне нужно было переделать еще два модуля приложения, однако на этот раз я не хотел задерживаться. Я решил вспомнить, что я человек, а не просто работающее без устали существо. Если я потороплюсь, то еще успею пожелать Карлито спокойной ночи.

19:35. Приложил пропуск к вертушке и почувствовал, что здание украло у меня пять минут жизни.

19:40. «Пока и до завтра», нервное перемигивание оранжевых огоньков в лифте, почти одинаковые звуки открывающихся дверей, почти одинаковые звуки закрывающихся дверей. Усталый, побежденный, я распахнул дверь и вышел: холодно и темно.

Я завел машину, и мотор заурчал, начав понемногу вырабатывать тепло – искусственное, механическое. Тепло, которое не имело ничего общего с теплом объятий Реби, поцелуев Карлито, одеяла на рассвете, солнца в разгар летней дремы.

Тринадцать часов вдали, тринадцать часов без них.

Сорок минут в пробках, чтобы добраться до дома.

Еще двадцать минут в поисках парковки. Две машины и одно парковочное место – для нее, которая возвращается домой раньше одна. Для нее – моей, своей собственной, нашей нее. Для моей нее, которая теперь даже больше не моя, и поэтому я ухожу.

Я ехал – и помню как сейчас этот равнодушный день – в море криков, гудков клаксонов и смирения по трехполосной автомагистрали. Радио немного скрашивало поездку, вечерняя темнота тут же омрачала ее. Протискиваясь между предупреждающими красными и задними белыми, каждую ночь я пытался выбраться отсюда, не будучи протараненным. Я пересекал проспекты и проезжал маленькие переулки, чтобы доехать до моего квартала, где сразу же начинались поиски. Круг за кругом, улица за улицей, которые я знал наизусть, уголки, которые могли оказаться свободными, машины, занимающие сразу два места, и места, занятые сразу двумя машинами. Я столько раз думал взять и оставить машину прямо на тротуаре или на пешеходном переходе: ну кто будет ходить по ним в это время? Раньше я так никогда не делал: моя совесть и мой карман не позволяли, особенно второе.

Проснувшийся вдруг мотор, мигающие фары, неторопливо идущий человек с ключами в руках подарили надежду. Торможение и разворот в сторону будущего пристанища. Иногда без оглядки, забывая о пешеходах, светофорах и знаках, я на всех парах мчался к месту, которое всего лишь визуально считал своим.

Не знаю, во сколько я приехал в тот понедельник. Помню, как вошел в наш подъезд, выложенный бежевым мрамором, потому что делал так каждый день. Послушные лампы зажигались автоматически. Кругом все уютно и очень удобно. Привычным жестом нажал на серебристую кнопку вызова лифта. Выбрал пятый этаж и, пока поднимался наверх, закрыл глаза, чтобы пальцами угадать цифры, написанные шрифтом Брайля.

Вышел на холодную площадку, также отделанную бежевым мрамором, и через три шага, показавшиеся целой вечностью, добрался до дома.

Помню, что в тот день, как и во многие другие дни, оставил ключи в машине. Позвонил в звонок.

Реби, спокойная и уверенная в своей неприступной крепости, открыла мне дверь.

– Привет, милый, – произнесла она, как обычно, совершенно невыразительным тоном, оставляя на моих губах сухой поцелуй, отрешенный и безразличный. Один из тех, который вам оставляют, не задумываясь, но который заставляет вас задуматься о многом.

Давно в прошлом остались те времена, когда мы нервно считали минуты до встречи в парке, когда наши губы часами не расставались, будто склеенные слюной и дыханием мятной жевательной резинки. Времена, когда мы шептали друг другу на ухо ласковые слова, когда останавливались посреди дороги и, бросая все, переползали на заднее сиденье машины, когда мы кусали губы и пробирались языками в самые потаенные уголки еще незнакомого нам рта. В последнее время, что длилось уже довольно давно, хватало одного сухого поцелуя, чтобы ответить на вопрос: «Ты что, меня больше не любишь?», чтобы оправдать две жизни под одной крышей.

– Я с Карлито иду на кухню, – смиренный голос, хозяйка которого только что подарила мне этот незнакомый поцелуй, гулко раздался в коридоре, исчезая где-то вдали.

В тот понедельник, как и во все остальные дни, я оставил куртку на вешалке, сумку на тумбочке у входа и надежду на пороге. Я вошел на кухню, ожидая получить небольшую компенсацию. На высоком стульчике сидел мой малыш, который пытался прикончить тарелку пюре, из чего бы оно ни было.

– Привет, Карлито! Поцелуйчик? – спросил я.

Я спрашивал себя, в чем разница между этими двумя поцелуями: его и Реби. В каком возрасте поцелуи, которые он дарит мне, превратятся во что-то обыденное и сухое? В какой момент разорвется эта тонкая нить, связывающая два поколения? Узнаю ли я, что в поцелуях Карлито больше нет любви, что они превратились в рутину?

– Дяяяя, – ответил он мне, вставая на ножки прямо на стуле. И ему было все равно, что в ложке было полно еды, ему было все равно, что она выпадет у него из рук и со всем содержимым грохнется на пол. Ему было все равно, потому что не было ничего важнее для него в тот момент, чем поцеловать меня.

– Он почти закончил ужинать, – сказала мне Реби, смиренно собирая разлетевшееся по всему полу пюре. – Давай, Карлито, еще ложечку и в постель!

– Есе лосечку, – отозвался он эхом.

Улыбаясь, Карлито снова сел на свой стул, неохотно проглотил еще две ложки пюре, после чего я отнес его в кровать.

Я уложил его, поцеловал еще раз, обнял, поиграл с его мягкими волосами, погладил по носу, взял за ручки, и всего через десять минут он заснул.

Десять минут, когда я потратил полчаса на поиски черной гелевой ручки. Десять минут, когда на парковку машины ушло почти двадцать.

Но даже десять минут того стоили.

* * *

Реби работает старшим менеджером в магазине одежды в торговом центре. Ее рабочий день начинается в половине десятого утра и заканчивается в восемь вечера. И так с понедельника по пятницу. Утро субботы она также проводит на работе. У нее плавающий график в отношении перерыва на обед, на который ей положено два часа в день. Эти два часа она использует на то, чтобы перекусить чем-нибудь легким и пойти в спортзал – и все это не выходя из здания торгового центра.

Большую часть своей жизни она проводит в сооружении из пяти этажей, трех подвалов и десятков магазинов. Ее мир, как и мой собственный, сокращается постепенно до нескольких квадратных метров. Ее семья – до коллег по работе, которые проводят с ней времени больше, чем я и Карлито вместе взятые.

Уходя с работы, она заезжает домой к моим или к своим родителям и забирает Карлито. Уже дома она купает его, переодевает в пижаму и кормит ужином. Все сама, в полном одиночестве, в ожидании моего приезда, которое в последнее время стало слишком затягиваться.

Но вопреки жизни, вопреки строгому графику, который связывает нас по рукам и ногам, ей по-прежнему удается найти время на то, что когда-то так привлекло меня в ней. Сейчас это все так далеко: пляж, на котором она лежала в своем черном бикини, игры под водой, вечерние мольбы: «Только бы она всегда была со мной», время свободы… Хоть и без былого энтузиазма, но она продолжает заботиться о себе, она по-прежнему сохранила потрясающую фигуру, занимаясь фитнесом в зале – в клетке из четырех стен, поскольку на что-то другое времени не хватает.

Я же, напротив, так сильно изменился: вот уже много лет, как я напрочь позабыл о спорте и не брался ни за что новое. Я давным-давно растерял ту энергию, которая заставляла меня лезть в горы вместе с Тони, которая заставляла меня выглядеть как Реби. Мы растеряли все, что нас взаимно привлекало. Наши отношения начали постепенно исчезать. Все свелось к тому, что мы просто терпели, привыкали к присутствию друг друга, как бы случайно блуждая по общему пространству.

В какой-то момент наши пути начали расходиться, отдаляться друг от друга, пока полностью не потерялись из виду. Я чувствовал это отчуждение всякий раз, когда замечал, как Реби украдкой, без задней мысли, но с явным восхищением, а иногда и с откровенным желанием заглядывалась на какого-нибудь Адониса, у которого не было фигуры Хичкока, как у меня.

* * *

Я снова смотрю на размытые пейзажи за окном, сидя в тишине потерявшегося вагона, в самой глубине оборвавшихся отношений.

Я пытаюсь отвлечься хоть на что-нибудь, на что угодно, что может смягчить мою боль, но по-прежнему увязаю в воспоминаниях о ней, о нем, о них… я уже даже не осмеливаюсь сказать: о нас.

И снова мысли выбивают почву из-под ног.

* * *

В тот понедельник Реби заснула рано. Она вообще никогда не испытывала проблем со сном. Мне же всегда требовалось чуть больше времени, чтобы уснуть, хотя в последнее время я так уставал, что наш разрыв с каждым разом сокращался все больше и больше.

На следующий день, во вторник, я приступлю к осуществлению своего плана. Я все продумал. Теперь-то я знаю, что это не так, но тогда я был полностью уверен в себе. На следующий день в обеденный перерыв я под любым предлогом отправлюсь в магазин канцелярских товаров и куплю себе новую гелевую ручку, только на этот раз она будет зеленой. Да, именно зеленой.

Это было началом всего: зеленая гелевая ручка.

У кого еще в офисе будет гелевая ручка с зелеными чернилами?

– Спокойной ночи, Реби, – прошептал я ей на ухо, хотя знал, что она меня уже не слышит. – Я люблю тебя, – снова прошептал я.

Я продолжал лежать с открытыми глазами, уставившись в потолок, думая о том, что все еще может быть по-другому, что жизнь еще может измениться к лучшему…

Теперь я думаю о ней, думаю о Карлито и о плане, о котором я никогда не должен был даже помышлять. Я думаю о том, что уже завтра я буду очень далеко…

Вторник, 19 марта 2002

Шесть утра очередного, похожего на все остальные дни вторника.

Как и каждое утро, зазвонил будильник.

Я вытащил правую руку, спрятавшуюся под простыней, и, нащупав кнопку, выключил будильник.

Через пять минут он зазвонил снова. Я мысленно проклял функцию повтора.

Десять минут седьмого будильник прозвонил последний раз.

Лениво потягиваясь, я встал, в глубине души желая поваляться еще минут десять, свернувшись калачиком и наблюдая за тем, как наше дыхание смешивается с оранжевым рассветом, пробивающимся через оконное стекло.

Босыми ногами я встал на пол: холодно. Подогнув пальцы, вот так, почти на цыпочках, направился в ванную.

Еле-еле открыв один глаз, я встал перед унитазом, удивляясь, что это вдруг оказалось в моих руках такое твердое: может, просто за ночь накопилось много мочи. Испытав значительное облегчение, я нажал кнопку смыва и встал перед зеркалом. Открыл кран, подождал пару минут, чтобы пошла горячая вода. Я уже давно не мог умываться холодной, даже теплой водой. Я подставил обе руки под горячую струю и, набрав немного воды, плеснул себе в лицо. Обхватив лицо ладонями, я уставился на незнакомца, стоящего передо мной.

– Как же ты постарел, – прошептал я, глядя на выпирающий живот, предательски отражающийся в зеркале. – Когда только успел забеременеть? – продолжал я, пока тот, второй, ошеломленный допросом, расстегивал верх пижамы, показывая мне свой дряблый живот, упирающийся в раковину и весь исчерченный растяжками, как сдувшийся мяч.

Он поднял голову. Мы посмотрели друг на друга.

– Когда у тебя волосы отрастают, ты что с ними делаешь? – спросил я, не в силах отвести взгляд от живота.

– Я их подстригаю, – пробормотал пузатый, теперь уже не глядя мне в глаза.

– А когда ногти отрастают, что делаешь? – настойчиво продолжал я.

– Тоже подстригаю, – снова прошептал он, уткнувшись взглядом в пол.

– Тогда почему этому позволил так отрасти?

Между нами воцарилась безмолвная тишина. Я пристально смотрел ему в глаза, не моргая. Он стоял подавленный, желая раствориться в этом отражении, которое олицетворяло нас обоих.

– Если бы ты знал, как мне противен, жирный кусок сала!

Я вдруг ткнул в него пальцем с такой силой, что сам от себя не ожидал.

Стояла тишина.

Сквозь дымку, разделявшую нас, я вдруг заметил маленькие капельки, мерцающие на щеках: я превзошел сам себя. На сегодня с этого неудачника хватит, решил я, взяв полотенце, чтобы промокнуть глаза.

Я выключил свет в ванной, взглядом устремившись в никуда.

Реби все еще спала, спрятавшись под простынями. На меня смотрели только большие закрытые глаза, погруженные в сон. Сколько лет мы вместе и как мало времени мы видели друг друга. В такие моменты мне бы хотелось прижать ее к себе, поцеловать ее кожу, сказать ей, что люблю ее, сказать ей, что счастлив рядом с ней, особенно когда я могу быть рядом с ней. Что я очень скучаю по ней, с каждым днем все больше и больше, потому что с каждым днем я видел ее все меньше. Сказать ей, что я проводил гораздо больше времени с компьютером, чем рядом с ней, что я проводил больше времени, стуча по клавиатуре, чем прикасаясь к ее телу, и что, когда наступала ночь, мне хотелось, чтобы день не заканчивался никогда – не для нее, для меня.

И еще я хотел бы сказать, что ей не нужно вставать, что мы берем выходной, чтобы отправиться в горы, прогуляться, посмотреть, как оранжевое солнце поднимается над пляжем, как мы обычно делали, когда нашей единственной обязанностью была учеба. Чтобы почувствовать запах соли, морского песка и нового солнца: тот запах, которым наполнен воздух, как только первые лучи солнца начинают отражаться в воде. В тот день мне хотелось бы поцеловать ее тело, спрятанное под простынями, ее щеки, украшенные узором полос от подушки, ее маленький нос, который раздувался при каждом вздохе, ее приоткрытые губы, поцеловать ее всю. Но я этого не сделал.

– Реби! – произнес я громким голосом, склоняясь над ее ухом и легонько толкая в плечо. – Пора вставать, давай поднимайся!

– Нет, дай мне еще пять минут, – пролепетала она, пряча голову под простыней, будто Карлито вдруг переселился в ее тело.

– Ну же, Реби! – снова сказал я, на этот раз сильнее толкая ее в плечо.

– Ладно, ладно, уже встаю! – раздраженно ответила она, делая вид, что поднимается с кровати. Но, как только я отвернулся, она снова накрылась простыней.

Тогда я схватил простыню и одним рывком стянул ее с кровати, на которой осталась лежать моя любовь, сонная, беспомощная, свернувшаяся калачиком.

– Сказала же, что встаю!

И она ударила кулаком по матрасу, чтобы дать выход гневу. Гневу, который наряду с утренней ворчливостью оставался ровно до тех пор, пока она не посмотрела мне в лицо.

И в этом коротком обмене взглядами мы оба увидели то, что никогда не хотели бы видеть. Она видела, что я плакал, но промолчала. Я видел, что наша жизнь разваливается на куски, но промолчал. Мы были всего в нескольких сантиметрах друг от друга, но так и не смогли поцеловаться.

– Потеряли уже пять минут, – проворчал я.

Сейчас, когда ночь бросила меня в эту бездну одиночества, когда я не хочу, но не могу не вспоминать, я понимаю, что это не было потерянным временем. Это была возможность спасти нашу жизнь, наши чувства. Я знаю, что, если бы мы не были такими, какими стали, и не молчали о том, о чем пытались умолчать, этот взгляд мог бы подарить нам надежду. И все же теперь я бегу, бегу от всего этого.

Проведя чуть больше пятнадцати минут в ванной, Реби обычно шла на кухню, чтобы приготовить кофе. Затем на столе появлялась пачка печенья и коробка хлопьев. Пока завтракали, мы по очереди то и дело заходили в комнату Карлито, чтобы собрать его.

В тот день я был одет – и это нелегко забыть из-за того, что произошло дальше – в черные брюки, белую рубашку, никому не нужный галстук и подходящий подо все это пиджак. Я на руках вынес Карлито в коридор и надел на него его крохотное пальто.

Мчась теперь в этом поезде, идущем без единой остановки, потому что я сам так захотел, потому что испугался, что не выдержу, сойду на первой же станции и вернусь обратно, я думаю, что это вообще за общество, которое позволяет отцу видеть своего ребенка двадцать пять минут утром и столько же вечером. Что это за общество, которое заставляет двухлетнего ребенка вставать в семь утра, чтобы ежедневно переезжать в другой дом.

Все еще держа Карлито, завернутого в несколько слоев одежды, попрощался с Реби одним из тех сухих поцелуев, которыми мы обменивались уже по привычке, не задумываясь, как будто просто пожимали друг другу руку. Первый.

Вышел на лестничную площадку и спустился вниз.

Холод нещадно бил меня по лицу. Не думая ни о чем, не думая о своей жизни, я метр за метром бежал вперед. В спешке я не мог вспомнить, где припарковал машину накануне. Застыв на месте, все еще держа сонного Карлито на руках, я мысленно пытался восстановить картину вчерашнего вечера. Я всегда оставлял машину в одном и том же районе, на одних и тех же улицах, ночью, в одиночку. Вес сына стал ощутимым, а я начал нервничать. Я решил пойти наугад. От четных домов к нечетным, от угла до угла, цепляясь взглядом за каждую припаркованную машину.

Прошло уже минут пять, и правая рука начала слабеть. Мое отчаяние нарастало, мои движения становились все резче и резче, и Карлито, почувствовав это, стал плакать. Там, посреди улицы, я был готов сесть возле первого попавшегося подъезда с ребенком на руках, чтобы умолять. Умолять о переменах.

Безмятежность, царившая вокруг, заставила меня снова задуматься. Я собрался с мыслями, и тут одна маленькая деталь всплыла в моей памяти. Накануне, когда я парковал машину, я оставил ее настолько близко к пешеходному переходу, что подумал – меня могут оштрафовать. Я сосредоточил все свое внимание на пешеходном переходе, на углу, на улице… и вспомнил, что машина стояла в квартале от дома.

Я открыл заднюю дверь и усадил Карлито в кресло. В душе зародился соблазн не делать всего этого, а просто оставить его там, на заднем сиденье, на его счастье, мне жутко хотелось… Я завел двигатель и направился в сторону дома моих родителей.

Пробки на улицах были невыносимые. Я припарковался вторым рядом. Мне потребовалось время, чтобы расстегнуть ремни на чертовом детском кресле. Почему спешка всегда вставляет палки в колеса?

Держа Карлито на руках, я позвонил в дверь.

– Кто там? – спросила меня мама, привыкшая, что внука ей заносят прямо домой.

– Спускайся сегодня ты, я жутко опаздываю! – крикнул я.

Я крикнул женщине, которая каждая утро ни свет ни заря поднималась, чтобы мы могли заниматься нашими собственными жизнями. Я крикнул женщине, воспитывавшей нашего ребенка в большей степени, чем мы сами, которая только и делала, что заботилась о том, о ком мы сами позаботиться не могли, которая никогда ни на что не жаловалась и никогда не упрекала. Я крикнул на нее, зная, что, хотя она никогда не скажет об этом, ей будет больно.

Весь на нервах, я с нетерпением ждал, когда откроется дверь.

– Почему сегодня так поздно?

– Не сейчас, только не сейчас! – продолжал кричать я. – Я на работу сегодня вообще не попаду! – никак не унимался я, передавая ей в руки Карлито.

– Но…

– Не сейчас, мам, не сейчас! – я поцеловал ее в щеку, и этот поцелуй был для нее всем, а для меня – лишь лишней секундой потерянного времени. – Потом поговорим.

Садясь в машину, я крикнул дежурное «Пока!».

Отъезжая, я смотрел в зеркало заднего вида. Она взяла руку Карлито своей и начала махать ею на прощание. По спине пробежали мурашки. Я больше не мог удерживать взгляд на этих двух крохотных фигурах, которые, несмотря на утренний холод, так нежно прощались со мной.

8:20. Парковка компании находилась примерно в десяти минутах от офиса, в отдельном здании. Я уже проскочил два светофора, которые вот-вот должны были переключиться на красный. Едва не переехал пару дамочек, переходящих улицу по пешеходному переходу, несколько раз посигналил какому-то идиоту, который перегородил своей машиной всю улицу. И, когда он высунул мне в окно свой средний палец, еле сдержался, чтобы не протаранить его своей машиной – да заплатил бы я за эту страховку. Затем спустился по пандусу гаража, нашел свое парковочное место и поставил машину, значительно перегородив место одного моего коллеги. «Да и черт с ним», – подумал я.

Думаю, были моменты, когда я чувствовал себя на грани, превращаясь в настоящее животное. Сейчас я сожалею о стольких вещах… вещах, которые всего несколько дней назад никак не задевали мою совесть.

Я вышел из гаража, пробежал около двухсот метров, вошел в здание компании, бегом добрался до лифта и, нажимая кнопку вызова, посмотрел на свои часы: половина девятого.

8:35. Отметил пропуск, восстановил немного дыхание, пока шел по коридору. Смущение и стыд тем не менее уже поджидали меня наверху.

* * *

Я немного успокоился, увидев, что Хави еще не приехал. Сара уже сидела на месте. Издалека она окинула меня каким-то странным взглядом. Я думал, что дело было в несвойственной для меня непунктуальности. Но, когда подошел к ней, к своему столу, понял, что причина была совсем в другом. Я был мокрым насквозь, казалось, что даже внутри. Я смотрел на свое отражение во взгляде Сары. Меня выдавала белая рубашка: две большие борозды пота спускались вниз прямо от подмышек, а прилипшая на груди ткань просвечивала волосы по обе стороны от галстука. Насколько это было возможно, я запахнул пиджак, будто погружаясь в пар сауны.

– Что с тобой случилось? – спросила Сара, не в силах отвести взгляд от моей рубашки, которая предательски выставляла напоказ волосы вокруг пупка. В лице Сары я заметил плохо скрываемую брезгливость, которую я раньше не замечал.

– Потом расскажу…

Я рухнул в черное эргономичное офисное кресло на пяти ножках с колесиками.

Так и сидя в пиджаке, галстуке и мокрой рубашке, уткнулся головой в стол.

Потом закрыл глаза, чтобы подарить себе тридцать секунд одиночества и бессмысленных мыслей в потоке жизни, которой у меня давно не было.

Мокрое белое внутри черного, дрожащее словно внутри колодца, бесконечное сплетение звуков, колкость объятий, слепящий свет окон, ресница, которая решает покончить с собой, бросившись в глаз, привкус мела, холод отторжения, зной тепла…

Свет.

Закрыв глаза, я снова оказался в реальности. Реальности, наполненной звуками: стрекотание клавиатур, гул кофейного автомата, далекие невнятные разговоры, электрический разряд неловкости из-за возможных слухов о моей мокрой рубашке.

Я собрался с силами, поднял голову и с облегчением понял, что никто на меня не обращает внимания.

Я выдвинул верхний ящик стола и взял небольшой дезодорант, который держал на случай непредвиденных обстоятельств. Я незаметно сунул его в карман пиджака и среди всех этих звуков медленно направился в сторону туалета, располагавшегося сразу за отделом бухгалтерии. Я прошел по коридору мимо Марты, смерившей меня взглядом, в котором явно читалось равнодушие. Мне было обидно и больно. Это было в разы больнее, чем получить такой взгляд от Эстреллы или уборщицы, или любой другой менее красивой, менее молодой и менее привлекательной девушки.

Смущенный, я продолжил свой путь в сторону туалета. Я прошел мимо бухгалтерии: там почти никого не было. Большинство ушли пить кофе. Так я добрался до двери.

Оглянулся, окинул взглядом открытые двери кабинетов и увидел, что во всех из них, кроме кабинета дона Рафаэля, свет был погашен. Я медленно открыл дверь и так же мягко закрыл ее за собой, боясь, что меня кто-нибудь услышит. Пять раковин, огромное зеркало, не менее десяти метров в длину, и четыре закрытые кабинки для всех необходимых потребностей.

Никого не было – ни снаружи, ни внутри ни звука. Сгорая со стыда, перемешанного с запахом пота, я нервно снял рубашку и подсунул ее под сушилку для рук, дрожа и умоляя, чтобы в этот момент никто не зашел.

Пока горячий воздух пытался стереть следы пота с моей рубашки, я промокал особо влажные места салфетками и параллельно прислушивался к любому шуму, любому подозрительному движению, любой попытке открыть дверь, которая могла бы явить миру полуголого толстяка с волосатым животом, держащего белую рубашку под сушилкой для рук.

Через какое-то время я решил, что с сушкой надо заканчивать.

Уже не было слышно гула кофейного автомата, уже стихли все далекие разговоры. Каждый вернулся на свое рабочее место, и это повышало вероятность неловкой встречи в туалете.

В полной тишине, окружившей меня, надевающий рубашку, я услышал шаги и следующий за ними голос. Знакомый голос дона Рафаэля, который с кем-то разговаривал. По тому, как он говорил сам, а потом делал паузы и слушал, я предположил, что он говорил по мобильному телефону. Голос звучал все громче: он явно приближался ко мне.

Наполовину застегнув рубаху, я схватил пиджак и вошел в одну из кабинок – в самую дальнюю. Я защелкнул засов ровно в ту секунду, когда дон Рафаэль вошел внутрь.

Содрогаясь всем телом, стоя с полуобнаженным торсом и скрещенными наудачу пальцами, я затаился в своем убежище. В кабинке, где едва помещался, я уселся на закрытую крышку унитаза в надежде, что дон Рафаэль меня не заметит, не услышит, даже не почувствует.

Он открыл дверь кабинки слева от меня, продолжая разговаривать по телефону. Похоже, он не обратил внимания, что я был там, прятался совсем рядом.

После слов «Я тебе перезвоню» Рафа повесил трубку, и по шуму я понял, что он сел.

И там дон Рафаэль, начальник отдела кадров, бедняк, женатый на богачке, обладатель зеленого «Ягуара» и одежды от личных портных, образец безупречного поведения, поедатель деликатесов в лучших ресторанах города, владелец яхты на Ибице и шале в горах, золотых запонок, туфель за пятьсот евро и часов за три тысячи, начальник протоколов… сидел рядом со мной, как и любой другой работник компании, как простой смертный человек. В тот день я понял, что для туалета не существует званий и регалий.

Через некоторое время Рафа – думаю, после всего, что мы «пережили вместе», «дон» можно было опустить – открыл задвижку и вышел из кабинки, совершенно не обращая внимания на толстого парня с пиджаком в руках, который стоял по соседству и был готов вот-вот упасть в обморок.

Он едва успел застегнуть ремень на брюках, как мобильный телефон снова зазвонил.

– Да, говори, ничего страшного, давай рассказывай…

Я услышал, как открылась дверь в туалет, а затем также стремительно закрылась за спиной у дона Рафаэля, который, возможно, по случайному стечению обстоятельств, а может, и по привычке, совершенно забыл о том, что руки было бы неплохо вымыть.

В тот момент мне не хотелось бы стать одним из тех, кого он поприветствует при встрече своим крепким рукопожатием.

Я открыл дверь и сделал вдох, стараясь заглотнуть остатки неотравленного воздуха. Рубашка моя почти высохла. Я достал из кармана пиджака дезодорант и распылил по телу.

Вышел.

Я шел по коридору в свой отдел так быстро, как только мог, наблюдая за тем, как дон Рафаэль продолжает говорить по телефону. Он даже не заметил, что чуть не убил меня, выпуская в туалете пар.

Снова прошел мимо Марты, которая сидела и пилила свои ногти. Я даже не соизволил посмотреть на нее, думаю, что и она тоже. Когда я вошел в свой отдел, все выглядело по-прежнему: каждый сидел за своим столом, занимаясь своими делами. На этот раз я даже рад был видеть их, мышек, крутящих свое колесико в клетке. Часы на стене показывали без пятнадцати девять. Хави еще не пришел. Десять минут? Я пробыл там всего десять минут? А мне показалось, что целую вечность.

Я сел в надежде, что меня никто не побеспокоит. Уставившись в монитор, я начал думать сразу о многих вещах. Я абстрагировался от работы, абстрагировался от всего вокруг. Я просто хотел отстраниться от жизни, которую больше не чувствовал своей. Я позволил времени течь мимо меня.

– Что с тобой случилось этим утром? – удивленно спросила Сара.

– Ничего. Просто как только я проснулся, все пошло не так.

И, поставив руки на клавиатуру и уткнувшись в монитор, я дал ей понять, что мне не хочется говорить на эту тему и чтобы ее нос слишком приближался к моей рубашке.

Без пяти девять, а Хави до сих пор нет. Внутри меня боролись два чувства: с одной стороны, беспокойство, с другой – удовольствие от предстоящего наказания. Хави всегда опаздывал. Его предупреждали уже несколько раз, однако с каждым разом компания добивалась лишь одного: несколько дней после выговора он приходил раньше обычного, но уже через неделю все возвращалось на круги своя.

Хави работал, много работал, и возможно, поэтому он был до сих пор среди нас. В тот вторник он опоздал больше чем на двадцать пять минут. Зато Эстрелла уже сидела, счастливая и расслабленная, за своим столом, пунктуальная, как золотые часы, которые она всегда носила – на этот раз с темно-синей сумкой, ярко-красными лакированными губами и полным нежеланием что-либо делать.

8:59. Вошел Хави. Абсолютно спокойно, как ни в чем не бывало. Я подумал о разительном контрасте между его приходом и моим сегодняшним триумфальным появлением. Меня поразила плавность его движений, когда он вешал куртку на спинку стула. Он сел рядом, справа от меня, и принялся за работу, как будто этих двадцати пяти минут опоздания просто не было.

Первые два часа того нового дня я потратил на то, чтобы исправить катастрофу случившегося. Но никто ничего не заметил, поэтому я больше не придавал этому значение.

Половина одиннадцатого: час – какая ирония в этом слове, ведь никогда он не длился шестьдесят минут – ланча.

Обычно мы спускались все вместе, оставляя кого-то одного на месте в качестве дежурного. В тот вторник, сославшись на то, что мне нужно кое-что купить, я спустился раньше остальных.

На улице, как всегда, было полно народу. Люди сновали туда-сюда, разговаривая по телефону, ожидая зеленый сигнал светофора, врезаясь друг в дружку, соблюдая бесконечные дистанции. Одна огромная, с подозрением смотрящая на всех и вся толпа. Сигнал автомобиля, «придурок, смотри, куда прешь!», гул работ, мотороллеры, полицейские сирены… звук жизни. Я пробирался мимо людей, и никто не имел для меня никакого значения: я мог бы толкнуть, повалить на землю встречного, если понадобится, лишь бы двигаться вперед, к книжному магазину. Обогнав двух пожилых дам, которые едва держались на ногах, я вошел туда, где продавалась та заветная зеленая ручка, что должна была изменить мою жизнь. Тогда я даже не представлял, до какой степени.

Я направился прямиком в отдел канцелярских товаров, оставив за спиной заваленные книгами полки, и все же косясь на них исподлобья и с тоской вспоминая те года, когда покупал последние новинки, когда в моей жизни было время для чтения.

Я прошел мимо блокнотов и папок, перьевых ручек сомнительной пользы и стоимостью более ста евро, серебряных ножей для конвертов и фирменных карандашей, оберточной бумаги для подарков, папиросной бумаги, из которой можно делать шарики, – сколько воспоминаний – цветного картона и книжных обложек, давно уже ненужных. Прошел мимо чертежных принадлежностей фирмы «Ротринг», подслушав, как циркули и транспортиры ругают что есть сил компьютерные программы. Прошел мимо корректоров и ластиков, пеналов и компасов, которые можно было дарить во времена моего детства. У кого вообще теперь есть компас? И, наконец, добрался до зоны настоящих письменных принадлежностей, оставив остальные штучки-дрючки позади.

Вопреки своему беспокойству, я почти сразу нашел то, что искал. Внутри гигантских пластиковых контейнеров были десятки зеленых гелевых ручек. Я взял одну, только одну, самую первую, к которой потянулась рука. Я сжал ее между пальцами и ощутил, как у меня ускоряется пульс: как тогда, когда я впервые взял на руки Карлито.

Я подошел к кассе, сжимая ручку в порядком вспотевшей ладони. Стал нетерпеливо ждать, пока пожилая дама вытащит всю мелочь из кошелька, чтобы расплатиться за какой-то дежурный журнал. Я был готов отодвинуть ее в сторону.

Но взял себя в руки. Она рассчиталась, и я подошел к кассиру.

Один евро и пятьдесят центов. Ни больше ни меньше. Столько стоили перемены в моей жизни.

Один евро и пятьдесят центов – такова была цена.

Я удивленно посмотрел на часы: у меня оставалось всего шесть минут. Я с силой толкнул дверь канцелярского магазина и, оказавшись на улице, ускорил шаг. Почти бегом с ручкой в руках я добрался до компании. Поздоровался с охранником, вызвал лифт, вошел, спрятал ручку в задний карман и направился к своему этажу.

Снова всех поприветствовав, упал в кресло. Решил дождаться подходящего момента, чтобы вытащить зеленую гелевую ручку и поставить в стаканчик.

Прошло время.

Я терял терпение.

Все это время сидел, ничего не делая.

Время все шло.

И больше ничего.

Я решил воспользоваться исчезновением Сары и Хави: одна в туалете, второй ушел за кофе. Я понял, что настал подходящий момент. Я привстал, чтобы кончиками пальцев достать ручку из кармана.

Зеленая ручка прямо у меня на столе, в двадцати сантиметрах от моих глаз, гелевая, только руку протяни. Моя. Ключами от машины сделал на ней небольшую зарубку: почти незаметную, но безошибочно узнаваемую полоску.

Я настолько погрузился в процесс, что даже не заметил того, кто из-за спины восхитился моими трудами.

Я услышал сдержанный смех.

Я обернулся, подпрыгнув как ужаленный и выронив ключи от машины на стол.

– Смотрю, ты себе ручку новую прикупил, – сказала она с улыбкой. – В этом месяце сколько уже таких посеял?

– Замолчи! – громко пробормотал я. – Замолчи! Ты хочешь, чтобы все сразу узнали?

– Ого, так она зеленая, вот это круто!

И ловким движением она выхватила у меня ручку из рук.

Начала водить ею по бумаге, рисуя бессмысленные черточки, несколько раз написав свое имя под разными наклонами: вертикально, горизонтально, через всю страницу. Наконец, поставив подпись, покончила с этим варварским расходованием чернил.

– Да, зеленая, так что, если кто-нибудь опять приделает ей ноги, я смогу его тут же вычислить, – оправдался я.

– Что ж, хорошая идея, мистер Холмс, – продолжала она смеяться.

Мой убийственный взгляд не возымел должного эффекта, равно как и мое свирепое «Замолчи!» и последующие объяснения. Поэтому дальше случилось то, чего я больше всего старался избежать.

– Хави, посмотри, что он себе купил, – сказала Сара, все еще держа мою ручку в своих руках.

«Хави, нет», – подумал я про себя.

«Хави, нет», и Хави со стаканчиком еще дымящегося кофе тут же возник перед моим столом.

– Новая ручка, а? Зеленая? Круто! Ну-ка, как пишет?

И, поставив кофе на стол, он взял ручку у Сары.

Он нарисовал несколько каракулей на бумаге, написал полностью свое имя и, наконец, три раза подписался: Хави, ХАВИ, Хави.

* * *

В то утро часы неторопливо отстукивали время усталой жизни – моей жизни. Моя новая зеленая гелевая ручка пока что оставалась на месте: внутри стаканчика, внутри главного убежища от чужих рук. Никто ее не брал, никто не крал ее у меня.

И эта бесценная иллюзия начала постепенно терять свою власть надо мной, пока не превратилась в полную нелепицу. Пристально, почти на грани помешательства, проследив за ней последние два часа, я вдруг понял, что уже не знал, чего от нее жду: чтобы она не исчезла и навсегда осталась со мной или наоборот.

Только полуденный голод смог вырвать меня из этих размышлений.

Мы всегда обедали в небольшом баре в трех кварталах от офиса – съездить домой, чтобы поесть, и вернуться обратно с таким рабочим графиком было просто невозможно. В меню за десять евро, включая НДС, входила исключительно домашняя еда: салат по-валенсийски, или большая порция чечевицы, или горячий суп, или тушеное мясо с овощами на первое; картошка с рыбой, курицей или стейком на второе. По четвергам подавали паэлью. И все это дополнялось свежим хлебом из пекарни – единственной в этой районе, которая пекла еще в настоящей печи. На десерт всевозможные домашние сладости и выпечка, которые умела готовить только донья Роза – повариха и владелица заведения.

Обычно мы садились за столик рядом с окном. В тот день, пока все болтали о своем, я не переставал думать о том, что оставил свою ручку наверху одну, беззащитную перед всеми, кому только придет в голову ее забрать.

В тот вторник – хотя, может, это было в другой день, но отдаленные воспоминания порой так тесно переплетаются друг с другом – донья Роза удивила нас десертом из прошлого «Пижама» – ананас и персик в сиропе с шариком ванильного мороженого и яичным заварным кремом.

– Какая вкуснятина! – сказала ей Сара. – Но я, пожалуй, откажусь.

– Не говорите глупостей, чего вам бояться: вы тоще лапши.

Все пятеро уплетали за обе щеки, с каждой ложкой возвращаясь в собственное детство. Несколько минут стояла полная тишина. Но вскоре детские воспоминания уступили место коллективным.

– А помните прошлогодний корпоративный ужин? – спросил Хави, пытаясь зубами ухватить последний кусочек мороженого. – Ну тот, что устраивали на Рождество…

– Как забыть, – отозвался Рикардо. – Пришел домой и еще полночи бутербродами с колбасой отъедался.

Мы все рассмеялись. Всем пятерым вспомнился тот вечер, когда руководство компании захотело произвести на нас впечатление, и, черт возьми, ей это удалось. Жалобы организаторам сего действа сыпались, как пули из пулемета.

– Новая кухня, которой вы никогда не пробовали, – продолжал историю Рикардо, – вот уж точно.

Мы снова рассмеялись.

– Новая кухня, – подхватил Хави, – огромные тарелки и порции для воробьев. По-моему, даже Сара голодная ушла, а?

И Сара, сражавшаяся с последним кусочком десерта, который было сложнее всего достать из тарелки, лишь рассмеялась в знак согласия.

– Месье! Держите, наше фирменное блюдо, – усмехнулся Годо, уже закончивший десерт и демонстрирующий нам пустую тарелку, на которой лежала одинокая оливка, пронзенная зубочисткой.

Мы снова разразились смехом.

– Месье! И вдобавок наш особый десерт: капля растаявшего мороженого с крошкой из ананасовой мякоти, – продолжал он, показывая теперь уже свою тарелку с кусочком недоеденного ананаса в лужице мороженого.

И опять дружный смех.

– Обидно, что нас держат за дураков, – сказала Сара. – Хуже всего то, что, положив четверть порции, они берут за нее втридорога.

– Не выбрасывай остатки, Сара, из этого я смогу приготовить целых пять десертов новой кухни. Сейчас увидите…

И Годо забрал у нее тарелку. Он взял кусочек персика, отрезал от него пять крошечных квадратиков, отодвинув остальное в сторону. Положил на каждый из них по капле заварного крема, в конце присыпав солью.

– Персиковые квадратики, украшенные воздушным облаком из заварного крема и дымкой из соли!

Он снова поставил тарелку перед Сарой.

Мы зааплодировали.

Какое-то время мы не могли перестать смеяться. Это был один из лучших и последних моментов, которые мы провели вместе. Я буду скучать по ним по всем.

* * *

Тот разговор теперь так далеко от меня. Так далеки теперь призрачные тени того, что могло бы еще быть, как будто в течение последних нескольких месяцев я только и делал, что бежал.

Я помню, как в последний раз нам с Реби удалось забронировать местечко на краю рутины: один из тех столиков, за которыми еще возможны объятия, поглаживания рук, смешение взглядов. Один из тех столиков, которые мы раньше так легко находили, а теперь с трудом отыскивали только на определенные даты.

Теперь я знаю, что, когда в жизни появляются «определенные даты», все остальные дни просто исчезают. Если предлогом для совместного ужина становится определенная дата, все остальное уже потеряно.

Такой «определенной датой» стал ее прошлый день рождения.

Я пытаюсь закрыть глаза, не смыкая при этом век. Это то, что я делаю всякий раз, когда начинаю плакать. Оглядываюсь: вокруг никого. Я позволяю слезам катиться вниз. Я плачу от осознания того, что не успел вовремя понять, каким я был идиотом. Я плачу, потому что в тот день мы спорили и ругались, кто будет звонить и бронировать столик, тогда как в былые времена я не хотел ничего иного, кроме как порадовать ее романтическим ужином. Я плачу, потому что по дороге в ресторан мы спорили: я разозлился на нее из-за того, что она опоздала на десять минут – она просто хотела стать такой же красивой, как тогда, когда мы еще столько не ссорились. Плачу, потому что за ужином мы практически не разговаривали. Возможно, потому что нам нечего было сказать, возможно, потому что мы боялись сказать что-то, что могло бы перерасти в очередной спор. Я плачу оттого, что ресторан ей показался дорогим, и она упрекнула меня в этом. Оттого, что она испачкала платье, а я сорвался на официантах за то, что те долго подавали еду. Все это углубило пропасть молчания между нами. Молчания, которое много лет назад мы использовали для того, чтобы любить друг друга. Я плачу, потому что домой мы возвращались в полной тишине, потому что в ту ночь мы лежали в одной постели рядом друг с другом, но не вместе, потому что на следующее утро не нашли в себе силы поговорить. Я плачу, поскольку понимаю, что давно, очень давно мы потеряли друг друга.

* * *

В тот вторник, когда я купил ручку, я вернулся домой, как всегда, уставший.

Было почти девять часов вечера – вечера еще одного потерянного дня. И, стоя там, посреди бежевого мрамора, рисунок которого я помнил наизусть, положив руку на ручку входной двери, я снова испытал это ощущение. Ощущение, от которого до сих пор не могу избавиться. Ощущение вечного поражения. Нелепое чувство. Да, это самое подходящее слово: нелепое.

За время возращения, которое почему-то растянулось так надолго, я попытался проанализировать все радости только что завершившегося дня. Безусловно, самая огромная была в том, что с первого раза мне удалось припарковаться прямо перед домом. Цели на ближайшее будущее, ежедневные, самые простые… в какой-то момент я почувствовал себя намного легче.

Ужин прошел в полном молчании. Казалось, только телевизор мог нарушить неловкую тишину, возникшую между двумя незнакомыми людьми. Нас связывали лишь случайные фразы: «Не передашь мне воду?» или «Тебе еще нужен хлеб?» Односложные предложения, прерывающие гнетущее молчание между двумя незнакомцами, хорошо знавшими друг друга, возможно, даже слишком, до изнеможения, не позволяющего им без какой-либо видимой причины снова быть вместе так, как раньше.

И причина, которую мы не могли определить, которую не могли отметить как особую дату в календаре, была нашим худшим наказанием. Не было уже, как это было когда-то, мотива, недопонимания, в котором мы могли бы найти оправдание тому, что перестали чувствовать друг друга. В какой-то момент, где-то по дороге мы оборвали связующую нить. В самой глубине, в трясине и топи разрушенных отношений мы потеряли друг друга. Оба.

Тот вечер закончился дежурным «До завтра».

Пока Реби сбежала в спальню, я остался на кухне один на один с посудой. Завтра убирать это все будет уже Адела. Мы даже больше не делили между собой обязанности по дому. Как далеко в прошлом осталось это волнительное чувство самостоятельной жизни в новом доме. «Ты будешь гладить, а я – мыть посуду». «Ты выбрасываешь мусор, а я загружаю стиралку». Как далека сейчас эта иллюзия на тему: «Как будем красить стены в гостиной?» и «Сколько лампочек нужно на кухне?» Иллюзия всего неизведанного.

Много лет назад мы начали нанимать людей, которые делали то, что мы не могли. У нас всегда не хватало времени. У нас не хватало времени, потому что нам приходилось слишком много работать. Нам приходилось слишком много работать, потому что сегодня на все нужны деньги. Деньги, чтобы содержать ребенка, которого мы едва видели. Деньги, чтобы нанять того, кто будет убирать дом, в котором мы едва бывали. Деньги, чтобы жить жизнью, которая уже не приносила наслаждения. Смешной и нелепый замкнутый круг.

Среда, 20 марта 2002

8:49.

В тот день Хави опоздал опять.

Он сел за свой стол справа от меня, и мы сказали друг другу все, что хотели, даже не открывая рта.

– Как продвигаются дела с квартирой, Хави? – спросил Годо, чтобы хоть как-то нарушить молчание, воцарившееся после нашего обмена взглядами.

– О! – ответил тот. – А разве я вам не сказал? Подписываю договор на следующей неделе, наконец-то.

– Поздравляю! – сказали хором Годо и Сара.

Все утро Хави рассказывал нам, что они уже оформили документы на ипотеку на квартиру площадью около шестидесяти квадратных метров, расположенную в северной части города, стоимостью всего двести тридцать тысяч евро. И это притом, что у нее лучшие характеристики: центральное отопление с радиаторами во всех комнатах, и не важно, что этих комнат всего полторы, ванные комнаты с шикарной отделкой и роскошными кранами, и пусть обе ванные умещаются на семи квадратных метрах, а в спальне обшарпанные шкафы и едва входит двухместная кровать. Но главное, исключительная кладовая площадью пятнадцать квадратных метров – почти четверть квартиры. В дополнение к этому идет гараж, куда едва может протиснуться машина. Но это было настоящей сделкой века, хвастался без умолку Хави.

– К тому же у нас прекрасная территория с общим бассейном, двумя теннисными кортами и двумя помещениями для падел-тенниса, – рассказывал Хави, чье эго раздувалось при каждом слове.

– Как здорово! – сказали мы все хором, чтобы сказать хоть что-то приятное, принимая во внимание тот факт, что наш коллега по работе заложил свою жизнь в ипотеку до самой гробовой доски.

В этот момент подошла Эстрелла, которая, как и все остальное рабочее время, бездельничала. Нагрев уши и отодвинув любые моральные дилеммы и приличия в сторону, она произнесла вслух то, что никто из нас не осмеливался озвучить.

– Но, малыш, сколько же ты будешь платить в месяц по ипотеке? – радостно воскликнула она, заставив Хави испуганно оглянуться.

– Ну… – пролепетал он по давлением собственного эго, – каждый месяц мы должны выплачивать несколько тысяч евро по кредиту, плюс расходы на воду, телефон, электричество. Ужмемся как-нибудь, – отвечал Хави теперь уже с меньшей радостью в голосе. – В любом случае, останется еще немного, чтобы жить… я надеюсь.

– Чтобы выживать, – не сдержался я.

И почти все засмеялись.

– Над чем смеемся? – спросил Годо, подошедший в этот момент с кофе в руках.

Мы зовем Годо так, потому что его полное имя Годофредо слишком уж величественное, как говорит он сам с присущим ему чувством юмора. Годо способен играть словами, как профессиональный жонглер. Это один из самых тонких и креативных умов среди всех, кого я когда-либо встречал, который явно находится не на своем месте. Годо мог бы быть писателем, скульптором, певцом, в общем, художником в широком понимании этого слова, но вместо этого он тратил свою жизнь на строчки и последовательности кодов.

Сколько людей в мире находятся не на своем месте? Сколько людей в мире с нереализованными способностями, окруженных невежами, не способными даже разглядеть эти навыки? Годо точно был одним из них, думал я. Жаль только, что на телевидение пускают исключительно креативщиков, которые могут придумать разве что заезженные фразы: «Я поменяю ваш шампунь на два моих…»

В другом отделе прямо напротив Эстреллы сидел Фелипе: зануда, футбольный фанат, приставала из приставал. Один из тех людей, от которых просто невозможно отделаться, когда они начинают говорить с вами, и, просто слушая их, вы уже понимаете, что устали, что они вам надоели с их техническими подробностями, с их несокрушимой риторикой, с их невыносимой тяжестью. Он постоянно говорил о футболе, об этом чертовом футболе. Я ненавижу футбол. Вернее, так: нет никакого смысла в том, чтобы его ненавидеть, он просто мне не интересен, как не интересно фехтование, парусный спорт или поло…

Его фразы всегда были одинаковыми: «Ты можешь поверить, какой гол он пропустил в последнюю минуту! Этот судья дальше своего носа не видит! Выдумали какой-то офсайд! У нас черная полоса! Вчера мы провели одну из лучших игр года! Мы выиграли последние десять матчей!»

– В смысле, «мы выиграли»? Что значит «мы»? Что значит «мы победили»? – разозлился я однажды, в один из тех дней, когда все идет не так.

Я набросился на него, не задумываясь, так грубо и так дерзко, что хотел было остановиться, но уже не смог:

– Ты случайно зарплату не получаешь в твоей команде? Что это такое «мы выиграли»? Ты ни черта не выиграл! Ты что такого сделал, чтобы выиграть? Ты играл? Ты тренировался, может, каждый день? Или получил миллион евро за игру? Нет, ты просто потратил немного заработанных денег на то, чтобы купить спортивный журнал, который печатает новости исключительно о футболе, а когда нет новостей – сам их придумывает. Ты потратил деньги на покупку билета, чтобы посмотреть игру, потратил восемьдесят евро на шарф, красная цена которому не больше пяти, чтобы ходить в нем на стадион. А те, кто действительно победил, так это они – чертовы невежды, – и на этом я угомонился.

Мы с Фелипе несколько минут смотрели друг на друга. Мы ненавидели друг друга, он, конечно же, сильнее. Никто не говорил ни слова, никто даже не шевелился. Я развернулся и ушел первым.

Я признаю, бывали дни, когда я становился жестоким. Я перешел границу, теперь я это знаю, тогда я этого не понимал – у меня просто выдался неудачный день. Фелипе потребовалось больше недели, чтобы вновь заговорить со мной.

И когда он это сделал, он заговорил со мной о футболе.

* * *

Грустная среда.

Самое точное определение того мартовского дня. Это была не особая среда, не веселая среда, не грандиозная, не скромная, даже не незабываемая. Она была грустной. И закончилась вполне ожидаемо: ручкой, по-прежнему стоящей в стаканчике на моем столе.

Я присмотрелся внимательнее и издалека увидел ее. «До завтра», – прошептал я ей, уходя.

Грустно спустился вниз и вышел на улицу.

Грустно вошел в гараж, чтобы сесть за руль автомобиля.

Грустно приехал домой, без каких-либо надежд и иллюзий и даже без надежд на таковые.

Грустно их поцеловал, принял душ, и даже вода не смогла унести с собой всю эту грусть.

Я лег в кровать, никому ничего не сказав, и просто стал ждать, пока кто-нибудь с грустью начнет меня искать.

– Что-то случилось? – удивила меня своим вопросом Реби.

Она была там, рядом со мной, сидела на краешке кровати, положив ладонь мне на щеку. С той нежностью, которая возникает только перед лицом тяжелой болезни или невыносимой грусти.

– Нет, просто сегодня я очень устал. И потом, у меня немного болит голова, так что я, наверно, не буду ужинать, – соврал я. – Карлито уже спит?

– Да, не переживай, я что-нибудь перекушу и тоже лягу, – она поцеловала меня в лоб, чего я никак не ожидал.

И этот поцелуй напомнил мне о том, что я по-прежнему ее любил, что она по-прежнему была нужна мне, но только так, как бывают нужны близкие люди в сложные моменты жизни. Как нужны родители, когда вы лежите на больничной койке, как нужна жена, когда вас неожиданно уволили с работы, как нужен друг, когда вы нуждаетесь в помощи. Именно так я нуждался в ней, и никак иначе.

Я провожал ее взглядом, когда она встала и отправилась на кухню.

Она выключила свет. Закрыла дверь в спальню, чтобы шум ее жизни не беспокоил меня.

Она вернулась довольно быстро. Вошла молча, думая, что я уже заснул. Включила тусклый свет на тумбочке и, повернувшись спиной к зеркалу, начала раздеваться. Она еще не успела переодеться после работы.

Притворившись, что сплю, я следил за ней сквозь ресницы. Она медленно сняла блузку, расстегивая пуговицу за пуговицей, и осталась в черном бюстгальтере, который выгодно подчеркивал еще упругую грудь. Затем расстегнула боковую молнию на юбке, позволив ей упасть на пол. Двумя маленькими прыжками, отдаленно напомнившими шаги, избавилась от нее, оттолкнув в сторону. Лежа в кровати, я наслаждался ее образом: слегка изогнутой спиной, плавно переходящей в округлые, подкачанные, прекрасные бедра. Передо мной было тело, перечеркнутое тремя линиями: черным бюстгальтером, крошечным треугольником черных стрингов и такими же черными туфлями на каблуках.

Она отправилась в ванную.

Я ощутил – и был крайне удивлен – легкое возбуждение. Мне почему-то стало стыдно, и я никак не мог понять причину этого чувства: возможно, из-за отсутствия привычки, возможно, из-за того, что я наблюдал за ней тайком.

Я продолжал притворяться спящим, прислушиваясь к звукам воды, убегающей куда-то вдаль, зубной щетки, скользящей по ее зубам, закрывающейся дверце шкафчика.

Как только наступила полная тишина, она вернулась обратно в спальню.

Она приблизилась ко мне уже без лифчика, с обнаженной грудью, мягко раскачивающейся в такт, пока она шла на каблуках, которые заставляли ее тело выглядеть более жестким, как и мое. Я не испытывал ничего подобного уже несколько месяцев.

Реби в свои тридцать пять лет по-прежнему оставалась красавицей. Три дня тренировок в неделю, контролируемое питание и ежедневный уход позволяли ей сохранять юность прекрасного тела.

Я продолжал прятаться под простынями. Она сняла туфли, надела пижаму, села на кровать, проверила будильник и легла рядом со мной, отвернувшись в противоположную сторону. Другого поцелуя не последовало.

Между нами было меньше полуметра, а мне казалось, что она так далеко. Еще несколько минут я надеялся прикоснуться к ее телу, чтобы она повернулась, чтобы ее губы приблизились к моим, чтобы ее грудь соприкоснулась с моей, чтобы связать нас воедино… Но этого так и не произошло… Пару минут я пребывал в своем возбужденном состоянии, но реальность безжалостно покончила с ним.

Как могли мы так долго обходиться без этого? Может, есть кто-то еще, кто заставляет ее чувствовать себя счастливой? Когда остановилась эта карусель страсти? Почему я не взял инициативу в свои руки? А если бы она отказала мне? Или начала бы выдумывать оправдания?

Именно в те дни мысль о ком-то третьем превратилась в навязчивую идею. Любая задержка, любой звонок на мобильный телефон, любое выражение счастья на лице тут же заставляли меня тонуть в океане неверности, ее неверности.

«Люблю ли я ее?» – спрашивал я себя. Да.

И продолжаю любить до сих пор.

Четверг, 21 марта 2002

Четверг, шесть утра. Я проснулся раньше будильника.

Мое возбуждение возобновилось ровно на том месте, где накануне я расстался с ним, хотя теперь, конечно, уже по другой причине. Реби по-прежнему спала, укрывшись простыней с головой. Медленно, еще в полудреме, я провел рукой по брюкам ее пижамы. Осторожно, немного нервничая, развязал завязки, которые служили ремнем. Просунул руку между брюками и ее кожей, пальцами дотрагиваясь до ее прекрасных ягодиц. Затем стал гладить их уже ладонью, с силой, с жадностью и возбуждением сжимая их, слегка вонзая ногти в кожу. Я придвинулся к ней ближе, все еще поглаживая бедра, пока не заметил, что мой член уперся в ее тело. Я начал тереться им об нее. Сначала медленно, потом все сильнее и сильнее, чувствуя, как закипает кровь. Я обхватил ее руками и крепко обнял. И так, упершись своим животом в ее поясницу, дошел до полной эрекции.

Реби, наполовину проснувшись, начала двигаться мне в такт.

Не оборачиваясь, она протянула руку и крепко вцепилась в мой член. Вытащив его из брюк пижамы, начала с силой массировать. Я не знал тогда – до сих пор не знаю – было это продиктовано желанием или потребностью.

Я сбросил брюки, стянул их ногами, пинаясь изо всех сил и нервничая, как подросток, оголив нижнюю часть моего давно заброшенного тела.

Несмотря на все мои странные телодвижения, она все еще держалась за меня рукой, как будто одного этого простого прикосновения было достаточно, чтобы возбуждение никуда не исчезло. А затем повернулась ко мне лицом.

На расстоянии нескольких сантиметров несколько секунд мы смотрели друг на друга в темноте, будто заново открывая себя. Она приоткрыла рот, нежный, влажный, и в теплоте ее дыхания я услышал слова: «Что случилось, любимый?»

Любимый. Сколько воспоминаний. Любовь – это то, что было у нас обоих, и то, что мы оба потеряли. Любовь сейчас. Любовь между привязанностью и страстью. Слово, случайно вырвавшееся в темноте, произнесенное почти шепотом влажными губами.

Это не было любовью. Я знал, и мне было все равно. Это была не любовь, а всего лишь секс. Даже не секс, просто потребность.

– То, что я люблю тебя, – прошептал я, видя как ее губы приближаются к моим.

Мы поцеловались.

От моего уха до моих губ язык оставил теплый влажный след, который настойчиво спускался ниже, пока ее голова не скрылась под простынями.

Я ощутил ее дыхание на своем животе. Почувствовал теплую слюну, прикосновения языка, скользящего по каждому дюйму моего забытого тела, и сдался на милость ее рук и прикосновений.

Спустя несколько минут я осторожно оттолкнул ее, чтобы обнажить ее ноги. Мы полностью разделись. Я сел на кровати, мы посмотрели друг на друга, и она раскрылась навстречу мне, впустила меня в свое тело. Я жадно навалился на нее сверху. И в то же мгновение, когда мы снова стали единым целым, когда ее губы поглотили меня окончательно, зазвонил будильник.

– Выключи, выключи его! – хрипло прошептала она. Мы отпряли друг от друга, и я одним махом отключил его.

Мы снова стали единым целым.

Мы двигались, как два незнакомца, которые только-только познают друг друга. Мы сплелись воедино, как два влюбленных. Мы держались друг за друга. Мы забыли о мире вокруг.

– Нам пора вставать? – прошептала она мне на ухо, пока мы танцевали в темноте.

– Нет, – соврал я. Маленькая ложь, чтобы можно было не останавливаться, чтобы можно было и дальше разворачивать этот подарок, случайно подаренный мне в момент одиночества.

И мы были вместе – и это был последний раз, когда мы делали это – на острове счастья целых пять минут. Как раньше, как будто мы забыли, как это бывает, как будто мы забыли, что такое бывает вообще. За эти пять минут мы слишком злоупотребили признаниями: «Я люблю тебя». Настолько, что они потеряли свою ценность. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…» В какой-то момент мы стали произносить это, даже не задумываясь.

И, как это всегда бывает на острове, – а то был именно остров, вынесенный за пределы нашей жизни, – рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, наступает миг, когда вы упираетесь в воду.

Холодная морская гладь реальности напомнила нам о себе, об окружающем нас мире, который был не способен даже в такое утро позабыть о нас: дверь в комнату открылась, тут же закрыв перед нами все остальное.

В наш остров со всей силы врезался корабль.

Под флагами «Я хочу играть» и «Я уже проснулся» появился Карлито со своей маленькой плюшевой игрушкой в руках. Мы предстали перед ним голые, сплетенные воедино, мокрые, возбужденные. Мы резко отпрыгнули друг от друга, не подозревая, что это было нашей окончательной разлукой. Не договариваясь ни о чем, не раздумывая, мы снова стали двумя отдельными мирами. Всего пять минут вместе, в последний раз.

Пока Карлито шел через комнату к нашей кровати, а Реби судорожно пыталась отыскать свою одежду, я пошел в ванну, бессмысленно стараясь прикрыть свое возбуждение.

Я вошел в ванную, зная, что оставил Реби одну, сдал ее на милость победителя – рутине, опять схватившей ее своими цепкими лапами. Достал полотенце и гель, повернул кран смесителя, дождался, пока горячая вода не укроет меня своей защитной вуалью, а затем позволил руке закончить то, что запрещал ей день за днем.

Под струей горячей воды, среди клубов пара мое тело вздрогнуло, и на мгновение я погрузился в нирвану, чтобы потом снова вернуться в реальность. Сиюминутное удовольствие, которое оставило после себя странный осадок: ощущение вины, предательства, обмана, глупости, одиночества…

Думаю, что там, под струями горячей воды, я впервые почувствовал себя чужим в своем собственном доме, в своей собственной жизни. Я не видел больше той надежды, которая когда-то была у меня – надежды на будущее. В последнее время я все больше и больше думал о прошлом.

И тогда я начал составлять план, чтобы изменить нашу жизнь. В тот момент я подумал, что не буду ничего говорить Реби: пусть это будет сюрпризом. Сюрпризом, который требовал слишком много: изменить дом, изменить место работы, в общем и целом изменить жизнь.

Короче говоря, начать жить.

* * *

После прерванного «утра», после намерения придумать план новой жизни, после потери своего маленького острова я снова оказался на работе.

Зеленая ручка оставалась на месте, в стаканчике, бок о бок со своими «коллегами».

Из кофейного уголка раздавались смех и обсуждение последних новостей, увиденных по телевизору, в то время как мои мысли уносили меня все дальше и дальше от реальности.

Тот четверг прошел так же, как и все остальные дни: без моего участия.

Возможно, из-за случившегося утром, а может, просто из праздного любопытства, сидя на своем рабочем месте, я начал представлять сексуальную жизнь своих сверстников. Возможно, я хотел обмануть себя или же утешить тем, что не у меня одного все так плохо, что я не худший. Я не знаю. Думаю, рано или поздно человек достигает определенного возраста, когда про секс просто забываешь, когда он превращается в еще одну обязанность по дому. И, в очередной раз не испытывая ни малейшего желания работать, я начал оценивающе разглядывать своих коллег, каждого по очереди, слева направо.

Эстрелла. Я посмотрел на ее рабочее место, как всегда пустующее. Несмотря на все последние изменения в ее внешности, я не только не мог, но даже не хотел представлять себе этого. Не знаю даже, почему.

Фелипе, футболист. Ему около пятидесяти пяти лет. Сомневаюсь, что он променял бы интересный матч на ночь с женой. Я отчетливо представил себе Фелипе, лежащего на кровати и слушающего трансляцию по радио, пока его жена спит сладким сном. Они оба в том возрасте, когда слово «секс» уже давно присыпано нафталином и спрятано в ящик комода.

Годо. Он выглядел больше как волк-одиночка. Я никогда не слышал, чтобы он говорил о невесте или хотя бы о подруге. Да, он остроумный, да, он общительный и милый, и этот список «приятных» прилагательных можно продолжать до бесконечности. Но в этом списке явно не хватало места для таких слов, как «привлекательный», «элегантный», «смелый» или «красивый». Мне всегда казалось, хотя этому не было никаких доказательств, что его интересовал другой тип подружек и другой тип невест. Я судил о нем, хотя, на самом деле, едва был с ним знаком и мало что знал о его личной жизни.

Кто следующий на очереди?

Хави. Он намного моложе меня, без детей и с совершенно новым домом. Его невесту я видел только один раз. Я представлял их себе на заднем сиденье автомобиля, полностью обнаженными, занимающимися любовью с яростью, почти с остервенением. Я представлял их дома у родителей, выжидающих любого удобного момента, чтобы побыть наедине, чтобы слиться в едином порыве на диване, на кровати, на том же полу или в душе. Я представлял их на заднем ряду кинотеатра, ночью на пляже, на песке, под водой, в укромном уголке парка. Я представлял себе все возможные сценарии, которые когда-то пережил с Реби. Я представлял их похожими на нас, и со злостью желал, чтобы время было к ним беспощадно, чтобы они, как и мы, стали рассматривать кровать исключительно как место, где можно просто засыпать и просыпаться.

Я посмотрел направо: Хуанито. Его я видел в дорогих презервативах, без невесты, но в толпе подружек, свободным по выходным и совершенно беспечным. Без уверенности в завтрашнем дне, без любви, без доверия, которое может дать вам только близкий человек и которое ему в полной мере компенсировал толстый кошелек.

Я повернулся и украдкой посмотрел на Сару. В тот день на ней была темная юбка до колен, черные чулки и туфли на среднем каблуке. Блузка слегка распахнута сверху, что позволяло разглядеть еще упругую грудь. В свои тридцать лет Сара выглядела лучше, чем кто-либо другой в ее возрасте, но печаль подобно непробиваемому щиту отгораживала ее тело от остального мира. Темные, различимые, несмотря на макияж, круги под глазами отражали далекое, но не забытое несчастье. Она всего на несколько лет моложе Реби, и так же, как она, ходит несколько раз в неделю в спортзал. Хотя она делилась со мной многими сокровенными секретами, мы никогда не говорили о ее парнях, воздыхателях или случайных знакомых. Ну почти никогда, потому что однажды она хотела поговорить со мной об этом, но тогда я не понял ее намерения. Сейчас я это знаю точно, а в тот раз даже не догадался. В тот четверг я представил ее – и сам покраснел от собственных мыслей – дома, ублажающей себя в одиночестве. Время от времени я намекал ей на то, что пора начинать искать кого-то, что пора начинать снова делить свою жизнь с кем-то еще. Она всегда отмахивалась, говоря, что сейчас не время.

Рикардо. От него я многого не ждал. Он был женат, но их жизнь мне представлялась не выходящей за рамки дивана. Время пробегало мимо них бесцельно, и они даже не замечали его.

Покончив с сидящими в непосредственной близости коллегами, я устремил свой взор на противоположную сторону офиса, туда, где за тонированной перегородкой сидела Марта. Я едва различал ее сидящий силуэт с темной копной волос. Ярко накрашенные губы. Ухоженные, идеальные ногти. Я представил себе, как она перебирает женихов, подпуская к себе лучших и отвергая посредственных. Я также представил ее рядом с Рафом, без каких-либо причин и доказательств: просто увидел ее вместе с ним в его собственном кабинете. И эта картина привела меня к нему.

Рафа. С женой, за которую он уцепился, чтобы обеспечить себе положение и статус. С его напомаженными волосами, летящей походкой, спортивным телосложением, дорогим портфелем и глубокими голубыми глазами. Я представлял его вместе с Мартой. И это было доказательством моему полному поражению.

Мой взгляд продолжал блуждать от кабинета к кабинету, когда вдруг зазвонил телефон. И этот звонок вернул меня в реальность.

Остаток дня лениво двигались стрелки на часах. Ручка по-прежнему была на месте. И не о чем было волноваться в мире, где ручки никуда не пропадали, где работа не приносила ничего нового, где я был обречен изо дня в день делать одно и то же, приговоренный к рутине, как в офисе, так и в жизни.

Я посмотрел на свой живот в надежде увидеть в нем, как в хрустальном шаре, свое будущее. Я мог бы просидеть на одном месте, пока пенсия не постучит в мою дверь. В одном кресле, за одним столом, с одним канцелярским стаканчиком, беспокоясь о таких абсурдных вещах, как зеленая гелевая ручка.

В голове вновь зашевелился план перемен. То были мысли, которые время от времени возникают в нашем сознании, даря надежду на то, что все еще может измениться. В тот день, после утреннего инцидента, я уже второй раз думал об этом: что может изменить нашу жизнь, если в определенный момент отважиться и принять решение. Иногда просто необходимо, чтобы что-то изменилось. К лучшему или к худшему – это уже вторично.

Я снова подумал о ручке. Я мог бы взять и намеренно оставить ее на чужом столе, вот так, просто. Но я предпочитал, чтобы все шло своим чередом, хотя отчасти это становилось уже утомительным. Я мог бы взять ее в руки, сунуть в карман и пойти в кофейный уголок, к ксероксу, и оставить ее там, бросив на произвол судьбы…

Я думал…

Почему-то я представил, как она летит по воздуху… вдруг до меня донеслись крики через приоткрытую дверь.

– Я повторяю вам в последний раз! – крикнул дон Рафаэль. И этот крик, родившийся в его кабинете, распространился, как это всегда бывает с плохими новостями, через дверь, нарочно оставленную незакрытой для широкой публики. – Каждый раз одно и то же! Каждый раз! – продолжал кричать он. – Сколько раз мы вас предупреждали? Ну, сколько? Сколько?

Мы снова, как и в любой другой раз, когда дон Рафаэль злился, оказались зрителями театра теней, получившими билеты на самые привилегированные места. Первая тень – его – была, как всегда, активной, мечущейся из стороны в сторону, авторитарно жестикулирующей, подчеркивающей каждым этим жестом свое вызывающее превосходство. Вторая – неподвижная, немая, неуверенно ссутулившаяся, хрупкая и уязвимая.

– Следующего раза не будет! Вы понимаете меня, сеньор Гомес? Предупреждения закончились!

Без просьб и вопросов, без дополнительных реплик спектакль подошел к концу. Не было ни аплодисментов, ни вызовов на бис. Было лишь ожидание выхода актеров.

И сеньор Гомес вышел первым. С опущенной головой, как шут с кривоватой улыбкой, поверженный и раздавленный, он вышел и направился прямиком в сторону туалета, где провел больше десяти минут. Никто не пошел искать его, никто не осмелился сдвинуться с места.

Следом с видом триумфатора появился дон Рафаэль и направился в сторону лифта. В тот день на работу он больше не вернулся.

Возможно, в тот день Рафа просто нашел, на ком, хоть и с запозданием, выпустить пар, возможно, Хави стал его шансом сбежать от реальности. Так много было в этом возможностей и опозданий. Но так много – это сколько? Оба могли оценить, оба могли обозначить границы, но только Рафа умел это делать.

19:30. Как всегда, с нетерпением дождался окончания рабочего дня.

Как всегда, отметил пропуск на выходе.

Кружил на машине по району.

И, как всегда, только двадцать минут спустя смог, наконец, припарковаться.

Как всегда, поцеловал ее, поцеловал Карлито, который уже был в постели, кое-как поужинал, посмотрел полчаса телевизор перед сном, лег спать и проснулся на следующий день.

В ту, равно как и в последующие ночи, я ощутил необходимость бежать. Я представил себе это бегство – бегство на троих, обдуманное, решенное, согласованное между нами всеми. Этот прыжок в будущее, который сжигал все мосты, одним махом вырывал старые корни, связывающие нас с прежней, мертвой жизнью. Я столько раз представлял себе одно и то же, что забыл об альтернативных сценариях, забыл о возможных изменениях.

У меня все было спланировано: место, время, маршрут, попутчики. Я должен был сказать ей об этом, я должен был раскрыть карты. Но я не сделал этого, и теперь, несмотря на все отговорки о том, что у меня не было времени, что я не нашел подходящего момента, что я не понимал, я точно знаю, что мне просто не хватило смелости. Я откладывал день за днем. Как откладывал с цветами, которые не подарил ей. Как откладывал с объятиями, в которые не заключил ее. Как откладывал с признаниями в любви, которые так никогда и не произнес.

«Как Реби отреагирует?» Это был вопрос, который меня мучил больше всего. Собственно, это и было моим самым большим оправданием. «Как она отреагирует?» Я постоянно придумывал за нее ответы, вместо того чтобы один раз спросить у нее самой.

Но что бы она ответила?

«Да, я согласна». Это «да» означало бы признание. Признание того, что мы потеряли друг друга, что нас больше не существовало. Такое «да» оказалось бы слишком трудным и сложным, но оно стало бы решением.

«Нет, это невозможно». И это не было бы простым «нет». Это было бы просто рефлексом, глупым, автоматическим, который меня бы не устроил. Это «нет» было бы продиктовано страхом и неуверенностью. Бесполезное, фальшивое, обыденное «нет», которое неизменно привело бы к единственному результату – моему собственному отказу от плана.

Я разрывался между этими двумя ответами каждую ночь, когда никак не мог решиться, чтобы ей обо всем сказать.

Я мог бы придумать другие альтернативы, я мог бы отыскать иные ответы, всего лишь задав вопрос по-другому. Между «Иди со мной!» и «Ты со мной пойдешь?» существует непреодолимая пропасть.

Пятница, 22 марта 2002

Подъем, сначала, туалет, душ, отражение, зеркало, усталость, напротив, рутина, поцелуй, прощание, в течение, утро, дверь, лестница, бежевый, кроме, Карлито, по направлению, работа, до, полдень, посредством, коллеги, меньше, Реби, чтобы, есть, по привычке, вместо, пусто, исключая, любовь, даже, ночи, согласно, чувства, без, уют, только, грусть, обо, мне, после, жизнь…

И так, следуя более-менее установленному порядку, словно по пунктам, я проживал каждый свой день. Зная, что за А всегда будет Б, В…

Прозвонил будильник. Проснулся.

Пробил пропуск и в этот самый момент уже почувствовал себя уставшим.

Ждал, пытаясь поработать, когда настанет время ланча.

Спустились вниз, как делали это каждый день, в ресторанчик быстрого обслуживания на углу. Взяли свои подносы и уселись за стол.

* * *

В голове крутятся воспоминания, однотонные, призрачные, гулкие. Я перебираю их одно за другим, наслаждаясь пробегающими мимо пейзажами полей с крышами домов вдалеке и чередой фонарных столбов, изредка перечеркивающих линию горизонта. Я вспоминаю тот обед и понимаю, что настоящих мест, обладающих душой, почти не осталось. Все поглотили сети и франшизы. Они забрали пекарню сеньоры Терезы, превратив ее в дешевый китайский базар. Они стерли с лица земли лавочку Мустиама, который продавал газеты, табак и вкуснейшую картошку. Вслед за ним исчезли продуктовые магазинчики, мастерские часовщиков и сапожников…

Думаю, настанет день, когда франшиза протянет свои щупальца ко всему: воздуху, пейзажам, ощущениям, чувствам… абсолютно всему. Все уже распределено, все подведено под общую черту, все приспособлено к ограниченной рамками и поспешной жизни. Все продумано: входишь, стоишь в очереди, заказываешь по списку, заранее оплачиваешь, забираешь готовый заказ на подносе и ешь, наслаждаясь высоким слогом информационных плакатов: «САМООБСЛУЖИВАНИЕ» и «СПАСИБО, ЧТО УБРАЛИ ЗА СОБОЙ».

* * *

В ту пятницу на обед я ушел один, никого не ждал, ни с кем не хотел общаться.

Сэндвич, бокал пива и кофе, которые я проглотил в один присест, – вот и вся моя еда. А потом как ошпаренный выбежал на улицу.

Я обошел квартал. Снова почувствовал, как увязаю в толпе снующих туда-сюда людей, словно в муравейнике. Кругом пустота. Я шел вперед, бессмысленно бродя по улицам.

Я остановился посреди тротуара, наблюдая за проходящими мимо людьми, чувствуя столкновение других жизней. Посмотрел на девочку, которая шла за руку, как мне показалось, с дедушкой. Она посмотрела на меня в ответ. Два взгляда, между которыми были всего метр дистанции и целая пропасть лет. Секунду мы смотрели друг на друга. Я не мог оторвать взгляда, пока они проходили мимо меня. А затем они растворились среди людей.

Я остался стоять неподвижно, смотря на них и не видя. Я представил себе, как эта девочка сидит у меня на коленях, на моих старых коленках, и задает мне вопрос, который внуки всегда задают своим бабушкам и дедушкам. Когда-то я задавал такой вопрос своим, и вовсе не хотел услышать его от этой маленькой девочки с весенним взглядом. Но услышал.

– Дедушка, а что ты делал, когда был молодым? – вопрос прозвучал, как звонкая пощечина. И…

И…

Я посмотрел вокруг: повсюду люди, размытые лица, мимолетные взгляды, натянутые улыбки, тысячи рук в море тел… внезапно я начал задыхаться.

Я ускорил шаг, пытаясь ухватиться за воздух. Парк – вот моя цель: большое открытое пространство, где нет скопления народа. Перешел несколько улиц и увидел его прямо перед собой. Осталось всего несколько метров, нужно пройти еще один перекресток.

Но светофор переключился на красный свет.

Меня бросило в пот. Вокруг меня толпились люди, а я ненавидел их, ненавидел их всех без причины и повода, мне хотелось, чтобы они исчезли, лишь бы не видеть никого рядом.

И…

Зеленый. И я побежал. Бегом преодолел широкую улицу и направился в парк вместе с моей внучкой, которая все еще сидела у меня на коленях в ожидании ответа.

Стал искать среди деревьев скамейку – место, где я мог отдохнуть хотя бы мгновение от всего, что преследовало меня. Сделал глубокий вдох и снова почувствовал, как задыхаюсь.

Я отыскал лавочку, сел и вдруг понял, что не могу ответить на вопрос.

У меня точно был ответ, но я не мог произнести его. Одно слово, шесть букв. Вот что нужно было услышать той девочке, которая сидела у меня на коленях, но чей вес я вообще не ощущал.

– Ничего, – в конце концов произнес я… И девочка исчезла.

Но, даже избавившись от ее призрака, я продолжал говорить с ней тихим голосом:

– Я проработал более тридцати лет на одном месте, в одной должности, за одним столом, словно робот. Я проводил там времени больше, чем где-либо еще: больше, чем с твоей бабушкой, больше, чем с твоим отцом, больше, чем с кем-либо еще. Я создал свой мир таким, похожим на аквариум, похожим на клетку, похожим…

…

Я замолчал, и повисшая в воздухе тишина заставила ее появиться снова. Теперь она играла с голубями, сидела на песке и кормила их, повернувшись ко мне спиной. Подняв голову, она посмотрела на меня, и я снова испугался этих губ, с которых слетел очередной вопрос. Вопрос, которого я боялся даже больше прежнего:

– А почему?

«Почему? Почему? Почему?» Этот вопрос словно застрял в моей голове.

«Почему?» Она ждала ответа.

«Почему?» Такой простой вопрос и такие жестокие муки.

«Почему?» И я знал, что не смогу уйти оттуда, пока не отвечу ей. Я знал, что, если не сделаю этого, она пойдет за мной дальше. И я снова увижу ее рядом с собой в лифте, в офисе, сидящей за моим столом и рисующей моей зеленой ручкой.

– Не знаю, – ответил я, уже не сдерживая слезы. – Я не знаю. Все прошло так быстро, все было так мимолетно для тебя, для твоего отца, для нее, для меня, я не знаю…

Продолжая плакать, я подошел к ней, но ее уже не было рядом. Стоя на коленях, чувствуя, как песок ускользает сквозь пальцы, я, как в детстве, искал ответа.

Я ждал, ловя на себе удивленные и неодобрительные взгляды офисных работников, одетых в строгие костюмы. Случайные прохожие косились на меня, не скрывая своего презрения. Матери хватали детей и спешно уводили их прочь от того места, где сумасшедший в белой рубашке, сером галстуке и испачканном пиджаке вел себя каким-то странным образом. Для всех я был безумцем, который искал в песке следы своего самосознания: маленькую девочку с зелеными глазами и неуместными вопросами. Под лавиной этих взглядов я почувствовал себя потерянным, заблудившимся, изгнанным, отвергнутым всеми.

Я остался один: все вокруг будто растворились. Один, с горсткой песка в руке, которой я позволял ускользать сквозь пальцы, как позволял делать то же собственной жизни. И пока он падал, я снова мог видеть ее. Она то появлялась, то исчезала, то пропадала вдали, то внезапно оказывалась рядом. Вот она стоит рядом с деревом, вот она блондинка, вот ее волосы собраны в две косички, вот она чуть старше, вот лежит на песке в своем изумительном черном бикини, а вот бежит и, смеясь, карабкается на дерево… «Посмотри на меня, Реби». Посмотри, во что я превратился, посмотри, как легко потерял тебя. «Посмотри на меня, Реби». Но Реби больше не смотрела в мою сторону, забравшись на ветку дерева, она ухватилась за голубя и вместе с ним, без меня, полетела вверх. А затем затерялась где-то между облаков. Глядя на солнце, я потерял ее.

В ту пятницу я поздно вернулся в офис. Больше я не видел ее… как ни хотел, как ни старался…

Я опоздал и пришел настолько расстроенный, что ответы на любые вопросы можно было легко прочитать в моих глазах. Я осмотрелся вокруг, но так и не увидел нигде девочку, которая улетела от меня в парке.

Фелипе в красках пересказывал Годо матч, сыгранный в прошлую среду. Сара разговаривала по телефону с клиентом. Хави вышел за очередным кофе. Рикардо работал, грызя что есть силы ручку… Все было как всегда.

Я нажал на три волшебные клавиши, которые разблокировали мой компьютер, и ввел пароль.

На почту пришло срочное сообщение: «Последние изменения в программе не работают, перезвоните мне». Я прочитал краткое описание проблемы и увидел, что дело было в ошибке кода введения. Я взял ручку, чтобы записать все на бумаге. Посмотрев на запись и перечитав текст, я понял, что взял обычную синюю ручку, а не зеленую. Спустя три дня, как я вложил все в свою заветную мечту, превратив ее практически в единственную причину, по которой я приходил сюда, зеленой ручки не было на моем столе, не было в моем стаканчике и не было в моей руке.

Осмотрел стол в надежде, что не найду ее, и ручки действительно нигде не было. Она – девочка из парка – забрала ее. Жизнь снова обрела тот смысл, который каждый хочет отыскать для себя. С этого мгновения начиналось новое приключение, которое слишком долго заставило себя ждать. Появилась новая причина каждый день просиживать штаны на отведенном мне месте. Несколько минут я продолжал смотреть на записи, сделанные на листке бумаги. Позабыв о парке, позабыв о Реби, я сидел и, не отрывая глаз, смотрел на опустевший стаканчик.

– Что-то случилось? – Сара дотронулась до моего плеча пальцем, вернув меня в реальность.

– …

– С тобой все в порядке? – снова спросила она.

Я медленно повернулся к ней. Мы посмотрели друг на друга.

– У меня пропала ручка, зеленая.

Сара засмеялась от души, по-настоящему, что со мной бывает крайне редко. Она засмеялась раскатисто, во все тридцать два зуба.

– Не волнуйся так, она у меня, – сказала она, не в силах сдержаться.

На моем лице не дрогнул ни один мускул, я даже не улыбнулся, просто попытался изобразить искреннюю благодарность. Слова не складывались сами собой.

– А! Слава богу… Давай ее сюда, мне надо кое-что записать, – сказал я безо всякой охоты.

Погрузившись в собственное разочарование, я ждал, когда Сара положит мою ручку на стол. Но, к моему удивлению, она этого не сделала. Я видел, как она нервно перебирала бумаги, заглядывала в ящики стола и даже в сумочку…

– Извини, но, кажется, сейчас я даже не знаю, где ее оставила, – пролепетала она, ощупывая карманы одежды. – Я взяла ее всего десять минут назад! Погоди, наверное, я ее забыла на столе у Марты, сейчас приду…

Она ушла.

Я уже было сказал ей, что в этом нет необходимости, что это не имеет значения, поскольку я как раз надеялся на то, что потеряю ее. Но как я мог объяснить ей? Я с нетерпением ждал возвращения Сары в надежде, что ручка все-таки потерялась.

Через пять минут Сара вернулась. Без ручки.

– Слушай, извини, Марта уже ушла. Может, она случайно взяла ее с собой. В понедельник я ее обязательно спрошу, – сказала она мне.

– Не переживай.

* * *

Возвращаясь домой, я размышлял о ближайшем будущем: сорок восемь часов уже распланированного времени. Не нужно было ходить к гадалке или вчитываться в линии на ладонях, чтобы понять, что сюрпризов не будет.

Суббота. В девять утра Реби отправилась в торговый центр на работу. Мы с Карлито остались дома, занявшись привычными делами: душ, одежда, завтрак, правда, без повседневной спешки.

Десять утра. Уже довольно поздно, и перечень субботних дел по дому не вызывал радости. Как бы там ни было, надо взять машину и отправиться в супермаркет – Карлито в своем кресле, а я в своем. Уже там сделать несколько почетных кругов на парковке, найти место, купить все по составленному списку, написанному вроде бы и вместе, но будто для незнакомых людей. После этого отстоять в огромной очереди, загрузить покупки на всю неделю, еле отбить монетку в один евро у людей, вырывающих из рук тележку, выстоять в пробках до самого дома, поднять все на лифте, разложить по полкам, разобрать грязное белье, запустить стиральную машину, приготовить еду для Карлито… два часа дня.

Когда Реби, измотанная, возвращалась домой, я, порядком измотанный, кормил Карлито, которому уже давно пора было поесть.

Каждую субботу по возвращении домой Реби открывалась одна и та же картина. Карлито, который бежал ей навстречу с распахнутыми руками и надеждой на объятие. Муж, домывающий посуду на кухне с надеждой на поцелуй, который холодно зависал где-то на щеке. И расположившаяся будто у себя дома рутина, которая, как назойливый гость, никак не желала уходить.

Послеобеденный сон Карлито заставал нас на диване, уставших из-за напряженного дня. Он убивал любые шансы на романтический ужин вне дома, поход в кино или поцелуи на заднем сиденье машины, которыми мы обменивались раньше, когда нам было меньше лет и когда было больше надежд на будущее.

Воскресенье. Для Карлито все воскресенья были словно написаны под копирку, для нас и подавно. Он всегда вставал рано, и мы вставали вместе с ним. Душ, одежда, завтрак были неизменной частью утреннего ритуала, сразу за которым следовали прогулка по парку и обед в доме бабушек и дедушек, заставлявших нас натянуто улыбаться в ответ на каждое предупреждение: «Сейчас вылетит птичка». Воскресенье – вечер рисования для него и посиделок на диване для нас. Воскресенье – угроза надвигающегося понедельника.

Я ни в чем не ошибся. Все было именно так.

Понедельник, 25 марта 2002

Я приехал на работу на десять минут раньше, и Хави уже был на месте.

Я подошел к столу, едва сдерживая радостную улыбку, смотря на опустевший стаканчик, из которого исчезла ручка.

Снял куртку, сел, включил компьютер и стал ждать привычных звуков, знаменующих начало еще одного дня.

Сара забыла про ручку, а я не стал ей напоминать. Я решил отложить все на после: после ланча, после нескольких звонков по работе, после обеда… и спустя почти восемь часов тщетных поисков я начал терять терпение. Я ничего не хотел говорить Саре, боясь, что ручка найдется, что я вернусь на следующий день на работу и увижу ее на своем столе. На самом деле, мне всего лишь нужно было знать, что она где-то рядом, что никто не разрушил мой план, не унес ее домой, не сделал пленницей в запертом ящике или, того хуже, не выбросил в мусорное ведро.

С нетерпением любовника, который не может дождаться встречи, я проверил каждый уголок, пытаясь отыскать ее следы. Вопреки своему плану я так и не смог позабыть о ней. Я искал, как ищет каждый, кто уже потерял всякую надежду и впал в отчаяние, хоть малейший намек на ее присутствие.

Всего за полчаса до ухода, как влюбленный, увидевший улыбку и сбитый ею с толку, я нашел подсказку, которая позволила мне продолжить игру. Я направился к специальному столу, где в конце рабочего дня мы всегда оставляли заказы и отчеты, как вдруг желтый листок с зелеными буквами привлек мое внимание:

ОЧЕНЬ ВАЖНО:

Работа еще не окончена.

НЕ выставлять счет до пятницы.

Зеленые чернила. Не осталось ни малейших сомнений в том, что это была моя зеленая гелевая ручка. С присущей зрелым людям храбростью и юношеской страстью я оторвал этот клочок бумаги, оставив под скрепкой от степлера документы, на которых не было зеленых чернил.

Я погладил его пальцами, приблизил к носу, который, как мне показалось в тот момент, мог различить по запаху, насколько давно была сделана запись. Я совершил глубокий вдох, закрыл глаза и сжал его между пальцами. Внимательно изучил почерк, овальный, разборчивый, мягкий, явно принадлежавший женщине. Слова на записке были написаны без единой ошибки, что позволило мне сразу исключить из списка подозреваемых одного человека.

Я снова прочитал текст, а затем ревниво спрятал листок в карман.

Огляделся по сторонам, как делают обычно люди, которые понимают, что совершают что-то плохое, чтобы еще раз подробно изучить записку, которая таила огромную надежду.

Я услышал приближающийся звук женских каблуков. Это была Марта. Я оставил свой отчет, ощупал карман и отправился обратно на место.

* * *

В тот день мое возвращение домой было не таким, как во все остальные дни. Я принес домой необъяснимое счастье, что только добавляло верхние этажи к уже давно шатающемуся карточному домику. Я не понимал, что внезапная радость, проснувшаяся после долгой спячки, может направить ее мысль не в том направлении, заставив думать, что есть кто-то еще, кто может снова сделать меня счастливым.

Я был не прав, когда решил не рассказывать ей о своем плане, который касался ее напрямую. Я был не прав, когда решил сделать все тайком.

В тот понедельник я решил воспользоваться тем, что она уснула, чтобы еще раз изучить маленькую смятую исписанную бумажку. Я присмотрелся и обнаружил детали, которые раньше упустил из виду. Я выискивал детали в каждой букве, чтобы вычислить похитителя моей ручки: вернее, похитительницу, в чем я все меньше и меньше сомневался.

Я вглядывался, запоминая каждое слово. Я запомнил манеру соединения букв, запомнил почерк, текстуру, аромат, звук… Я буквально влюбился в эту бумажку, которая, оказавшись в моих руках, заставила меня забыть о моей жизни.

О жизни…

Я повернул голову и увидел ее. Но я обернулся не для того, чтобы на нее посмотреть, и эта деталь оказалась важной.

Она спала, полностью безучастная к моим надеждам.

Она спала одна под покровом ночи, в комнате, где мы почти не разговаривали друг с другом.

Она не знала ничего об этой маленькой желтой записке. А я? Знал ли я что-то о ее жизни в тот день? Я не знал ничего ни о ее радостях, ни о печалях, ни о сомнениях, которые зародились, когда она увидела меня, окрыленного надеждами, не имевшими к ней никакого отношения. Я даже не знал, вспоминала ли она о моем существовании, когда мы расставались на целый день. А я разве вспоминал о ее существовании?

Мы жили в одном доме, но существовали отдельно друг от друга, мы спали бок о бок, но утром нас всегда разделяла пропасть. Что вообще держало нас вместе под одной крышей?

Я оставил записку на тумбочке и босиком, стараясь не издавать ни звука, проскользнул в комнату Карлито. Дверь тут же открылась, едва я ее коснулся. Он спал под простынями с мультяшными героями, положив ручку под свою маленькую щечку, полностью забыв обо всем вокруг.

Я осторожно сел рядом, но он почувствовал мое присутствие: вытянул другую руку в поисках прикосновения. Я протянул ему свою старую руку, за которую он тут же ухватился без колебаний. Он продолжал спать, даже не подозревая, что рядом с ним сидит незнакомец, которого он почти не видел в течение дня, чье отсутствие в его жизни длилось намного дольше, чем забота и привязанность.

– Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю… – прошептал я ему бесчисленное количество раз.

Карлито ворвался в нашу жизнь без предупреждения. Мы – на самом деле, Реби – планировали немного подождать с расширением семьи, которая казалась нам идеальной. Он воспользовался ошибкой, скорее даже беспечностью, чтобы появиться в мире и всего через несколько месяцев стать центром всего: моей жизни, ее жизни, нашей жизни.

Рождение Карлито принесло с собой надежду на новую жизнь, желание поделиться своей любовью с тем, кто был частью каждого из нас. Но в то же время – и это было главной причиной, по которой мы так не спешили с детьми – оно отняло у нас и без того дефицитное время, что оставалось на любовь друг к другу.

Наша любовь, наши усилия, наши заботы были сосредоточены исключительно на нем. Наши ласки, наши поцелуи, наши минуты были подарены исключительно ему. Мы стали все больше отдаляться друг от друга, начали упрекать друг друга в глупостях, в мелочах, которые до этого момента не имели значения. Исчезло увлечение друг другом, пропали совместные интересы, словно в тумане растворились прогулки по парку, вечера на пляже, романтические ужины и походы в кино…

Когда Карлито исполнился год, пришел первый большой кризис. Реби впала в депрессию, не способная увидеть вокруг себя ни единого стимула, который позволил бы ей мечтать о другой жизни. Еще не так давно у нее было столько планов на будущее, столько надежд, столько проектов.

Возможно, это выглядит эгоистично со стороны, возможно, это сложно принять, но в мире есть такие люди, как Реби, которым нужна свобода, чтобы создавать, творить и развиваться.

Реби не могла найти выход, опустила руки и перестала бороться, отказываясь рассматривать какие-либо альтернативы. И как только мы попали в этот водоворот, как только нас затянуло внутрь, мы не знали, и что еще хуже, мы даже не думали о том, как выбраться обратно. Мы видели перед собой лишь темный туннель, становившийся с каждым днем все уже и уже, без конца и без выхода.

В ту ночь и каждый день, который последовал за ней, я боялся лишь одного – что любовь, которую мы испытывали друг к другу вначале, в конечном итоге просто испарится.

Карлито осторожно разомкнул сплетение наших рук. Сжал кулачок и снова спрятал его под простынями. Я накрыл его. Поцеловал в щеку снова и снова, а затем в лоб. Он съежился, слегка поджав губы, будто не желая обращать внимание на множащиеся вокруг него разногласия.

Я ушел, предчувствуя близкое расставание. Я должен был ускорить исполнение плана, к которому никак не решался приступить из-за преследующих меня страхов. Я должен был отыскать потаенный уголок, где можно было бы спрятать мой план… «Кладовка», – подумал я. Она никогда не спускалась туда одна: ей было страшно. Там, среди остатков нашей прежней жизни, было легче все это скрыть.

Вторник, 26 марта 2002

Подъем, поцелуй, душ, завтрак, отвезти Карлито…

Хави пришел в половине восьмого, пунктуальный как никогда.

Я подошел к кофейному автомату, обошел офис, осмотрел каждый стол: ничего, ни намека на мою зеленую ручку.

Вернулся за свой рабочий стол.

Поработал.

Вышли на ланч.

Вернулся за свой рабочий стол.

Вышли на обед.

Поднялись в офис.

Я использовал малейшую возможность, чтобы вычислить хозяина записки, которую носил в своем кармане. Я тайком изучил почерк, по крайней мере, десяти человек, но все безрезультатно. Кого-то я исключил сразу, кто-то заставил меня порыскать по другим столам. На следующий день я решил отправиться в бухгалтерию, там, думал я, было больше шансов – больше женщин.

Пробил пропуск, и без моей зеленой гелевой ручки, как всегда, вернулся домой.

Поцеловал в обе щечки Карлито.

Ужин в гробовой тишине.

Телевизор и диван.

Сон и кровать.

Пожелания спокойной ночи и поцелуй.

Среда, 27 марта 2002

Подъем проспал! Не помню, был ли поцелуй. Душ, завтрак, отвезти Карлито…

Хави приехал в 8:35.

Я подошел к кофейному автомату, снова обошел офис, украдкой осмотрел каждый стол: ничего, ни намека на мою зеленую ручку.

Вернулся за свой рабочий стол.

Поработал.

Вышли на ланч.

Вернулся за свой рабочий стол.

Вышли на обед.

Поднялись в офис.

Я использовал любую возможность, чтобы вычислить хозяина записки, которую носил с собой в кармане. Безрезультатно. Несколько раз под надуманными предлогами заходил в отдел бухгалтерии. Воспользовался перерывами на кофе, перерывами на ланч, моментами отсутствия на рабочем месте, чтобы изучить чужие буквы, которые хотя и напоминали чем-то, но все-таки не были похожи на те, что я искал. Тот день также не принес результатов. Я снова подумал о Марте, которая, по словам Сары, последней держала мою ручку в руках, но написанные без ошибок слова были настолько ей не свойственными, настолько странными для нее…

Пробил пропуск, и без моей зеленой гелевой ручки я опять вернулся домой.

Четверг, 28 марта 2002

Подъем, душ, завтрак, отвезти Карлито…

Хави пришел в 8:41.

Я подошел к кофейному автомату, обошел офис, украдкой заглянул в каждый стаканчик на столе: ничего, ни намека на мою зеленую ручку.

Вернулся за свой рабочий стол.

Моей главной целью в тот день была Марта.

Это оказалось сложнее, чем я думал вначале. Подойти к ее столу без каких-либо причин было почти невозможно: мы с ней практически никогда не общались. Но мне обязательно нужно было посмотреть на ее почерк. Что же делать?

Что делать? Этот вопрос я задавал себе весь день. Как предстать перед ней? Перед ее глазами, вечно смотрящими на меня сверху вниз с нескрываемым превосходством?

И решил делать то, что делал всегда: ждать. Я дождался окончания рабочего дня, и, когда в офисе уже никого не осталось, подошел к ее столу. Мне повезло: я сразу нашел несколько записок, наклеенных на монитор. Нет, хотя почерк и выглядел красиво, это определенно была не она. Я почувствовал, что начинаю сдаваться.

Пробил пропуск, и без моей зеленой гелевой ручки вновь я вернулся домой.

Поцеловал в обе щечки Карлито.

Пятница, 29 марта 2002

В тот день, где-то около десяти, совсем незадолго до того, как все мы собирались отправиться на ланч, следуя нашей каждодневной традиции, зазвонил телефон Сары. Это был короткий звонок: только сняв трубку, она тут же положила ее, при этом полностью изменившись в лице. С улыбкой на лице, но явно расстроенная, она направилась к кабинету дона Рафаэля.

Я провожал ее взглядом, пока она не вошла и не закрыла за собой дверь. Через минуту вошла Марта, оставив дверь приоткрытой. Так появились всего несколько сантиметров, через которые могли беспрепятственно доноситься отголоски чьей-то власти и чьего-то унижения.

Резкий и одновременно вкрадчивый тон был прелюдией к скандалу. Шепот, который в скором времени возрос в громкости, постепенно превратился в крик. И этот крик доносился через приоткрытую дверь. До нас долетали слова, которые, как это было всегда, когда он злился, с трудом давались ему. Мы видели – я был не единственным свидетелем – как он активно жестикулирует, резко встает и так же резко садится, бродит по кабинету, нагнетая страх каждым взмахом руки, каждым словом, каждым ударом кулака по столу.

И среди всего этого буйного действа в неудобном кресле в ожидании приговора сидел силуэт молчаливой Сары. Спустя несколько минут громких слов, беготни из стороны в сторону и ребяческих жестикуляций дон Рафаэль закончил беседу, которая была больше похожа на монолог.

Мы видели, как Сара вышла расстроенная, растерянная, поверженная, и, не говоря ни слова, направилась прямо туда, где я однажды сушил свою мокрую рубашку.

Дон Рафаэль тоже вышел из кабинета, закрыл за собой дверь, которая должна была всегда оставаться закрытой, и, ни на кого не посмотрев, ни с кем не попрощавшись, направился по коридору в сторону лифта.

Единственное, что врезалось в память в то утро, – это тишина. Тишина, которую нарушал лишь грохот клавиатур, звонки телефонов и перешептывание любопытствующих.

Сара долго не возвращалась.

Обратно пришла тихая, грустная, со слегка стертым макияжем.

Она села рядом со мной молча, избегая моего взгляда. Я тоже старался не смотреть ей в глаза, которые заволокла пелена слез и стыда.

Сара, добродушная, милая, сердечная, стесняющаяся кого-то лишний раз потревожить, чья редкая улыбка могла озарить даже самый пасмурный день. Сара, пунктуальная, трудолюбивая, спокойная… неужели Рафа сошел с ума?

Через несколько минут офис снова наполнился привычным шумом, поглотив неловкость Сары.

Только во время еды в окружении коллег, с которыми она чувствовала себя уверенно, Сара объяснила, что произошло, вызвав у меня смущение.

Поначалу мы все хранили неловкое и искусственное выжидающее молчание, которое никто не решался нарушить. Сара не говорила ни слова. Во время обеда мы старались обсуждать рабочие вопросы, которые оттягивали неприятную беседу.

Мы уже перешли к кофе, и я, как и в ту ночь, когда она рассказала историю своей жизни, подвел ее к необходимой беседе. Я должен был ей помочь.

– Сара, тебе уже лучше? – спросил я от имени всех нас.

Она опустила свой взгляд, и в чашку кофе упала слезинка. Открыв сумку, она достала упаковку бумажных салфеток.

Никто ничего не говорил, и я снова решил помочь ей.

– Сара, успокойся, не волнуйся, – сказал я, взяв ее дрожащую ладонь в свои руки. Я вдруг ощутил неуверенность, как тогда, когда держал Карлито за руку в ту ночь.

Ее губы несколько раз разжимались, чтобы произнести слова, которые никак не хотели складываться, и с трудом ей удалось взять себя в руки, чтобы начать неприятный разговор. Она выпалила все сразу, без пауз, без остановок… как будто все, что несколько часов копилось у нее внутри, захотело тут же вырваться на свободу. Она говорила, и каждая фраза оставляла глубокий отпечаток на моей совести. Трус. Вне всяких сомнений, это слово могло подытожить все, что случилось в тот день: какой же я трус.

Сара говорила, и никто не осмеливался перебить ее.

– Я уверена, что написала это, я помню это настолько четко, будто это было всего две минуты назад, – нервно говорила Сара. – Я оставила документы перед самым уходом… будто это было всего две минуты назад… Я даже написала там заглавными буквами: «ОЧЕНЬ ВАЖНО» на желтом стикере. Им нужно было всего-то подождать четыре дня до пятницы, чтобы выставить счет, только и всего. И Марта говорит, что ничего не видела, когда относила документы в бухгалтерию, что не было там никаких записок, ни на документах, ни на столе, ни на полу. Конечно, всего лишь мое слово против ее слова…

Она вздохнула, и мне показалось, что этот вздох длился вечность.

– Я, я ведь всегда стараюсь сделать все в интересах компании, всегда все делаю в срок и прихожу вовремя. – На этих словах Хави потупил взгляд. – Я беспокоюсь о выполнении каждого заказа, и тут такое происходит с самым важным для нас клиентом, самым крупным клиентом… Я четко помню, что все написала, будто это было всего две минуты назад.

Я окинул взглядом присутствующих, и увидел, что никто ничего не понимает.

– Ты говоришь о «Констуссе»? – спросил Годо, пытаясь поддержать разговор, чтобы Сара вдруг не перестала говорить и все смогли разобраться в этой пока что бессмысленной цепочке фраз.

«Констусса» является одним из самых важных предприятий в нашем регионе. Это строительная компания, работающая в более чем десяти странах, со штаб-квартирой в Мадриде, Барселоне и Валенсии. Компания, которая выставляет и оплачивает миллионные счета и для которой мы – ну теперь уже они без меня – являемся практически единственным поставщиком программного обеспечения. Компания, которая платит очень хорошие деньги, но требует к себе особого отношения и приоритета во всем.

– Да, именно о них. Двадцать процентов наших доходов обеспечивают именно они. Вы знали об этом? – спросила Сара, вытирая глаза салфеткой. – Я тоже не знала. Дон Рафаэль сказал мне сегодня об этом, ну, когда кричал на меня. Какой-то важный руководитель в их офисе получил счет на пятнадцать тысяч евро за работу, которая не будет выполнена раньше понедельника. И нашей бухгалтерии нужно было всего лишь немного подождать и отправить им этот счет сегодня, чтобы они получили его на следующей неделе. Но нет, надо было выставить счет раньше. И комиссии еще, эти чертовы комиссии… А главное, что работа еще не сделана. Им пришел счет на пятнадцать тысяч за работу, которая еще не выполнена в полном объеме. Понятно, что их начальник закатил дону Рафаэлю невиданный скандал, пригрозив отказом от сотрудничества. Он сказал, что мы несерьезные и безответственные люди… Понимаете, как это выглядит.

– Ну, возможно, не так уж и страшно. Ты же знаешь, что Рафа любит преувеличивать, – сказал уже привыкший к выговорам Хави.

– Как Марта могла ничего не заметить? Я ведь точно оставила записку там, я не понимаю, не понимаю…

– Она могла отклеиться, и уборщица могла выбросить ее в мусор, – предположил Годо, достав из рукава главный козырь, который мы всегда использовали, чтобы объяснить необъяснимое: уборщица.

– Это невозможно! – почти прокричала Сара. – Я прикрепила записку степлером. Я сказала дону Рафаэлю, что, если проверить документы, наверняка найдутся какие-то следы. Мне приходит в голову только одно: кто-то сделал это нарочно, но я никак не могу понять причину. – Она задумалась. – Дон Рафаэль сказал, что если вдруг дело дойдет до расторжения контракта, я могу распрощаться не только с самым важным клиентом, но и со своей головой. Вот так, буквально.

Маленький, притаившийся, пожелавший остаться незамеченным… Я мог бы быть смелым, я мог бы там, на глазах у всех, признать свою вину. Я мог бы пойти на следующий день и поговорить с доном Рафаэлем, объяснить ему, что произошло сущее недоразумение. Я мог бы сделать так много всего… Но я ничего не сделал.

Пока Сара пыталась выговориться, я все еще держал ее записку в кармане своего пиджака.

На смену раскаянию, чувству вины и жалости пришел страх. Страх разоблачения. И с этого момента нашего разговора меня волновал только один-единственный вопрос: «Видел ли меня кто-нибудь?»

Сара взяла меня за руку.

У меня чуть не остановилось сердце. Я испугался так, как не пугался уже давно, едва не подскочив на стуле. Она удивленно посмотрела на меня. Легкое давление, пара наводящих вопросов, и я бы признался во всем, я бы проговорился перед всеми, но, к счастью, этого не произошло.

– Помнишь, на прошлой неделе я взяла у тебя зеленую ручку, ту новую, которую ты специально для себя купил? Ту, которую я обещала найти и забыла, – сказала она мне, глядя прямо в глаза. – Я взяла ее, как раз чтобы написать записку. У меня под рукой не оказалось ни одной ручки, и мне пришла в голову идея взять твою, зеленую. – Я кивнул головой. – Я пошла потом в бухгалтерию, и думаю, что ручка могла остаться там. Я специально оставила эту чертову записку. И вдобавок потеряла твою ручку. Прости.

Это «прости» прозвучало так больно, как будто меня ударили ножом в сердце.

Прости, что я потеряла твою ручку, которую ты хотел потерять. Прости. И я, трус, принял ее извинения.

Почему мне не пришло в голову сравнить почерк на записке с почерком Сары?

Ведь это было так очевидно, так легко, так близко – слева от меня.

Сара допила кофе, все еще блуждая в своих мыслях.

Осторожно. Это было новое слово для меня.

«Видел ли меня кто-нибудь?»

В тот день я раньше всех пробил свой пропуск и ушел домой. «Видел ли меня кто-нибудь?»

Я ощупал карман: записка все еще лежала там.

Я пришел домой в начале десятого, и уставшая Реби встретила меня на пороге одним из своих холодных поцелуев.

Мы поужинали вдвоем, но каждый наедине. «Видел ли меня кто-нибудь?»

Мы вместе легли спать.

Пока она спала, пока я пытался заснуть, этот вопрос продолжал звучать в моей голове снова и снова. Вопрос, который сейчас, при других обстоятельствах, я все еще слышу в своем изгнании.

«Видел ли меня кто-нибудь?»

Суббота, 30 марта 2002

Реби ушла на работу ровно в девять.

Утро субботы всегда было посвящено покупкам и очередям, но на этот раз в списке значился крупный торговый центр. Это было утро начала плана, реализацию которого я так долго откладывал, утро перемен, в конце концов.

Мы приехали довольно быстро: в половине одиннадцатого наша машина уже стояла на стоянке рядом с сотней других автомобилей.

Мы начали бродить по артериям потребительства, как две маленькие клетки, теряющиеся в потоке цен, скидок и одежды, в поисках магазинов, которые специализировались на переменах и побегах. Просмотрели электронный указатель, по названию смогли вычислить только один магазин, но так и не сумели понять, где именно он находится. Решили – ну, в общем, я один решил – отправиться на поиски.

В результате нашли четыре подходящих магазина, зашли в каждый из них.

В последнем на радость продавцу я купил почти все необходимое, чтобы втайне начать новую жизнь.

Время быстро пробежало.

Мы приехали домой в 13:45, почти впритык, буквально на грани провала. Я вошел в гараж: к счастью, машины Реби еще не было. Я направился прямиком в кладовку и в приготовленном тайнике за спущенными велосипедными шинами спрятал все, что купил. Теперь здесь, по секрету ото всех, хранились семена моей новой жизни.

Мы вышли из гаража, и спустя пятнадцать минут усиленных попыток мне удалось втиснуть машину в тесное пространство на парковке.

Я забрал Карлито из машины, и мы отправились домой. Мы поднялись, вошли в квартиру и наткнулись на Реби, которая добралась до дома раньше нас.

– Где вы были? – удивленно спросила она.

Я не ожидал встретить ее там, не ожидал, что мне придется на ходу что-то выдумывать. Я упустил лучший момент, чтобы рассказать ей правду, чтобы признаться в том, что хотел сбежать вместе с ней. Мне не хватило смелости.

– В торговом центре. Мне нужна новая дрель, потому что на нашей прокручивается сверло, – соврал я первое, что пришло в голову.

– А, – недоверчиво отозвалась она. – И как, нашел?

– Да, но как-то очень дорого. Посмотрю где-нибудь еще.

– Хм.

Обняв и поцеловав Карлито, она отправилась в комнату, приняла душ, переоделась и вышла на кухню. Вечером нам пришлось ехать в магазин за продуктами. Мы застряли в пробках, увязли в очередях и устали от разгрузки машины, которая затянулась чуть ли не до ночи. Поужинали: сначала он, потом мы.

Посмотрели телевизор, каждый сидя на своем краю дивана. Проспали до самого воскресенья.

Воскресенье застало нас в парке, за обедом у ее родителей и за ужином у нас дома, лежа на кровати, которая уже не была ничему свидетельницей, в ожидании очередного понедельника.

Не было никаких сюрпризов, ни одного поцелуя больше, ни одного поцелуя меньше.

Понедельник, 1 апреля 2002

Сара пришла рано, я уже был на месте. Мы поздоровались, и в этом приветствии я анализировал каждый жест, каждое слово, каждый взгляд. Она выглядела немного оправившейся после пятницы, я нет. Я заметил, хотя, может, мне это только показалось, что она держалась более отстраненно со всеми, в особенности со мной. С тех пор за каждым углом меня поджидало сомнение, порожденное мыслью, что она знает что-то такое, о чем я не догадываюсь.

Несмотря на поведение Сары, я решил вернуться в свою игру: найти ручку, потеря которой не принесла мне ничего, кроме проблем.

Я ждал половины восьмого, чтобы остаться одному, чтобы отправиться на поиски того, что в последние дни затягивало меня сильнее любого наркотика.

Я ждал.

Я ждал, а половина восьмого все никак не наступала. Время тянулось целую вечность. Я провожал тех, кто расходился по домам, всякий раз придумывая новые оправдания своей задержке. Я ощущал легкое покалывание во всем теле – такое больше свойственно влюбленным, ожидающим следующего свидания, но не человеку, мечтающему остаться на работе одному.

Прошло всего минут десять, и в офисе остались только два сотрудника: девушка из бухгалтерии и я. Она работала, я делал вид, что работаю, отсчитывая минуты, оставшиеся до девяти вечера, – в это время охранник делает последний обход и включает сигнализацию.

Я заметил движение возле выхода. Охранник встал, взял куртку и, направившись к выходу, махнул мне рукой. Наконец-то!

Я тут же подорвался с места и начал хаотично метаться по офису: столько времени прождал, а даже не наметил маршрут передвижения. Я принялся осторожно высматривать. Оглядел все вокруг: на столах, в мусорных корзинах, пока перед глазами не предстала ясная цель – зона бухгалтерии.

Я с беспокойством оглянулся назад, поворачивая ручку стеклянной двери, которую девушка закрыла перед уходом.

Это можно было назвать раем для любопытства: несколько столов, которые предстояло изучить, несколько ящиков, в которые предстояло заглянуть. Я начал робко осматриваться по сторонам, ничего не трогая, и в итоге сел на стул – теперь мне могли открыться секреты чужой жизни, чьей угодно.

Я сел спиной к выходу и приступил к поискам.

Первый стол. Практически пустая поверхность давала мало надежд. Мышь, клавиатура, фотография девушки в обнимку, как мне показалось, со своим молодым человеком, такой же, как у меня, стаканчик с двумя ручками: одна синяя и одна черная. Ничего больше – чистый стол, слишком чистый для того, кто должен работать. Я попробовал выдвинуть ящик, и он открылся без особых усилий. Я нашел только пачку жевательной резинки, несколько конфет без сахара и карманный календарь… полное разочарование. Я запустил руку глубже и вдруг нащупал что-то. Это была небольшая мягкая пластиковая упаковка с бумажными салфетками. Я заглянул в оставшиеся ящики: журнал мод, несколько компакт-дисков, папка с файлами и ничего больше. Смиренно я оставил все на своих местах, более или менее нетронутым.

Я перешел к следующему столу, не оглядываясь на дверь. Стол, очень похожий на предыдущий, ничего интересного. Я начал было открывать ящики, но они, к моему удивлению, оказались закрытыми.

Я собирался уже отойти от этого стола и направиться к следующему, как вдруг услышал лифт. Кто-то поднимался наверх.

Я тут же встрепенулся. Мое состояние было похоже на ощущение, будто я уснул, а потом проснулся внутри раскаленной печи.

Я вернулся в реальность, не имея ни оправданий, ни объяснений. Только в тот момент я вдруг понял, что делал: я копался в чужих жизнях, не имея на то ни малейшего права. Я вдруг оказался где-то в другом месте, где не видел ни машин, ни улиц, ни пробок, одним словом, ничего из того, что должен был видеть в эти часы.

Двери лифта открылись. Вдалеке послышались шаги.

Я засуетился, не двигаясь при этом с места. В действительности я не мог пройти ни одного сантиметра. Мои ноги тряслись, мои руки тряслись, мои пальцы тряслись. Все мое тело содрогалось от звериного страха.

Единственное, что я смог придумать, – это спрятаться прямо там, не выходя из кабинета. И вот, дрожа от страха и собственной оплошности, я сел на корточки и пролез под стол.

Шаги приближались.

Сидя в своем укрытии, я перебрал все возможные варианты: это была девушка-бухгалтер, которая что-то забыла на работе, один из начальников, который пришел завершить важные дела. А может, это вернулся охранник со своим дежурным обходом.

Каждый шаг звучал все отчетливее, будто кто-то был уже в зоне моей досягаемости. Я втянул голову в плечи и еще сильнее прижал живот к коленям.

Тишина.

Шаги замерли прямо в кабинете. Тишину нарушал лишь женский голос, напевающий какую-то песню, шуршание одежды и скрип моих ног, которые не справлялись с моим весом. У меня затекли плечи, болели колени и живот. Я начал шевелиться, чтобы усесться удобнее на полу, но колени не выдержали нагрузки, и тело предательски рухнуло на пол.

– А-а-а! – раздался крик, за которым вновь последовала гробовая тишина.

– Сеньора Луиза! Сеньора Луиза! Это я! – крикнул теперь уже я, чтобы хоть как-то остановить щетку, готовую вот-вот опуститься прямо на мою голову.

Мы оба дрожали от страха.

Мы смотрели друг на друга, с трудом узнавая.

– Вы меня напугали до смерти! – сказала она все еще дрожащим голосом, подходя с практически невыполнимым намерением помочь мне подняться. – Почему вы там прячетесь? – спросила она, помогая мне поднять стул, который я уронил, когда падал сам.

– Я и не прячусь. Просто сегодня утром я потерял ручку и подумал, что оставил ее где-то здесь. Вот и залез под стол, чтобы посмотреть, не завалилась ли она, – я врал как мог. – Извините, что напугал вас. В любом случае, я ухожу, потому что уже поздно.

– Не стоит уходить из-за меня. Даже не переживайте. Я начну убирать с другого конца, и, если скажете, как выглядит ваша ручка, может, вместе мы найдем ее быстрее.

Ко мне пришла помощь, когда я меньше всего ее ждал.

– Она похожа вот на эту, – я показал ей ручку из стаканчика, – только с зелеными чернилами. Я всегда пользуюсь такими, – снова соврал я. – Я потерял ее как раз сегодня утром, – опять ложь. – Если вы найдете ее, то сделаете мне огромное одолжение.

– Не волнуйтесь, я помогу вам поискать ее. Если она вдруг окажется в мусорном ведре, то я точно ее увижу.

Я заметил искорки радости, какой-то призрачной надежды в глазах женщины, которой, как я предположил, было уже за шестьдесят. Позже я узнал, что ей было всего пятьдесят четыре. И в поисках моей ручки она увидела возможность хотя бы на день изменить рутину своей работы. Она продолжила что-то напевать себе под нос.

На всякий случай я задержался еще минут на десять и потом попрощался с Луизой.

– Не беспокойтесь, если я ее найду, то оставлю на вашем столе, – сказала она мне с улыбкой.

– Большое спасибо и до завтра.

– До завтра… – и снова вернулась к песне, которую я не знал.

В тот день я вернулся домой поздно, очень поздно.

Карлито уже спал. Реби не захотела разговаривать со мной. Я пытался ей что-то объяснить, придумывая ложь на ходу, как делал это в последнее время: слишком много работы, и все от меня чего-то требуют и так далее. Вопреки ее гневу и во многом благодаря ему, я чувствовал себя спокойно. Мне было приятно думать, что она все еще переживает и заботится обо мне, что она скучает по мне. Я был рад почувствовать в ее гневе остатки любви, которой уже давно не замечал.

Я сел на диван рядом с ней – приблизился, несмотря на ее нежелание быть рядом. Я свернулся калачиком рядом с ней в ожидании чего-то, в ожидании какой-нибудь реакции. Реакция последовала, но она не имела ничего общего с тем, что я думал.

– Мне пришлось все делать самой! Переодевать его, мыть, готовить ужин, укладывать спать, – крикнула она мне, рассерженно глядя в глаза.

Я сдался и отвернулся в сторону.

Я не знал, что сказать в ответ на столь объективную истину. Она не беспокоилась обо мне, не злилась из-за того, что не увидела меня раньше, не скучала по мне и по той любви, которая была между нами когда-то. Нет. Она злилась от усталости, от того, что никто не пришел к ней вовремя на помощь. Нет, дело было не в привязанности, не в утешении, не в любви… только в разделении обязанностей.

Мы отодвинулись друг от друга: не помню, кто сделал это первым. Мы сели на противоположные стороны двухместного дивана. Между нами было всего двадцать сантиметров, но даже этого было много, чтобы повернуть голову и разглядеть ту Реби, в которую я влюбился много лет назад.

Телевизор спас нас в тот день, как и во все предыдущие дни, когда между нами на диване усаживалось неловкое напряженное молчание. В ту ночь он пытался показать нам обратную сторону человеческой сущности: в программе несколько человек один за другим показывали истинное лицо, обмениваясь словами, криками и оскорблениями.

– Сегодня в нашей студии особый гость – журналистка… – Шквал аплодисментов.

Она вышла из-за кулис в баклажановом платье и на высоченных каблуках и направилась к белому креслу. Я представил себе, как она разгуливает в подобном наряде по Басре или бегает по Кабулу, как с фотокамерой в руке она пытается выяснить, не подают ли слишком горячий суп заключенным Гуантанамо или слишком холодный чай в следственных изоляторах России. Слушая, как и что она говорит, я не мог избавиться от этих образов.

Внезапно мое внимание привлекли звуки ссоры между этой журналисткой и кем-то из гостей студии. Тема была весьма курьезной:

– Вы забыли свои трусы у нее дома в тот день, когда муж вернулся из командировки? Да или нет?

– Ну, правда заключается в том, что…

– Да или нет? Это не столь сложный вопрос. Вы забыли в ту ночь свое нижнее белье в ее постели?

– Да, забыл, но дело в том, что… – и аплодисменты ведомой публики прервали повествование.

– Да? Что ж, этим все сказано, – ответила журналистка.

Программу продолжили новые вопросы, новые споры, сопровождаемые криками, оскорблениями и угрозами.

Реби встала и, не проронив ни слова, отправилась спать. Я выключил телевизор.

На несколько минут воцарилась тишина.

Гробовая тишина.

Где проходит эта грань между спокойствием и скукой?

Вторник, 2 апреля 2002

Это начало входить в привычку. Я снова остался на работе до последней минуты, чтобы немного покопаться в чужих жизнях. Теперь я думаю, что эта ручка была не чем иным, как предлогом, чтобы заполнить чем-то пустоту в жизни.

После вчерашнего меня еще ждали два стола в бухгалтерии, которые я не успел осмотреть как следует. Ничего интересного: у одной девушки я нашел припрятанную пачку сигарет, вторая очень любила конфеты. Эти набеги на чужую территорию не принесли мне абсолютно ничего нового.

Я уже собирался покинуть офис, когда мы с Луизой снова пересеклись: она только приступала к работе, я же никак не мог завершить свою. Я предложил ей кофе, и она с удовольствием согласилась. Она обрадовалась, это было заметно по ее лицу, по глазам, носу, даже по ее ушам. Это было заметно по ее швабре, по ее халату, по ее белым рабочим туфлям с золотыми пряжками, но вовсе не из золота. Она искренне обрадовалась, и дело было даже не в угощении, а в том, что кто-то заметил ее существование.

Мы провели вместе несколько минут – больше, чем я должен был, меньше, чем она ожидала, – болтая на самые разные темы, как бы прощупывая друг друга. За этими разговорами, что зародились по стечению обстоятельств и привели к обоюдному интересу, я открыл для себя очаровательную, простую и удивительную женщину, и ее возможности, ее прошлое, настоящее и, прежде всего, ее будущее не имели для меня важного значения.

В тот день, который уже давно перешел в ночь – ночь, когда я опять приехал слишком поздно домой, – она рассказала мне, что в студенческом возрасте получила степень бакалавра, и это было крайне необычно для женщин той эпохи.

Меня захватила эта дружеская и интересная беседа, так уже давно ничего не трогало. Мне нравился этот обмен фразами, словами, мнениями между двумя людьми. Мне нравилось, что в жизни все же нашлось время для чего-то настолько простого.

– Я столько сил вложила в учебу, но мне это не особо помогло. Потому что я вышла замуж и решила посвятить себя рождению детей. У меня их шестеро: трое мальчишек и три девчонки, сплошной паритет, представляете.

Паритет. Никогда бы не подумал, что когда-нибудь услышу подобное слово от нее.

– Сейчас они все уже большие, – она сказала «большие», чтобы не говорить «взрослые».

Еще какое-то время мы простояли у кофейного автомата. Она продолжала рассказывать мне в общих чертах о своей жизни, о своих детях. Из всех только две старшие девочки были эмансипированными – и она снова удивила меня своим словарным запасом. Остальные дети в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет до сих пор жили с ней, с мамой.

Мы взяли еще по одной чашке кофе, вернее, я взял себе и настоял, чтобы она согласилась еще на одно мое предложение. Я смотрел на ее лицо, когда передавал кофе.

Я поймал взгляд, который тут же перенес меня в ее детство. Я видел, как она, юная, стройная, с темной копной волос, с книгами под мышкой, сидела на первом ряду, а верзилы с заднего ряда доставали ее и всячески мешали учиться. Я видел ее одинокой, единственной, чужой в мире мужчин, в клетчатой юбке, белой блузке и с сосредоточенным выражением на лице. И видел остальных, тех, кто отставал от нее на голову, но кому было обеспечено большое будущее, только потому что они родились в штанах.

– Но все-таки шестеро, вам не кажется, это слишком много? – спросил я ее, протягивая стакан.

– Ну да. Видели бы вы меня в двадцать лет. Какая у меня была фигурка, и вот что осталось… – и она указала на себя, поворачиваясь, чтобы я мог лучше разглядеть ее фигуру с широкими бедрами, огромными ягодицами и внушительной грудью. – Теперь я похожа на молочную корову, – она грустно улыбнулась.

Я снова представил ее двадцатилетней, с целой жизнью впереди, с острым умом, которым ей так и не доведется воспользоваться, со знаниями, которые не принесут ей никакой пользы, и без единой возможности изменить свое будущее. Ей следовало родиться на тридцать лет позже, когда разница между полами стала не столь очевидной и когда она нашла бы более достойное применение своей светлой голове.

Я смотрел на нее, и мне было безумно жаль ее. Я смотрел на нее, и она все поняла. Мы смотрели друг на друга так, как люди редко смотрят друг на друга в последнее время, будто мы только что по-настоящему познакомились, будто только что увидели душу друг друга.

Мы поднесли стаканы с кофе к губам.

– Муж мой, – продолжала она, – всю жизнь работал, но сейчас, когда он на пенсии, с тем, что он получает, и моей зарплатой мы едва сводим концы с концами, опять же, дети… – и последнее слово повисло в воздухе. Мы оба все прекрасно понимали.

Наступила неловкая пауза, когда два человеческих разума вдруг дистанцировались друг от друга, мысленно переносясь каждый к своей семье.

Это была всего лишь секунда, всего лишь мгновение, потому что ей нужно было продолжать говорить. Это единственное, что ей оставалось, единственное, что не было запланировано на тот день.

– А вы знаете, что я никогда не выезжала за пределы Испании? – сказала она, стараясь хоть как-то поддержать беседу. – Знаете, я никогда не летала на самолете! – продолжала она, прихлебывая кофе одними губами, которые время нещадно наградило морщинами. – Никогда, и даже представить себе не могу, каково это, быть там.

И она подняла глаза к небу.

– Это проще простого узнать. В один прекрасный день берете и покупаете билет на самолет до Парижа и проводите там романтические выходные, – сказал я, отчего она рассмеялась натянутой, вымученной улыбкой побежденного.

– Ох, молодой человек, скажите это моему мужу! Правда в том, что в моем возрасте иногда хочется просто отдохнуть. Отдохнуть и не более того.

Я невольно подумал о Реби, которая в свои восемнадцать лет даже не задумывалась о таких словах, как «сон», «отдых» и «покой».

Я снова посмотрел на нее, но она уже исчезла, как исчезает роса с первыми лучами солнца. Образ девушки в клетчатой юбке, белой блузке и с книгами под мышкой вдруг растворился. Я очнулся, будто ото сна, и снова увидел перед собой женщину шестидесяти лет, статную, в синем халате и белых башмаках, со сморщенным лицом и утраченными надеждами. Все остальное безвозвратно осталось в прошлом.

Я видел в ней отражение всех наших неудач. Я ненавидел образ этой женщины за то, что он слишком напоминал о происходящем со мной в последнее время. Я понял, что в скором времени стану говорить как она: рассуждать о том, кем я мог бы стать, но так и не стал. Я встретился лицом к лицу с самим собой, жалуясь на собственные неудачи, несбывшиеся мечты, на то, что мир – а вовсе не я сам – похоронил мое будущее, не оставив даже оправдания, что я родился не в ту эпоху.

– Эй! – она напугала меня своим окликом.

– Извините, я тут задумался… а вы никогда не хотели вернуться к учебе? – попытался я выбраться из трясины мыслей. – Не хотели как-то изменить эту ситуацию?

– Ну, несколько лет назад я как раз собиралась записаться на компьютерные курсы, больше из любопытства, если честно. Но как раз в это время заболел мой муж, и мне пришлось полностью посвятить себя семье и дому. Было непросто, и потребовалось немало усилий, чтобы выбраться из этого. А теперь с восьми утра и до девяти вечера я убираюсь, так что времени ни на что не остается.

Луиза продолжала говорить, но, притворившись, что слушаю ее, я начал перебирать свою жизнь и сравнивать ее с той жизнью, которую мне хотелось бы прожить. Сравнение всегда давалось мне легче всего: это ничего не стоит и к тому же иногда идет на пользу, поскольку позволяет определить, в какой точке я все-таки нахожусь в данный момент.

Спустя несколько минут, в течение которых она говорила, а я просто кивал головой, я посмотрел на часы.

– Ох, что-то я совсем припозднился, – сказал я ей.

Она поблагодарила меня за кофе и ушла.

Я вернулся на свое рабочее место и задумался. Мне было страшно возвращаться домой. Я боялся столкнуться лицом к лицу с рутиной. Я боялся увидеть себя, уже шестидесятилетнего. Боялся увидеть Реби в синем халате и белых башмаках.

На часах стукнуло девять, а я все еще был на работе. Сидел за своим столом, притворяясь, что работаю, хотя на самом деле ничего не делал.

Ее голос снова вернул меня в реальность.

– Сейчас придет охранник, чтобы все закрыть, да и я уже буду направляться в сторону дома… пора, – сказала она мне, неся к небольшому желтому шкафу средства для уборки.

– Не беспокойтесь, я тоже уже ухожу, на сегодня, пожалуй, хватит, – смиренно ответил я, выключая компьютер.

– Да, вы настоящий трудяга, – крикнула она мне издалека.

Я подождал, пока она вернется.

– Ну, так что, пойдем?

– Подождите, только выкину все из карманов.

Усталым движением она засунула руку в большой карман халата, схватила горсть бумажек и бросила их в мешок с мусором. Она уже собиралась завязать его, но я остановил ее громким криком:

– Нет! Подождите минутку!

Бедняжка мгновенно остановилась, удивленная и слегка напуганная.

Я увидел маленькую бумажку, исписанную зелеными чернилами. Большой, неровный, довольно уродливый почерк, которого я никогда раньше не видел. Я взял ее в руки, чтобы прочитать.

Доктор Хайме Калабуиг

улица Сипрес, 46, 50С

На глазах у удивленной Луизы я положил записку себе в карман. Это была еще одна подсказка. Кто-то снова воспользовался моей зеленой ручкой. Во мне теплилась новая надежда.

Я спросил Луизу, не помнила ли она точно, где подобрала эту бумажку, но она не смогла ответить ничего вразумительного. Ей показалось, что она взяла ее на одном из столов в бухгалтерии. Я объяснил ей, почему взял эту бумажку, рассказал ей про зеленые чернила, про мою ручку и мои поиски.

Мы вместе спустились на лифте, поприветствовали охранника и вышли на улицу. А затем попрощались.

По дороге я несколько раз обернулся, наблюдая за тем, как она медленно бредет к автобусной остановке. На пустой автобусной остановке не было больше никого, кроме нее: женщины, чей рабочий день заканчивался в девять часов вечера и чей муж-пенсионер не мог приехать, чтобы подвезти ее до дома. Кроме женщины, которая, приехав домой, будет готовить ужин для всех и снова убираться.

Увидев, как она села на металлическую скамейку, я подумал, что стоит отвезти ее домой. По крайней мере, хотя бы подойти к ней. Уже очень поздно. Ярость Реби будет безграничной. Она даже не позвонила мне на мобильный. И я не позвонил ей.

Я пошел к машине, прочь от сеньоры Луизы, скрестившей руки на своей сумочке и высматривающей автобус, который все никак не ехал. Я дошел до угла и остановился. Спрятался, подождал несколько минут, наблюдая за ней, оберегая ее. Она сидела одна на холодном сиденье, ноги вместе, но не скрещены, в коричневой юбке до колен, держа сумку в руках и прижимая ее к животу.

Несмотря на холод, я продолжал стоять неподвижно на углу, не отрывая от нее взгляда, пока в десять минут десятого за ней, наконец, не приехал пустой автобус.

Она медленно встала, подавая рукой сигнал водителю, чтобы тот остановился.

Я дождался, когда она зайдет внутрь, чтобы автобус увез ее куда-то вдаль.

Автобус ушел, а я подождал еще немного, смотря на пустую остановку.

Я представил себе ее путь домой в полном одиночестве, такой же, как и мой.

Домой я приехал в десять.

Вставил ключ в замок, стараясь особо не шуметь. Остановился.

Несколько секунд сомневался. Я даже не знал, хочу ли я заходить домой.

После четырнадцати часов, проведенных вне дома, после разговора с сеньорой Луизой, который продлился дольше, чем все наши недавние разговоры с Реби вместе взятые, после общения, доставившего мне огромное удовольствие и заставившего меня позабыть о том, что мне надо домой к семье… я стоял под дверью, погрузившись в раздумья.

Я никак не решался повернуть ключ, потому что знал, что не ждут меня там, по ту сторону. Меня не ждал там поцелуй, меня не ждало там объятие, меня не ждало там признание: «Как же я скучала по тебе». Только безразличие и холодность. Мы ни разу не созвонились. За четырнадцать часов мы даже не вспомнили о существовании друг друга.

Мне не нужно было заходить: я и так знал, что ждало меня за этой дверью.

Я сел прямо под дверью своего дома. В тот день я просидел минут пятнадцать в полной темноте, со сцепленными руками, на полу лестничной клетки своей собственной жизни.

Вдруг я услышал шум: кто-то спускался вниз по лестнице. Я смущенно встал и открыл дверь.

Кругом было темно, будто меня, в конце концов, бросили одного. Но ключи лежали на столике, и одна из сумок Реби висела рядом с черной курткой, которая ей безумно нравилась и которую она купила себе сама. Она просила, умоляла меня, чтобы я сходил с ней в магазин, но я отказался. Я не хотел быть частью этого. Мы уже много лет не разделяли даже такие мелочи.

Я вошел, все еще переполненный сомнениями, и на цыпочках пошел вперед. Я шел молча в нескольких метрах, в нескольких секундах от нее. Я подошел к ее комнате, к нашей комнате. Реби спала или, может, только притворялась. Мне не хотелось это выяснять. Я подошел еще ближе к ней, настолько близко, чтобы заметить, что она, как и я, тайком плакала.

Я не смог ее разбудить. Не смог поцеловать ее, попросить прощения за то, что приехал поздно, что не предупредил, что позабыл о ее существовании.

Вышел.

Карлито тоже спал. Я поцеловал его в щеку.

Вышел и отправился на диван.

Я думал снова об одних и тех же вещах, о которых размышлял все последнее время. Реби спала в комнате, не зная, даже не подозревая о том, что в ту ночь я так долго не решался открыть нашу дверь. Не зная, что каждый день мне было все сложнее и сложнее поворачивать ключ в замке. Не зная, что с каждым днем этот дом становился все холоднее.

Я лежал на диване, не зная, был ли кто-то другой в ее жизни, не понимая ее постоянного молчания. Снова вернулись подозрения и страхи, что кто-то другой занимал теперь место в ее сердце. С этого дня я стал искать любые признаки обмана в каждом ее движении.

Там я и уснул в ожидании пробуждения, такого же холодного, переполненного упреками.

Среда, 3 апреля 2002

Я проснулся от холода на холодном диване.

Направился в нашу спальню: Реби еще спала.

Из-под простыни, закрывающей ее нос, выглядывали глаза, закрытые, спокойные. Эта картина напомнила мне первые дни, когда мы спали в этой квартире. Когда я стал хозяином ее пробуждений, захватывая ее спрятанный под простыней нос своими зубами и держа его так несколько минут. Она рычала и ворчала, но чем активней пыталась вырваться, тем больше вреда наносила себе моими зубами. Через несколько минут я разжимал зубы, чтобы впиться ей в губы, и мы падали в вечность, сражаясь под одеялом, глядя в глаза и без слов признаваясь в любви друг другу.

То были другие пробуждения, другая любовь, в которой каждое прикосновение было наполнено лаской. Время также пыталось нас разделить, но мы находили тысячу способов обмануть его: мы принимали душ вместе, пока одна причесывалась, другой готовил завтрак, пока одна шла в душ, второй любовался ее телом, пока один шел мимо, другая случайно оставляла на его губах поцелуй. В те дни мы все еще представляли себе совместное будущее.

Но наступил момент, незаметный во времени, когда все это вдруг закончилось. Оно не произошло внезапно, не произошло мгновенно, как смерть, которая вдруг наотмашь проводит грань между было и есть. Просто пренебрежение расползлось и поразило все, как плесень.

Я проснулся и не пожелал ухватить ее нос зубами. Я пошел в душ один.

Когда я вышел из ванной, Реби уже проснулась. Она уже встала. Уже вышла из спальни. Уже ушла на кухню. Все уже осталось позади.

Ни одного слова, ни одного упрека.

Я сел рядом с ней, она пила свой кофе с молоком. Сделала вид, что не заметила, уставившись в маленький экран кухонного телевизора. Снова.

– Ты сердишься? – спросил я ее.

Она не отвечала. Я настаивал:

– Реби?

Она не ответила. Я снова спросил.

– Нет, все в порядке, – соврала она, проглотив одним махом кофе, явно очень горячий… хотя решила умолчать и об этом.

Встала и направилась в комнату Карлито.

Делать было нечего, я переоделся и ушел.

Я бросил ее там, один на один с грустью, которая сопровождала ее повсюду вот уже несколько недель, несколько месяцев. С грустью, которая однажды поселилась в ее теле и больше не желала уходить. Я не знал, откуда она взялась, – пришла ли она сама по себе или я привел ее с собой.

Сколько воспоминаний…

Поезд замедляет ход. Я смотрю в окно: я почти добрался до того места, откуда буду должен двигаться дальше.

Вместе с другими пассажирами выхожу на платформу незнакомой станции. Вижу вокруг объятия и поцелуи людей, которые встречают, которые любят друг друга. Меня не встречает никто, потому что никто не знает о моем приезде.

– Извините, не подскажете, где автобусная станция? – спрашиваю я пожилую пару, держащую за руки молодую девушку.

– Идите прямо по платформе к тому киоску. Там спросите, они вам подскажут даже расписание.

– Благодарю.

Подхожу.

Узнаю расписание.

Покупаю билет в один конец. И, как делала сеньора Луиза каждый вечер, я сажусь на лавку, чтобы дождаться автобуса.

Он быстро подъезжает. Я захожу внутрь.

Двигатель заводится, и я снова отправляюсь в путь, снова сижу и смотрю в окно: на дворе полдень.

Мысленно опять возвращаюсь в то утро среды…

* * *

Ключи в одном кармане, кошелек в другом, рубашка застегнута на все пуговицы, всегда снизу вверх, галстук на шее, часы на левом запястье, кольцо на правом безымянном пальце – все на своих местах.

Единственное, что нарушало покой того дня, – это написанная зеленой ручкой записка, которая пряталась в моем кармане.

В то утро на работу я приехал, немного нервничая. Я сел за свой стол, понимая, что наилучшего момента поискать в интернете какие-то ссылки на незнакомое мне имя уже не будет.

Одного часа работы было достаточно, чтобы исчерпать терпение человека, лишившегося последних иллюзий. Я вытащил записку из кармана и в поисковой строке ввел имя: Хайме Калабуиг. Нажал кнопку поиска.

Около восьми тысяч результатов, но мне не потребовалось просматривать их все. Уже на пятом месте его имя стояло рядом с «Клиникой Густберг» – одной из самых престижных и посему самых дорогих клиник в городе. Строчкой выше шла информация, которая привлекла к себе особое внимание: онколог.

Рак. Смерть. Два слова, связанные в нашем сознании. Два слова, подло поджидающие, когда человек и время разорвут связующие их узы.

Как и на следующий день после нашего несостоявшегося воссоединения с Реби, я начал анализировать каждого из моих коллег. Кого постигло подобное несчастье? Я не думал о совместной работе, я не думал о дружбе, нет. Я не думал о других вариантах, кроме как о самом худшем.

С тревогой и волнением я наблюдал за всеми. Мне было стыдно оттого, что я уже не мог смотреть прежними глазами на Сару, на дона Рафаэля, на Хави или на Марту. Теперь все было совершенно по-другому.

Я не имел права знать секрет, который меня совершенно не касался, и тем не менее продолжил свои поиски. Анализировал, наблюдал, сомневался и подозревал каждого из них. Малейший намек на боль с того дня стал источником самых страшных моих догадок.

Рак, конец.

План, начало.

Два предложения без глаголов, без союзов, без прилагательных.

Пять минут до выхода на ланч: сегодня без меня.

Я отправился в туалет в конце офиса. Этот предлог я использовал, чтобы осмотреть каждый стол по дороге. Ни следа моей ручки, ни намека на потенциальных больных. Прошел мимо всех рабочих столов, добравшись до отдельных кабинетов, которые мне еще предстояло обследовать.

Ближайший к моему рабочему месту – кабинет дона Рафаэля, начальника отдела кадров. Он был единственный, кого мы видели со своих рабочих мест, единственный, кто внушал нам только страх, но не уважение, когда оставлял открытой дверь в свой кабинет.

Рядом, прямо за стенкой, был кабинет милого и приятного начальника отдела маркетинга Хорхе. Свой кабинет ему не полагался, но ввиду наличия свободного места был все-таки закреплен за ним.

И напротив, прямо рядом с туалетом, расположился кабинет Хосе Антонио, руководителя отдела разработки приложений и моего непосредственного начальника. Он, как и многие в этой компании, был моим другом детства. Но он в некотором смысле был особенным. Спустя почти пятнадцать лет кажется, что прошлое – это всего лишь прошлое, которое завяло и исчезло, как цветок зимой. Мы потеряли друг друга, как потеряли многих других. Даже когда мы встречались в лифте один на один и наши взгляды вдруг пересекались, мы честно пытались отыскать в них то, что нас когда-то связывало, но не знали, как это сделать. Еще одна дружба среди многих прочих, затерявшаяся где-то в прошлом.

Три кабинета, три шанса на то, чтобы отыскать мою ручку. Сеньора Луиза была ключом ко всем помещениям.

Я ждал ее, хотя теперь понимал, что мы оба ждали нашей встречи.

Она пришла вовремя, как всегда пунктуальная и предсказуемая, поприветствовав меня издалека. Я подождал. Она надела халат, взяла все необходимое и вошла, оставив дверь в кабинет Хосе Антонио открытой. Я встрепенулся. Мне нужен был предлог, чтобы зайти и остаться там, рядом с ней.

Я воспользовался пристрастием Луизы к кофе, особенно к тому, который способствует началу задушевной беседы.

– Луиза! – я застал ее врасплох стирающей пыль с книжных полок. – Не хотите кофейку?

– Я сейчас подойду, – сказала она, повернув голову и не переставая при этом размахивать тряпкой.

– Не волнуйтесь и не спешите.

Я помчался к кофейному автомату и забросил монетки. Луиза по-прежнему убиралась в кабинете, насвистывая какую-то песенку. Я решил зайти внутрь с двумя стаканами кофе в руке, чтобы отдать ей один из них и приблизиться к заветной цели.

– Луиза, вот держите.

– Боже правый! Зачем вы себя так утруждаете? Я здесь уже почти закончила, – сказала она мне, пока я присматривал себе кресло, куда можно было сесть.

– Не переживайте, поставим кофе на столе. Когда вы закончите, он немного остынет.

Я окинул взглядом каждый уголок незнакомого мне кабинета в поисках еще совсем новой, почти неиспользованной зеленой ручки, пока Луиза разговаривала со мной. Она рассказывала мне про какого-то своего знакомого, на днях сказавшего ей, что за мытьем полов она потеряет всю свою жизнь…

Я несколько раз вставал под предлогом помочь ей, чтобы получить возможность более пристально рассмотреть каждую деталь. Я ничего не нашел…

Я попрощался с Луизой, оставив ее один на один с разговорами на темы, о которых даже не помню.

В тот день я приехал домой намного раньше.

Четверг и пятница, 4 и 5 апреля 2002

Думаю, что в эти дни не произошло ничего странного и необычного, в противном случае я бы обязательно их запомнил.

Я продолжал искать мою ручку, в каждом коллеге подозревал смертельного больного, приходил домой поздно, еще больше подрывая отношения с Реби. Тем не менее мне врезалось в память это путешествие в кошмар, которое началось как раз в пятницу вечером. Как такое можно забыть?

Мы заканчивали ужин, как вдруг зазвонил телефон: слишком поздно для хороших новостей.

Мы с Реби переглянулись, предчувствуя неладное. Никто из нас не хотел подходить к телефону. Между нами была дуэль отрицания. После пятого звонка я все же встал и снял трубку.

– Алло.

– Добрый вечер, ты не мог бы… не мог бы позвать Реби к телефону? Это важно, – услышал я на том конце провода встревоженный голос ее матери.

Время звонка, дрожание ее голоса и особенно то, как я передал трубку Реби, – все говорило о том, что случилось что-то очень серьезное.

– Это твоя мама, это важно.

Реби распахнула от удивления глаза и подорвалась со стула.

– Алло, – сказала она, прижав трубку к уху.

Какое-то время она стояла и просто слушала по-прежнему с серьезным выражением на лице. Только за несколько мгновений до того, как она заговорила, я вдруг обратил внимание на едва заметную улыбку, вызванную не радостью, а скорее местью, удовольствием. За годы поцелуев, взглядов и ревности я научился распознавать каждое движение, каждый взгляд, каждую улыбку на ее лице.

– Ну и ладно, одним меньше, – ответила Реби разъяренно, обиженно, даже вызывающе.

Я уменьшил громкость телевизора, подошел к ней, пытаясь хоть как-то разобраться в разговоре, который не понимал.

– А я почему должна идти, мам? Ты же знаешь, мне все равно. Я его столько лет живым не видела, так смысл смотреть на него сейчас в гробу?

По ходу разговора ярость ее слов постепенно угасала в споре, который, казалось, начал уходить куда-то в сторону. Под натиском матери отказы Реби теряли свою силу.

– НЕТ, НЕТ, Нет, Нет, нет, ну нет, н… – и, наконец, она просто кивнула головой.

Реби смолкла, ее мать победила.

– Хорошо, посмотрю, что смогу сделать… целый день потерять из-за этого… и потом Карлито, надо понять, с кем его оставить. Не знаю, посмотрим, завтра скажу.

И Реби повесила трубку. Реби или не уступает ничего, или уступает все сразу.

Она вернулась на свое место. Я прибавил громкость у телевизора в ожидании, когда она заговорит. Она взяла вилку в руки и продолжила есть. Перед лицом очередного ужина, проведенного в полном молчании, я решил первым задать вопрос.

– Реби, что-то случилось?

– …

– Что хотела твоя мама? Почему ты с ней так резко? – и тут же понял, что ошибся с определением.

– Резко?! – крикнула она, но тотчас замолчала.

Она посмотрела на меня, вздохнув, положила вилку на стол и начала мирные переговоры.

– Знаешь, кто умер? – спросила она меня, не ожидая взамен ответа или догадок. – Чертов дядя Рохелио! – взорвалась она, словно взбесившись.

– Рохелио? Брат твоей мамы?

– Именно он, козел, – ответила Реби, схватив в руки вилку с намерением воткнуть ее в стол.

Рохелио, дядя Реби со стороны матери, был человеком, который прекрасно ладил со всей семьей. Той самой семьей, которая в полном составе, особенно Реби, не хотела ничего даже слышать о нем.

Мне довелось встретиться с ним только один раз: около трех лет назад, когда он был уже вдовцом, в канун Рождества в доме родителей Реби. Как и подобает, он принес в тот день три бутылки вина, две из которых прикончил сам в течение первого часа.

Рохелио был нормальным и адекватным человеком, пока ему в рот не попадал алкоголь, толкающий его к проявлению насилия и жестокости. Эта жестокость преследовала его супругу на протяжении всей ее жизни. Побои начались, едва они стали жить вместе. В стенах своего дома Рохелио нашел место, где мог дать волю своему гневу, не будучи пойманным за руку. Она же попала в клетку, из которой не знала, как выбраться. Первые годы за жестокостью незамедлительно следовали извинения с его стороны и смиренное прощение с ее. Позже она привыкла терпеть удары, побои и оскорбления, которые научилась маскировать перманентным макияжем, водолазкой летом и солнцезащитными очками зимой.

Однако жестокость с каждым годом только усиливалась, что трудно было скрыть в маленьком провинциальном городке. В конечном итоге все прекрасно все поняли, но предпочли делать вид, что ничего не замечают.

Однажды наступил день, когда макияж ее не спас. Как-то холодным субботним вечером Рохелио пришел домой слишком пьяным, и в уединении спальни она оказала ему слишком сильное сопротивление. Среди криков, угроз и ударов пряжка ремня, который он использовал как кнут, попала в глаз Сусанны: сухой крик в ночи, руки, закрывающие лицо, и нить крови, скользящая по щеке, тут же завершили спор. В ту ночь Сусанна выбежала из дома, зовя на помощь в кромешной темноте. В результате она оказалась на больничной койке и ослепла на один глаз.

У Сусанны и Рохелио был только один сын. Он вложил в него свое семя, она дала ему все остальное: ласку, любовь, воспитание и повязку на глаза, чтобы он не видел происходящее.

Рохелио работал от рассвета до заката, но денег в дом почти не приносил. Он оставлял их в местных барах, за игрой в карты, в игровых автоматах с яркими огнями, в домах с яркими огнями…

Сусанне приходилось искать дополнительный заработок, работать в чужих домах до тех пор, пока она не начала болеть, и болеть сильно…

После пяти дней, проведенных в больнице, в течение которых сын не отходил от матери, а муж так и не осмелился появиться ни разу, Сусанна переехала жить к сыну.

Но было слишком поздно. Сын забрал мать живой внешне и мертвой внутри. Она продержалась всего три недели и умерла в возрасте сорока восьми лет. Умерла прямо на руках у сына холодной январской ночью.

Когда в тот день он вернулся домой, он нашел ее лежащей на диване, слишком уставшей и не желающей вставать. Он сел рядом, положил ее голову себе на колени. Они просидели так несколько часов подряд, вспоминая каждый момент, когда они были счастливы. В ту ночь не было ни одного упрека: он не осмеливался упрекнуть ее в том, что она не бросила его раньше, она не осмеливалась сказать ему, что уже давным-давно рассчитывала на его помощь. Держась за руки, глядя друг на друга со слезами на глазах, они провели вместе всю ночь, испытывая бесконечную любовь друг к другу, которую только могут испытывать мать и сын перед тем, как попрощаться навсегда.

Ранним утром, когда они оба спали, Сусанна умерла. Умерла, потому что была мертва уже много лет. Умерла, потому что приняла слишком много побоев. Умерла измученной, умерла опечаленной, но в то же время счастливой. Она ушла тихо, не боясь снова быть избитой, оскорбленной. Она умерла, не боясь ничего, потому что была рядом с тем, кого любила больше жизни.

Сын оставался сидеть рядом с ней на диване, пока не рассвело. Плача над ее головой, держа ее сложенные вместе руки, целуя каждую морщинку на ее лице.

После похорон, на которых Рохелио не присутствовал, – никто его не пустил – двоюродный брат Реби исчез. Больше о нем не слышали. Говорят, он уехал во Францию, чтобы там постараться забыть о том, что у него есть отец.

Рохелио, в свою очередь, остался жить в своем доме, выживая на крохотную пенсию и на то, что ему еще подавали в местных барах. Он посвятил свою жизнь попрошайничеству, подворовывал, когда мог, обманывал, кого мог. Последние годы своего бесцельного существования и вовсе провел на улицах, слоняясь повсюду пьяным.

В ту самую пятницу, когда раздался телефонный звонок, Рохелио сбила машина. Он бродил с бутылкой вина в руке по дороге на окраине деревни. Его сбили на повороте прямо перед кладбищем. Удар был такой силы, что он скончался на месте, не приходя в сознание, без боли и страданий. Справедливость так и не восторжествовала.

Похороны и поминки были назначены на следующий день, на субботу.

Семья Реби, в отличие от нее, всегда стремилась соблюсти приличия. Так что, хотя ее дядя был убийцей и не заслуживал ничего достойного, его все-таки нужно было похоронить по всем правилам и формам. Реби уступила, и на следующий день мы отправились в деревню.

Я даже представить себе не мог, что произойдет то, что произошло. Я никогда в жизни не видел Реби такой. Никогда.

* * *

Автобус прибыл на конечную остановку.

Выхожу в незнакомом мне городе: новые улицы, новые люди, новые пейзажи. Совершенно новая жизнь.

Холод заставляет все мое тело сжаться и сцепить руки.

Я сажусь на маленькую деревянную скамейку и достаю из рюкзака карту. До моего следующего пункта назначения около трех часов. Я решаю пройти их пешком.

Три часа, и я выберусь.

Три часа, в течение которых я постараюсь не думать о прошлом.

Но это невозможно, я снова вспоминаю…

Суббота, 6 апреля 2002

Реби позвонила на работу и объяснила ситуацию. Под обещание, что она отработает часы, ей дали выходной.

После завтрака мы взяли все необходимое, чтобы добраться, провести на месте нужное количество времени и уехать. Оставив Карлито с родителями, мы отправились в путь по автостраде. Через два с половиной часа мы свернули на второстепенную дорогу, ведущую прямо в деревню: в маленькую деревню, где все друг друга знают и где приезжающие на выходные люди – главная достопримечательность. Это была одна из тех деревень, где погребение считается целым событием.

Было всего одиннадцать утра, когда мы добрались. Мы припарковались вдали от дома, под воротами которого непривычно развернулся целый парк автомобилей – свежевымытых, блестящих, готовых похвастаться жизнью перед остальными.

Там были все родственники Реби в полном составе. Родственники, которых вы едва знаете и которых видите только тогда, когда кто-то рождается, женится или умирает: люди свадеб и захоронений.

Там были две тети Реби, бабушка, еще живая, но лишенная всякого интереса к жизни, которая сидела у гроба, не понимая, что происходит. Была сестра Реби, ее младший брат, племянники…

Были и друзья семьи, стоящие в сторонке со слезами на глазах, взявшие на себя роль плакальщиц. Со слезами, совсем не похожими на те, что проливала Сусанна, когда муж, держа ее за руки, хлестал ее ремнем по лицу или по спине, пока она не упадет на пол.

После всех соблюденных формальностей, после всех высказанных соболезнований, грустных выражений лиц и потрясений, охвативших старух оттого, что траур с каждым днем становится все меньше похож на траур, настал тот неловкий момент, когда, как это принято в деревне, нужно было решить, кто же понесет гроб до церкви на плечах.

Я окинул взглядом толпу и пришел в уныние от увиденного: средний возраст большинства мужчин – женщин по традиции всегда исключали – составлял около шестидесяти лет. Было человека четыре, которым можно было дать на вид лет по пятьдесят. И среди всего этого стоял я, предвкушая худшее.

– Простите, молодой человек, – услышал я позади себя.

Я не хотел оборачиваться и сделал вид, что ничего не слышу.

Я хотел все забыть, спрятаться, пробраться между людьми и исчезнуть, потому что прекрасно понимал, что означает это «Простите, молодой человек». Я искал взглядом Реби, как утопающий ищет спасательный круг, но она была слишком далеко. Я не мог добраться до нее раньше, чем это «простите» снова раздастся в мой адрес.

– Простите, молодой человек, вы не могли бы помочь?

Я весь покрылся испариной, не в состоянии придумать веского оправдания. Я повернулся и тут же понял, что совершил огромную ошибку.

Как странно, что мне вспоминаются такие моменты сейчас, когда я иду по обочине совершенно незнакомой мне дороги к месту, которое никогда не видел. Я иду один с рюкзаком за спиной навстречу одиночеству. Я мог бы сбежать тогда, как сделал это сейчас, но почему-то повернулся.

Меня окликнул мужчина лет пятидесяти, коренастый, в черном костюме и с седыми волосами. Его сопровождали двое, не хватало только одного – меня. Я оглянулся в поисках замены, но так и не увидел никого, даже Реби.

Все трое подтолкнули меня в сторону гроба.

– Раз, два и… три!

Мы слаженно подняли Рохелио вверх. Я перестал искать Реби и стал действовать наоборот: прятаться. Прятаться за гробом, прятаться от взглядов, особенно от ее взгляда. Мы вышли из дома, прошли несколько метров, и, когда уже оказались на улице, направившись к церкви, я увидел ее. Она тоже увидела меня, и по ее глазам я понял, что она искала меня. Я заметил, что она была готова подойти ко мне, вырвать меня из-под гроба, оставив его висящим в воздухе.

Мать схватила ее крепко за руку, успев вовремя остановить. Но позже уже не смогла, позже уже никто не мог остановить ее… всякий раз, когда я вспоминаю тот момент…

Я шел в тот день, как иду сейчас: один, с ношей на плечах, неторопливой и грустной походкой, едва переставляя ноги, в которых совсем не осталось сил.

Я не мог оторвать глаз от земли, я прошел десятки метров, совсем не узнавая их. Я позволил себе забыть обо всем. Казалось, что церковь была так далеко… а я был таким одиноким…

О том, что мы приближаемся, я мог догадаться только по шепоту людей, по приглушенным шорохам. Вся деревня была там, перед церковью: местные пьянчужки, старики со старушками, одетые исключительно в черное монашки, близкая и дальняя родня, чьи-то бегающие дети, лающие собаки… и священник. И, конечно же, да простит меня усопший за такие слова, главный герой – центр притяжения всех взглядов.

Мы вошли, и за нами проследовали родственники.

Тишина.

Мы вошли вчетвером – или все-таки впятером – в окружении людей, занявших первые ряды в церкви, чтобы поставить гроб на специальный постамент.

Я снова попытался найти взглядом Реби. Она сидела в последнем ряду, издалека глядя на меня, прямо в глаза. По проходу сбоку я подошел к ней и сел рядом. Упреков не было.

Тишина.

Священник встал перед аналоем, медленно поднял голову, оглядел присутствующих и перешел сразу к делу:

– В очередной раз смерть родственника и друга собрала нас всех вместе, чтобы помолиться и сказать ему последнее «прости». Потеря любимого человека – это тяжелый удар, который наносит нам жизнь. Нам не хотелось бы расставаться с ним, поэтому данное прощание столь печально и болезненно. Для нас, верующих, пред лицом смерти всегда светит луч надежды и утешения. Это происходит потому, что мы верим в Бога, который страдал и умер, но прежде всего, мы верим в Бога, который воскрес и теперь живет рядом с нами.

Речь продолжалась еще несколько минут, пока слова «помолимся же, братья и сестры» не заставили Реби, родителей Реби, пожилую сеньору, страдающую от жуткого артроза, верующих, неверующих, старика с тростью и одного из тех мужчин, что надорвал себе спину под тяжестью гроба, встать, чтобы затем снова сесть и слушать дальше.

Священник продолжил:

– Господь не дает нам объяснений о таинстве смерти, мы почти ничего не знаем об этом. Но знаем, сколько сделал он для нас при жизни. Он сам хотел умереть, как умираем мы… И это лучший урок, который он мог преподать нам, чтобы развеять наши страхи перед печальной реальностью смерти…

Он говорил и говорил, и я, как и большинство присутствующих – за исключением Реби, в чем была главная проблема – давно абстрагировался от происходящего.

Я занялся рассматриванием чужих голов и тел, думая о своем и лишь изредка обращая внимание на монолог.

– Свет проведет вас по пути надежды… Христианин – это паломник, идущий к определенной цели… Тот, кто хочет спасти свою жизнь, потеряет ее, но тот, кто потеряет свою жизнь ради меня, обретет ее…

После бесконечных приседаний вверх и вниз, от которых еще больше начали хрустеть кости всех присутствующих, после всех прослушанных, но неуслышанных слов проповеди, которые повторялись и повторялись, как заезженная пластинка, меня вдруг разбудило ворчание. Я встрепенулся, предчувствуя бурю. Я взял ее за руку, и она отдернула ее, я посмотрел ей в глаза и увидел в них бушевавший огонь. Мне стало страшно.

Я не виню ее. Виноваты были целиком и полностью они: он и Он, оба. Один – потому что считал, будто знает, что думает Он. Другой – потому что никогда не был рядом, никогда ничего не говорил, никогда даже не приходил посмотреть, как тут всем живется. Виноваты были они, а не Реби. Они были безответственными. Реби – просто расстроенной.

Священник углубился в христианские обобщения, не понимая, не зная, не поинтересовавшись о том, кто лежал перед ним в гробу. После прочтения нескольких цитат из Евангелия пришла череда фраз, которые привели к катастрофе.

– …он умер и воскрес за нас, мы уповаем на Тебя, Господи… на Иисуса Христа, Господа нашего. Не бойся, Рохелио, Христос умер за тебя, и в Его Воскресении ты был спасен. Господь защищал тебя при жизни, вот почему… Молимся… Тебе, Отче, мы вверяем душу брата нашего Рохелио с твердой надеждой на то… Мы благодарим тебя за все дары, которыми Ты одарил его на протяжении жизни… Но Господь не сказал последнего слова. Наоборот, его последними словами были не «умер», а «живи, живи вечно!» Смерть – это всего лишь прощание с бренной жизнью. Он ждет нашего брата Рохелио с распростертыми объятиями, чтобы он продолжил там, в Раю, счастливую жизнь вместе со своей семьей, женой и друзьями.

– Нет, только не вместе с его женой!

Вся церковь погрузилась в тяжелое молчание. Все вокруг смолкло. Смолкли церковные лавки, деревянные статуи ангелов, золотые украшения. Смолкли цветные витражи только для того, чтобы услышать Реби, вскочившую с места и начавшую, как вулкан, выплескивать наружу все, что так долго копилось внутри:

– Этот человек, о котором вы тут говорите, был не более чем уродом, жестоко избивавшим мою тетю! Моя тетя умерла и была похоронена с одним глазом только потому, что второй он выбил ей пряжкой от своего ремня! Этот человек потратил всю свою жизнь на алкоголь, сигареты и шлюх, после которых он возвращался домой и начинал издеваться над своей женой. Вы знали об этом? – она остановилась, и голос ее раскатистым эхом сотряс стены церкви: – «Вы знали об этом? Вы знали об этом? Вы знали?..»

Несколько секунд, которые мне хотелось растянуть как можно дольше, никто ничего не говорил: дети перестали плакать, старики не осмеливались кашлять, мне даже показалось, что статуя Христа смущенно опустила голову…

Все уставились на нас, кроме, пожалуй, священника, который стоял и смотрел в пол, желая провалиться под него.

– Это его там ваш Бог примет с распростертыми объятиями? – угрожающе спросила она священника. – Ну тогда передайте им, чтобы ни один, ни второй не приближались к моей тете!

На этом она успокоилась, и все закончилось.

Она опустила голову, схватила меня за руку, и мы направились в сторону выхода.

Последние слова все еще звучали под сводами церкви, пока мы выходили на улицу.

Мы вырвались из оков одного из самых темных молчаний в нашей жизни, оставив после себя церковь, переполненную ошеломленными людьми, священника, не знавшего, что сказать, и целую деревню, которой теперь было о чем поговорить.

Мы сели в машину и поехали домой. Едва мы выехали за пределы деревни, Реби взорвалась – она рыдала так сильно, как я никогда еще не видел. Дрожа от нервов, как девочка, она цеплялась за собственную печаль. Из ее глаз хлынули тысячи слез – слез победы, печали, ярости и отчаяния, которые вместе с тем душили ее.

Я остановил машину на обочине объездной дороги.

Она подняла голову, посмотрела на меня утопающими в слезах глазами, а потом обняла так, как редко когда обнимала. Там, в моих объятиях, она снова превратилась в девочку, с которой я познакомился много лет назад. Я гладил ее волосы, целовал ее шею, мы крепко сжимали друг друга. Я ощутил ее тело в своих объятиях, я почувствовал ее руки на своем теле. Мы снова прониклись той любовью друг к другу, которой давно уже не чувствовали.

Мы возвращались в полной тишине.

Реби, полностью измотанная, заснула через несколько минут.

Моя рука гладила ее руку, тоже заснувшую. Я почувствовал биение ее сердца в моей груди, ее боль была в моих глазах. И, несмотря на то что я находился совсем рядом, я был где-то очень далеко.

Сколько времени пройдет, прежде чем я потеряю ее окончательно?

По пути домой мне все казалось таким простым. Это был один из тех оптимистичных моментов, когда все выглядит правдоподобным, легкодостижимым. Бросить все и уйти, начать с нуля, а не пытаться залатать жизнь, которая не работает. Мы справились с другими кризисами. Но что делать, если равнодушие пытается захватить все вокруг, когда нет никаких причин для этой отчужденности?

– Я люблю тебя, – сказал я ей, пока вел машину.

Включил радио, и в течение следующих двух часов мне было совсем не с кем поговорить.

Вдалеке показались мигающие проблесковые маячки: десятки огней предупреждали о задержке движения.

Две машины, теперь больше похожие на одну, наехали друг на друга. Я медленно проехал мимо, вглядываясь, уколотый болезненным любопытством, и испытывая облегчение, что это был не я.

Я вспомнил о Саре, обо всем, что она потеряла на дороге. Я снова начал обдумывать свой план. Трудный, смелый план. Я представлял себе совершенно иную жизнь где-то далеко. Жизнь, где я смогу видеть луну, лежа в постели, где я смогу приветствовать солнце по утрам, где смогу прятаться от дождя под раскидистым деревом.

Реби проснулась, как просыпаются дети, которые чувствуют, что машина снижает скорость.

Она украдкой посмотрела на аварию.

Может, пришло время рассказать ей о моем плане?

– Реби, – тихо промолвил я, не отрывая глаз от дороги.

– Да… – ответила она, совершенно обессиленная.

– Тебе бы хотелось изменить свою жизнь?

– Я тебя не понимаю, – прошептала она, повернув ко мне голову.

– Я хочу сказать… тебе нравится жизнь, которую мы ведем? Тебе нравится брак, в котором мы едва видимся? Тебе нравится жить со мной вместе? – наконец, я решился спросить ее. – Ты вообще счастлива?

Реби замолчала и вдруг сникла.

Она опустила голову. Посмотрела на свои колени, где одна рука судорожно сжимала другую руку. Снова расплакалась. Снова задрожала всем телом.

– Я люблю тебя, но… – сказала она мне и отвернулась к окну.

Искреннее «я люблю тебя», произнесенное со страхом в голосе.

И такое же искреннее «но», оборвавшее все остальное.

Всю дорогу мы молчали. Я не осмелился сказать ей, что у меня есть план, я не решился, потому что это «но» могло снова все затормозить и испортить.

Только минут через пятьдесят мы смогли въехать в город. Пятьдесят минут, которые мы могли бы использовать, чтобы прогуляться по нашему новому дому, поиграть с Карлито на горке, побродить по окрестным тропам, пообщаться с соседями, сесть на скамейке и понаблюдать за звездами. Пятьдесят минут, чтобы поцеловаться, посмотреть, как солнце прячется за горами, как Карлито растет рядом с нами.

В тот день мы приехали слишком поздно, как и во все последующие дни.

На следующий день воскресенье прошло точно так же, как проходили другие воскресенья.

Понедельник, 8 апреля 2002

В тот день мы с Луизой вошли в кабинет дона Рафаэля.

Как в прошлый раз, когда я «пригласил» ее на кофе, пока она убирала, я проводил свое маленькое расследование. Я окинул взглядом помещение: просторное, аккуратное, с несколькими картинами на стенах, со столом, на котором не было семейных фотографий, с металлическим стаканчиком, полным серебряных перьевых и шариковых ручек. Я не нашел ничего примечательного, пока не посмотрел на маленькую мусорную корзину под столом. Один предмет привлек мое внимание: белый пластиковый стакан, какие обычно стоят рядом с кулером для воды, который здесь показался мне совершенно неуместным. Я взял его и увидел остатки темно-фиолетовой помады на краю. Странно.

Сегодня был понедельник, и это было важно: важнее даже самого стакана. Важно потому, что в тот понедельник дон Рафаэль не появлялся на работе, весь день в его кабинет никто не заходил.

– Луиза, вы ведь выбрасываете мусор из корзин каждый день? – спросил я ее.

– Конечно, мусорные ведра каждый день, – ответила она мне удивленно. – А почему вы спрашиваете?

– Да так, из любопытства. Спасибо.

Кто-то точно побывал в его кабинете в эти выходные, какая-то женщина. Женщина. Но не его жена, решил я.

Женщина. Но не родственница, решил я.

Женщина. Марта? Точно, Марта.

Я так привык решать все в одиночку за других, что когда реально что-то происходило, я уже не мог никого обвинить. Я мог только прятаться и бежать.

Я держал стакан в руке какое-то время, достаточно долго. Я мог бы не брать его, мог бы не смотреть на него, мог бы не входить в тот понедельник в тот кабинет. Если бы я не сделал всего этого тогда, то сейчас не шел бы по дороге, которую совсем не знаю, к месту, о котором только слышал.

Я мог бы уйти, но я остался там, сидя в кресле, представляя, как дон Рафаэль проникает субботним днем в офис компании не без участия охранника, которому никогда не помешают хорошие чаевые. Я представил его рядом с Мартой, привлекательной женщиной, полной противоположностью его жены, преданно ждущей его дома, пока он занимается сексом с любовницей прямо здесь, на этом черном кожаном диване.

Всего за несколько минут мне удалось придумать идеальный сюжет с главным героем – стаканом с отпечатками фиолетовой помады.

Я посмотрел на сеньору Луизу. Может, все намного проще: может, это она принесла сюда стакан с водой? Но нет, она никогда не пользовалась фиолетовыми или сливовыми оттенками помады, только классическим красным.

Ручка, которая была до сих пор не найдена, больной, который не хотел, чтобы его вычислили, мой план и теперь вот эта помада на пластиковом стакане. Это были, без сомнения, самые волнующие дни в моей жизни.

– Ваш стаканчик или я его выбрасываю? – ее голос разбудил меня.

– Нет-нет, выбрасывайте.

Она раздавила его своей пухлой ладонью и бросила в мешок для мусора.

Мы вышли оттуда, оба заблудившиеся в собственном неведении. Она, игнорируя причины, по которым я сопровождал ее каждый день. Я, игнорируя факт, что над дверью кабинета моргала камера видеонаблюдения. Идиот.

Вторник, 9 апреля 2002

Вторник, еще один.

То утро прошло, как и все остальные в нашей компании: в ожидании обеда.

Рафа пришел на работу поздно, что было странно, поскольку случалось такое довольно редко. Рафа жаждал крови. Но это была не просто очередная выволочка, это было одно из тех представлений, которые не так просто забываются. Как и всегда, он оставил дверь открытой, чтобы жертве было как можно больнее.

– В последний раз! Вы меня слышите, сеньор Гомес? Не будет больше возможностей. В последний раз! – отчетливо слышалось снаружи. – Я ему говорю, но как об стену горох! Я вас предупреждаю в последний раз! – сказал он, громко ударив по столу. – Какой пример вы подаете своим коллегам? Всем тем, кто приходит на работу вовремя.

Хави что-то пролепетал в ответ, но его слова едва были слышны даже с открытой дверью.

– В последний раз, я клянусь вам.

Громко крикнув еще несколько раз, он закончил свой монолог.

Хави вышел бледный и жутко расстроенный. Он мягко опустился в свое кресло рядом со мной. Хави хотел бы сказать что-то в свою защиту, хотел бы постоять за себя и не смог.

Молодой человек, который только-только купил квартиру в ипотеку, вряд ли мог позволить себе остаться без работы. Молодой человек, который рисковал буквально всем только потому, что не мог себя заставить прийти в офис на несколько минут раньше. Молодой человек со многими достоинствами и всего одним серьезным недостатком.

В тот день я с нетерпением ждал половины восьмого, чтобы начать обследовать столы в своем собственном отделе. Может, для того чтобы найти зеленую ручку, может, для того чтобы вернуться домой как можно позже.

Все ушли, и мы остались, как обычно, вдвоем: Луиза и я.

Она пришла, поздоровалась со мной и сразу направилась в кабинет бухгалтерии. Я решил начать со стола Эстреллы. Окинул взглядом сияющий чистотой стол в поисках ручки: безрезультатно. Можно было сразу переходить к другому столу, но я решил задержаться и заглянуть внутрь ящиков. Сначала я думал, что они будут запертыми на ключ. Но все три оказались открытыми: настоящая сокровищница.

Меня поразил жуткий беспорядок в самом верхнем ящике. На обыск требовалось некоторое время. Я взглянул на дверь: Луиза занималась своей работой. Я выдвинул ящик полностью, и он показался мне бездонным. Несколько пачек бумажных салфеток, ручка, две ручки, три ручки, все неиспользованные, новые, гелевые, черные, какие-то из них могли быть даже моими, небольшая косметичка, пластиковая коробочка из-под средства для макияжа, несколько билетов в кино и куча бумажек, свернувшихся клубочками на самом дне.

Я закрыл его, чтобы открыть следующий: визитные карточки парикмахерских, магазинов одежды, ресторанов, несколько солнцезащитных очков, какие-то чеки, металлическая статуэтка Девы Марии и несколько иконок, карандаш без ластика и еще куча бумажек, среди которых я нашел расчетные листки с ее зарплатой.

Несколько секунд я колебался, но так и не смог устоять перед соблазном. Я взял один расчетный листок и посмотрел. Эстрелла Гальвес Гарсия, родилась 12 марта 1956 года в Мадриде. Этот факт меня удивил: Мадрид. Но больше всего меня удивила сумма заработной платы: 3546 евро чистыми.

Первоначальное удивление переросло в возмущение: 3546 евро за то, что она сидела на своем рабочем месте от силы часа два, и то ничего не делая. Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, снова внимательно посмотрел на цифры. Я хотел найти объяснение этой вопиющей несправедливости.

Прочел еще раз: Гальвес, Гальвес, Гальвес… почему мне казалась знакомой эта фамилия?

Я на мгновение вернулся за свой стол, чтобы залезть в интернет. Я зашел на сайт собственной компании и получил подтверждение своим догадкам. Я просмотрел список работников мадридского филиала, изучил организационную диаграмму и нашел ответ – Рамон Руи Гальвес в руководящем составе. Это могло быть простым совпадением, но моя интуиция отказывалась в это верить.

Я снова вернулся к ее открытому ящику и продолжил копаться в ее жизни. Рядом с расчетными листками нашел кучу больничных, почти все от одного и того же врача. Я не совсем понимал их предназначение, возможно, они нужны были для того, чтобы оправдать свое постоянное отсутствие перед кем-то. Нашел также среди прочего кучу дипломов о курсах, которые она никогда не оканчивала, но якобы посещала их за границей. Жалкая ложь, один сплошной обман. Держа бумаги в своих руках, я хотел кричать на весь офис. Мне хотелось рассказать всем своим коллегам, что пока мы тут гнули спину по десять часов, она получала более трех тысяч евро только потому, что была родом из семьи большой шишки.

В тот день я пришел домой крайне возбужденный и очень расстроенный. Меня не волновало то, что Реби меня даже не поцеловала, что Карлито уже спал, что мы почти не разговаривали: мне было все равно. На какое-то время я даже позабыл о своем заброшенном плане.

Я лег спать, почти не проронив ни слова и даже не подозревая, что в ту ночь началось наше прощание. Я не знал тогда, я не подозревал, что поцелуй, которым мы тогда не обменялись, будет одним из последних.

С того самого вторника все пошло наперекосяк. Все произошло так быстро…

Среда и четверг, 10 и 11 апреля 2002

Эти два дня прошли, как один: без проволочек, без промедлений, настолько одинаково и быстро, что даже сейчас я путаюсь в каких-то моментах.

Два дня подряд Хави приходил на работу без опозданий.

Рафа нашел на документах скрепку от степлера. Он извинился перед Сарой. Эта встреча была намного приятнее первой: не было ни криков, ни нападок, ни ударов по столу, только смех, добрые слова и извинения со стороны дона Рафаэля.

Из кабинета Рафы Сара вышла с радостным облегчением.

– Он сказал мне, что проведет расследование, чтобы разобраться в случившемся, – прочирикала она мне, – у него есть доказательства того, кто это мог быть. Не такой уж он и плохой, как все его себе представляют. Он сегодня был по-настоящему добр ко мне.

– Великолепно, – ответил я, вздрогнув внутри всем телом.

Пятница, 12 апреля 2002

Как наркоман, находящийся под кайфом, я погрузился в тяжкий сон собственного любопытства. Притаившись за своим столом, я думал о Реби, о моей зеленой ручке, о наполовину реализованном плане, о скрепке на документах, с которых я сорвал желтую записку, о стольких вещах…

Пока я бродил по офису, я даже не думал о том, что меня, простофилю, в конце концов раскроют. Сеньора Луиза, Сара, Хави, Эстрелла, охранник… это мог быть любой.

И вот этот день настал. Всего за два часа до окончания рабочего дня дон Рафаэль появился на пороге. Так поздно. Очень странно. Какая-то безумно странная пятница.

Зазвонил мой телефон.

– Алло, – ответил я.

– Дон Рафаэль попросил меня позвонить вам и пригласить к нему в кабинет, – серьезным голосом произнесла Марта.

Мои ноги, руки, даже мои мысли задрожали. В голове пронеслись все открытые ящики, собранные бумажки, чужие вещи.

– Уже иду.

Медленно повесил трубку.

Я сидел неподвижно, уставившись в экран, ничего не видя перед собой. Руки лежали на клавиатуре, но пальцы отказывались что-либо печатать. Опустил глаза, страх подобрался к самому горлу. Я постарался взять себя в руки, выждать время, необходимое для того, чтобы отдышаться, но при этом не заставлять себя слишком долго ждать. Выждать нужный момент. Но время играло против меня.

Я встал, опираясь на стол. Я почувствовал, как пот стекает по спине, как он проступает в районе подмышек и даже в области паха. Я посмотрел на Сару глазами человека, которого ведут на виселицу. Она испуганно посмотрела в ответ.

Она не сказала ни слова. Я ничего не сказал. Я вспомнил, как вызывали Сару, как вызывали Хави. Мы посмотрели друг на друга, и я ушел.

Я постучал в открытую дверь. Два сухих удара костяшками пальцев. Робко встал в дверном проеме.

Сидя, откинувшись на спинку кожаного кресла и разговаривая с кем-то по мобильному телефону, он указал мне рукой, чтобы я заходил. Я зашел и закрыл дверь.

Смеясь со своим собеседником, он также рукой пригласил меня сесть. Я молча сел. Спустя несколько минут он повесил трубку.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и думаю, это был первый раз, когда я смог по-настоящему рассмотреть черты его лица. Я видел это лицо тысячу раз, но мне кажется, что до этого момента я никогда не смотрел в него в действительности. Сидя там, я видел перед собой человека, единственной в жизни заслугой которого был брак по расчету. Я видел человека, поднявшегося из грязи в князи благодаря чужим деньгам. Человека, раскинувшегося теперь в кожаном кресле, которое запросто могло быть моим – почему бы и нет?

Нам обоим стало не по себе от этого взгляда, будто мы бросили друг другу вызов, а затем вдруг решили отступить. Он разложил перед собой какие-то бумажки, открыл ящик стола и заговорил.

Он не стал ходить вокруг да около, а сразу перешел в атаку, как делают те, кто привык побеждать.

– Мне сказали, что последнее время вы допоздна задерживаетесь на работе, – начал он тоном, имитирующим беспокойство. – У вас какие-то проблемы?

В какое-то мгновенье я чуть не попал в ловушку, но, в конце концов, мне не хотелось думать ни о Луизе, ни о Марте, ни о Хосе Антонио, ни об Эстрелле. Я был близок к этому, но нет.

– Нет, вовсе нет, – с натянутой улыбкой сказал я, – у меня все в порядке. Просто в последнее время работаю над заказом и немного опаздываю по срокам, – солгал я, как мог, в ответ на вопрос, заставший меня врасплох.

– Вы же знаете, что, если что-то не так, вы всегда можете мне рассказать. В конце концов, я здесь для того, чтобы попытаться решить любую проблему, – продолжал настаивать он, прикидывая, как долго я продержусь.

– Нет, правда, все в порядке, – пот градом покатился по спине, а голова начала зудеть. Я дважды почесался, и он это заметил. Улыбнулся.

Он расправил плечи, желая затянуть веревку на моей шее потуже: ему было достаточно лишь немного потянуть. И он сделал это. Он открыл свой ящик, порылся в нем. Я вздрогнул всем телом, еще даже не подозревая, какой сюрприз меня поджидает.

– Ох уж эта уборщица, всегда оставляет здесь свои вещи, – улыбнулся он, вытаскивая из ящика белый пластиковый стаканчик с отпечатком фиолетовой помады и ставя его вверх дном в полуметре от меня. Он посмотрел на меня, я посмотрел на него в ответ.

Он снова сунул руку в ящик и достал пачку сигарет.

– Будете? – властно спросил он, позволяя курить там, где это было запрещено.

– Нет, я не курю.

Я не хотел вступать в его игру ни при каких условиях.

Он сделал две или три затяжки, выбрасывая клубы дыма в воздух, по-прежнему развалившись в кресле.

– Надеюсь, что это останется между нами, – подмигнул он мне, и я сразу понял, что он имел в виду вовсе не сигареты.

– Да, не волнуйтесь, – ответил я.

– Видите ли, – продолжил он неторопливо, делая еще одну затяжку, – есть удовольствия, которые нельзя запретить. И незачем кому-то об этом знать. Кроме того, нехорошо вторгаться на чужую территорию, ведь никогда не знаешь, что можешь там найти. Вы меня понимаете?

– Да, не переживайте.

– Отлично. Тогда нам больше нечего сказать друг другу, не так ли? – Он сделал последнюю затяжку, а потом затушил ее в пластиковом стаканчике.

– Нет.

– Отлично. Отлично. Ах да, и помните, что я начинаю переживать, когда наши сотрудники так много времени проводят на работе. Ведь у всех есть семьи, социальная жизнь… – он раздавил стакан и бросил его в мусорную корзину.

– Вам не о чем переживать, я постараюсь уходить домой вовремя.

«Три, два, один – нокаут», – подумал он, но в действительности я уже покинул ринг, успев увернуться от удара и вернуться в целости и сохранности на свое место.

Понедельник, 15 апреля 2002

В выходные мы с Реби практически не смотрели друг на друга, практически не пересекались. Мы жили параллельно в доме, который все меньше и меньше становился похожим на дом.

Шесть часов вечера очередного понедельника. Мне совсем не хотелось работать. Если честно, мне вообще ничего не хотелось. Поэтому я убивал время своим любимым еще с детства занятием: игрой в цифры. Я взял лист бумаги, белый, чистый.

Взял черную ручку, потому что зеленая так до сих пор и не нашлась, и начал по косточкам раскладывать свою жизнь. Записал:

Сон. С двенадцати до семи: 420 минут.

Встать, позавтракать, переодеться, принять душ, отвезти Карлито, добраться до работы. С семи до половины девятого: 90 минут.

Работа до обеда. С половины девятого до половины второго: 300 минут.

Обед. С половины второго до трех: 90 минут.

Работа после обеда. С трех до половины восьмого: 270 минут.

Дорога домой. С половины восьмого до половины девятого: 60 минут.

Дом. Искупать и покормить, поужинать, убрать со стола, кофе. С половины девятого до одиннадцати: 150 минут.

Остальное. С одиннадцати до двенадцати: 60 минут.

Остальное – это все, что у меня было. Остальное – чтобы время от времени поговорить, полежать на диване, поставить стиральную машинку, посудомойку, сушилку. Остальное – чтобы посмотреть телевизор. Остальное – обязательный атрибут каждого дня. Остальное в моей жизни, остальная жизнь.

Остальное – один час. Загнанный в угол час посреди ночи, ничего не меняющий, ни на что не используемый. Бесполезный час, чтобы прогуляться, посмотреть фильм или заняться спортом.

Остальное было главным оправданием, почему я постоянно откладывал и затягивал свой план.

План: подниматься вместе в горы, купаться вместе в реке, промокать под дождем, рисовать дома в воздухе и облака на земле, отказаться от этой бесцельной жизни, дотянуться до мечты, использовать губы для чего-то большего, стареть осмысленно, а не по накатанной, как было до сих пор. Обедать в ресторане, где официант знает нас по именам, где люди спрашивают нас о Карлито, когда он болеет, где мы можем пригласить домой друзей перекусить, путешествовать по местам, не имеющим ничего общего с офисом, с квартирой, которую мы изучили досконально.

Я порвал лист бумаги.

Осмотрелся и снова подумал об онкологе, но так и не заметил никого, кто был бы похож на больного.

Тоскливо ждал.

19:30.

Вторник, 16 апреля 2002

Я совершил ошибку, которую в действительности совершил уже давно.

Луиза вошла в кабинет дона Рафаэля, и я последовал за ней. Я забыл о нашем пятничном разговоре.

У нее не было привычки открывать чужие ящики, а у меня была. Но это произошло случайно, непреднамеренно, по нелепому стечению обстоятельств.

Пока она убирала, я сел в кресло Рафы и, воспользовавшись шансом, открыл верхний ящик чужого стола. Я увидел маленькую деревянную коробку. Я вытащил ее и взял в руки. Случайно найденное сокровище заставило меня забыть о том, что я был не один…

– Вы позволите? – голос Луизы напугал меня.

Испуг привел к тому, что руки мои ослабли и, неловко ими взмахнув, я позволил деревянной коробке, все еще закрытой, упасть на пол. От удара она открылась. К счастью, не сломалась. Мы оба перепуганно посмотрели друг на друга. Содержимое вывалилось на пол, и я присел, чтобы собрать все обратно: бумажки, ножницы, сигареты, ручку и упаковку презервативов, открытую и почти пустую. Луиза заметила ее и покраснела.

Она ничего не заподозрила, я – да.

Белокурая жена, находившаяся уже несколько месяцев в интересном положении, и пачка презервативов с несколькими длинными и темными волосами.

Я искал камеру взглядом. Я подозревал, что это был единственный способ, как он мог узнать про стакан. Наконец я нашел ее – прямо над дверным проемом она подмигивала мне своим красным огоньком. Я посмотрел в объектив и улыбнулся: я знал, что мы смотрим друг на друга.

Среда, 17 апреля 2002

Ничего не произошло, и это было странно, потому что я ожидал события.

Я искал уже почти забытую ручку и притаившегося больного.

Четверг, 18 апреля 2002

Ничего не произошло, и это было странно.

Я потерял бдительность.

Я предполагал: может, камера не была включена в тот день, может, он еще не просмотрел запись, может, там закончилась память, может…

Пятница, 19 апреля 2002

Десять утра. Зазвонил мой телефон.

Это мог быть кто угодно: клиент, коллега… но я знал, что это был звонок, которого я уже давно ждал.

Я неторопливо снял трубку, без страха, без нервов, потому что впервые понял, что хочу сыграть в игру.

– Дон Рафаэль просит вас зайти к нему в кабинет, – и тут же повесила трубку.

Я остался сидеть, держа трубку возле уха, представляя себе Марту, развалившуюся на черном кожаном диване с широко расставленными ногами. Я представил ее с такой внушительной зарплатой, как брюки Рафы в тот момент.

Догадывалась ли она о моих поисках? Сказал ли Рафа ей что-нибудь? Знала ли она, что все снимается на камеру? У кого были эти записи? Смотрел ли их охранник?

Я постучал в дверь и вошел. Дон Рафаэль говорил по телефону. Я уселся на стул.

Я видел неодобрительную гримасу на его лице, заметил также – вопреки предыдущему разу – желание избавиться от собеседника.

Он повесил трубку и увидел, что я уже сел без его приглашения.

Это была игра в открытую, без дураков.

– Что именно вы делаете здесь после половины восьмого? – спросил он меня в упор.

Но в этом вопросе я почувствовал его уязвимость: нюанс, которым я должен был воспользоваться.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – ответил я.

На несколько секунд воцарилось молчание.

– Я не буду больше повторять. Я просто хочу знать, что вы делаете здесь после окончания рабочего дня?

– Я говорил вам на прошлой неделе. Я заканчиваю накопившуюся работу.

– И почему у вас накопилось так много работы? – он сделал вдох, немного расслабился, и это меня напугало. – Вам не хватает времени? – снова вздохнул и добавил: – Потому что, если вы не справляетесь с работой, мы будем вынуждены пересмотреть вашу зарплату.

Я раскусил его стратегию: деньги. Я даже не вздрогнул.

– У меня никогда не было ни с кем проблем. Я всегда хорошо и в срок выполнял свою работу, поэтому не понимаю, к чему вы сейчас клоните.

– Я лишь говорю о том, что какая-то часть зарплаты платится вам именно за продуктивность. И этот показатель настолько относителен, настолько субъективен… потому что, может, теперь вы уже не настолько и продуктивны.

– Если вы так считаете, это ваше право, я попрошу встречи с… – я чуть было не сказал «с отцом вашей жены», – с управляющим, и мы будем говорить уже вместе с ним.

Я перешел в наступление, чего он, похоже, вовсе не ожидал.

И это «говорить вместе с ним» открывало возможность поговорить о стольких вещах. О рабочих делах, о том, что происходило в кабинетах. Стал заметен испуг на его лице. Я тут же расправил плечи…

Он встрепенулся, и я увидел, как глаза его часто заморгали. Он выдвинул ящик стола и принялся искать…

– Вы же не собираетесь сейчас курить? – спросил я его.

Он так и застыл от удивления: сигарета в одной руке, зажигалка – в другой.

Он сидел молча и не двигаясь, ожидая, что я скажу дальше.

– Я просто предупреждаю, потому что мне от дыма становится плохо. Придется разговаривать с профсоюзами, объяснять им ситуацию, потому что по действующему законодательству…

И в этот момент я увидел настоящую ненависть в глазах человека. Он бросил сигарету в ящик, положил зажигалку в карман, но не нашел, куда спрятать ярость, поэтому тут же напал, зашел оттуда, откуда я меньше всего ожидал.

– А ваша жена в курсе, чем вы занимаетесь по вечерам? Она знает, что вы остаетесь тут с уборщицей, копаясь в чужих жизнях? Она знает, что вы проводите так много времени с Сарой, этой темноволосой малышкой? – выпалил он в мой адрес.

Это был блеф, я знал. Для него это был последний вариант: ложь. Я парировал:

– Конечно, знает, но главное в другом: откуда знаете вы? Я что-то не припомню, чтобы вы были здесь хотя бы один вечер. Так откуда это известно вам? – я ответил ему в надежде, что нервы его сдадут, и он признается в наличии камер, которые нелегально записывают все происходящее в его кабинете. Но он этого не сделал.

– Ну у меня есть свои источники, люди, которые здесь остаются, например, уборщица.

И здесь он опять прокололся: он даже не знал, как зовут уборщицу. Если бы он сказал, к примеру: «Луиза, уборщица», то я бы ему поверил. Но нет, он не знал ее имени. Он никогда не разговаривал с ней.

– И потом, – продолжил он нападать, – огромное количество людей поговаривает, что между вами и Сарой существует не только дружба. Ходят слухи…

Сара? Сара и я? Что он хотел этим сказать? Я понял только одно: ложь – это последний крик отчаяния. Да, в горячую пору мы с Сарой всегда оставались в офисе, чтобы вовремя завершить работу над некоторыми проектами, но не более того.

– Я ценю вашу заботу о моей семье, но это лишнее, потому что я честен со своей женой. А вы?

Это был взрыв. На этом битва остановилась, и никто из нас больше не хотел продолжать нападки. Мы оба были ранены, но все еще живы.

Молчание.

Но когда я уже подумал, что мы оба согласимся на ничью, он удивил меня, достав последний козырь из рукава. И мне пришлось сдать эту партию.

– Ах, вот еще что. Хави снова начал опаздывать на работу. Если вы не в состоянии с этим справиться, то это сделаю я.

На этом мы разошлись: нам обоим было что терять и нечего было выигрывать.

Но я знал, что начиная с той пятницы абсолютно все будет по-другому. Теперь вопрос стоял так: либо я, либо он.

В конечном итоге мы ушли оба, но это повлекло за собой много последствий.

Слишком много.

Суббота и воскресенье, 20 и 21 апреля 2002

Очередные написанные под копирку выходные.

Мы с Реби практически не разговаривали.

Я так и не смог рассказать ей о своем плане.

Наши отношения ухудшились настолько, что нам даже не хотелось говорить на эту тему.

Пока она занималась домашними делами, я уходил гулять в парк.

Пока она ходила за покупками, я сидел дома.

Пока я ужинал, она играла с Карлито в другой комнате.

Пока она ужинала, я уже спал.

Тем не менее я использовал субботу, чтобы наполнить кладовую еще большим количеством вещей, необходимых для реализации плана, который на данный момент был только моим и только для меня.

Понедельник, 22 апреля 2002

Выходные принесли с собой временное перемирие. В тот понедельник никто не захотел встречаться лицом к лицу, поэтому партия неожиданно была разыграна в другом месте.

Вечером я немного задержался, заканчивая работу над одним заказом. Поздоровался с Луизой, когда та пришла, но не стал вступать в привычную светскую беседу.

Около половины восьмого я вышел один из офиса. На улице я вдруг заметил припаркованную поблизости машину. Я заглянул внутрь, потому что лицо сидящего на водительском сиденье человека, обращенное в мою сторону, мне показалось знакомым: Хосе Антонио.

Он изменил тактику. Сначала я подумал о том, чтобы удариться в бегство, но, поняв, что мне абсолютно нечего терять, передумал. Я направился к машине.

Я перешел дорогу – на его лице застыло удивление. Он хотел было спрятаться, но не смог. Он хотел бы сбежать, но я уже был рядом. Он открыл окно.

– Привет, Хосе Антонио, – сказал я ему, расползаясь в улыбке.

– Привет, – смущенно отозвался он.

– Что ты тут делаешь? – спросил я.

– Да… да, я… ну, так, ничего… просто друга жду. – За одну секунду он не смог придумать лучшего ответа. – А ты? – тут же перешел он в нападение.

– Чтобы ночь кому-нибудь испортить, не так ли? – спросил я в лоб.

Мы оба замолчали. Я видел по его глазам, что он понимает, о чем я говорю.

– В общем, я иду домой, и думаю, что если твой друг не придет, то тебе следует сделать то же самое, – я наслаждался моментом.

– Да, конечно… доброй ночи, – ответил он.

Я пошел в сторону стоянки, не оборачиваясь. Добрался до угла и уже там, скрывшись из его поля зрения, остановился и начал наблюдать за ним. Я посмотрел в стоявшее тут же на углу дорожное зеркало. Не прошло и двух минут, как он запустил мотор и уехал прочь. Очевидно, что он шпионил за мной. Безусловно, ему приказали.

Я пришел домой поздно. Настолько поздно, что мы с Реби уже даже не имели возможности поговорить. Я должен был привести свой план в действие как можно быстрее, до того, как наши мучающиеся в агонии отношения умрут окончательно.

Вторник, 23 апреля 2002

Со стороны Рафы не было никаких сюрпризов.

На часах пробило половина восьмого, и всего за несколько минут офис опустел.

Мне тоже следовало уйти, чтобы приехать домой и рассказать Реби о своем плане. Но я боялся. Я был трусом, который предпочитал задерживаться на работе и возвращаться как можно позже, чтобы она уже успела уснуть. Трусом, который там, в уединении спальни, возможно, когда-нибудь найдет в себе смелость, чтобы признаться ей в своем желании изменить нашу жизнь.

Я задержался в офисе еще некоторое время.

А потом еще.

Пришла сеньора Луиза, и мы поздоровались.

Она пошла убираться.

Я остался один.

Меня снова охватило жуткое любопытство: почему Эстрелла получала такую большую зарплату?

Я подошел к ее столу: мне оставалось изучить содержимое третьего ящика. И пока сеньора Луиза занималась своими делами, я занимался своими: погружался в чужие тайны. Открыл третий ящик и достал оттуда несколько модных журналов, каталогов, магазинных чеков, пару-тройку помад, небольшое зеркало… Я собирался обыскать самое дно в надежде найти какое-нибудь сокровище, когда чья-то рука легка мне на плечо.

Легкая рука, небольшая, которая скорее опиралась на меня, нежели сжимала. Я тут же понял, что это был не дон Рафаэль, и вздохнул с облегчением. Я повернулся и увидел перед собой лицо Сары. Мое сердце тут же успокоилось.

– Что это ты выискиваешь в ящике у Эстреллы? – удивленно спросила она.

– Ничего, ничего такого, просто… – я придумывал на ходу, – подумал, что у нее может быть моя гелевая ручка… ну зеленая, помнишь?

– У нее? – Сара посмотрела на меня с еще большим удивлением.

Я не знал, что еще сказать, поэтому моим единственным спасением было сменить тему разговора, спросить о чем-нибудь ее.

– А ты что здесь делаешь в такое время?

– Я оставила ключи от машины в ящике стола, и, надеюсь, они здесь. Заметила, что их нет, уже когда добралась до гаража.

– Вон оно что, – ответил я.

Она пошла к своему столу за ключами. Я собрал в кучу все, что достал, и положил обратно в ящик. Пристыженный, я пошел на свое место и сел за стол.

Сидя рядом, как все эти долгие годы, мы посмотрели друг на друга. Она вдруг придвинулась ко мне и резким голосом спросила:

– У тебя есть минутка?

– Что? – не понял я.

– Мне хотелось бы поговорить с тобой минутку, у тебя есть время на чашечку кофе? Внизу, где-нибудь не здесь, – прошептала она.

Внизу, не здесь – странно. Я посмотрел на часы: было еще рано. Почему бы и нет?

– Ладно, подожди секунду.

Я пошел к сеньоре Луизе, чтобы сказать ей, что ухожу. С разочарованием на лице она попрощалась со мной до следующего дня.

Вернулся к Саре, которая все еще сидела в своем кресле и ждала меня.

Выключил компьютер и взял куртку. Мы оба направились к лифту. Я видел, что она сильно нервничает.

Какой же я был слепой в ту ночь, я ничего не замечал. Если бы я только заподозрил что-то неладное, я бы еще смог все изменить, но я ничего не понимал.

Мы вышли из здания, попрощавшись с охранником. Уже на улице я снова увидел машину Хосе Антонио, который должен был – хоть и против желания – быть там. Я посмотрел на него и понял, что мне лучше опустить голову.

– Что-то не так? – спросила Сара.

– Нет-нет, ничего.

Мы отправились в кафе на углу. Уселись за укромный столик в самом углу, отдаленный, скрытый от глаз посторонних. В это время народу уже практически не было: только официант и два пожилых сеньора, которые потягивали свой вечерний кофе.

Мы тоже заказали себе по чашке.

Мы не проронили ни слова, пока к столику не подошел официант, будто боялись, что его появление прервет важный разговор.

– Ты скажешь мне, наконец, что случилось? – с любопытством спросил я.

– Ничего страшного, – ответила она мягко и смущенно. И по этой фразе я понял, что наш разговор должен был быть важным.

Мы снова замолчали, слушая тишину. Было так трудно разгадать ее секрет.

Сара взяла чашку в руки, поднесла ее ко рту и, опустив глаза, заплакала. Это были едва слышные, приглушенные рыдания, которым чувство стыда не позволяло вырваться наружу в полную силу в общественном месте.

Я положил свою руку на стол прямо перед ней. Она положила сверху свою ладонь, погладила мои пальцы, обхватила мое запястье. Мы посмотрели друг на друга, и в этот момент я вдруг почувствовал то, что не должен был чувствовать.

Мы молча сидели, держась за руки. Смотрели друг на друга, как два школьника, как два влюбленных человека, коими в глубине души не являлись. Наши головы приближались друг к другу. Это было непроизвольное движение. Наши лица отделяли какие-то десять сантиметров, между нашими губами было всего несколько секунд.

Мы глубоко дышали. И не могли даже моргнуть.

Звук кофемашины заставил нас проснуться. Мы понимали, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Я отпустил ее руку, и мы как будто тотчас отпустили друг друга.

Мы выпили немного кофе, и я снова начал ее расспрашивать.

– Что с тобой, Сара? Что-то случилось с Дани? – спросил я, пытаясь найти выход из неловкой ситуации.

Она никак не решалась.

Теперь я знаю, что эти слова были слишком личными. Они шли не от головы, и даже не от сердца, они вырвались из самых глубин ее души. И каждая фраза, пробившаяся наружу, была обескровлена, испещрена язвами чувства вины. Но она не сказала этого, или, возможно, сказала, сама того не поняв.

Это было признание. У Сары не было никого. У нее не было семьи, к которой можно было бы обратиться: все жили слишком далеко. У нее почти не было друзей, поскольку сын занимал все ее время. Саре нужно было жить, ей нужны были ощущения, которые необходимы всем, ей нужно было то же, что и всем, о чем не говорят. И в этот момент я оказался самым близким для нее человеком, тем, кто уже давно знал историю ее жизни.

– Бывают моменты, в которых… когда… мне так одиноко, – попыталась объяснить она, – так одиноко, что внутри меня все разбивается на мелкие осколки. Мне всего тридцать два года, а я ощущаю себя одинокой, и каждый день, когда я возвращаюсь домой, его стены сводят меня с ума. Одиночество, ты знаешь, что такое полное одиночество? – спросила Сара, снова начав всхлипывать.

Я молчал.

– Бывают дни, и их больше всего, когда я просто выхожу из четырех стен моего дома, чтобы запереть себя в четырех стенах офиса, а затем снова возвращаюсь в четыре стены дома. И знаешь, кто меня там ждет? Никто. Только одиночество. Быть одной, потому что нравится быть одной, не имеет ничего общего с тем, чтобы быть одинокой. Одиночества не желает себе никто. Уже много лет у меня никого нет… никого. Конечно, у меня были короткие отношения из числа тех, что удовлетворяют основные потребности, которые длились несколько дней, а то и часов. Пустые отношения, где все заканчивается, как только они узнают о существовании Дани, где все даже не начинается. Пять лет я только и слышу фразы: «Я тебе перезвоню», «Увидимся», «Ну у меня есть твой телефон». Но никто не перезванивает, и я ни с кем не вижусь, потому что знаю, что не давала никому свой номер. Отношения, которые длятся ровно до тех пор, пока они не находят то, что ищут. Но я ищу что-то большее. Я ищу возможность поговорить, знать, что завтра, на следующий день и даже через день кто-то будет ждать меня дома. Кто-то, кому будет интересно, что произошло со мной за день, с кем я смогу разговаривать, как сейчас с тобой. Я не ищу кого-то конкретного: ни идеального, ни красивого, ни высокого, ни темноволосого, ни блондина. Я просто ищу того, кто не испугается, когда узнает, что у меня есть ребенок, который нуждается во мне не меньше, чем я сама нуждаюсь в этом ком-то.

Сара продолжала говорить, и на мгновение мне показалось, что она даже забыла о моем присутствии. Находясь будто в трансе, она сказала то, что не должна была говорить, по крайней мере, мне.

– Я уже несколько недель встречаюсь с человеком, которого интересует только секс, не более того. Только на этот раз все по-другому. Только секс, но все равно мне страшно, потому что я боюсь ошибиться даже в этом. Секс – это, конечно, прекрасно, но как же я? Я знаю, что мне не следует продолжать подобные отношения, но это так… это так сложно объяснить, и еще сложнее понять…

«Все по-другому» – это были ключевые слова, которые я не смог разглядеть, не смог вовремя разгадать. Этот нюанс помог бы мне в тот день избежать катастрофы. По-другому. Да, но в чем именно по-другому? Что было по-другому именно для нее? Это было так призрачно, так невнятно, что я не смог вовремя понять, и теперь мне безумно стыдно.

– Только секс, – продолжала она, – только для того, чтобы удовлетворить естественные потребности. Я знаю, что это неправильно. Но какая разница? Какая разница, когда тебя некому наказать за это? Какая вообще теперь разница?

Сара умолкла и посмотрела на меня так, будто очнулась после долгого сна.

Она посмотрела на меня с удивлением, как-то странно, но, прежде всего, если что-то и было в этом взгляде, так это чувство глубокого сожаления. Она слишком много сказала, она слишком сильно открыла свою душу. Она говорила со мной так, как могла бы говорить только со своим дневником. На последних словах она забыла, что я был рядом. Она позволила вырваться наружу словам, которые должны были навсегда остаться где-то глубоко внутри.

И перед этим взглядом я чувствовал себя опустошенным, потерянным. Я не смог разглядеть всех скрытых смыслов в том, что она рассказывала мне, сама того не желая. Все, что хотела сказать, так и не сказав. Второй раз в моей жизни, в ее жизни, я не знал, как ей помочь.

Этот разговор не объединил, а разлучил нас. В тот день оборвалась наша дружба, оборвалась та связь, которая установилась однажды ночью, когда она мне поведала о потере своих двух Мигелей.

Никто не способен, настолько обнажив свою душу, продолжать идти вперед, будто ничего не было. С того дня началось наше отчуждение. Мы избегали друг друга, мы расставались, оставаясь друзьями, но теперь все было по-другому.

Она – своим признанием, я – своим нежеланием ее вовремя остановить, мы только что разорвали нашу дружбу, деликатно, мягко, без гнева и упреков.

– Мне нужно идти, – сказала она тихо.

– Тебя кто-то ждет? – спросил я ее.

– Это важно? – она мне не сказала ни да, ни нет.

Вопрос остался без ответа, повиснув в воздухе условностей.

Теперь я думаю, что в ту ночь мы оба могли бы потерять гораздо больше, мы могли бы изменить наши отношения. Мы могли бы оба оказаться в ее комнате. Сара искала любовь, а я… я не знал, что искал.

– Нет-нет, – смущенно ответил я.

Мы замолчали, посмотрели друг на друга и во второй раз придвинулись ближе друг к другу. Мы взялись за руки, она приблизила свои губы к моим и, будто шепотом, поцеловала меня.

Это длилось мгновение, страстно.

– Нет, Сара, нет… – сказал я, отпрянув от нее.

– Прости.

Мы молча допили кофе.

Мы не могли смотреть друг другу в глаза.

Мы вышли на улицу в полной тишине и попрощались практически навсегда.

– Пожалуйста, не осуждай меня, не думай об этом. Забудь обо всем, что случилось.

– Сара… – Но она побежала прочь, и я понял, что в тот день я также потерял и ее. Навсегда.

«Забудь обо всем, что случилось». Но это было невозможно, я никогда не смогу забыть разговор, который изменил наши отношения раз и навсегда.

Среда, 24 апреля 2002

Уволили Хави.

Не было выговоров, диалогов, монологов.

Хави пришел на двадцать минут позже. И это был подходящий повод, но не для него, а для меня – наглядный урок.

В этом увольнении была угроза, косвенная, скрытая, но все же угроза в мой адрес.

Все было тихо, без скандалов, но жестоко.

Он позволил ему опоздать и сыграть с ним в эту рисковую игру. Он позволил ему даже выйти на ланч в тот день, позволил ему расслабиться, чтобы потом, через два часа, с наслаждением убить одним ударом.

Мы только-только вернулись с ланча, как вдруг зазвонил телефон Хави. Зазвонил так, как обычно звонят, когда несут дурную весть.

Хави снял трубку, и через пару секунд лицо его застыло.

Повесил трубку, проглотил слюну и облокотился на стол. Скрестил руки и опустил на них голову. А затем внутри него все оборвалось.

«Вы уволены. Пожалуйста, соберите личные вещи».

Ничего больше, коротко и ясно. С этого момента Хави больше не работал в нашей компании.

Он встал, поднял вверх голову и со словами «Позже поговорим» покинул свое рабочее место, свою компанию, свой источник средств к существованию.

Хави больше никогда не возвращался, не было ни единой весточки о его жизни. Он не звонил, мы тоже. Он не звонил, и, возможно, не делал этого из чувства стыда, возможно, потому что не знал, что сказать, как справиться с ситуацией. Возможно, он не звонил, потому что надеялся, что мы сделаем первый шаг. Мы не звонили ему, возможно, из-за того, что не хотели его беспокоить, не хотели, чтобы он чувствовал себя некомфортно, не знали, что ему сказать. Может быть, мы не звонили, потому что надеялись, что он сделает первый шаг.

В половине первого зазвонил мой телефон. Дон Рафаэль, как всегда, через Марту вызывал меня к себе.

Но я не расстроился, я даже не испугался. Я встал и спокойно направился к его кабинету.

– Проходите, проходите, – сказал он, махнув рукой.

– Вызывали? – спросил я, усаживаясь на стул без приглашения.

– Как следует из внутреннего положения компании, касающегося отдела кадров, я должен сообщить вам, что один из сотрудников, входящих в вашу рабочую группу, был сегодня уволен, – сказал он мне, стараясь отыскать что-то в своем ящике.

Он достал пачку сигарет, черную гелевую ручку и пачку с презервативами, которую отложил в сторону.

– Чего только не найдешь иногда в ящиках стола! – сказал он, уставившись мне прямо в глаза. – Ах, ну вот же она, – и достал синюю папку с двумя листками бумаги внутри. – Итак, посмотрим. Я постараюсь быть краток: после нескольких не возымевших результата предупреждений, касающихся поведения Хавьера Гомеса, после трех уведомлений, указывающих на явное отсутствие пунктуальности и уважения к правилам компании…

Его театральная постановка растянулась минуты на три, и он, наконец, спросил:

– Хотите что-нибудь добавить?

– Только то, что, несмотря на его утренние опоздания, он всегда выполнял работу в срок и отрабатывал это время в обеденный перерыв или после работы.

– А мне все равно. Вы меня понимаете? Мне плевать. Его непунктуальность является в глазах компании серьезным проступком, но за это он постоянно оставался безнаказанным. Разве ваши товарищи не имеют такого же права опаздывать? Может, он чем-то лучше вас или любого из ваших коллег?

И тут, сам того не желая, а может, и наоборот, он закричал на меня. И я угодил в ловушку. Виной тому были не крики, к чему все давно привыкли, а его лицо, в котором читалась безграничная власть. Бывают случаи, когда люди теряют контроль над собой и ничего уже не могут с этим поделать.

– Может быть, Эстрелла чем-то лучше меня или моих коллег? – крикнул я ему в лицо. Но как только слова слетели с моих уст, я понял, что допустил серьезную ошибку.

И доказательством тому стала воцарившаяся тишина. Это было, несомненно, мое поражение, пусть и маленький, но провал. Он жаждал моего самоубийства на камеру: признания в том, что мне известно что-то такое, что я никогда не должен был знать. К собственной радости, я сдержался и больше не сказал ни слова.

– Ну, Эстрелла – это отдельный случай, поэтому у нее свои условия труда и своя зарплата… – тут он замолчал, выжидая, чем я буду парировать. Но я устоял. – В любом случае я думаю, что все это не ваша забота.

– Так тогда и не сравнивайте, потому что не все мы тут равны! – крикнул я ему.

– Безусловно, – и снова его властная улыбка. – Вы совсем не похожи на меня.

Он бросал вызов за вызовом, испытывая мое терпение. В действительности, кроме презервативов, пластикового стакана с фиолетовой помадой и привлекательной секретарши, у меня на него ничего больше не было. Он знал, что я безоружен.

– Нет, к счастью, я совсем не похож на вас, – мне уже было нечего терять, мне было уже все равно, потому что было жутко обидно и больно за Хави…

– Что вы имеете в виду? – продолжал он провоцировать меня.

– Только то, что меньше всего на свете мне хотелось бы походить на вас, – сказал я, глядя ему прямо в лицо.

Может, это было из-за увольнения Хави, может, из-за поведения Рафы – из-за упаковки презервативов, которую он демонстративно выложил передо мной на стол, может, из-за его жены или из зависти, я не знаю, но впервые в жизни я наслаждался тем, что причинял боль другому.

– А вы думаете, что мне хотелось бы походить на вас, ничтожество? – начались оскорбления. Я довел его до белого каления, зная, что за моей спиной осталась открытой дверь.

– Вы хоть знаете значение слова «ничтожество»? Ничтожество – это никчемный, бессодержательный человек. И знаете, как пишется слово «бессодержательный»? Оно пишется через «о». И знаете ли вы, дон Рафаэль, насколько это режет глаз, когда мы получаем от вас по электронной почте письма с кучей орфографических ошибок? Как можно быть настолько безграмотным и даже не замечать этого? – я тоже умел оскорблять. – И кстати, увольнять… Увольнять кого-то, как вы только что сделали, тоже пишется через «о». Этому детей учат еще в школе.

Я подписал себе смертный приговор. Я понял это сразу, как только перестал говорить, как только увидел, что он даже не в состоянии подобрать слова. Я встретился с быком, рвущимся протаранить меня, с человеком, желающим покончить со мной и не подозревающим, что это был и его конец тоже. Снаружи было полно свидетелей, и не все были похожи на него.

Он сдержался, хотя я прекрасно видел, чего ему это стоило. Камера, безусловно, все записывала. Дверь была открыта настежь, равно как и раны его самолюбия.

– Убирайтесь отсюда! – крикнул мне. – Убирайтесь отсюда, идиот!

– Ничего другого я от вас и не ожидал, – и, продолжая обращаться к нему на «вы», я попрощался.

Мы оба встали, наши тела двинулись навстречу друг другу. И когда наши взгляды встретились, голосом, пропитанным яростью, он тихо зашипел.

– Как долго, по-твоему, продлится твой брак? – спросил он и улыбнулся.

Я ушел, растерянный, не сводя с него глаз. «Как долго, по-твоему, продлится твой брак?» Что это вообще значило?

* * *

В ту среду я не стал дожидаться сеньору Луизу. Впервые за долгое время мне просто хотелось поскорее вернуться домой.

Я не разговаривал с Сарой, не разговаривал ни с кем, не звонил Хави, просто ушел в положенное время: пробил пропуск и исчез. В каком-то смысле я одержал над ним небольшую победу.

От возвращения домой я не ждал ничего необычного.

И вместо того, чтобы рассказать Реби о своем плане, мы с ней поссорились.

Я пришел расстроенный, она была подавлена. Мы даже не стали сдерживаться. Это была серьезная, мучительная, причиняющая физическую боль ссора. Она отличалась от ссор влюбленных, потому что в ней больше не было места сожалению, страху потерять друг друга, слезам в подушку и признанию вины. Нет, она не была ссорой влюбленных.

Отличалась она и причинами. Их попросту не было. Теперь любая глупость могла разлучить нас навсегда. Порожденная взаимной усталостью, любая ссора стояла между нами и каждый раз приводила к более ожесточенным столкновениям.

– У нас ничего нет на ужин? – спросил я, глядя на нее, лежащую на диване.

– Нет, – ответила она, даже не поворачиваясь в мою сторону, не обращая на меня внимания.

– А каннеллони где? Вчера оставалось, по крайней мере, четыре штуки, – злобно поинтересовался я.

– Я их съела, потому как ты всегда приходишь поздно, – ответила она, продолжая смотреть телевизор и едва смотря на меня.

– Ты ничего мне не оставила? – крикнул я на нее.

– Нет! Отстань от меня!

Меня задела не столько эта фраза, сколько ее тон.

– Отстану, когда захочу! – крикнул я.

– Заткнись уже, ты мешаешь мне смотреть телевизор! – и это «заткнись» было насквозь пропитано ядом.

– Сама заткнись, дура! – первое оскорбление.

– Сам дурак! – и снова уставилась в телевизор.

Я подошел к столу, взял пульт и выключил его.

– Что ты делаешь, идиот?! – крикнула она, поднимаясь и стараясь схватить меня за руку. – Отдай сейчас же!

– Не отдам! – крикнул я.

– Отдай мне пульт! – снова крикнула она, яростно вцепившись мне в руку.

Я оттолкнул ее. Она остановилась от удивления, возможно, потому что мы впервые так ссорились. Тяжело вздохнув, она снова набросилась на меня. Снова схватила за руку, на этот раз сильнее прежнего, царапаясь и вонзая ногти. Я снова оттолкнул ее, отбросив на диван, и пульт упал на пол, разбившись на две части.

– Скотина, сволочь, когда-нибудь ты мне за все заплатишь!

И в слезах она ушла в нашу комнату.

Закрыла дверь на ключ.

Я остался на диване, пытаясь понять, было все по-настоящему или мне только приснилось. Она никогда со мной так не разговаривала, с таким презрением, исходящим буквально из каждой поры ее кожи. Почему такая реакция? Почему столько жестокости в ее словах?

Я подобрал две половинки пульта. Попытался соединить их, но это оказалось невозможно: что-то сломалось, и они, как и мы, больше не подходили друг другу.

Я взял ключи и сбежал.

Нашел небольшой ресторан, попросил столик на одного, и там меня встретило одиночество, о котором говорила Сара.

Я ел безо всякого желания, думая только о ней. Мы так давно не ходили никуда вместе: ни на обед, ни в кино, ни на прогулку, ни куда-либо еще. Мы слишком долго уничтожали друг друга. Мне хотелось бы отмотать время назад, но не на одну, не на две ночи, а сразу на тысячи.

Помню, что просидел там с чаем в руках до самого закрытия.

Вернулся домой.

Открыл дверь, и меня встретила оглушительная тишина.

Сломанный пульт продолжал лежать на столе, как горькое доказательство того, что это не было просто ночным кошмаром.

Я лег на диван, и там, под покровом темноты к горлу снова подступил комок ревности, сомнений, недоверия и страха. Что, если у нее есть другой?

Я попытался заснуть, но не смог, попытался отвлечься на что угодно, но ничего не получалось.

Два часа утра, а я продолжал лежать на диване с открытыми глазами.

Даже не знаю, во сколько мне удалось провалиться в сон.

Четверг, 25 апреля 2002

В то утро мы не разговаривали: в этом больше не было необходимости. Каждый занимался своими делами. Она позавтракала, я позавтракал, мы одели Карлито, я повез его к родителям, она осталась дома. Я хлопнул дверью, понимая, что оставил позади остатки отношений, которые когда-то нас связывали.

Дон Рафаэль меня не беспокоил в тот день, но все равно я не мог сосредоточиться на работе. Я взял лист бумаги и стал считать, считать свою жизнь – в расстояниях, в поверхностях, в площадях…

Записал.

ПЛОЩАДЬ ЖИЗНИ

Дом: 89 м²

Лифт: 3 м²

Гараж рядом с лифтом: 8 м²

Офис компании: около 80 м²

Ресторан: 50 м²

Кафе: 30 м²

Дом родителей Реби: 90 м²

Дом моих родителей: 90 м²

Всего: 445 м²

Всего: 445. Всего на 445 квадратных метрах я проводил 95 процентов своего времени. Залез в интернет, чтобы посмотреть общую площадь поверхности Земли. Ответ нашелся быстро: 510 065 284,702 км².

Почти сорок лет моей жизни прошли на 445 квадратных метрах. Стоило ли продолжать?

* * *

Два дня, предшествующие моему побегу, пролетели слишком быстро. Столько всего произошло, что, несмотря на боль, я пережил за эти сорок восемь часов больше, чем за все последние годы вместе взятые.

На часах было около половины восьмого. Вот уже несколько дней я не разговаривал с Луизой и несколько дней вообще не разговаривал с Реби. Немного поразмыслив, я сделал выбор в пользу Луизы: я остался на работе в тот четверг. В четверг, когда все пошло наперекосяк.

19:30: я был все еще не один в офисе.

20:00: пришла Луиза, но Хосе Антонио по-прежнему не уходил.

20:10: Хосе Антонио устал изображать бурную деятельность и начал собираться.

Он устал шпионить за мной, предположил я, устал следовать ребяческим приказам глупого начальника. Он посмотрел на меня издалека, надел пальто и ушел. И я, который решил остаться в офисе, вышел вслед за ним.

Я следовал за ним по улице, прячась на каждом углу, шел за ним по парковке, скрываясь за каждой колонной. Я поехал за ним на своей машине, держась всего в нескольких метрах.

Примерно через полчаса мы добрались до торгового центра, где работала Реби. В такое время ее уже нет на работе. Он въехал на подземную парковку, и я, на расстоянии двух машин, спустился вслед за ним.

Он вышел, направился к ближайшему лифту и поехал наверх. Я предположил, что на третий этаж – там все кафе и сетевые рестораны. Запыхавшись, я пробежал по лестнице три пролета и увидел, как он входит в одно из кафе.

Зачерпнул ртом воздух, сделал еще пару вдохов, чтобы успокоиться, и решил устроиться в соседнем кафе-мороженом. Теперь была моя очередь следить.

Я ждал почти полчаса, сидя всего в двадцати метрах. Я следил за ним, как он следил за мной. Несколько раз я порывался бросить все это: что я вообще делаю?

Я думал о том, чтобы вернуться домой и рассказать Реби о своем плане, чтобы объяснить ей, что поцелуй, который она оставляла на моей щеке, с каждым днем становился все короче и суше, чтобы попытаться вернуть все то, что мы давно потеряли. Но я продолжал сидеть на стуле в ожидании, когда Хосе Антонио выйдет.

И он вышел, вышел вместе с ней, с Реби.

Они оба вышли с серьезными лицами, существовавшие только друг для друга, с переплетенными руками. Несколько минут, пока они разговаривали, их губы были слишком близко. И эти минуты показались мне часами. Он положил руку на ее плечо – на мое «ее плечо», она прислонилась головой к его груди. Я сидел, ничего не предпринимая. И так, обнявшись, они направились в сторону гаража, может, к ее, а может, и к его машине. Я знал, что потерял ее.

Я продолжал сидеть там, на виду у всех – у всех, кроме них, смотрящих в другую сторону, в свою сторону. У меня не хватило смелости встретиться с ними, в тот момент я даже не мог думать об отмщении, я просто погрузился в пучину своих чувств. Перед глазами стоял некролог отношениям, которые только что оборвались.

Я подождал, пока актеры совсем удалятся со сцены, и остался там, один на один с моим кофе.

* * *

Возвращение неизбежно привело бы к вопросам, сомнениям и упрекам. Пожалуй, это была самая долгая дорога домой в моей жизни. Она действительно обманывала меня или все это было простым недоразумением? Хосе Антонио шпионил за мной ради Рафы или ради себя самого, ради них? Знала ли она что-нибудь о моих задержках на работе?

Я позвонил домой родителям Реби.

– Здравствуйте, Карлито все еще у вас? – спросил я в упор, не дожидаясь ответных приветствий.

– Да-да, Реби предупредила нас, что приедет за ним чуть позже, ей нужно сходить за покупками. Она тебе ничего не сказала?

– Ах да, теперь я что-то припоминаю, что-то она говорила сегодня утром, – соврал я. – Ладно, встречу ее дома. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Отправил сообщение Реби: «Я сегодня не приду ночевать».

Я не мог вернуться той ночью.

Отключил мобильный телефон, и вместе с ним отключил всю свою жизнь. С этого момента события повалились на меня одно за другим, и я уже не мог это остановить.

Я уехал. Убежал из города, далеко-далеко. Нашел отель и провел ночь там.

Я не мог заснуть, думал обо всем и сразу ни о чем.

На часах было половина двенадцатого ночи. Интересно, забрала ли Реби Карлито? Я включил телефон.

Никто мне так и не позвонил за целую ночь.

Пятница, 26 апреля 2002

Последняя пятница моей прежней жизни.

Я очнулся в чужой постели. Надел ту же одежду, что и накануне. Позавтракал в кафе отеля и отправился на работу.

В офис я приехал с клокочущей яростью, с огромной жаждой мести… пусть только попробует мне кто-нибудь что-нибудь сказать. Я спросил про Хосе Антонио, но мне сказали, что его нет, что он, воспользовавшись первомайскими праздниками, которые должны были начаться на следующей неделе, взял отпуск на две недели.

Я тут же представил их вместе. Представил, как они наслаждаются жизнью, которая по праву была моей. В тот день за своим собственным рабочим столом я встретился лицом к лицу с тем самым одиночеством, про которое говорила мне Сара. Я был совершенно один.

Несколько раз я позвонил Реби, но она не подняла трубку.

Все утро я прикрывался головной болью, которой у меня в действительности не было. Глядя на мое лицо и настроение, коллеги охотно поверили и оставили меня в покое.

Я укрылся там, на своем месте, в надежде на то, что все это было сплошное недоразумение.

В обеденный перерыв я всем сказал, что мне стало хуже.

– Не глупи и иди домой, – сказал мне Годо.

– Конечно, – поддержал его Рикардо.

Я взял куртку, проверил ящики стола и ушел. Я почему-то знал, что больше не увижу их никогда, что больше никогда не сяду за этот стол, рядом с ними.

Вернулся домой.

Открыл дверь, зная, что в это время никого не должно было быть, но еще надеясь, что все будет по-прежнему. Я осмотрел каждый уголок дома, который знал наизусть, и начал находить доказательства, указывающие на ее отсутствие. Нервничая, я подошел к нашей спальне и уже издалека увидел его – одинокое письмо на нашей пустой кровати. Прощальное, окончательное. После стольких лет совместной жизни мы расстались вот так.

Это письмо продиктовано вовсе не ненавистью.

Я так долго страдала от страха, беспомощности, ревности, отчаяния, депрессии, разрываясь между безумием и жутким чувством вины. Мы пережили так много моментов, плохих и хороших, но главное, вместе. Я знаю, что жизнь состоит из воспоминаний, и к счастью, мои мысли наполнены воспоминаниями о тебе.

Вот уже несколько недель, месяцев, как наша совместная жизнь перестала быть похожей на жизнь.

Мы так давно увязли в колее этой рутины, что даже не стараемся сделать что-то по-другому, чтобы снова стать друг для друга теми, кем были раньше. Мы так давно потеряли наше счастье…

Вот почему я хочу, чтобы ты знал, что я тебя понимаю. Мне больно, но я ничего не могу с этим поделать. Не думаю, что будет справедливо кого-то обвинять… Может, нужно было проявлять больше заботы, проводить больше времени вместе, делать то, что мы делали раньше.

Возможно, просто настал момент, когда я поняла, что любить тебя, любить друг друга просто недостаточно. Не знаю, как дальше повернется моя жизнь, но, по крайней мере, точно знаю, где не хочу сейчас находиться.

В последнее время ты считал мое поведение странным, замкнутым, но ты слишком недооцениваешь меня. Я давно это подозревала, а теперь в этом просто уверена. Ты должен был проявить смелость и во всем признаться. Если и есть что-то, что я никогда не смогу тебе простить, так это ложь.

Не пытайся искать меня, хотя я думаю, что ты этого и не сделаешь. Нам обоим придется построить жизнь заново. Сейчас я знаю, куда направляюсь, но не знаю, как долго пробуду там.

Я постараюсь не видеть в тебе человека, ради которого я все это бросила. На данный момент у меня есть поддержка, я нашла особенного человека, который был настоящим другом на протяжении последних нескольких недель. Благодаря ему у меня открылись глаза на многие вещи, он помог мне двигаться вперед, проглотить ненависть, отпустить обиду и понять, что я могу наслаждаться жизнью и без тебя.

С Карлито все будет хорошо, не волнуйся. Безусловно, есть то, что связало нас раз и навсегда, поэтому нам придется привыкнуть к тому, чтобы видеться, но только уже по-другому. Сейчас я увожу его с собой, но это ненадолго, всего на несколько недель, пока все не успокоится и мы не примем новую ситуацию.

Я прошу тебя только об одном одолжении: не ищи меня, я позвоню тебе сама. Я не держу обиды ни на тебя, ни на нее.

Ребекка.

Я ходил из угла в угол, стараясь ни о чем не думать. Несколько раз перечитывал письмо, но так и не мог понять его смысл. Я думал о них двоих, вместе. Но я тоже не ненавидел ее: она просто искала то, что не мог ей дать я.

«Я не держу обиды ни на тебя, ни на нее». О чем, черт возьми, она вообще говорила? К этому как-то приложил свою руку Рафа?

«Как долго, по-твоему, продлится твой брак?»

Я никак не мог выкинуть эту фразу из головы. Рафа победил, не знаю как, но он точно был причиной происходящего.

Я представлял, как, сидя в своем кабинете, он слушал Хосе Антонио, хвастающегося, что отобрал у меня Реби. Я злился. Я представлял себе напыщенного дона Рафаэля, веселящегося за мой счет, знающего об интрижке между Хосе Антонио и Реби. Рафа все знал, когда отчитывал меня в тот день.

Они наверняка обсуждали это за бокалом вина в каком-нибудь баре, не переставая смеяться надо мной. Он мерещился мне повсюду: на каждой стене, на кровати со своей самодовольной ухмылкой. Его предсказание сбылось. Я же просто думал о мести, только и всего. В ту пятницу я упал на самое дно. Униженный, уничтоженный, кусающий свои губы, утопающий в стыде и сгорающий в жажде мести загнанный зверь, я принял решение, которое не должен был принимать. Решение, которое разрушило две жизни.

Странно было то, что моя злость и жажда отмщения были сосредоточены вовсе не на Хосе Антонио, а на Рафе. Может, потому что в наших с Реби отношениях в последнее время я прекрасно понимал ее. Но вот кого я понять не мог и не хотел, так это его, кто наслаждался чужой болью, кто знал все, но ничего мне не сказал, кто упивался моими страданиями. Его я простить не мог.

В пять часов вечера той пятницы я вышел на улицу с налитыми кровью глазами и направился к небольшому магазину электроники, расположенному всего в трех кварталах от дома.

Купил ее. Она была маленькая, черная, беспроводная, словом, неприметная. Управлять ею можно было удаленно, хоть из дома. Я вернулся домой, узнал адреса электронной почты всех своих коллег, начальников и управляющих различных подразделений – всего несколько десятков. Зарегистрировал анонимную учетную запись электронной почты и с нее разослал сообщения всем, кроме, конечно же, Марты и Рафы: «Сегодня вечером, начиная с полуночи, вам откроется величайший секрет нашей компании».

Рядом с этим текстом я прикрепил ссылку на сайт, на который они должны были зайти.

Дождался семи вечера. Сел в машину и поехал в офис.

В восемь часов припарковал машину на стоянке, на которой уже почти никого не осталось.

Поднялся наверх. Луиза искренне удивилась, увидев меня.

– Вы что здесь делаете? Я думала, что вас сегодня не было.

– Просто днем я себя не очень хорошо почувствовал и ушел домой. Но мне позвонил дон Рафаэль, потому что у него какие-то проблемы с компьютером. Это очень важно, – соврал я ей.

– Ну и работенка у вас.

– Да уж, начальство есть начальство, сами понимаете. Его кабинет открыт?

– Да, только что выбросила мусор из помойного ведра.

– Спасибо.

Она отправилась убирать другие кабинеты, пока я остался там, чтобы осуществить план мести.

К девяти часам все было готово: среди книг ее было почти не видно. Я подключил ее, все проверил… превосходно.

Дождался донью Луизу, и пока она переодевалась, я подошел к своему столу. С удивлением посмотрел на стаканчик: кто-то нашел мою ручку. Я предположил, что это была Сара. Я взял ее и сунул в карман.

Мы вышли вместе на улицу.

У входа в здание я попрощался с ней.

– Ну, был рад с вами познакомиться, – я обнял ее, и она испугалась.

– Вы куда-то уезжаете? – спросила она удивленно.

– Да, в путешествие, весьма надолго, – и я улыбнулся.

Я снова обнял ее, стоя прямо там, посреди улицы. И она позволила обнять себя, как будто мы были старинными приятелями, почти одной семьей. Все выглядело так, как было в действительности: мы прощались навсегда.

Еще несколько минут мы постояли вместе.

Мы попрощались со слезами на глазах.

Она отправилась на автобусную остановку.

Я пошел в сторону парковки.

Остановился, как всегда, на углу, наблюдая за ней, оберегая ее.

Автобус подъехал, она села в него и уехала.

– Прощайте, – прошептал я ей издалека.

Домой я вернулся в десять. На несколько секунд задержался на лестничной площадке с ключом, вставленным в замок, с надеждой прислушиваясь. Затем открыл дверь: свет был выключен, кругом тишина. Реби точно ушла.

Тем не менее я еще раз обошел весь дом, чтобы посмотреть: вдруг она вернулась, вдруг где-нибудь лежит вторая записка. Ничего.

Мое желание отомстить усилилось. Я направился к компьютеру. Включил его и подключился к веб-странице камеры. Немного подождал.

На экране появился пустой и темный кабинет: никаких звуков, никакого движения. Проверил количество подключенных пользователей: один я. Всего половина десятого. Стал ждать.

Камера была прекрасно спрятана и настроена таким образом, что отключить ее можно было только из самого кабинета. Я сделал это специально, чтобы лишить себя возможности передумать и отступить.

Прошло десять минут, они показались мне десятью часами. В кабинете было по-прежнему темно. Почему я решил, что они приходили туда именно по пятницам? А если по субботам? Что, если сегодня ночью он вообще не придет? Может, все это вообще было только игрой моего больного воображения? Это был единственный шанс, и я поставил все на карту.

Без десяти одиннадцать: по-прежнему ничего.

Я нервно бродил по дому, желая, чтобы по пятницам Рафа приходил в свой кабинет, чтобы заняться другими «делами».

Одиннадцать: ничего.

Снова обошел весь дом, подошел к холодильнику, выпил воды, съел кусочек шоколада, вздохнул. Я размышлял о своем бегстве, о своей мести. Что Реби делала в этот момент? Вернулся к компьютеру.

Десять минут двенадцатого. Внезапно в кабинете зажегся свет. Я посмотрел на подключенных пользователей: я. Было еще рано, но я рассчитал время так, чтобы, когда все остальные подсоединятся, шоу было в самом разгаре.

Дон Рафаэль, а с этого момента снова Рафа, вошел в кабинет, снял пальто, занавесил все окна и сел в свое черное кожаное кресло. То самое кресло, с которого он столько раз угрожал мне. То самое кресло, сидя в котором он уволил Хави. То самое кресло, сидя в котором я увидел пластиковый стаканчик с отпечатком фиолетовой помады.

Двадцать минут двенадцатого: подключены два пользователя, значит, был кто-то еще.

Рафа взял мобильный телефон и сказал в трубку всего пару слов. Я подумал, что фразы типа «Можешь подниматься» было вполне достаточно. Он выключил верхний свет и зажег стоящий рядом со столом торшер. Он стал ждать, как ждали и все остальные. Три пользователя подключены.

Через десять минут – ровно столько, сколько может понадобиться любому человеку, чтобы подняться с улицы в кабинет – в дверях появилась женщина.

Стоя спиной к камере, она сняла сумочку и пальто, оставив их на одном из стульев. Она была высокая, стройная, в мини-юбке, черных чулках и с собранными волосами.

Будучи все еще спиной к камере, она шагнула ему навстречу. Он сидел в том же кресле, с которого кричал на меня в последний раз.

Вдруг походка показалась мне знакомой, и я занервничал. Мне захотелось остановить все это, мне захотелось, чтобы она никогда не оборачивалась, чтобы во всем здании отключился свет и мир погрузился в кромешную тьму.

Я перебрал в голове тысячу способов, как выключить камеру, но это было невозможно. Я и не думал о том, что вдруг захочу отменить эту месть, что вдруг пожалею о том, что сделал, или, вернее сказать, что моя совесть заставит меня вдруг раскаяться. Я намеренно сделал все так, чтобы никакой добрый ангел, спустившийся на мое плечо, не позволил мне, дрогнув, отступить. Я посмотрел на подключенных пользователей: десять. У меня дрожали руки, дрожали ноги, но больше всего дрожало мое сердце.

Я мысленно собрал чемодан для своего побега. Далеко, очень далеко, где никто меня не знал, где никто не мог сказать: «Вон та сволочь, что испортила кому-то жизнь».

* * *

Спустя несколько минут, в течение которых казалось, что они просто разговаривают, Рафа поднялся с кресла и подошел к ней. Он сел на стол и медленно расстегнул брюки.

Она протянула к нему руку, и ее рот сделал все остальное. Это длилось довольно долго: она была занята делом, а он широко улыбался на камеру, направленную прямо на него. Пятнадцать пользователей.

Рафа протянул руки, чтобы снять с нее блузку и расстегнуть бюстгальтер. Он взял ее за плечи, поднял, и они поменяли положение: он повернулся спиной к камере, а она села на стол, глядя прямо в камеру, глядя на меня, даже не подозревая об этом. И я увидел ее лицо, мы все увидели ее лицо, и я понял, что ошибся во всем с самого начала.

Они начали двигаться, цепляясь друг за друга.

Полночь: двадцать два пользователя. Слух быстро распространялся, как я подумал, по мобильному телефону.

Не переставая двигаться, Рафа сбросил с себя рубашку, обнажив мускулистый торс. Это продолжалось более двадцати минут. Я не хотел смотреть, но и не мог это не видеть. Они несколько раз меняли позиции: она над ним, он над ней…

Спустя чуть более получаса Рафа, женатый человек, отец двоих детей, бывший наследник огромного состояния, уселся в черное кресло, усадив к себе на колени некую Сару, которая просто хотела забыть о потере своих двух Мигелей, которая хотела забыть одинокую жизнь, поджидавшую ее дома. Сару, которая всего несколько дней назад вышла слишком счастливой из его кабинета после того, как он вызвал ее, чтобы извиниться. Сару, которая не обратила ни малейшего внимания на письмо, в тот день пришедшее ей на электронную почту.

Время бежало, и, наконец, все закончилось.

Сара оделась, они оба оделись.

Не было ни поцелуев, ни объятий, ничего.

Сара вышла из кабинета.

Тридцать пять подключенных пользователей.

Рафа остался на месте, расставляя все по местам, пряча любые улики… не зная, что в этом уже не было никакой необходимости, потому что это был последний день, когда он сидел в своем кабинете. Это был последний день, когда он сел за руль своего «Ягуара» и отправился в особняк, чтобы лечь спать с той, с которой спать не хотел.

Несколько минут я неподвижно сидел в кресле, из глубины которого наблюдал за тем, как разбиваются две жизни.

Потом я взял ключи и вышел из дома.

Я вошел в лифт и спустился в кладовую.

Там, среди всех воспоминаний, я взял свой рюкзак, оставив другой – синий, который когда-то принадлежал Реби – брошенным.

Я снова поднялся наверх, упаковал все, что было необходимо, чтобы мы смогли отправиться в это долгое путешествие вместе – мое чувство стыда и я.

Через интернет заказал билет на поезд.

Суббота, 27 апреля 2002

В ту пятницу, то есть вчера, я бросил свою жизнь.

Вот уже три часа я бреду между деревьями, землей и облаками, не состоянии понять, когда же настанет конец этому путешествию. Мне кажется, что оно скоро должно закончиться, но я не уверен. Тропа, которая до сих пор легко убегала вверх, все больше и больше превращается в крутой подъем. Моя решительная походка тяжелеет с каждым шагом.

Я поднимаюсь в надежде, что отыщу наверху свое первое пристанище на этом пути без конца и края. И пока я медленно взбираюсь вверх, ночь следит за мной, окружая одиночеством незнакомых мест.

Как далеко остался теперь оглушительный шум большого города, дым, мечтавший стать утренним туманом, который окутывал нас каждое утро, движение машин, отодвигающее нас на второй план, скорость рутины, замаскированной под жизнь. Как далеко сейчас все это и в то же время как близко в моих воспоминаниях.

Я вспоминаю свою жизнь, как будто она уже давно стала историей, будто она уже давно осталась в прошлом. Я говорю о ней исключительно в прошедшем времени, пытаясь забыть, что все закончилось только вчера. Я пытаюсь обмануть свой разум, пытаюсь заставить себя поверить, что все это случилось давным-давно, что у меня не было другой жизни, кроме той, вслед за которой я иду сейчас, поднимаясь вверх между деревьями, землей и облаками.

Надежда на пробуждение

2008

Прошло уже шесть лет с тех пор.

Возможно, это не слишком много… Возможно, уже достаточно.

Вот уже несколько месяцев я подумываю о том, чтобы написать обо всем, что произошло тогда, в 2002 году, когда я заново родился. Мне нужно описать свою жизнь после пробуждения, которое стало началом двух жизней. Я не стоял тогда на краю обрыва, потому что уже давно достиг дна. Я стоял у края долины падения и надежды, раскинувшейся между желанием жить и чувствовать и не имеющей ни истории, ни горизонта.

Я снова начал писать свою историю в тот день, когда, сев в поезд, а потом в автобус, часами бредя по горам, я достиг той точки, что стала точкой отсчета для новой жизни, моей жизни.

На следующий день в этом странном месте я проснулся.

Да, я проснулся – прекрасное название для дневника.

Воскресенье, 28 апреля 2002, 6:00

Я проснулся – всего за мгновение до того, как открыл глаза – со странным чувством неуверенности, рядом с неизвестностью, которая, как я понял, находилась рядом со мной всю ночь. Я чувствовал, как расширяются мои зрачки, распахиваются ресницы, как тусклая, напряженная, жестокая темнота с силой обнимает меня так, как не обнимал еще никто другой. Я лежал неподвижно на кровати, которая, как я сразу понял, была не моей.

Мои чувства, усыпленные столькими годами рутины, блуждали по незнакомому им пространству. Я лежал напуганный, погруженный в пучину спутанных чувств, позволяя времени плавно течь мимо меня и не понимая до конца, где я вообще нахожусь: сплю ли я еще или уже проснулся.

Я посмотрел на часы: ровно шесть часов утра.

Полежал еще какое-то время – бессчетное множество минут – пока ожидание не подарило мне легкую дымку света. То была ясность, пронзенная страхом. Высота, отделявшая меня от потолка, казалась какой-то неправильной: она была ничтожной. Я вздрогнул, затаив дыхание и оцепенев от воспоминаний.

Медленно вытащил правую руку из-под одеяла и быстрым движением вытянул ее вверх, над головой. Глухой удар: дерево. Я едва не вскрикнул от боли и тут же спрятал руку обратно. Слишком маленькое расстояние. Я представил себя внутри какой-то ниши одиноким, забытым, мертвым. Как в моих самых страшных кошмарах: погребенным заживо. Течение времени открыло для меня новые рельефы, новые измерения, новые воспоминания. Тем не менее я продолжал лежать без движения, боясь пошевелить хоть одним мускулом, парализованный от страха.

Неподвижный, обессиленный и растерянный, понимающий, что уже достаточно светло для того, чтобы открыть глаза, я стал искать точку опоры в иных измерениях. Я начал прислушиваться к собственному дыханию: к ускоренному прохождению воздуха через нос, открытию и закрытию каждого протока, к подвижности моих легких… За вздохами последовало множество запахов: влажной древесины, не так давно покрытой лаком, грязной одежды, хранящей на себе следы усталости и отдыха одновременно, боли и в то же время спокойствия, жизни.

Следующим пробудился мой слух: чужие звуки, звуки, затерявшиеся внутри какой-то незнакомой тишины. Человеческие звуки: приближающиеся и удаляющиеся в воздушных слоях, единство дыхания, такое далекое и почти касающееся меня, нежное, как у ребенка, и в то же время прерывистое, затрудненное, как у больного, как у старика, который изо всех сил пытается ухватить как можно больше кислорода, чтобы еще хоть ненадолго продлить свою жизнь.

Я искал объяснение необъяснимому, анализировал запахи и звуки, но ничего не приходило в голову. Сделал глубокий вдох, заметив лишь отсутствие привычных вещей: спешки, шума, света… Неужели я забыл, что с сегодняшнего утра все вчера будут так непохожи на все предстоящие завтра?

Я был сбит с толку и потерян. Это было первое, что я испытал. В тот день – в ту ночь – я слишком долго блуждал между бодрствованием и сном, по тонкой ниточке моего детства.

А затем я испугался.

А когда набрался смелости, то медленно вытащил руку из-под одеяла, чтобы разбудить Реби.

Но Реби рядом не было.

Воскресенье, 28 апреля 2002, 6:19

Я вспомнил.

В этот момент состоялось мое второе пробуждение после странной ночи.

Там, где должна была быть Реби, не было никого и ничего. Ни одеяла. Ни матраса, ни даже пола – я ощущал лишь пустоту. Я пошевелил рукой, не в силах прикоснуться к чему-либо.

На мгновение я представил себя спящим на краю обрыва, на краю пропасти. Я подтянул руку к себе, чтобы снова прижать ее к своему телу и остаться неподвижным. Я с головой нырнул под одеяло, и там, дрожа, почти не дыша, в жару, который начал обжигать, я почувствовал себя ребенком, однажды обнаружившим, что его лучшего друга нет на соседней постели.

Проснулась память.

Воспоминания начали стремительно врываться в мою голову.

Я так старался, чтобы реальность превратилась в сон, что полностью забыл защититься от настоящей боли: от осознания того, что нас больше не трое, даже не двое, что есть теперь только я – я один. В одно мгновение я понял, что потерял все, что удерживало, что поддерживало меня. И все это было потеряно уже давно.

Не знаю, смогу ли когда-нибудь описать ту боль, которую я испытал лежа там, под одеялом. Можно ли вообще осмыслить суровость реальности в ее чистом виде? Слабый, подавленный, сбитый с ног, безо всякого сопротивления я позволил печали укорениться в своем теле. Ее прорастающие корни задевали самые чувствительные воспоминания: борьба за одеяло на рассвете, три ложечки сахара в кофе, первый поцелуй у порога, прежде чем расстаться, второй – по возвращении домой, и третий – перед тем как лечь спать, йогурт с кусочками шоколада, его улыбка, когда он видел, что я вернулся с работы, ежедневное сражение за то, чтобы глотал еду, а не выплевывал ее обратно, его первые слова, его маленькие глаза, когда он спал, когда они оба спали…

Воскресенье, 28 апреля 2002, 6:31

Я не мог оставаться там. Одеяла было недостаточно, и воспоминания вскоре начали душить меня. Второй раз за последние два дня я решил сбежать.

Я медленно раскрылся, стараясь оставить воспоминания где-то под подушкой.

Медленно приблизился к тому, что было слева от меня и показалось мне пропастью. Я сел, свесив ноги, и с замиранием сердца посмотрел в пустоту – тут же возник соблазн прыгнуть. Но я вспомнил, что было внизу: высота, на которой я сидел, была впечатляющей. Шум падения нарушил бы тишину, которая пока еще защищала меня. Ощупывая все вокруг, я предпочел пойти другим путем.

Спустился.

Приглушенный звук соприкосновения с землей был едва различим.

Холод нещадно вонзился в босые ноги, но мне было все равно, мне нужно было просто выбраться отсюда. Испуганно пробираясь между десятками тел, стараясь никого не задеть, я направлялся к единственной полоске света, виднеющейся вдалеке. Там, подумал я, должен быть выход.

С силой толкнул тяжелую дверь наружу, позволив страшному скрипу пронзить рассветное зарево.

Я замер.

Несколько секунд стоял неподвижно, крепко вцепившись в ручку двери, пока, к счастью, симфония спящего дыхания не возобновилась. Я сбежал через эту крохотную рану, нанесенную тишине слегка покосившейся дверью.

Оказавшись в еще более холодной и светлой, абсолютно пустой комнате – прихожая здания, – я увидел входную дверь, ведущую прямо на улицу.

Открыл ее. Она поддалась без шума, без сопротивления.

Я вышел. Сбежал.

Холодный ветер в лицо обжигал, как соль, попавшая в рану.

Мне было холодно, я до сих пор шел босиком.

Отыскал снаружи ботинки, ледяные.

Укрылся в дверном проеме, трясясь от холода и скрестив руки на груди. Утренний мороз застал меня в разгар бегства.

Солнце еще не взошло. Я огляделся по сторонам: отражение луны, погруженной в небольшое озеро, освещало горы, разделенные тонкой серебряной нитью, вершины которых подпирало усеянное яркими, многочисленными звездами небо без единого облачка.

Обессиленный, все еще сбитый с толку, я сумел разглядеть справа от себя узкую тропу, которая, казалось, вела прямиком в озеро. Возможно, это и был мой путь: погрузиться под воду.

Я направился туда, шагая вперед и отставляя слева небольшой отрезок воды, спрятавшийся между горами, а справа – пустоту. Десять, двадцать, тридцать. Не знаю, сколько шагов я сделал, прежде чем остановился. Посреди озера, один, отделенный от него лишь ржавым забором, в полном одиночестве в центре огромного зеркала.

Замерзая от жуткого холода, утопая в собственных мыслях, я сел лицом к воде, ухватившись за одну из перекладин забора.

Я разрыдался.

Стиснул зубы, сжал кулаки. Помню, как в тот день этими же самыми кулаками я пытался сжать свое сердце.

Ничто не помогало. Боль засела настолько глубоко, что я уже не мог добраться до нее.

Это была не физическая боль, она отличалась. Она была одной из худших, одной из тех, что нападают на вашу душу. Такая боль постоянно напоминает о том, что вы потеряли все, что придавало смысл жизни. Она проникает глубоко в ткани, срастается с кожей, невыносимая, хроническая, следующая повсюду, куда бы вы ни шли и как бы вы ни улыбались. Такая боль заставляет вас терять разум, заставляет выпивать до дна отравленный коктейль из недоверия, отречения, гнева и чувства вины.

Все это время мне удавалось избегать ее и уклоняться – я думал о других вещах или не думал вообще. Но оказавшись теперь здесь, посреди горного озера, я знал, что она настигнет, и мне уже не скрыться.

Одиночество.

Боль.

Пустота.

Годы жизни, в основе которых лежали лучшие намерения, любовь, уважение, восхищение, первые свидания с их бабочками в животе и обещаниями никогда не расставаться, – эти годы исчезли всего за несколько дней.

Там, в темноте, я снова достал письмо, которое перечитывал столько раз. Она была сбита с толку, как и наши отношения в последние дни. Вне всяких сомнений, это было прощальное письмо, ставившее на всем жирную точку. Здесь она написала такие вещи, которых я не понимал, которые она пыталась объяснить, хотя им не было объяснений.

Теперь я знаю, что оно было написано от отчаяния, а не в спокойствии, как она говорила. Оно было написано из ненависти, а не от любви. Оно, конечно, было написано с яростью и обидой.

Я продолжал изводить себя вопросами: когда наступил тот самый момент, когда она приняла это решение? Неужели мы так сильно любили друг друга, что исчерпали свою любовь? Неужели мы так мало любили друг друга? Была ли это ее вина? Была ли это моя вина?

Прыжок.

Всего один прыжок, и все кончено.

Я прикинул – довольно глубоко: достаточно для того, чтобы уже не выбраться обратно.

Прыжок.

Никто бы не услышал, как я упал, никто бы не услышал, как я закричал, а я закричал бы точно.

Прыжок.

Всего один прыжок, и все кончено. Но я бы закричал.

Прыжок.

Почему, даже когда мы тонем, мы продолжаем цепляться за жизнь?

Прыжок.

Но я не прыгнул.

Не знаю, было это проявлением огромной трусости или огромной смелости.

Я сдался там, на цементной дорожке, в какой-то затерянной точке моей жизни, где каждая мысль отражала мое поражение, где каждое воспоминание было пронизано болью.

Приникнув к забору, я уснул. Может, это был единственный способ забыть о прошлом.

Но все-таки невозможный.

Воскресенье, 28 апреля 2002, 7:15

Мы проснулись вместе.

Мы так давно этого не делали. В то утро впервые за столько времени мы посмотрели друг на друга.

Оно осушило мои слезы, укутало своим теплом, прогнало прочь всякие воспоминания.

Оно открыло предо мной непривычную картину: гигантские горы, шум воды, доносящийся от прекрасного водопада, берущего начало где-то высоко-высоко и упирающегося прямо в плотину. С одной стороны была вода, с другой – многометровый обрыв. Смерть здесь была бы легкой.

Мы так давно этого не делали, и вот теперь проснулись вместе и вместе утонули в рассвете: солнце и я.

Легкий шум заставил меня вздрогнуть. Я повернул голову в сторону постройки: чья-то фигура мелькнула в окне. Люди начали потихоньку просыпаться. Первой вышла молодая пара, обнимаясь и целуясь, как это бывает со всеми, кто открывает свое сердце и в один прекрасный день начинает познавать друг друга.

Я продолжал сидеть там, наблюдая за чужими жизнями, на этот раз даже не роясь в ящиках. Прошло несколько минут, и из дома вышел пожилой седовласый мужчина с грустным лицом. Неторопливым шагом он обогнул озеро и сел на удаленный камень. Наблюдая за всем вокруг, он остановил взгляд на мне. Какое-то время мы смотрели друг на друга, и, в конце концов, я первый отвел глаза.

По телу пробежал холодок. Я снова вспомнил все, что хотел забыть. До этого момента я пытался запереть это воспоминание в шкафу своего сознания, отдельно от всего, где-то очень глубоко, куда нельзя было просто заглянуть. И вдруг этот человек, глядя мне прямо в глаза, пробудил опасения и самые худшие страхи.

Этот взгляд напомнил мне о том, что я сбежал, разрушив перед этим две жизни. Он напомнил мне о том, что дон Рафаэль, с его тщеславием, с его деньгами, с его властью, был способен на все, даже на то, чтобы уничтожить меня.

Кто-то преследовал меня?

Я опустил голову, боясь быть узнанным.

Незнакомец продолжал смотреть на меня, не скрывая взгляда. Довольно долго он не отводил от меня своих прозрачных глаз, как будто наполненных яростью. Я представил себя под его прицелом. Но как он меня отыскал?

Когда он вернулся в дом, я почувствовал некоторое облегчение.

Люди начали постепенно расходиться, блуждая по окрестностям. Мне всего лишь хотелось остаться там и, опершись о забор плотины, наблюдать, как протекает день, наслаждаться падением водопада. Проблема заключалась лишь в том, что я неизбежно оказывался в центре внимания всех, кто выходил из дома. И это заставляло меня чувствовать себя некомфортно.

Я отказался от пути, который в то ранее утро едва не привел меня к бесповоротному решению. Грусть следовала за мной, словно тень, ложась на мои плечи тяжелым грузом, который я уже не мог с себя сбросить. В течение последних нескольких часов я плакал больше, чем могли выдержать мои глаза, но грусть не желала отступать от меня ни на шаг.

Возможно, сегодняшний, а вовсе не предыдущий день стал самым печальным днем в моей жизни. Вчера было переполнено непредвиденными, неожиданными, необдуманными решениями, принятыми в порыве растерянности и безответственности и навсегда похоронившими печаль под обвалом смешанных чувств и эмоций.

Воскресенье, 28 апреля 2002, 7:25

Я вернулся в дом и едва узнал то место, откуда сбежал босиком в полутьме в первую ночь своей новой жизни. Скрипнувшая дверь – теперь настежь распахнутая – служила порталом для людей в их странствиях между кроватями и ванной, ванной и кроватями, кроватями и внешним миром.

Я попытался отыскать свою кровать.

– Доброе утро, – поприветствовал меня седовласый мужчина, направляясь с полотенцем на руке и маленьким красным рюкзаком к общим раковинам.

– Доброе утро, – ответил я, содрогаясь всем телом от страха. Я был уверен, что он следил за мной, что он появился, чтобы расправиться со мной. «В конце концов, за все приходится платить», – подумал я.

Я нашел свою кровать, расположенную наверху, под самой крышей, которая ранним утром едва не упала на меня. Рядом спала молодая пара, раскрывшись, свернувшись калачиком, обнимаясь, как когда-то, много лет назад, мы обнимали друг друга. Внизу спал кто-то еще, накрывшись с головой одеялом и не желая никак просыпаться, как это делала Реби.

Боль всегда заставляет цепляться за любую надежду, какой бы нелепой она ни была, какой бы необъяснимой ни казалась. Но нет, в то утро меня никто не разбудил, никто не ждал, пока я встану, на самом деле меня никто нигде не ждал. И, безусловно, под этим одеялом была точно не Реби – я не осмелился заглянуть.

Там, в сотнях километров от дома, стрелки часов были всего лишь зрителями спектакля под названием жизнь. Мне стало интересно, сколько из тех, кто был там – я насчитал человек двадцать – так же, как и я, заблудились на своем пути.

Группа из пяти человек терпеливо ждала своей очереди, чтобы войти в ванную. Я присоединился к очереди, которая двигалась намного быстрее, чем те минуты ожидания, из-за которых мы спорили с Реби каждое утро.

Я отказался от любых попыток дождаться, пока пойдет горячая вода, к которой привыкла кожа, и что-то почти ледяное обдало мое лицо. От первого соприкосновения меня буквально парализовало, от второго… второго не последовало. И все же это ощущение было намного приятнее того, которое я испытывал дома, умываясь горячей водой.

На верхнем этаже уже подавали завтрак: кувшин с кипящим кофе, еще один кувшин с еще более горячим молоком, корзинка с тостами и несколько маленьких тарелок с вареньем и сливочным маслом.

Я завтракал, не глядя на время, забыв о той спешке, которая покончила с моей жизнью, с нашей жизнью. Вокруг меня люди завтракали, беседуя, смеясь, обсуждая погоду, маршруты, события предыдущего дня. И только седовласый мужчина в противоположном конце зала завтракал один, как и я.

Я чувствовал, что за мной наблюдают. И мне стало все равно. Я положил конец игре воображения.

Намазывая второй тост маслом, я начал думать о прежней жизни: сейчас бы рассвело, я разбудил бы Реби и Карлито – я предпринял огромное усилие, чтобы снова не заплакать, – мы побежали бы наперегонки в ванную, позавтракали, она выпила бы кофе с молоком и тремя ложечками сахара. Потом я взял бы ключи и получил тот первый поцелуй за день, который для меня тогда так мало значил и за который сейчас я отдал бы целую жизнь.

Все пошло не так, как я хотел. Мой план провалился.

Я убежал, как и планировал. Я сделал этот трудный, немыслимый шаг, я проявил храбрость, но только теперь на жизненном пути осталась лишь треть участников – остальных не было рядом. В действительности мне не удалось изменить жизнь, я просто сбежал от нее. Я знал, что грусть станет татуировкой, которую я не хотел бы сделать в реальной жизни.

В этой путанице ощущений я вдруг почувствовал, как меня окружило то, что я давно списал со счетов: неопределенность. С этого момента она надежно заменила однообразие и предсказуемость. И все же, намереваясь принять ее в качестве дорогого гостя, я тут же предавал ее, потому что все еще тосковал по своей привычной, повторяющейся изо дня в день жизни.

Я потерял их обоих.

Я сидел с пустой чашкой в руках, глядя в окно на горы. Дымка все еще не позволяла разглядеть во всей красе вершины, но они представлялись мне огромными. Сквозь туман просматривались большие белые пятна: снег.

Я боялся закрыть глаза.

Я сидел там, застыв с чашкой в руках, всматриваясь в пейзаж, совершенно не похожий на тот, к которому я привык.

Время бежало, но я не обращал на него никакого внимания.

Все уже давно ушли, я остался совсем один и не знал об этом.

– Хочешь еще кофе? – женский голос вдруг выдернул меня из забытья.

Во всем зале была только она: молодая девушка с двумя кувшинами в руках, которая подошла к моему столу. Несмотря на свой возраст, она обратилась ко мне на «ты», и мне это понравилось. Рыжеволосую девушку с двумя косичками, торчащими из головы, с пятью серебряными колечками, пронзившими каждое ухо, с жемчужиной в носу, с глазами, похожими на бронзовые облака, повсюду сопровождала карликовая собачка, не прекращающая кусать ноги в ярких радужных носках.

– Да-да, спасибо, – пролепетал я.

Пока она наливала мне кофе, я рассматривал ее. Вдруг вспомнилось, что в мире есть и другой вид одежды, помимо пиджака, строгих ботинок и галстука. Ее голос застал меня врасплох: сладкий, взрослый и одновременно какой-то детский, но главное – в отличие от моего – счастливый.

– Холодно, да? – сказала она, заметив, что я не перестаю греть руки о чашку.

– Да, – ответил я, по-прежнему не выпуская чашку из рук.

– Да, это первое, что всегда удивляет горожан. Люди думают, что, поскольку приближается лето… – сказала она мне, насмешливо улыбаясь, приняв меня за одного из тех туристов, который решил просто сменить обстановку и отдохнуть от головокружительной жизни большого города.

Мы оба замолчали.

Не спрашивая разрешения – наверняка и не нуждаясь в нем, – она села рядом со мной, тогда как собака продолжала заниматься своим делом. Одной рукой, украшенной сразу четырьмя кольцами, она указала мне на самую высокую гору.

– Там появляются первые лучи солнца… те, что ты видел сегодня утром.

Я снова ощутил озноб. Я начал дрожать всем телом, вспомнив о своем секрете и опасаясь угрозы со стороны еще одной камеры безопасности. Оставил ли я какие-то следы? В голове снова понеслись галопом мысли и воспоминания.

Она что-то почувствовала, замолчала, думаю, в ожидании моей реакции: то ли я встану и уйду, то ли, наоборот, позволю ей и дальше находиться рядом со мной.

На самом деле это мне хотелось остаться рядом с ней.

Вскоре беседа возобновилась.

– Знаешь, мало есть в жизни вещей, от которых ты никогда не устаешь. Одна из таких – восход солнца.

Я снова расслабился.

– Ты тоже его видела?

– Конечно, я вижу его каждый день, поскольку просыпаюсь слишком рано. Я здесь работаю, ну скорее, скажем так, я тут живу, так что каждый день я встаю возле окна и наблюдаю, как рождается новый рассвет. Каждый день уникален, и каждый надо проживать так, как будто он последний, – она посмотрела на солнце. – Сегодня утром я видела, как вышли вы оба, – сказала она мне с улыбкой, как у Реби в детстве, – ты и солнце.

И тут она рассмеялась, и этот смех заставил меня улыбнуться впервые за последние дни.

– Ну, конечно, я не всегда шпионю за гостями, – сказала она, подмигнув. – Иногда я помогаю готовить завтрак, убирать, собирать вещи… в общем, делаю все, что необходимо.

Она взяла одну из чистых чашек, стоявших на столе вверх дном. Налила молока, добавив к нему немного кофе. Положила ложечку сахара, вторую, третью…

– Просто мне нравится очень сладкий, – оправдалась она, заметив мой взгляд.

Я отвернулся в сторону гор.

Небо снова увидело, как я заплакал.

Несколько секунд мы оба молчали.

Я слушал, не сводя глаз с окна, как она пьет маленькими глоточками.

Молчание.

– Эй, ты в порядке?

Я не пошевелился, продолжив смотреть в никуда.

– Извини, если я тебя побеспокоила… – по ее движениям я понял, что она начала вставать, чтобы уйти, чтобы я снова остался в одиночестве.

Я повернулся к ней весь в слезах, стекающих по лицу, без колебаний, зная, что в зале больше никого не осталось.

– Нет, пожалуйста, не уходи…

Мы посмотрели друг на друга, ничего не зная друг о друге. Она снова села рядом со мной и пальцами с раскрашенными во всем цвета радуги ногтями стерла росу с моих щек.

Она не удивилась, не показала своего смущения, не заставила меня почувствовать себя неловко.

– Не уходи, расскажи мне об этом месте, расскажи мне, что там, за его пределами, расскажи мне что угодно, только не уходи…

И эта маленькая девчушка, совсем не испугавшись, не бросив меня одного, начала рассказывать тысячу историй о горах, об этом приюте, о зиме и о лете, о своей собаке и о своей жизни…

Больше часа мы болтали о разных вещах… ее и моих.

За один день она узнала обо мне больше, чем Реби за последние несколько месяцев.

После многих-многих минут беседы, после еще одного кофе с тостами, после взглядов и улыбок, которыми мы обменялись, она попрощалась, сказав «до встречи», и ушла на кухню.

Настоящее «до встречи», не одно из тех, что обычно говорят друг другу, даже если «встреча» так никогда и не происходит. Эта встреча была потом и до того, как я покинул это место.

Она уходила, и за ней следовали звон привязанной к одежде погремушки и маленький пес, настолько крохотный, что едва доходил до щиколотки.

Я подумал о феях.

Я настолько привык к крикам, спорам, спешке, шуму, попыткам скрыть свои чувства, к нервам… что эта маленькая собака и девушка в разноцветных носках показались мне нереальными.

Я допил кофе в одиночестве.

Окно предательски показало мне, как большинство людей начинает другой день: большие рюкзаки за спинами, телескопические палки, шерстяные шапки и все необходимое, чтобы продолжить путь.

Какой из них был моим?

Я спустился за своими вещами. Убогий багаж, состоящий лишь из ботинок, рюкзака, копия которого осталась в кладовке нашего дома, телескопической палки последней модели и пустоты, обосновавшейся в моих карманах.

Еле волоча ноги, я направился к двери.

Там я остановился, пытаясь решить, в каком направлении мне идти дальше.

Кто-то подошел ко мне сзади.

Я даже не успел обернуться. Она – фея с крохотной собачкой – заговорила раньше.

– Куда теперь направляешься? – она застала меня врасплох вопросом, на который у меня не было ответа.

– Не знаю, лишь бы куда.

– Понимаю, – сказала она. Да разве могла она понять меня? – Ну примерно в семи-восьми часах отсюда есть еще один дом, где можно провести ночь. Дорога туда прекрасная, возможно, по пути найдешь то, что ищешь.

Семь-восемь часов! Должно быть, она заметила, как у меня подкосились ноги от одной только мысли об этом. Должно быть, она увидела на моем лице тоску, скорбь и беспомощность или все сразу. Невольно она посмотрела на мой живот, и я заметил сожаление на ее лице.

– Я постараюсь добраться туда, – сказал я с храбростью и оптимизмом в голосе.

– В любом случае, – сказала она, безусловно, поняв мои сомнения, – через три часа будет еще один домик, где тоже можно остановиться отдохнуть. Помни, что ориентироваться нужно на желтые столбики, в крайнем случае на камни, которые есть на протяжении всего пути.

– Камни? – переспросил я, представляя горные завалы.

– Небольшие пирамидки, выложенные из камней, которые указывают путь. И еще запомни, что, увидев одну пирамидку, ты должен всегда видеть вдалеке следующую, в противном случае это означает, что ты сбился с маршрута и тебе нужно вернуться.

Я поблагодарил ее за все.

В начале одиннадцатого, пожелав мне удачи и поцеловав два раза в щеки, поднявшись при этом на цыпочки, Пеппи Длинныйчулок попрощалась со мной.

Это было теплое прощание с человеком, которого я едва знал, с которым судьба свела меня всего лишь на несколько часов, а затем развела навсегда.

Пока я шел вдаль по указанной тропе, несколько раз оборачивался, чтобы посмотреть, как она машет мне, опираясь на ограду, с которой еще сегодня утром я хотел спрыгнуть вниз. Непрерывным жестом своей маленькой руки, словно играя с ветром, она прощалась со мной. Я провел с ней всего несколько минут, а уже чувствовал, что она стала частью моей жизни.

Есть особые отношения с людьми, а есть отношения с особыми людьми. Между ними нет существенных различий, потому что и те и другие оставляют след в душе, оставляют память о себе на всю жизнь.

И есть обычные повседневные отношения, которые мы переживаем и поддерживаем изо дня в день. Забавно, что зачастую именно они остаются где-то там, на самом дне колодца наших воспоминаний. «Я никогда тебя не забуду, маленькая фея», – подумал я про себя. И теперь, шесть лет спустя, я могу сказать, что до сих пор помню ее.

Когда домик превратился в едва заметное пятно среди гор, я задумался о себе. Как получилось так, что человек, у которого была в собственности квартира, машина, используемая только для того, чтобы добраться на работу, несколько дорогих костюмов, несколько счетов в различных банках, красивая жена, ну или бывшая жена, и маленький очаровательный ребенок, как такой человек не смог сохранить все это? И на фоне всего этого я видел лишь счастливую девушку с привязанной к одежде погремушкой и собачкой, следовавшей повсюду за ее разноцветными носками, которые то и дело спотыкались о крохотное тельце животного.

* * *

Первые часы пути прошли быстрее, чем я ожидал. Мне помогала, безусловно, сама природа. На каждом шагу она предлагала мне новые открытия. В свои почти сорок лет я чувствовал себя полным невеждой, существом, загнанным в темный угол своего крохотного мира.

Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к весу рюкзака. Путешествие не вызвало трудностей, оставив лишь небольшое сожаление о том, насколько сильно я себя запустил. Какое-то время ушло на то, чтобы отрегулировать ремни, правильно разложить вещи в рюкзаке, чтобы они не впивались в спину. Когда мне удалось пройти несколько шагов, не теряя при этом ритма и равновесия, когда я научился ускоряться на спусках и слегка наклоняться вперед на подъемах, рюкзак вовсе перестал быть проблемой.

Я шел один.

Одинокий, крошечный отрезок жизни, едва заметный среди горных вершин.

Я шел вперед и не оглядывался.

Я шел и поначалу не думал о том, что мне предстояло преодолеть, это казалось легко.

Добрался до холма, до самой высокой его точки. Остановился.

Посмотрел вперед: длинная гряда гор, совершенно мокрые долины, деревья, расположившиеся у подножий, поближе к воде, еще деревья, которым повезло меньше, поскольку довелось родиться выше и приходилось цепляться за скалы, пока сила притяжения тянула их вниз, в самую пропасть.

Снова двинулся в путь.

Я шел не торопясь, как обычно идут уже старые люди, не желающие спешить навстречу тому, что их ждет. Я шел, чтобы только не сидеть на месте, – дорога помогала мне отвлечься от прошлого. Час, может быть, два я мог не вспоминать ни о чем, хотя знал, что воспоминания нагрянут неизбежно: рана еще свежа, а события произошли совсем недавно.

Карлито… и я ощутил его поцелуй на своей щеке, я вообразил, как катаю его на спине. Мысленно смотрел на него и представлял плескающимся в воде.

Реби… и я вспомнил три ее поцелуя, почувствовал, как она кладет голову мне на грудь. Я мысленно смотрел на нее и представлял в объятиях другого.

Я шел вперед и не мог оставить все это позади. В каждом взгляде, в каждом воспоминании, в каждом чувстве была она – боль.

Я шел.

И, несмотря на мою печаль, на солнце деревья выглядели зеленее, реки прозрачнее, а камни белее. Я шел и не мог не думать о них, о всех троих.

Я представлял их вместе, обнявшимися в постели, как мы с Реби уже давно не обнимались. Я представлял, как они прижимают друг друга, как переплетаются их тела, как соединяются их губы, как соприкасается его кожа с ее кожей, которая была так близко от меня, а я даже не захотел протянуть руку.

Странно, но я вдруг понял, что мне не больно думать о том, как они обмениваются дыханием и ласками, как стонут оба на кровати, которая не была моей, нашей кроватью. Нет, это не было болью, которая меня терзала.

В тот момент, сбившись с пути, я осознал смысл той боли, которая с каждым шагом становилась все невыносимее. Именно он покажет ей все то, что я не успел показать, именно с ним она будет ходить по горным тропам, именно он расскажет ей, что когда-то давно, еще в детстве, он заблудился в похожем месте. Именно он будет обнимать ее под деревом, освещенным ярким светом полной луны, именно он будет целовать ее под июльским дождем, и именно он подарит ей первую каплю росы. Вот что убивало меня, и секс вообще не имел значения.

Прошло три часа, а я так и не добрался до первого, по словам Пеппи, домика для отдыха.

Я пошел дальше. Возможно, подумал я, время в горах воспринимается по-другому. Меня иногда догоняли люди. Они здоровались, а затем исчезали где-то впереди. Один их час не был равен одному моему часу.

Я продолжал идти.

Вскоре далеко впереди стал различим небольшой дом с черной крышей, маленькими окнами и развевавшимися флагами. Я ускорил шаг.

Еще тридцать минут, и я был на месте. Четыре часа.

Снова посмотрел на часы: два часа дня.

Бросив рюкзак снаружи, я выпил воды, вытер пот со лба и понял, что сильно проголодался. Я вошел и попросил сэндвич.

Пройдя несколько метров вперед, я устроился рядом с небольшим лугом: сэндвич с ветчиной и бутылка воды – вне всяких сомнений, лучшая еда в жизни. Порывы ветра усмиряли жар разгулявшегося солнца, от травы веяло прохладой, как на рассвете, и мир вокруг выглядел как-то совершенно по-другому.

Но даже здесь счастье отвернулось от меня: я снова думал о них.

Закончив перекус, засомневался: стоит идти дальше или лучше остаться на ночлег.

Остаться означало прервать свой путь, усесться на траве и думать только о них, о том, что она не со мной. Так я разочаровал бы Пеппи.

Идти дальше означало продолжать двигаться, по крайней мере, часов пять. Пять часов, чтобы стряхнуть с себя воспоминания и сделать то, зачем я сюда приехал: сбежать от прошлого.

Усилившийся ветер позвал меня в дорогу, как будто подтолкнув вперед.

И я пошел. Пошел, думая, что этот путь будет немногим сложнее уже проделанного.

Я ошибся.

Воскресенье, 28 апреля 2002, 15:10

Прошло около получаса с того момента, как я покинул домик для отдыха, и я увидел вдалеке группу людей: маленьких разноцветных муравьев, дружно устремившихся к белоснежной вершине огромной горы. Я подумал, что это не та тропа, по которой я должен идти, что в какой-то момент я отклонился от своего маршрута.

Но нет. Мой путь упрямо вел прямо к горе, на которую совсем не хотелось забираться.

Я засомневался.

Вернуться было проще всего: это было то, что я умел делать. Вернуться на прежнее место, к известности, к определенности, повторить то, что уже пережил: блаженная привычка. Я подумал о Пеппи.

Опершись об один из гигантских камней, я заглянул в карту, которую носил в кармане. Да, дорога уходила вверх, прямо через перевал Колладо-де-Контреч, 2745 метров.

Я снова посмотрел на вершину, то прищуривая, то приоткрывая глаза, не зная, что выбрать. Я сомневался. Сделал шаг и заколебался. Еще один, и снова остановился. Еще один, еще, еще, еще, еще. И так, не поднимая головы, устремился вперед.

Тропа начала подниматься вверх. Шаги становились все короче и тяжелее.

Спустя час подъема при помощи палки, служившей мне третьей ногой, я остановился, не отрывая глаз от земли. Дорога расплывалась, терялась среди гигантских камней. Шаги больше напоминали прыжки и выпады. Я задействовал руки, опираясь о каменные коридоры, образовавшиеся вокруг меня. И хотя мне казалось, что я едва продвигался вперед, что жизнь моя ускользала от меня на каждом метре, что я уже не видел разницы между смертью в озере и смертью среди скал, все же продолжал карабкаться дальше.

Тропа полностью растворилась.

Именно тогда я заметил небольшие аккуратно сложенные пирамидки – придорожные камни.

Волна усталости смывала остатки энтузиазма, храбрости и иллюзий. С каждой минутой я все больше отдыхал и все меньше продвигался вперед.

Пятьдесят шагов – пообещал я сам себе – и передышка.

Сорок шагов. Я отсчитывал и останавливался.

Тридцать шагов.

Двадцать, десять, остановка.

Пока я мысленно отсчитывал шаги, несколько человек обогнали меня. Среди них был и седовласый мужчина, который все с тем же грустным выражением лица поприветствовал меня.

– Добрый день!

– Добрый день! – не помню точно, что я ему сказал, потому что слова еле-еле слетали с моих губ. – Пристрелите меня прямо здесь, – прошептал я. Думаю, что он не услышал.

Люди обгоняли с обидной легкостью.

Все приветствовали меня, все подбадривали.

– Ну, давайте! Осталось уже чуть-чуть! Вам что-нибудь нужно? Вы в порядке?

В тот день в пустынных горах заботу обо мне проявило больше человек, чем за последние несколько лет в многолюдном городе.

Двадцать шагов, отдых. Двадцать шагов, отдых. Двадцать шагов – это был мой предел.

Во время одной их таких передышек меня обогнала молодая пара. Та, что спала в обнимку возле моей кровати. Они поздоровались со мной и продолжили путь, который в то время был и моим путем, пока она упрекала его за слишком тяжелый подъем.

Пятнадцать шагов, отдых. Пятнадцать шагов, отдых.

* * *

От последнего домика для отдыха я шел уже два часа, шесть в общей сложности. Никогда не чувствовал себя настолько уставшим.

Но худшее ожидало меня впереди. И ждать мне пришлось недолго.

Тропа вдруг стала слишком сложной. Островки снега заставляли мои ноги скользить на каждом шагу. Каждое скольжение приводило к тому, что мелкие камни скатывались вниз, прямо в пропасть. Рюкзак весил все больше. Три раза я чуть не упал, два раза грохнулся со всей силы.

Я начал потеть так, как еще никогда не потел. Вспомнил тот день, когда сушил рубашку в туалете. Мне казалось, что сердце бьется в каждом уголке моего тела: в висках, на запястьях, в ногах, на шее…

Когда оставалось всего сто метров до вершины, когда я думал, что страдания мои закончились, склон преподнес мне новый сюрприз. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, остановиться полностью, на мгновение я даже забыл, как дышать.

Я медленно опустился на землю. Сидел неподвижно, цепляясь за камни, пытаясь восстановить дыхание, которое потерял. Немного отдохнул. Снова встал на ноги, зацепив несколько маленьких камней, которые тут же полетели вниз… не останавливаясь. Я посмотрел им вслед, и меня охватила паника: склон был практически вертикальным, один неверный шаг – и мое падение будет столь же бесконечным.

Я задрожал всем телом: страх одержал победу надо мной. Цепляясь ногтями за камень, я стоял в единственном положении, которое считал безопасным, не в состоянии даже пошевелиться. Никогда еще не было такого, чтобы тело мне не подчинялось и ни на что не реагировало. Мне было страшно, очень страшно. Большего страха я не испытывал ни разу в жизни.

Я стоял неподвижный, ошеломленный, напуганный, умоляя о помощи, не имея возможности даже открыть рот.

Я представил, как провожу ночь в полном одиночестве. В эту холодную ночь мои руки окончательно замерзнут и больше не смогут удержать тело. И оно упадет, как упала вся моя жизнь, на самое дно.

Я ждал.

Вдалеке показался лучик надежды: на вершину поднимались три человека.

Когда они были всего в нескольких метрах, я попытался попросить о помощи и не смог. Я не мог говорить, я не мог объясниться жестами, потому что руки крепко вцепились в камень. Я мог только плакать. К счастью, они остановились.

– Добрый день! С вами все в порядке? – спросил меня возглавлявший группу человек, наклоняясь ближе, чтобы разглядеть мое лицо.

– …

Я ничего не ответил, я не мог и рта открыть: все мои мышцы были настолько напряжены, что губы попросту не слушались.

– Вы упали? У вас все в порядке? – спросил меня второй.

Они видели мои руки, приклеенные к камню, видели, как сильно дрожат мои руки, как слезы бегут по щекам. Видели мой взгляд, наверняка потерянный.

– Вы можете двигаться?

– …

Я молчал.

И тут они тоже заволновались. Я заметил это по их лицам, почувствовал по разговорам. Мы все знали, что на высоте почти три тысячи метров человеку из города было не место. Человеку, не нашедшему свой диван, свой пульт и свое пиво. Человеку, заблудившемуся среди скал, заблудившемуся в мире, который ему даже не принадлежал. Человеку, который все потерял.

– Давай-ка, Начо, попробуем снять с него рюкзак.

И тот, кого назвали Начо, заставил меня просунуть руки через лямки, чтобы снять этот груз.

Задача оказалась непростой. Мы оба приложили неимоверные усилия, но камень никак не хотел отпускать меня, а я не хотел отпускать его. Но вместе мы сделали это.

Они сняли с меня рюкзак и помогли твердо встать на ноги. Я же цеплялся за них, как цеплялся до этого за камень: вонзая в их руки свои ногти, – так тонущий хватается за своего спасителя, неизбежно таща его ко дну.

– Сейчас я пойду впереди вас… Вы, ребята, обвяжите его веревкой вокруг талии и дайте мне ее конец в руки, хорошо?

– Да, – ответил кто-то из них.

Они обступили меня, к поясу привязали веревку. Возглавлявший группу встал передо мной и потянул за собой.

– За тобой пойдут два человека, так что, если ты вдруг поскользнешься, они тебя поймают, не волнуйся. Ты меня понимаешь?

– …

– Ты только продолжай идти вперед и, главное, не отпускай веревку. Ты меня понимаешь?

– Да, – наконец, прорезался мой голос. – Только не дайте мне упасть, – умолял я, – не дайте мне упасть, пожалуйста…

– Никто не позволит тебе упасть, не волнуйся.

– Пожалуйста, не дайте мне упасть, – умолял я.

В этот момент я понял, что идея покончить с собой, прыгнув в озеро, никогда бы не сработала.

Так мы и шли: один тянул меня спереди за веревку, за которую я крепко держался, двое других время от времени подталкивали меня сзади.

Мы поднимались очень медленно. Каждый шаг требовал нечеловеческих усилий. Думаю, нам потребовалось двадцать минут, чтобы пройти всего пятьдесят метров. Но постепенно страх утих, мышцы на лице расслабились, и паника, казалось, прошла.

Даже не помню, как мы добрались до небольшой эспланады. Все самое сложное осталось позади.

Посмотрев вниз, я понял, что мы сделали это. От вершины нас отделяло всего несколько шагов. Я подумал, что через несколько секунд мы будем на самом верху. Но случилось то, чего я меньше всего ждал.

Мы остановились, они вдруг сняли веревку с моего пояса и пошли вверх с моим рюкзаком. Меня бросили одного в нескольких метрах от вершины.

– Последний отрезок ты должен пройти сам, ты должен покорить эту гору! – крикнули они мне сверху.

– Давай, друг! – послышались голоса других людей, которые отдыхали на вершине, наблюдая со стороны за этим представлением.

Там, наверху, я был готов провалиться сквозь землю скорее от стыда, чем от страха.

Я снова застыл. Мне было трудно пошевелиться.

Медленно-медленно, едва переставляя ноги, не глядя вниз, не озираясь по сторонам, я начал подниматься по каменным выступам высотой около полуметра. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… и последний… мне удалось добраться до вершины.

И что-то в моем мире вдруг изменилось.

Мы с жизнью впервые посмотрели друг другу в глаза. И оттуда, с высоты, я улыбнулся Пеппи.

Воскресенье, 28 апреля 2002, 17:35

Стоявшие на вершине зрители, включая моих троих спасителей, начали аплодировать. Я обнял по очереди каждого – это был единственный способ поблагодарить их за помощь.

И там, на вершине – а не на дне – моего мира, я почувствовал себя живым. Там, в самом высоком месте, куда я когда-либо поднимался, я понял всех тех, кто отдает свою жизнь за горы, всех, кто не может перестать подниматься, даже если на пути одни препятствия. Там я понял, что расстояния существуют для того, чтобы человек их преодолевал, ради удовольствия, ради того, чтобы ощутить себя живым.

Уставший, я сидел в углу с разбитым телом, горящими ногами и пылающим сердцем. И хотя я был уже готов выбросить белый флаг, я чувствовал себя победителем. Победителем, сидевшим в углу ринга моей жизни.

Я пил воду, дышал, смотрел, и самое главное, видел. Теперь видел.

Долина, изрезанная камнями, огромными, острыми. Долина, раскрашенная зелеными, коричневыми, серебряными красками где-то там, внизу, где вода замедляла свой бег, где едва виднелись цветные точки. Огромная пила с острыми зубьями, прорезающими густой туман, уже постепенно спускающийся вниз.

Живым, я почувствовал себя живым.

Спустя полчаса, насладившись отдыхом в полном одиночестве, я начал спуск, который, за исключением верхушки крутого склона, был весьма приятным.

Я по-прежнему шел медленно, пропуская вперед остальных путников, каждый из которых подбадривал:

– Давай, уже осталось меньше!

Меньше для чего? Чтобы прийти куда?

Я потерял все, вплоть до своего пункта назначения. И когда вы не знаете, куда направляетесь, вряд ли вы знаете, сколько осталось идти. Меня опередили еще пять или шесть человек.

Остаток пути я прошел в полном одиночестве.

На спуске я видел десятки красивейших водопадов. Постоянный шум воды напоминал о том, что здесь каждую секунду течет жизнь. Время от времени глазам открывались новые озера: одни гигантские, другие совсем маленькие. Живые озера, которые в течение года то разрастались, то уменьшались.

На берегу одного из них я простоял более двадцати минут. Двадцать минут я смотрел на облака, свои ноги, отражающиеся в воде, пояс гор вокруг.

Снова нахлынули воспоминания о них. Только бежать.

Я продолжил путь.

Солнце постепенно уступало небо полумесяцу, что меня тревожило. Вот уже больше двух часов мне никто не повстречался. Я боялся заблудиться в этом затерянном месте.

Пошел дальше: выбора не было.

Добравшись вскоре до развилки, я увидел табличку с направлением и временем, оставшимся до убежища, – тридцать минут. Я научился считать время для себя, поэтому идти оставалось еще где-то час. Впритык, в обрез. Начинало темнеть: ночь постепенно обступала меня со всех сторон.

Я продолжил путь.

Я шел уже почти час. Света почти не было.

Я шел.

Восемь часов вечера. Вдали показался дом.

Я ускорил шаг. Это было убежище в горах. Уже была ночь. Я был счастлив.

Потратив почти одиннадцать часов на маршрут, занимающий семь или восемь, – в голове еще звучал голос Пеппи, – я оказался в нескольких шагах от цели: у двери дома.

Остановился. И вдруг почувствовал себя чужаком, изгнанником. Почувствовал себя не на своем месте: кругом ни машин, ни лифтов, ни компьютеров, ни криков.

После стольких часов, после стольких сражений, после стольких желаний сдаться я засомневался. Засомневался, как когда-то сомневался на лестничной площадке перед дверью нашего дома.

Я остановился в двух метрах от двери, в двух секундах от бегства.

Голод был сильнее любого чувства стыда, холод был сильнее внутренних сомнений, и свет внутри был ярче окружившей меня темноты ночи.

Я толкнул дверь, открыл ее и больше со страхом, чем с надеждой, вошел внутрь.

Меня встретило то, чего я никогда не мог себе даже представить.

* * *

Тишина.

Аплодисменты.

Все были здесь: пара, спавшая сегодня утром калачиком недалеко от меня, семья с двумя маленькими детьми, присоединившаяся к общему ликованию, трое мужчин, которые дотащили меня до вершины, группа молодых людей, опередивших меня на последнем отрезке пути. Все они с восторгом аплодировали толстяку из города, поднявшемуся сегодня на гору.

Только один человек не присоединился к ним, оставшись тихо сидеть в углу на диване: седовласый мужчина, который взглядом бросил мне вызов там, на озере. Держа маленький красный рюкзак в руках, он посмотрел на меня и улыбнулся. Это была искренняя, короткая и в то же время грустная улыбка. Я перестал бояться его, мне стало его жалко.

Аплодисменты были долгие, почти вечные. Мое эго расправило крылья под эти звуки.

Я снова подумал о них.

Как мне хотелось этой ночью быть одним из тех, кто вместе со своей семьей аплодирует неуклюжему толстяку из города, только что ввалившемуся в эту дверь.

Я направился к трем ангелам, которые тут же окружили меня. Я протянул им руку, они меня обняли. Это переполненное чувствами объятие было странным: между нами не было денег, скрытых намерений, задних мыслей, ничего вообще. Очень странно.

– Ну видишь, смог же! – сказал один из них с чувством удовлетворения, в то время как остальные одобрительно закивали.

– Конечно же, смог! – подхватили они.

– Спасибо, спасибо за все, – ответил я растерянно, запутавшись в чувствах.

– Мы оставили тебе немного еды, – снова обратился ко мне молодой парень.

Через несколько минут я сидел за накрытым столом.

На первое миска горячего супа, которую я проглотил одним махом.

На второе большой кусок мяса с жареной картошкой и овощами. Съел все в один присест.

Немного вина и яблоко на десерт.

И ужинал я уже в одиночестве.

– Простите, я понимаю, что надо было зарезервировать заранее, но… у вас найдется свободная кровать? – спросил я официанта.

– Не волнуйтесь, для вас уже забронировано.

У меня заколотилось сердце: она знала, что я дойду.

Он ушел за стойку, разделявшую зал с кухней, подошел к телефону, набрал номер и стал ждать, мы стали ждать.

– Это вас, – сказал он мне, протягивая трубку.

Я взял ее дрожащими руками и с радостью приложил к уху.

– Я знала, что ты справишься, – услышал я ее голос и звенящую на заднем плане погремушку.

– Благодарю, благодарю за все, – и понял, что мы даже не знали имен друг друга.

– Иди вперед, раз уж сделал такой важный шаг… ну, несколько шагов, – я услышал, как она засмеялась. – И забудь о заборах, которыми огорожены озера, договорились?

Она видела меня. Она, несомненно, видела меня в то утро, когда я хотел покончить с прошлым и заодно с будущим. Она видела все это.

– Договорились, спасибо.

– Целую.

– Спасибо.

И, пожелав доброго пути, Пеппи попрощалась со мной.

Мы оба предпочли не называть имен, довольствуясь тем, что просто знаем друг друга. Для меня она навсегда останется Пеппи, а я для нее – еще одним человеком, которому она помогла.

После ужина я заказал чай и, снова усевшись в углу, стал смотреть, как повсюду гаснут огни. В зале остались только я и огонь в камине.

– Вы не возражаете, если я немного посижу? – спросил я у официанта, который уже собирался уходить.

– Не переживайте. Ваша кровать – вторая от двери, внизу. Старайтесь не шуметь, когда будете ложиться. Остальные хоть и выглядят спокойными, тоже нуждаются в отдыхе, – он подмигнул мне и улыбнулся.

– Спасибо большое. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

И я остался, наслаждаясь одиночеством, которое встречается только в самых маленьких уголках, только в самые нужные моменты. Я искал в темноте ответ.

Войдя в темноту тишины, я отыскал свою кровать. Лег в нее и сразу погрузился в интимную близость сна незнакомых мне людей. Я подглядывал за их снами без их согласия. Я видел их тревоги по тому, как они ворочались в кроватях, я чувствовал их усталость, из-за которой они бесшумно спали, я слышал их бессмысленные монологи. Я слушал их, пока тоже не провалился в забытье, разделив со всеми свои ночные тайны, о которых раньше знала только Реби.

Понедельник, 29 апреля 2002, 7:20

Опять проснулся в растерянности, опять в незнакомом месте.

Позавтракал перед камином: кофе с молоком.

Я положил сахар. Одна ложечка, вторая… и третья была не моя. Эта третья ложечка сахара, которую я так и не осмелился положить в чашку, напомнила мне обо всем. Я вернул ее обратно в сахарницу.

Просто не могу. Слишком много любви осталось внутри.

– Я люблю тебя… до сих пор, – прошептал я, глядя на чашку, которая меня вовсе не слушала.

Я сидел и ждал, пока остальные жизни снова отправятся в путь.

В гордом одиночестве снова натянул замерзшие ботинки. Взял свой рюкзак и вышел на улицу.

Через четыре шага стал обвинять во всем вчерашний подъем – сильная боль сковала все тело, сознание. Я сел рядом с деревом.

И стал ждать, торопиться все равно было некуда.

Затем снова отправился в путь. Постепенно ноги начали слушаться меня.

Маршрут в тот день был намного приятнее. Выбранный мной темп движения был более размеренным, неторопливым.

Через три часа вода окружала меня со всех сторон, и там, в глуши, я остановился, чтобы поесть.

Сидя на земле под открытым небом посреди жизни, я вспомнил про Карлито. Я представлял, как он бегает сейчас вокруг меня свободный, а не запертый в парке среди машин и зданий. Я вспомнил Реби и представил ее рядом: как мы вместе едим, как целуемся, забыв о бутербродах, как мы прикасаемся пальцами, на которых еще нет колец, как прикасаемся языками, в которых еще нет яда.

Сидя там, в одиночестве, я любил ее так, как не любил никогда, пока мы были вместе, пока еще была надежда, пока еще не было третьего.

Я снова двинулся в путь.

Шел. Вспоминал. Плакал.

Хотел сжать в объятиях Карлито.

Я шел вперед, чтобы забыть, и забыл, что шел.

Добравшись до небольшого холма, я поднялся на него и уже оттуда посмотрел вниз: прекрасное озеро разлилось по всей долине. Дорога извивалась между ручьями, подбираясь к самой воде.

Пока я спускался вниз, издалека увидел на другом конце озера человека, сидящего на камне. В стороне от дороги. В полном одиночестве. Я стал приближаться.

Через несколько минут я узнал в нем того, кого считал своим палачом: седовласый мужчина сидел, поджав ноги, на огромном камне. Это было идеальное место: никого вокруг, необъятность тишины защищала от любого шума, наверное, я мог бы даже броситься в озеро.

Остановившись, я задумался.

Вспомнил о небольшом красном рюкзаке, с которым он не расставался ни на секунду: пистолет.

Я испугался.

Когда человек напуган, когда он сделал то, чего не должен был делать, разум предает: он пробуждает совесть.

Я продолжил идти.

Подошел ближе. Нас разделяло лишь озеро. Я шел прямо перед ним, ожидая с минуты на минуту выстрела, но мужчина даже не пошевелился. Я прошел быстро, нервничая. Но ничего не услышал.

Не было пистолета, не было мести, не было ничего. Но что тогда лежало в этом красном рюкзаке? Я спрятался и стал шпионить за ним.

Прошло полчаса, фигура сидела неподвижно. Я понимал, что задерживаюсь, что мы оба рискуем встретить ночь прямо здесь, в горах. Тем не менее я ждал.

Он пошевелился. Открыл рюкзак и достал небольшой сверток. Мне показалось, что внутри что-то типа термоса или фляги.

Несколько мгновений он держал это в руках. Обнимал. Целовал и прижимался к свертку щекой.

Я ничего не понимал и просто смотрел.

К моему изумлению, заставившему даже встать в полный рост, он вдруг направился с этим свертком прямиком в озеро. В одежде он зашел по колено в воду и застыл посреди молчаливого водоема, в сумерках тихого дня. Он подождал, пока солнце спрячется и больше не сможет его видеть. Открыл сверток и несколькими резкими движениями вытряхнул его содержимое в воду.

День практически скрылся за горами, а мужчина так и стоял в озере.

Затем он вышел, снова сел на камень и, как я понял, тихонько заплакал. Пистолета у него точно не было. Я подумал, что он, как и я накануне, был готов сдаться. Но рядом не было Пеппи, способной ему помочь. Я мог бы уйти, но не смог сбежать, не обняв человека, который, как и я, казалось, сбился с пути.

Я снова обогнул озеро. Он увидел меня, но не сдвинулся с места.

Поравнявшись с ним, я сел рядом на камень. Он даже не дрогнул. Я снова почувствовал страх.

– Добрый день! – тихо сказал я, не желая его напугать, не желая напугать нас обоих.

– Добрый день! – ответил мне хрупкий, как у ребенка, голос.

– Вы в порядке? Вам что-нибудь нужно? – спросил я.

Молчание в ответ, слезы в довершение: он начал плакать.

Он погрузился в страшную боль, более сильную, чем моя. На мгновение мне показалось, что если она сейчас вдруг предстанет перед его глазами, то ослепит его.

Я взглянул на маленькую урну, где почти не осталось пепла, и не осмелился больше ничего спрашивать, не осмелился заговорить.

Время шло, а я не мог от него отойти. Солнце прощалось с нами.

Он заговорил первым. Ему было достаточно моего присутствия, достаточно, чтобы кто-то его выслушал. Его слова были настоящей пыткой – в них каждый слог был пронизан нитями боли.

– Она умерла всего две недели назад, – сказал он, и слова его застыли в воздухе. – Мы прожили вместе пятьдесят лет. Всегда вместе, во всем вместе. В наших поцелуях, в наших объятиях, в наших взглядах, в наших ссорах, в наших кризисах – вместе. Мы знали друг друга настолько, что иногда в темноте ночи, в искренности воспоминаний мы были просто единым целым. Мы видели так много всего вместе, что теперь без нее я ничего не различаю. Мы знали столько друг о друге и о нас, что в какой-то момент поняли, что знаем о себе все.

Он еще крепче обнял теперь уже пустую урну:

– И вот он ворвался в нашу жизнь без предупреждения, как и большинство плохих новостей: рак. Все вокруг понеслось с бешеной скоростью. Старость вообще все ускоряет. Всего за три месяца он убил ее, я потерял ее. Мы старались выиграть у него хоть несколько минут. Пятьдесят лет оказалось так мало… В те дни, когда я чувствовал ее боль, когда она чувствовала мою, мы пережили еще больше вместе. Последние месяцы мы посвятили спасению от того, от чего спастись невозможно. Мы потратили столько времени, переживая о болезни, что совсем позабыли о нас. А когда пришло время, мы даже не успели проститься. Я вошел в ту ночь в комнату, а ее уже не было. Она ушла. После пятидесяти совместных лет мы даже не успели проститься.

Рыдания разрывали его изнутри. Он обнял меня с такой силой, что каждое его ребро вонзилось в мое тело. Он навалился на меня всем телом.

Так мы стояли несколько минут. Солнце уже совсем исчезло.

Цепляясь за меня, ища укрытия у меня на груди, он продолжал:

– Теперь я не знаю, что мне делать. Она для меня была всем. Она была центром семьи, путешествий, вечеров с внуками, всего. И что теперь? Во мне всегда жила какая-то глупая детская мечта, что мы умрем в один день. Я мечтал, что мы уйдем из этого мира вместе. Мы могли все спланировать. Когда мы узнали эту страшную новость, мы даже поговорили об этом, но так и не смогли это сделать. Мы предпочли сражаться до конца вместо того, чтобы положить конец всему самостоятельно. Но все произошло так быстро… Мы были так заняты, пытаясь выжить, что совсем позабыли о смерти. И что теперь? – повторял он, не переставая.

Как и тогда, во время разговора с Сарой, у меня не было ответа на его вопрос.

– Мне очень жаль, – сказал я, взяв его дрожащие от боли руки.

Он даже не слушал меня, его давно уже не было. Однако он продолжал говорить:

– Она хотела, чтобы я развеял ее прах здесь. Мы приходили сюда каждый год. Это озеро ей очень нравилось. Здесь мы столько раз говорили друг другу: «Я люблю тебя», – он остановился на мгновение, вытер слезы и посмотрел на меня. – Моя жизнь закончилась, вы понимаете? Каждый день, когда я просыпаюсь, я мечтаю о том, чтобы меня сбила машина, чтобы я случайно упал с какого-нибудь балкона, чтобы я просто исчез. Каждый день я вижу пустой дом, пустую кровать, пустой стол, пустую жизнь… все стало пустым. И хуже всего по ночам, когда я кладу свое пустое тело в пустую постель, смотрю по сторонам и ничего не вижу. Я никого не вижу рядом, мне некому рассказать о своей жизни, мне не с кем проснуться на следующий день, некого обнять, когда холодно, и сказать о любви.

Он стоял, вцепившись что есть силы в урну. Я не знал, как поддержать его, я не знал, что делать, а просто стоял и плакал вместе с ним, потому что потерял ее, потерял их навсегда.

Ночь настигла нас.

К счастью, он хорошо знал дорогу.

Мы проводили друг друга до горного убежища: я бы никогда не смог добраться один.

Воспользовавшись сумерками, мы преодолели последний отрезок пути. Это было тяжело, долго, запутанно, больно и трудно, но оно того стоило.

В тот час, когда все вокруг уже погрузилось в темноту, я увидел один из самых притягательных и красивых пейзажей, которые когда-либо видел: убежище, расположенное на небольшом полуострове прямо в центре озера. Опасливо возвышаясь посреди водоема, нас готов был принять большой двухэтажный дом.

Мы шли, желая, чтобы эта дорога никогда не кончалась. Последние несколько метров глаза стали единственным проводником, и остальным органам чувств пришлось смириться с этим. Окрестности утопали в воде, горах, звездах и темноте.

Почти два часа пути мы едва разговаривали, обмениваясь односложными фразами, отдельными словами, теряющимися в водовороте смысла. «Сюда? Да, идите прямо. Хорошо».

Нас объединяла дорога и разделяли мысли. Он думал о смерти, поджидающей его у озера, я думал о жизни, повернувшейся ко мне спиной.

Когда мы дошли, то обнялись и попрощались. Навсегда.

Ужин прошел незаметно и скромно: сюда Пеппи уже не последовала за мной.

Я снова нашел идеальный уголок, чтобы попить чай. Думая о человеке с седыми волосами, о его печали, о нашем разговоре сквозь слезы, о его безвозвратной потере, о человеке, чье сердце было переполнено болью, я огляделся по сторонам, но его нигде не было. Может, он уже спит? А может, бродит где-то, ища смерть.

Его боль привела меня к моей: Реби и Карлито.

Я закрыл глаза и заглянул внутрь себя.

Снова погрузился в одиночество. Оно отличалось от того, что сопровождало меня в машине, что охватывало, когда Реби и Карлито засыпали. Это было то одиночество, что предательски подкараулило меня на диване с закрытыми глазами, более сильное и еще более пустое.

Я должен был снова увидеть их. Возможно, я почувствовал это, как только сел в поезд, возможно, я понял это, как только прочитал ее письмо.

Боль, навязчивая, ноющая, преследующая по пятам, усиливалась с каждым днем.

Вторник, 30 апреля 2002, 6:00

День выдался мокрый.

С раннего утра я слышал, как капли дождя стучат по окну. Разве есть в мире большее удовольствие, чем шум дождя?

Грусть несколько раз наведывалась ко мне ночью, когда я вдруг просыпался, открывал глаза и поворачивался в ту сторону, где обычно спала Реби. Ее не было. Когда я засыпал, упрямая тоска будила меня снова и снова. Она практически не дала мне насладиться минутами забвения.

Последний раз я открыл глаза уже на рассвете, в шесть часов утра.

Дождь, оставив после себя приглушенное эхо, уже стих. Солнце еще даже не проснулось, и спокойствие тьмы нарушала лишь маленькая луна, не желавшая уступать место новому дню.

Я встал первый. Надел ботинки, куртку и тихо вышел.

Тут же почувствовал холод.

Дождик едва-едва моросил. Луна ярко освещала небо, возможно, в наказание облакам за то, что те закрывали собою звезды.

Я сел возле входной двери, кутаясь от холода. Надеясь увидеть рассвет, надеясь увидеть в каком-нибудь окне Пеппи, надеясь выбраться из дурного сна, который длился уже так долго.

Снова подумал о них. «Карлито, я люблю тебя», – прошептал я. «Реби, я люблю тебя», – подумал, но не осмелился произнести вслух. Теперь был кто-то еще, кто любил ее.

Я не помню, как долго я просидел там, свернувшись калачиком, в ожидании теплых лучей солнца, которого так и не было до конца дня.

В тишине морозного утра до меня донесся аромат горячего кофе. Я вошел в дом и оказался первым в зале.

Сам приготовил себе завтрак. Кувшин кипящего кофе, еще один кувшин молока, кувшин разведенного сока и немного печенья. И еще тосты. Ни хлопьев с клетчаткой и шоколадом, ни пончиков, ни булочек, ни чего-то другого. Я окунул печенье в кофе с молоком: мне понравилось. Еще и еще, продолжая наслаждаться утром так, как никогда еще не наслаждался им в прошлой жизни, полной спешки, графиков, денег. Вся наша жизнь проходит в бесконечной гонке за огромным количеством ненужных и пустых вещей.

Я держал чашку в руках минут десять, и тело постепенно стало согреваться. На улице капал дождь, как и всю ночь, и не было никаких проблесков надежды. Это был один из тех дней, которые хочется провести дома при свете.

Не отрицаю, в какой-то момент я подумал о том, чтобы остаться в убежище: когда некуда идти, некуда и спешить.

Я попытался. Уютно устроившись в уголке дивана, где провел минувший вечер, я посмотрел в окно. Но снова увидел их там, на улице, бегущих навстречу, глядящих мне в глаза, знающих, что я не смогу их оставить, понимающих, что загнали меня в угол. Опять нахлынули воспоминания.

Нет, я не мог оставаться там целый день, запертый с ними, я просто покончил бы с собой. Решил идти дальше в надежде найти если не радость, то хотя бы забвение.

Я встал, чтобы подойти к окну. Темные облака подступали со всех сторон. Я увидел целующуюся пару, рядом семью: отца, мать и двоих детей, на вид лет четырнадцати и двенадцати. Жалуясь и протестуя, девочки шли за отцом, который грозился повалить их. Он именно это и сделал. И пока одну он щекотал, вторую успел схватить за лодыжку, отчего все трое упали на землю, прямо в грязь. Никто не ворчал, никто ни на кого не ругался, все лишь смеялись от души. Глядя на них, я снова заплакал.

– Доброе утро! – послышался позади глубокий голос.

– Доброе утро! – ответил я.

– Что тут сказать. Похоже, зарядило на весь день, – произнес он с каким-то странным акцентом, что я едва понял сказанное.

– Да, разве это не здорово? – сказал я задумчиво, продолжая смотреть в окно.

– Так вы не отсюда? – спросил он, пытаясь определить направление моего взгляда и тоже уставившись в окно.

– Нет, – ответил я.

Между нами завязался разговор, и мы плавно переместились на диван. Будучи на пороге едва начавшейся дружбы, мы говорили о вещах, о которых в последнее время ни с кем не разговаривали. Мы рассказывали каждый о своем детстве на природе, о молодости, проведенной в горах, о взрослой жизни, которая, если все сложится хорошо, продолжится здесь.

Мой новый знакомый никогда не был женат. Он рассказал мне о попытках создать семью, которые никогда не приводили ни к чему серьезному, об уроках, извлеченных из ошибок прошлых отношений и пережитых ситуаций. Но в какой-то момент он понял, что не может найти никого, с кем бы мог ужиться.

– В моем возрасте легче смешать воду с маслом, – подытожил он, и мы оба улыбнулись.

Я был разведен. Обманув его в своих чувствах, я не сделал того же в отношении реальности. Я рассказал ему о своих попытках сохранить семью, в которой был маленький ребенок, о своих тщетных желаниях повернуть время вспять…

Мы просидели несколько часов на том диване, пока тучи грозно блуждали за окном. Я сказал ему, что хотел бы продолжить путь: пусть лучше дождь преследует меня снаружи, чем воспоминания здесь, внутри.

Он несколько раз попытался отговорить меня, предупредив об изменениях погоды, штормовом ветре на высоте, но понял, что я не отступлю.

Он предложил другие варианты.

– На самом деле, есть два пути. Один идет напрямую через перевал Каррос-де-Фок, а второй, более простой, – это дорога, которая ведет прямиком в Эспот. Там сможешь переночевать.

– Эспот? Ах да… – откликнулись воспоминания, загнанные в угол.

– И потом, у них там есть кухня! Обязательно попробуй поджаренные тосты с овощами на гриле, – сказал мужчина, поджимая губы от удовольствия. – Я же сегодня точно никуда не выйду, – настаивал он, – думаю, скорее из-за компании, чем из-за собственной безопасности.

– Тело тоже уговаривает меня остаться, но разум должен куда-то идти.

С огромным усилием я встал, чтобы нацепить рюкзак и гигантский дождевик. Я взял палку и направился к двери. Мужчина проводил меня.

– Что ж, на этом прощаемся, – сказал я, пожимая ему руку. – Был рад познакомиться.

– Взаимно. Помни, всегда иди прямо, пройдешь два туннеля, и потом тоже прямо. Там не заблудишься.

– Не переживай, не заблужусь. И спасибо.

– До свидания и удачи.

– До свидания.

Как только я открыл дверь, дождь ударил в лицо. Я услышал шепот облаков, предупреждающих о том, что сегодня не лучший день, чтобы куда-то идти, что кто-то вроде меня должен был уже давно вернуться в свой город, лечь на кровать возле обогревателя и спокойно ждать следующего дня.

Но в этот раз мне было все равно. Подняв голову вверх и изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, я пристально смотрел в небо. Мы бросили друг другу вызов: я собирался идти вперед. И пошел.

* * *

Узкая дорожка исчезала передо мной, теряясь между деревьев. Я шел, укрытый дождевой пеленой, отгоняющей воспоминания.

Я продолжал свой путь в никуда, отмеряя шаги по земле, постепенно превращавшейся в грязь, ногами, больше напоминавшими плавающих в воде рыб.

В окрестностях убежища я искал седовласого человека, который накануне привел меня туда. Мы не встретились ни после пробуждения, ни во время завтрака, ни в пелене дождя. Возможно, он ушел рано утром, наверняка пройдя еще раз мимо озера в поисках прошлого, которое покинуло его слишком рано.

Я шел три часа с промокшим рюкзаком на спине, опираясь мокрой палкой о грязь и не подозревая о том, что ждет меня в этот нескончаемый дождливый день.

Советами незнакомца я пренебрег, а потому шел вперед, ни минуты не сомневаясь в том, что у этой тропы обязательно будет конец. Моим единственным проводником была небольшая карта, которую я носил в одном из карманов рюкзака, такая же мокрая, как и все мое тело.

Время смывало дождем, никак не желающим прекращаться, его уносило ветром, обдувающим меня со всех сторон.

Четыре часа ходьбы. Никаких подозрений, никаких признаков того, что я заблудился. Я остановился под деревом, достал карту и внимательно изучил ее: с самого начала я должен был идти вот по этой дорожке. Я попытался сложить лист, но намокшие края начали разваливаться, и я свернул его как мог.

В ботинках, облепленных грязью, в насквозь промокших носках, под удвоившейся тяжестью рюкзака я уже еле-еле переставлял ноги, двигаясь навстречу свободе. Нежеланной свободе или желанной наполовину. Свободе, которая не делала меня свободным. Свободе, заставляющей меня сжигать мосты, которые я хотел сохранить любой ценой.

Я продолжал идти.

* * *

Пять часов. По пути я не встретил ни одного человека.

Три часа дня. Тучи продолжали кружить над головой, мешая блуждавшему по небу солнцу и радуясь пасмурному дню. По крайней мере, дождь утих, превратившись в тонкие нити воды. Однако перемирие было недолгим.

Я добрался до пересечения трех практически одинаковых дорог: какая из них была моя? Несколько минут я колебался, снова вытащил карту, и она начала разваливаться прямо в руках. Не имея сил даже на то, чтобы сомневаться, я решил, что дорога посередине мне подходит.

С того момента, как я ушел, прошло уже шесть часов, а картина не менялась: я продолжал идти тем же путем, преследуемый теми же воспоминаниями, в компании непрекращающегося дождя.

Всего через пятнадцать минут, как я подумал, что вышел на правильную дорогу, меня настигла буря. Кругом все заполыхало и загрохотало, и каждый раскат грома заставлял вздрагивать. Еще, еще и еще. Раз, два, три, четыре, пять… гроза была совсем рядом.

Водопады обрушились на меня со всех сторон, вода проникала в каждую клеточку тела, в каждую нитку одежды. Я боялся остановиться, боялся укрыться под деревом, боялся, что упаду и останусь там на всю ночь.

Онемевший от холода, с согнутым телом, все реже и реже опиравшимся на палку, с заледеневшими пальцами и замерзшими ступнями… я продолжал этот путь без цели и шанса на возвращение.

Буря бушевала, и мне было страшно… Я боялся, что потерялся в незнакомом месте, что ошибся во всем, даже в дороге, боялся задержаться до темноты, боялся, что какая-нибудь молния настигнет меня, что я засну и окажусь на следующий день уже в безжизненном теле…

Я продолжал идти все медленнее, все тяжелее.

Остановился под множеством деревьев. Дождь продолжал бушевать.

Ночь постепенно вытесняла день, который так и не успел начаться.

Я шел, проходя все меньше и меньше.

Шел.

И сил уже совсем не осталось.

Я остановился… еще один шаг, два, три… снова остановка.

Ноги не могли идти дальше. Усевшись прямо в грязь под деревьями на обочине дороги, я снял рюкзак, бросив его на землю.

Утопая в дожде, я глубоко дышал и боялся, что засну.

* * *

Я проснулся, весь дрожа: удар молнии.

Как долго я проспал?

Солнце уже почти исчезло.

На ощупь стал искать в рюкзаке налобный фонарик, который, как мне казалось, я должен был взять с собой. После нескольких минут поисков среди мокрой одежды и мокрой еды я нашел его, надел на голову и посмотрел вдаль: ничего. Посмотрел, что рядом: ничего.

Медленно, как это может сделать только полный неудачник, я поднялся из грязи. Дождь не прекращался, ночь тоже. Нервничая, отыскал рюкзак. Попытался поднять его, но тело мое ослабло: слишком много веса, слишком много воды.

После нескольких попыток я решил опустошить ношу, выбросив часть того малого, что у меня было: испорченный пакет с фруктами, набор столовых приборов, флягу и термос без кофе.

Я попробовал еще раз надеть рюкзак, и со второй попытки мне это удалось.

Дождь все хлестал.

Сделав шаг в темноту, я пошел вперед. Сгорбившись и дрожа всем телом, я снова отмерял шаги по грязи. Следуя за слабым ореолом света, исходящим от головы, по прямой дорожке, непривычно прямой, непривычно знакомой, я шел, каждый раз ступая все медленнее, не имея перед собой цели. Единственным моим желанием было не упасть снова, постараться изо всех сил сделать так, чтобы следующий шаг не оказался последним.

Единственным спасениям для меня было следовать по этой дорожке. Я окончательно потерялся в пространстве и во времени. Эспот. Где это вообще?

Я надеялся лишь найти какой-нибудь дом, где можно укрыться. Мне нужно было защитить себя, но не от холода, потому что он уже поселился внутри, не от дождя, потому что он уже стал моей второй кожей, а от усталости, что сковывала все тело.

Я сделал еще несколько шагов, и ноги начали подкашиваться. Еще, еще, еще… и я снова упал на землю.

* * *

Мое сердце не выдержало, мои ноги тоже.

Я снова попытался встать. Невозможно.

На четвереньках, погрузив руки в грязь, я подполз ближе к основанию дерева. Опершись о ствол и рискуя сломать одну из ног, я все же сумел подняться.

В полный рост.

И вновь пошел по дорожке, по тропе, которая, казалось, никогда не закончится. Я шел. Останавливался. Снова шел. Снова останавливался. Я начал ставить перед собой цели – что-то должно было мне помочь добраться хоть куда-нибудь, предотвратить мое падение в этом затерянном месте. Тысяча шагов.

«Тысяча шагов, – сказал я себе. – Тысяча шагов и все кончено, куда бы ты ни пришел».

Еще тысяча шагов: один километр.

Тысяча шагов, которые должны были привести меня к катастрофе.

* * *

353, 354, 355, 356, 357… и я остановился.

Ухватившись за дерево, сделал настолько глубокий вдох, насколько это было возможно.

Посмотрел вниз.

Посмотрел вперед.

Оттолкнулся одной ногой и продолжил считать.

Тысяча шагов – таков был уговор. Еще один километр, и я позволю себе упасть.

530, 531, 532, 533, и опять остановился.

Отдышался и продолжил идти вперед.

«Тысяча шагов», – напомнил я себе.

710, 711, 712, 713, и вдруг я замер.

Я до сих пор не могу объяснить себе причину. Я мог бы сделать семьсот четырнадцатый шаг и даже не обратить внимания. Но в ночи, под проливным дождем, остатки детских воспоминаний заставили меня остановиться. Может, мне повезло, потому что я шел, а точнее, блуждал, уткнув взгляд в землю. Может, мне повезло, потому что я шел по левой стороне дороги. А может, это было простым совпадением.

Остановившись, я увидел, что справа от меня луна отражается в плотине, обнесенной металлическим забором, а слева небольшая дорожка уходит куда-то вверх. Дорожку, обозначенную забором из толстых деревянных столбиков, выкрашенных тусклым изношенным знакомым цветом, я тут же, к своему стыду, узнал.

Я стоял в замешательстве, окунувшись в какое-то безвременье, разделявшее два отрезка моей жизни. В этом заборе теплилась надежда не уснуть той ночью в грязи. По нему я вычислил и расстояние, оставшееся до Эспота: тысячи и тысячи шагов. Выбора у меня не было. Сама судьба протягивала мне руку, и отказ от ее помощи привел бы к новому падению в грязь и безысходному сну посреди дороги под проливным дождем в объятиях холода.

Я повернул налево, чтобы оказаться в том месте, куда не хотел идти. Я шел по пути, который вскоре должен был привести меня к самому сердцу боли – к ней самой.

Следуя по дороге, я мысленно желал, чтобы в доме никого не оказалось. На самом деле, застать кого-то в доме в будние дни было практически невозможно, но я шел в преддверии первого мая. Мой путь был пронизан воспоминаниями: ветви деревьев, стучащие по крыше машины, подъемы ног на каждой выбоине, громкий смех при виде лица матери Тони, облако пыли, преследовавшее нас, но никогда не догонявшее, предвкушение того, что мы вот-вот доедем…

Несмотря на проливной дождь, мне не потребовалось много времени, чтобы разглядеть вдали созвездие фонарей, поначалу хаотичное, не позволяющее точно определить количество горящих звезд, от которого зависело все. Первые две, самые большие и самые близкие, те, что у входа, ничего не значили. Но вот остальные… в них был ключ ко всему: во-первых, к моей надежде, во-вторых, к моему позору.

Я добрался, еле волоча ноги, до невысокой ограды. Внутри показались еще три огонька. Все три. Значит, они дома.

Я остановился, намереваясь развернуться, но это был лишь мимолетный порыв. Дождь продолжал лить как из ведра, ноги были в грязи, а рук я уже давно не чувствовал. Пальцы сжались так, что мне казалось, я потерял их навсегда, подошвы ног болели от каждого шага, а колени… они были на грани разрушения.

Я заметил – и это единственное, что ясно запомнилось о том моменте, – внутреннюю борьбу между телом и разумом. Я хотел отступить, развернуться и убежать оттуда, но тело не позволило сделать этого, заставив идти только вперед. Именно ноги, вопреки всем внутренним возражениям, заставили меня сделать первый шаг.

Прислонившись к маленькой калитке, я толкнул ее: она тут же распахнулась. Я потерял равновесие, и вес рюкзака довершил остальное: я оказался в месиве из грязи и травы.

Попытался подняться, но рюкзак весил слишком много. Лежа на земле, я попытался освободиться от этого груза: согнулся, перекатился на бок и, выпутавшись из оков, бросил его прямо там.

Цепляясь руками за калитку, чтобы подняться, я начал тянуть себя вверх. Один рывок… и вот я стоял, не чувствуя ног. Около пятидесяти шагов, не более – меня от спасения отделяло крошечное расстояние. Через нескольких минут я мог стоять перед домом, который когда-то отчасти был моим.

Дождь будто пытался смыть мое тело с лица земли, заставляя ноги подкашиваться все сильнее. Я плакал от боли, от беспомощности, от истинного отчаяния. В пятидесяти метрах ждало укрытие, а я не мог пошевелиться. Снова упал на колени, потом на четвереньки, а потом мое лицо встретилось с землей. Я опустил голову в грязь. Глаза, рот и нос – все погрузилось в мокрую жижу. Приподняв голову, я еще раз посмотрел вперед: пятьдесят метров – это слишком много. Я позволил себе упасть.

* * *

Я погружался в сон и тут же просыпался. Просыпался на мгновение и тут же проваливался в забытье. И так продолжалось долго, пока я лежал вниз лицом в грязи, чувствуя всем телом мокрый дождь, отказывавшийся от перемирия.

Я медленно приподнял голову. Открыл залипшие грязью глаза. Посмотрел в сторону дома. Пятьдесят метров, по моим подсчетам. Слишком много, по моим подсчетам.

– Помогите! – закричал я, ощущая вкус грязи во рту.

– Помогите! – хватаясь обеими руками за страх.

– Помогите! – и это было в последний раз, и никто меня не услышал.

Несколько мгновений я пробыл в бессознательном состоянии. А потом, как и много лет назад, я сделал усилие и забрался на проволоку. Спокойно. Главное, не смотреть вниз, потому что внизу нет страховочной сетки. Спокойно. Вдох, медленный выдох. Спокойно. Одна нога вперед. Осторожно. Теперь другая. Осторожно. В конце концов, это не последнее мое представление. И я не упал.

Я нашел силы там, где только и оставалось их искать в такой момент: в ненависти. Несмотря на то что я уже добрался до другого конца проволоки, я знал, что не встречу там противника, потому что уже был повержен.

Единственный вариант отмщения – добраться до двери. Там я мог встретиться с ними лицом к лицу. Я не хотел доставлять им удовольствие подбирать меня, как брошенную собаку, среди воды, грязи и одиночества. Я должен был добраться до двери.

Снова встав на четвереньки – подняться в полный рост не представлялось возможным, – опираясь на колени и ладони, я переносил свое мокрое тело. Я полз, и полз, медленно продвигаясь навстречу отмщению.

Там, я должен был встретиться с ними там, возле двери. Дождь не переставал.

Слева я различил то, что осталось от старых качелей: измученная, потертая веревка, которая из последних сил держала накренившуюся доску. Ветер раскачивал ее, как раскачивал нас в те далекие времена, когда годы были еще не властны над нами.

Охваченный воспоминаниями, я добрался до крыльца: до двери оставалось всего три ступеньки. Я оперся руками о первую и пополз вверх. Толкаясь локтями, грудью, коленями, душой, я поднимался, как жалкий червь, к двери, отделявшей прошлое от настоящего.

Вторая ступенька.

Третья ступенька.

Дополз до коврика с надписью «Добро пожаловать».

Немного отдохнул. Тело, облепленное грязью, жаждущее свежего воздуха, переполненное страхами. Взгляд, поднявшийся до дверной ручки. Все той же старой дверной ручки, которую когда-то подвесили слишком высоко.

Я подполз к двери, почувствовал ее тепло всем телом. Встал на колени, приподнял туловище и вцепился руками в маленькую ручку. Я поднялся всего на несколько секунд, понимая, что есть только один шанс, после чего я упаду на землю и больше не встану.

Я выпрямился насколько мог и, достигнув самой высокой точки, протянул руки, чтобы добраться до дверной ручки. И я достал, схватился за нее и повис на ней.

Сделав глубокий вдох, в попытке прижаться к двери я, цепляясь за воздух, упал на спину.

Я почувствовал, как пустота сбивает меня с ног. В момент падения я услышал, как шевельнулась дверная ручка, издав глухой звук.

В ночи раздался звук.

Сухой, гулкий, сильный.

Тишина.

Через несколько мгновений звук перекинулся на дом. Я понял, что было уже поздно для всего.

О том, что происходило дальше, у меня остались лишь смутные воспоминания: беспорядочные, бессмысленные. Я помню только, что дверь открылась, и я увидел его лицо.

А затем раздался приглушенный крик, но не его, а ее. Панический возглас, растворившийся в ночи.

Я смотрел на него снизу вверх, мы смотрели друг на друга – он и я. Несмотря на мои грязную одежду и лицо, он тут же узнал меня.

И с этого момента… я поднялся в воздухе… позволив воздуху нести себя… я парил.

С этого момента перестал идти дождь… я ощутил вокруг себя тепло… и упал на облако.

* * *

Я проснулся.

Стал осматривать все вокруг, наполненное тусклым светом уже догорающего камина, свернувшись калачиком под одеялом на теплом диване. В каждой детали – воспоминание, в каждом уголке – мы. Старые часы с кукушкой, те же картины, те же вазочки на каминной полке, та же лестница… то же самое, даже после стольких лет все то же самое.

Я ждал, укрывшись одеялом.

Ждал, не в силах заснуть.

Ку-ку! Час ночи.

У меня не было времени рассмотреть ее, но я прекрасно помнил эту кукушку: маленькая, с синей головой и зеленым телом, без клюва, потому что его никогда не было, без глаз, потому что со временем они выпали, но с тем же громким голосом, что и всегда.

Лишь гулкий стук дождя за окном нарушал тишину. Я пристально смотрел на остатки того, что когда-то было костром в камине, на остатки того, что когда-то было человеком.

Тишина.

Ку-ку! Ку-ку! Два часа утра.

Та же поза, тот же взгляд: лежа с наклоненной головой, не переставая наблюдать за огнем, который уже полностью погас, как и моя жизнь.

Дождя уже не было слышно. Дом полностью погрузился в тишину.

Услышал скрип двери наверху.

Легкие приглушенные шаги, желавшие остаться незамеченными. Я не шевелясь лежал, глядя на огонь, которого не было, на дом, который не был моим.

Он вошел молча, как обычно приходит страх, и сел на противоположный диван. Наши взгляды не могли найти друг друга: мой затерялся среди пепла, его – в моих глазах.

Он подошел к камину и, встав на колени, повернувшись спиной к врагу, вонзившему ему взгляд в спину, попытался разжечь огонь. Тот загорелся, мигом оживив темноту дома. Тишина. Вдруг он повернулся. И после стольких лет сухих приветствий в лифте, разговоров продолжительностью не более пяти минут, после стольких лет работы в одной компании, где мы научились скрывать прошлое, где мы забыли, что давным-давно были неразлучны, где старались не вспоминать былые времена из страха стать отвергнутыми… после всего этого наши глаза снова встретились в ту ночь.

Я не помню, кто первым отвел взгляд.

Он снова сел на диван, тихонько.

Я снова посмотрел на огонь, тихонько.

Снова пошел дождь, тихонько.

В течение нескольких минут мы позволили дождю вести разговор за нас. Разговор, который никак не начинался, который, возможно, не должен был начаться. Наши взгляды были настолько же далеки друг от друга, насколько были близки наши тела.

Я хотел бы возненавидеть его в тот момент, но не смог. Всю ярость, все страдания я оставил там. Я похоронил это все там, между дождем и холодом. Я хотел ненавидеть его, но не мог.

Я подумал о Реби и вспомнил крик перед дверью, раздавшийся, как только она открылась, как только я потерял сознание. Реби была там.

Я хотел бы возненавидеть и ее тоже, но не мог, потому что ее я мог только любить. И это было хуже всего. Я позволил себе снова полюбить ее там, рядом с ним. Все было бы намного проще, если бы ненависть стиснула мои зубы, сжала бы кулаки, сощурила бы мои глаза, если бы я вдруг набросился на него. Но вместо этого я испытывал любовь настолько сильную, насколько не мог себе позволить.

Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Три часа утра.

Хосе Антонио заговорил.

Он искал подходящий момент, подходящую реплику: одно движение, один взгляд, хотя бы кашель для начала… хоть что-то, что помогло бы ему решиться заговорить. Начать разговор с нуля не так-то просто. Он ждал чего-то и вслед за кукушкой решил сделать первый шаг.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он вкрадчиво. Всего один вопрос под покровом ночи. Реальный вопрос… а может, просто шепот моего сознания. «Как ты себя чувствуешь?»

Я медленно повернул голову в его сторону.

Мы посмотрели друг на друга и наконец-то друг друга увидели.

Но ненависти больше не было, как не было и злобы, и я уже не мог наброситься на него, не мог причинить ему вреда, я просто хотел знать.

– Реби здесь? – и не больше.

– Реби? Здесь? – в его глазах мелькнуло удивление.

Я знал, что он не лгал. Было время, когда мы слишком хорошо знали друг друга. И если есть что-то, что не меняется с годами, так это взгляды: они стареют, но остаются прежними. Я сразу понял, что Реби там не было, но не хотел в это верить.

Мы оба снова замолчали, возможно, в ожидании кукушки.

– Почему Реби должна быть здесь? – спросил он с тем же удивлением в глазах. Нет, он не врал.

Мы снова замолчали.

– Мы тебя искали, ты нас всех очень напугал. Реби сильно переживала…

Я был не в состоянии понять то, что он мне говорил. Фразы имели структуру, но были лишены для меня всякого смысла.

Я молчал.

– Что с тобой случилось? – настаивал он.

И там, в тишине, в сырости, холодности и в то же время близости ночи, два человека пытались добраться до одной правды совершенно разными путями.

– Хосе Ант… Тони… – снова обратился я к нему, как в детстве, – ты помнишь, когда мы были детьми, – «когда мы были друзьями», хотел добавить я, – на тебя рухнул кирпичный дом?..

Мы посмотрели друг на друга, оба прослезившись и сжав кулаки. Теми же глазами, которыми смотрели друг на друга августовским днем, когда, едва успев обняться, узнали, что расстаемся навсегда.

– Да, – вздохнул он, – ты же знаешь, что я никогда не смогу об этом забыть… – ответил он, не отрывая взгляда от земли.

– Просто… на меня тоже… рухнула вся моя жизнь, – ответил я.

Тишина.

Мне хотелось остаться наедине, заплакать в уединении, хотелось молча сжать кулаки… Я свернулся калачиком на диване, уткнулся лицом в руки и спрятался от всего мира.

Тони знал, что должен мне помочь, знал, что ему нужно встать и уйти, просто уйти оттуда.

Я спрятался на диване, который до сих пор напоминал мне семейные вечера.

У меня не осталось ни злобы, ни ненависти, ни желания мстить, ни страха, ни холода, ни тепла. У меня остался лишь мой обрушившийся мир – тот, который я создал сам, – части которого больше не подходили друг другу. Мир, который полностью развалился.

Лежа на том диване, я понял очень многое той ночью…

Я понял, что разум может придумывать истории, которые будут выглядеть правдоподобными только для тебя. Что ревность способна разрушить любую правду и возвести любую ложь в истину. Что в сложные времена мы редко взываем к разуму, к взаимному диалогу, к откровенности, вместо этого мы прибегаем к подозрениям, недоверию, к навязыванию собственного мнения. Я узнал, насколько сильной бывает ненависть, когда в душу закрадываются сомнения, насколько жестоким бывает недоверие, когда любовь уже озаряет жизнь, как прежде, насколько спутанными становятся мысли, когда все вокруг разваливается, как карточный домик…

Мир снаружи продолжали заливать слезы дождя. Мир внутри тоже.

* * *

Я проснулся в том же положении: побежденным.

От огня остался только пепел.

На улице продолжал идти дождь, и темное небо не внушало больших надежд.

Поначалу мне показалось, что я проснулся в очередном горном домике для отдыха, в очередной чужой постели.

«Это был всего лишь сон», – подумал я.

Одеяло, покрывавшее мое тело, вернуло меня в реальность.

Внутри все упало, когда я услышал женский голос. Смущенный голос, теряющийся в разговоре между ней и Тони.

Я резко вскочил с постели, швырнув одеяло на пол, готовый бежать хоть босиком. Голоса продолжали диалог почти беззвучно, с притворством, которое меня злило. Они: он и она.

Взгляд Тони никогда не обманывал меня: я всегда мог разглядеть в нем правду или ложь… но, с другой стороны, он всегда хотел заполучить Реби. В юности мы боролись за нее, научились быть достойными соперниками, оставляя в стороне все ради одной женщины. Как знать, может, он научился скрывать правду в своих глазах.

Тонкий лучик света выглядывал из кухни, где в детстве мы провели так много счастливых моментов с семейством Абатов: готовили закуски, чтобы отдохнуть вдали от дома, обедали после утомительного дня, помогали его матери с десертами, которые потом никогда не попадали на стол в целости и сохранности…

Я тихонько подкрался, остановившись возле двери. Медленно наклонил голову, чтобы подсмотреть, что скрывается за этой дверью со столь вытянутой замочной скважиной: на круглом столе, знакомом мне с самого детства, стоял готовый завтрак.

Я наклонился еще немного, но смог различить только его жестикулирующие руки, летающие в воздухе в перерывах между едой. Я подался вперед, еще немного, и еще немного, и, вдруг потеряв равновесие, упал.

* * *

Лежа на полу – половина туловища на кухне – я увидел, как Тони спешно поднимается ко мне. Разбился стакан, упала какая-то крышка, вскрикнула какая-то женщина. Она? Руки Тони снова помогали мне встать. Пока я поднимался, я вдруг заметил, как другие руки, более слабые, более мягкие, более хрупкие – те самые, что помогли встать прошлой ночью – снова протянулись ко мне. Маленькие нежные женственные руки… но не руки Реби. Я понял это, даже не глядя на нее. Я понял это, потому что руки Реби я знал наизусть с тех самых времен, когда не переставал брать их в свои, защищать, ловить, гладить своими пальцами, когда мы любили друг друга, когда мы занимались любовью и наши руки были так же близки, как и наши губы.

Меня усадили на стул.

Они сели напротив меня.

Я сидел, глядя на пустой стакан. Снова услышал, как эти маленькие руки берут кувшин, поднимают его в воздух, выливают из него жидкость, устремляющуюся водопадом вниз, чтобы наполнить мой стакан водой. Потом другая рука, такая же, и еще один кувшин уже с другой жидкостью, заполняющей пустую чашку, – кофе.

Мы ели в тишине, изредка прерываемой характерными звуками любого завтрака в доме – но не в семье, что не одно и то же – намазывание масла на тост, перемешивание молока, пережевывание каждого кусочка, засыпание сахара в кофе… только две ложечки.

Тишина с моей стороны, перешептывание – с другой. Маленькие слова, короткие и нежные. Я заметил прикосновение их рук, подъем их тел из-за стола, отдаление их шагов, слияние их губ, а затем уход кого-то, кто не был Реби.

– Увидимся, – прошептала она, исчезая. И мы остались вдвоем.

Время шло не торопясь.

Когда тишина стала невыносимой, Тони заговорил. Своими словами он ответил на все мои вопросы.

– Просто… я очень сожалею обо всем, что произошло, правда, прости меня, – прошептал он.

Не в состоянии понять его извинения, я решил забыть все свои предрассудки, подозрения и большую часть воспоминаний, начав с чистого листа. Я решил промолчать, чем сказать что-то, что заглушило бы его голос.

– По правде сказать, я не мог заснуть всю ночь, все думал… – и остановился в попытке унять слезы, которые по звуку его голоса вот-вот собирались прорваться наружу. – Я думал о многих вещах, но в основном о твоем вопросе. – Он протер глаза и снова вздохнул. – Вчера я ничего не понял, решив, что ты бредишь. Но ночью я разбудил Монтсе и рассказал ей про наш маленький разговор. Она увидела его совершенно с другого ракурса. И тогда я все понял. Нет, Реби здесь нет. Реби здесь никогда не было, – он снова сделал паузу. – Я думал, мы думали… мы думали, что вы с Сарой… Мне правда очень жаль…

С Сарой? Я вздрогнул всем телом, вспомнив про скрытую камеру, черный диван, тело хозяина кабинета, тело хозяина дома, еще одно тело, которое было здесь только в гостях.

– Ты же знаешь.

Но нет, я не знал, поэтому продолжал молчать.

– Вы всегда были вместе, столько раз задерживались на работе вечерами… и мы подумали… в общем-то, это Рафа подумал и заставил меня поверить в это… заставил нас поверить в это… и вот я подумал… и в результате Реби начала думать, – стал он заикаться. – Не знаю, как тебе сказать. Мне жаль, правда, очень жаль. Вы всегда везде были вместе и потом… Рафа начал намекать, что вы двое… – он снова запнулся, и я понял по голосу, что новая волна слез подступала к его глазам. – Несколько дней назад Реби позвонила мне. Она была встревожена, сказала, что не знает, с кем поговорить о своем подозрении, что у тебя появилась другая… Она сказала, что ты последнее время стал очень поздно приходить с работы, что практически не разговариваешь с ней, что прячешь вещи от нее в кладовке… и она подумала… а когда сказала мне, я как-то тоже подумал… – он остановился, чтобы набрать побольше воздуха. – Поэтому я начал следить за тобой ради нее. Ну а что я должен был сделать? – спросил он, глядя на меня стеклянными глазами. – Я должен был помочь ей… Я следил за тобой несколько дней и видел вас вместе в тот день… – Он замолчал, отводя глаза в сторону. – Видел вас в тот день в кафе, когда вы целовались.

Снова тишина.

Я мог бы что-то сказать и объяснить ему, мог бы рассказать всю правду, но не видел в этом уже никакой необходимости.

Он подождал несколько минут ответа, но так и не получил его. А затем продолжил:

– На следующий день я встретился с ней и все рассказал… Рассказал, что видел вас вместе в кафе, видел, как вы сидели в укромном уголке, как обнимались, и что на несколько секунд ваши губы соприкоснулись.

Он замолчал, и снова воцарилась тишина.

Я молчал.

– Ну что нам оставалось думать? На следующий день Реби решила уйти из дома: я заехал за ней в торговый центр, проводил ее до дома родителей, где она забрала Карлито, нашел место, где бы они смогли оба переночевать и остаться на какое-то время, если понадобится… я сделал все, что мог для нее.

Тишина. Тони ждал ответа. Я молчал.

Он продолжил:

– Но потом мы поняли, что ошиблись, поняли, что… Произошло кое-что, что все изменило. Бедная Сара…

Впервые за время своего побега я вдруг понял смысл письма Реби: ту жестокость, горесть, боль, которые сочились из каждой строки. Но почему мы не поговорили об этом? Может, потому что мы вообще больше ни о чем не говорили.

– Реби попросила меня об этом… Поначалу я не хотел верить, я пытался все сгладить, но она настаивала, и я видел, насколько она была грустной и одинокой… как ты этого не заметил? – он вздохнул. – Мне правда очень жаль…

И я знал, что он искренне раскаивается.

Эти слова, подобно волне, мягко размывающей замок из песка, смыли остатки ненависти, все еще тлевшей в душе.

В ту ночь я не был храбрым – никогда им не был – с Тони. Вот почему я не нашел в себе сил – и даже не искал – рассказать ему о Саре, признаться в том, что нам обоим прекрасно знаком автор этого видео. Слишком личная тайна, слишком постыдная.

Дождь хлынул с новой силой.

Мы смотрели, как вместе с ним медленно утекает время.

– Что будешь делать теперь? – спросил он меня.

– Не знаю, – осмелился я заговорить впервые за целое утро. – Думаю, что продолжу путь дальше, на север, попробую забыть ту жизнь, которая уже давно перестала быть моей.

– А Реби? – спросил он удивленно.

– Слишком многое оборвалось между нами. Карлито всегда будет связывать нас, но мы уже никогда не будем такими, как раньше, когда нас связывало совсем другое – любовь.

– Не говори глупостей, ничего еще не оборвалось. Все это было ошибкой, простым недоразумением.

– Нет, Тони, нет. Недоразумение не длится недели, месяцы, годы… Недоразумение не имеет ничего общего с пренебрежением, взаимным пренебрежением, ленью подарить или принять поцелуй, руганью на пороге дома, что даже дверь не решаешься открыть, игрой в молчанку. Недоразумение – это не холод простыней, это не мимолетный поцелуй в щеку, не призрачное «до завтра». Последние несколько месяцев были худшими. Наступил момент, когда нас стала объединять просто привычка. Иногда мне кажется, что даже и ее не было.

Я замолчал, и все снова погрузилось в тишину.

Потом продолжил:

– Нет, так будет лучше для нас обоих, для Карлито. Я не хочу, чтобы он рос в атмосфере равнодушия двух взрослых людей среди накопленных ими обид. Я не хочу, чтобы он рос рядом с людьми, которые когда-то так любили друг друга, а потом с такой же неистовой силой позабыли об этом. Я не хочу, чтобы он рос, полагая, что это и есть любовь. Всплывет еще немало вещей, которые мы бросим друг другу в лицо. Может, не в первый и даже не во второй день после примирения. Но, в конце концов, вопросы и упреки будут неизбежно. Я не хочу снова пройти через это. Сейчас я постепенно свыкаюсь с мыслью, что она уже не будет со мной рядом. Я любил ее, мы так любили друг друга…

Мы любили друг друга настолько, что я думал: покончу с собой, если когда-нибудь ее потеряю. Но в итоге я потерял ее, мы потеряли нашу любовь и надежду на то, чтобы вернуться домой и жить вместе, просыпаться каждое утро и благодарить жизнь за подаренное сокровище.

Мне просто нужно еще несколько дней, чтобы забыться, только и всего.

* * *

Дождь не прекращался целый день.

Мы сидели вдвоем в гостиной и говорили обо всех тех вещах, о которых перестали говорить уже много лет назад. Мы болтали о далеком прошлом и совсем недавнем настоящем, но особенно о тех годах, когда мы были как единое целое, когда мы были друзьями. Еще больше мы говорили о том объятии, что разрушило все между нами, между ними.

Мы вспоминали о соревнованиях во дворе, велосипедных прогулках в окрестностях деревни, ярмарочных днях, ночах, когда спали на соседних кроватях, спали беспробудно, о перекусах во дворе, кострах из мусора и листьев, о первых свиданиях с девушками и первых походах в кино…

Мы вспоминали ту хижину, объединявшую нас две недели, а потом навсегда разделившую всего за три дня.

Я рассказал ему о том, как страдал, пока он был в больнице, о том, как ждал его возле окна, и как обрадовался, когда увидел, что они вернулись… Но я так и не смог объяснить ему, что чувствовал в тот момент, когда оборвалось наше последнее объятие.

Он рассказал мне о том, что пережил в больнице, и поделился последними воспоминаниями. Так я узнал, как упала хижина, как они мчались на скорой помощи, как потом он сдавал кучу анализов, и все это время думал о том, как бы быстрее вернуться домой, чтобы провести это лето со мной, чтобы увидеть меня и снова испытать теплоту наших объятий…

Дождь не прекращался. После нескольких минут молчания, в течение которых каждый из нас вспоминал что-то свое из такого далекого детского прошлого, мы продолжили говорить уже о других вещах.

Монтсе спускалась вниз несколько раз, но не вмешивалась ни в один из наших разговоров. Поначалу я был благодарен ей за то, что она позволила двум друзьям, когда-то почти братьям, снова напомнить об этом друг другу. Но, в конце концов, именно я предложил ей остаться с нами у огня.

Они рассказали мне свою маленькую историю о том, как они встретились на перекрестке взглядов, о своем недавнем прошлом и настоящем, о своих надеждах… не осмеливаясь пока даже думать о будущем.

Мы сидели все трое перед огнем – я на одном диване, они, свернувшись калачиком, на другом. И Тони рассказал мне о событиях последних дней в компании. О событиях, про которые, как ему казалось, я ничего не знал.

– В прошлую пятницу я получил какое-то странное письмо по электронной почте с анонимного адреса. По правде говоря, я не придал ему особого значения и тут же удалил, подумав, что это вирусная рассылка или спам. Я приехал домой, и после ужина, уже ближе к двенадцати… – он посмотрел на Монтсе, которая утвердительно покачала головой, – мне позвонил один старый знакомый из мадридского филиала. В четырех словах он обрисовал суть катастрофы. Я сначала решил, что это какой-то розыгрыш, но когда включил компьютер… – Тони замолчал в ожидании каких-либо вопросов.

– Что случилось? – спросил я, изображая любопытство на лице.

– Сара и Рафа занимались сексом прямо у него в кабинете.

– Сара? И Рафа?

– Представь только! Кто-то установил камеру, и больше часа они провели в кабинете наедине абсолютно голые. Можешь представить, что обсуждал весь офис в понедельник за утренним кофе. Большинство из нас видело это вживую, а остальные узнали уже потом. Время шло, а Рафа не появлялся. Если честно, мы думали, что больше не увидим его. Потом через десятые руки я узнал, что его выгнали из дома, что у него отобрали машину, заблокировали все карты… зато жена оставила ему немало синяков и царапин на лице. В общем, кошмар.

– Ого, и я такое пропустил, но кто мог это сделать? – испуганно спросил я.

– Ну это, конечно, догадки, но все сошлись во мнении, что это был Хави. Возможно, так он хотел отомстить за то, что Рафа оставил его на улице.

Я вздохнул с облегчением. Хави стал моим прикрытием.

– А Сара? – поинтересовался я.

– Ах да, Сара. Сара больше не приходила ни в понедельник, ни потом. Мы больше о ней ничего не слышали.

– Бедная Сара… – сказал я с сожалением, стараясь этим как-то утешить себя, усыпить ноющую, как открытая рана, совесть.

– Да, но… она знала, на что шла, и все равно сделала это. Хотя, конечно, это было для всех неожиданностью, потому что почти все думали, что он с Мартой… ну, ты понимаешь.

– Да, – ответил я, вспоминая последние слова Сары, сказанные во время нашей встречи в кафе: «Я уже несколько недель встречаюсь с человеком, которого интересует только секс, не более того. Только на этот раз все по-другому. Только секс, но все равно мне страшно, потому что я боюсь ошибиться даже в этом…» Сара мне во всем призналась, а я тогда так ничего и не понял.

Мы продолжали говорить о компании всю ночь. Это была беседа двух коллег, обмен сплетнями и слухами, воспоминания, которые уже были историей. Мы обсуждали рождественские корпоративы, опоздания Хави, время, потерянное возле кофейного автомата, количество молоденьких женщин в бухгалтерии, подбор исключительно «квалифицированных» кадров, как в случае с Мартой, сумасшедшие, порой навязчивые идеи некоторых клиентов…

И в этой карусели чужих жизней я вдруг нашел ключик к одной из важных для меня тайн. Обсудив практически всех в компании, перемыв косточки Саре, Годо, Хави, Рикардо, очередь дошла… до нее.

– Ты разве не слышал? – Тони тут же ответил сам себе: – Ах да, конечно! Тебя ведь уже не было. В понедельник ее положили в больницу. Бедняжке действительно очень плохо. Между нами, я не думаю, что она протянет больше месяца.

– Что?!! – до меня только-только дошел смысл его последних слов.

– Ты не знал? Уже более пяти лет она борется с раком, но становится только хуже.

Я онемел. Еще одна вещь, открывшаяся мне в эти дни: иногда, даже достигнув самого дна, можно продолжить падение. Теперь я понимал, откуда взялись все эти рецепты, больничные листы, ее частые отсутствия на работе… все, что я осуждал, руководствуясь собственным невежеством и злобой.

– Она из семьи одного крупного начальника из мадридского филиала, ты не знал? – спросил он меня.

– Нет, я правда не знал, – соврал я.

– Ну да, какая-то его дальняя тетка. Она переехала из Мадрида несколько лет назад. На самом деле, можно сказать, что компания существует благодаря ей: она была единственным человеком, кто поверил в эту идею. Именно Эстрелла вложила деньги, необходимые для создания нашей фирмы. Кто бы мог подумать, а? Она всегда была для него как мать, поэтому он платил ей высокую зарплату и поэтому, когда у нее обнаружили болезнь, взял на себя заботу обо всем: о врачах, о расходах, чтобы она не беспокоилась о будущем… если вдруг оно будет коротким. Для нее приход в офис был глотком жизни. Каждая сплетня, каждая чашка кофе, каждый разговор заставляли забыть о том, что болезнь ее убивает. Ты никогда не замечал, что она постоянно меняет прически?

– Да, но я думал, что она любит ходить по парикмахерским.

– Да какие там парикмахерские, – и Тони грустно улыбнулся. – Она была бы рада, но у бедняжки совсем не осталось волос, поэтому она ходила в париках. Ты же понимаешь, что иногда внешность – это единственное, что реально позволяет замаскировать боль, которая гложет изнутри.

Я молчал, потому что не мог описать то чувство, которое тогда бушевало во мне.

Молчание длилось долго, и Тони отнесся к этому с уважением, решив не прерывать его.

Мы сидели и слушали дождь, который то пропадал за нашими разговорами, то снова присоединялся к ним.

Монтсе прижалась к Тони, положив голову ему на плечо.

– Ты помнишь то озеро, куда мы ходили с твоими родителями, самое большое? – прервал я наконец молчание.

– Конечно, Сант-Мауриси! – и глаза его загорелись.

– Точно. Никогда не мог запомнить его название. Оно ведь где-то недалеко, правда?

– Часа за два можно дойти. Сейчас покажу.

Не дожидаясь моего следующего вопроса, встал с дивана и поцеловал Монтсе в лоб – и исчез, умчавшись вверх по лестнице.

На несколько минут мы остались вдвоем. Монтсе и я. Неловкие ситуации, когда вы не знаете, о чем поговорить, почему-то всегда превращаются в вечность. Мы едва решались посмотреть друг на друга.

На лестнице снова послышались торопливые радостные шаги. Тони вернулся с картой в руках. Он разложил ее на столе, разделявшем два дивана, и в тени наших силуэтов пальцем прочертил маршрут.

– Завтра я отправлюсь туда, – решительно заявил я.

– Но… как же Реби…

– Я не хочу сейчас об этом говорить, – ответил я, и он меня понял.

– Хорошо, только возьми карту, она тебе пригодится. И помни, что завтра будет настоящее паломничество: все-таки первое мая…

– Спасибо.

В ту ночь примирения, запоздалых признаний, взглядов, улыбок и воспоминаний мы наслаждались нашим прошлым.

Почти ничего не говоря о будущем.

* * *

Это была бессонная ночь, полная сомнений и сожалений, страхов и неуверенности. Долгая ночь, которая, как бы я ни смотрел на часы, никак не хотела проходить. Я вставал, снова ложился, опять вставал, чтобы убедиться, что дождя уже не слышно. Ложился на живот, на спину, закрывал глаза, тысячу раз менял положение, ходил туда-сюда по комнате, снова ложился… боль по-прежнему была там.

Наконец ночь ушла прочь, не обращая на меня никакого внимания.

Солнце встало рано, я встретил его, так и не сомкнув глаз.

Окно превратилось в картину, полную жизни, переливающуюся яркими цветами, медленно сменяющимися от ночного серого до алмазно-белого оттенка, прорисовывая каждый камушек на полоске мокрой земли.

Глядя на это полотно жизни, я ждал, когда они проснутся.

Утро встретило нас прохладой на кухне, где мы почти не обмолвились ни словом. Возможно, мы уже все сказали друг другу. А может, осталось еще так много недосказанного, что мы не знали, с чего начать.

После завтрака настал момент уходить, следовать дальше, продолжая свой путь, но теперь без Реби.

Я оделся в уже сухую одежду. Сунул в рюкзак, который Монтсе подобрала из грязи накануне, пакет с едой и бутылку воды.

Мы едва знали друг друга, но она, сама того не зная, стала моим другом. Она поцеловала меня в обе щеки на пороге, пожелала удачи и исчезла, чтобы снова позволить двум маленьким мальчишкам попрощаться друг с другом.

Мы стояли, не говоря ни слова.

Дождь уже не шел.

Мы обнялись.

Мы обнялись, как тогда, много лет назад, когда он уехал домой с перевязанной головой, а я остался в деревне с ноющим чувством вины.

Но в то утро все было по-другому. В этих объятиях была дружба, которую я уже давно считал потерянной.

Я ушел, не оборачиваясь: не хотел, чтобы он снова увидел, как я плачу, и не хотел видеть, как плачет он.

Я следовал по указанному им маршруту в сторону озера.

Всю дорогу я не мог забыть его последние слова, которые он произнес прямо перед моим уходом:

– Выше озера, в нескольких километрах, есть прекрасный домик для отдыха. Советую провести там ночь, оттуда открывается потрясающий вид. Просто прошу тебя еще раз подумать обо всем, о них, о ней. Ой, чуть не забыл! Недалеко от этого горного домика есть небольшая эспланада, откуда видно сотни, тысячи падающих звезд. Уверяю тебя, на это стоит посмотреть.

* * *

Я оставил позади часть пройденного пути. Я оставил позади намного больше, чем принес с собой. Всю дорогу я смотрел вперед, не в силах прекратить с грустью вспоминать о прошлом.

Снова забор из красных столбиков. На этот раз я повернул налево. Тропа превратилась в дорогу, ведущую прямиком к озеру, по которому я так скучал. Это был легкий путь с уклоном вниз, устремленный прямо в детство.

Почти через два часа я прибыл на большую равнину, заставленную автомобилями, – я почти забыл, откуда все семьи начинали свой маршрут к озеру Сант-Мауриси. Оказавшись в самой гуще этого муравейника, на самом деле я был совсем один.

Отстояв небольшую очередь, подошел к информационному плакату, чтобы посмотреть на большую карту.

Пошел дальше.

Я шел по маршруту, проложенному специально для приезжающих на выходные туристов: деревянные дорожки, деревья с указателями, перила на каждом шагу, чтобы избежать несчастья, знаки, указывающие места для наиболее живописных фотографий – даже это было продумано.

Мне казалось, дорога намного короче, но потребовался час, чтобы насладиться давними воспоминаниями.

Я пришел, и мы трое – я, озеро и мое детство – снова поприветствовали друг друга. Оно осталось таким же захватывающим, горделивым среди всех этих гор, я же остался таким же наивным, таким же потерянным среди всех своих мыслей и воспоминаний, среди всей этой боли, погруженным в детство, до сих пор скрывающееся где-то в теле.

Я сел у кромки озера, не касаясь его, лишь прислушиваясь к его дыханию. Я наслаждался, наблюдая за тем, как уплывают вдаль облака, как солнце лениво потягивается в полуденной дреме, как приходят и уходят люди, обнимаясь, фотографируясь, чтобы, возможно, в будущем вспомнить прошлое, а может, предать его забвению.

Я пробыл там несколько часов, вспоминая свое прошлое.

День подходил к концу, и все потихоньку возвращались домой. Я продолжал сидеть, сожалея о том, что так ни разу не привез сюда Реби, что не смог поиграть с Карлито у воды.

Уже почти никого не осталось, когда я снова надел рюкзак и посмотрел вслед убегающему солнцу. Часа через два должно было совсем стемнеть. Я решил прислушаться к совету Тони и спросил человека, стоящего рядом с внедорожником, о ближайшем убежище.

– Вам нужно просто идти по этой дорожке. Но лучше поторопитесь, потому что скоро станет темно.

– Спасибо.

Я двинулся вперед по широкой тропе, медленно уводящей меня вверх. Это был нелегкий путь, полный отказов от собственных решений, где на каждом шагу рушились принципы, которые я считал незыблемыми, где абсолютные истины превращались в сомнения. Впервые я подумал о ней в настоящем времени. Что, если у нас еще есть шанс?

Через час, когда свет начал постепенно исчезать за моей спиной, тропа вывела меня к убежищу. Снова в полном одиночестве я приближался еще к одной точке моего долгого пути. Подняв глаза, я увидел, что дом стоял где-то наверху, в конце крутого подъема. Ночь включила свет в темноте – одинокий маяк на фоне нескончаемых гор.

Пробравшись сквозь сумрак и полностью сбив дыхание, я дошел.

* * *

Дошел я, как уже вошло в привычку, поздно.

Здесь удивили сразу две вещи. Во-первых, само здание: большое, просто огромное по сравнению с теми, что были вокруг. И, во-вторых, количество людей, находившихся как снаружи, так и внутри.

Я вошел, и тепло тут же обняло меня.

Оглядел дом и его постояльцев.

По лестнице поднялся на второй этаж в столовую. Как можно незаметнее протиснулся между людьми к барной стойке, где поинтересовался насчет ужина. Проблем не возникло. Я сел, как всегда, в углу, подальше от всех, и через несколько минут передо мной уже стояла тарелка горячего супа и стейк с картошкой.

Погруженный в океан голосов, смеха, жизни, но все же одинокий, я старался за ужином ни о чем не думать, не возвращаться мысленно к тому прощанию перед дверью, прощанию с ним.

Продержаться мне удалось ровно столько, сколько длился мой ужин. Я оставался в забытьи всего несколько минут. Закончив есть, заказал чай.

Сидя в углу с чашкой в руках, я уже не мог сдержать бег своих мыслей. Я смотрел через окно на звезды, и как только я начинал всматриваться в них, они вдруг исчезали, теряясь за мокрой пеленой. Да, я снова полюбил ее.

Мне хочется описать ту боль, что застала меня врасплох в том месте, но я не в состоянии это сделать. Мне было просто больно, по-настоящему. Тем, кто хоть раз испытывал подобное, не нужны описания. Тем, кто никогда подобное не переживал, они не нужны тем более. Глядя в небо, я прочел ответ на свой вопрос: вернуться.

Впервые за время бегства я проявил слабость, у которой почти не было шансов на будущее. Попытка начать все сначала могла стать слишком болезненной.

Вернуться. Если только… Нет.

Если бы она могла хотя бы… Нет.

Если бы она продолжала любить меня… Нет.

На мгновение мне удалось обмануть разум. Я обвел его вокруг пальца, заставив прислушаться к голосам окружающих. Я стал подслушивать обрывки чужих разговоров: беседы друзей, обсуждения сложных участков дороги, смех попутчиков, которые шутят и хлопают друг друга по плечу, воркование нежно обнимающихся возлюбленных… и вдруг это слово: «мертвый».

Забавно, что порой всего одно слово может заставить прислушиваться к разговору, который до этого был вовсе не интересен. Мертвый.

– Вы слышали? Они нашли мертвого человека, – сказал один мужчина другому, и их спутницы тут же замерли от изумления.

– Где? – и этот вопрос сразу давал ответы на многое.

«Где», а не «кого», потому что никто не знал имен. «Где», а не «когда», потому что это точно случилось в прошлом. «Где», а не «почему». Потому что «где», безусловно, важнее, когда вы проводите часы, дни и недели, гуляя по окрестностям.

– На озере, не помню точно название…

– А что с ним случилось? – теперь в игру вступало «что».

– Пока неизвестно, в газете не уточняли, вот смотрите… – все четверо склонились над газетой. Я ждал, подозревая худшее.

Я нетерпеливо ждал, когда они выпустят газету из рук.

Закончив читать, они положили ее на свободный стул.

Я унес ее в свой уголок, чтобы прочитать о том, о чем уже давно догадался.

В АЙГУЭСТОРТЕСЕ НАЙДЕН ТРУП НЕИЗВЕСТНОГО МУЖЧИНЫ

Вчера в 8 часов 10 минут утра туристы обнаружили тело неизвестного мужчины, утонувшего в одном из озер Национального парка Айгуэстортес.

Человек с рюкзаком на спине лежал лицом вниз […]. По словам местных жителей, это был один из туристов, который нередко проводил свой отпуск…

Хотя полиция расследует все возможные варианты, все указывает на самоубийство ввиду отсутствия каких-либо признаков…

Я не мог читать дальше. Может, я был последним человеком, с которым он разговаривал, может, я помог ему, а может, и нет. Возможно, никто не мог ему помочь, потому что он был мертв уже много дней, и у него осталось лишь тело, от которого он должен был избавиться.

Я не мог не ощутить его присутствия в тот момент, не почувствовать пустоту, что остается внутри, когда не знаешь, сделал ли ты все от тебя зависящее или было что-то еще, не почувствовать вдруг, что я тоже потерял все лучшее в жизни. Я положил газету на стул и встал, почувствовав, как глаза наполнились слезами.

Нужно было выбраться оттуда, выйти на улицу, уйти как можно дальше. Я вспомнил про Тони и его падающие звезды. Я сбежал, чтобы отыскать это место.

Только холод пытался сдерживать мои слезы, которые снова хлынули по щекам. Мне не нужно было узнавать дорогу. В ночном свете на небольшом расстоянии я различил несколько человек, медленно проплывающих в темноте над небольшой эспланадой.

Я тихо подошел, все более отчетливо различая силуэты: влюбленные пары, по крайней мере три, небольшая группа друзей, смотрящих прямо в небо и перешептывающихся между собой, люди, такие же одинокие, как и я, лежащие прямо на земле… Заметил я в центре и пожилого мужчину, устанавливающего телескоп.

На ощупь отыскал место, где можно было бы остаться, где можно было бы пропустить сквозь себя все те ощущения и чувства, которые я накопил за последние несколько дней. Место для принятия окончательного решения.

Я устроился между одной из пар и человеком с телескопом. Я откинулся назад, упершись спиной в небольшой горный выступ, и стал пристально смотреть в небо, которого еще не видел. Через несколько секунд стали различимы точки, созвездия, звезды, будто играющие в догонялки. Вот упала одна, сразу следом за ней другая, и еще одна, и так непрерывно: в конце концов, у меня не хватит на все желаний.

«Я люблю тебя», – сказал я одной из них.

Не знаю, сколько я провел там времени. Я даже толком не помню, заснул я или все время бодрствовал. Сидя там, внизу, с устремленным вверх взглядом, я ощущал ход жизни, ее воссоединение.

Я слишком долго бродил между сном и бодрствованием. Я засыпал, свернувшись клубочком возле скалы, и тут же просыпался, чтобы тут же ощутить тяжесть век и снова провалиться в сон. И после каждого пробуждения мне снилось что-то другое: человек с седыми волосами и красным рюкзаком, большое озеро из моего детства и моего настоящего, Тони, сидящий на диване напротив, камеры безопасности в каком-то далеком, кажущемся уже чужим офисе… И все это в течение нескольких минут. Мне снилась также Пеппи с ее крохотной собакой, дон Рафаэль с его угрозами, мне снился поцелуй Сары. Мне снилась Реби. Мне снилось, как она спускается ко мне на падающей звезде, мягко приземляется рядом, как это было тогда, когда мы еще любили друг друга: ее пальцы переплетались с моими, ее прикосновения чередовались с моими… Я открыл глаза, я уже проснулся… а сон все продолжался, он забыл исчезнуть, хотя я уже давно не спал.

Я ждал.

Ждал, уже проснувшись.

Я ждал.

Ждал, ощущая прикосновение ее руки.

* * *

Мягкая рука, как сама нежность, маленькая рука, как самая сильная любовь, рука, которая дрожала, как все мое тело.

Рука, за которую я держался изо всех сил.

Мы переплели пальцы, как это делали в парке, когда еще не были такими взрослыми, когда бабочки трепетали внутри перед каждой нашей встречей, в момент каждой нашей встречи. И так, ладонь в ладони, мы снова соединили две линии, слишком отдалившиеся друг от друга и разводящие наши судьбы в стороны. Две линии, сливаясь в единое целое, превращались в одного меня, в одну ее, в одних нас.

Мы настолько приблизились друг к другу, что это заставило нас обоих вздрогнуть.

Мы любили друг друга сильно, безумно, до слез.

– Я не хочу возвращаться, – прошептал я сквозь слезы.

– Я знаю, – ответило мне ее дыхание.

* * *

– Я не хочу возвращаться к тому, что было, я не могу… – продолжал шептать я ночи. – Я хочу остаться здесь.

– Я знаю. – Она обняла меня еще крепче.

Словно маленькая фея она медленно села позади меня, прижавшись грудью к моей спине, скрестив руки на моей шее. Ее голос тонул в моих волосах.

– Мы ведь можем начать все сначала? – шептала она мне на ухо, обвивая руками мое тело.

Я снова почувствовал себя девятнадцатилетним, как когда мы только встретились, когда вечерами на пляже она задавала мне только один вопрос: буду ли я любить ее всегда. «Всегда», – говорил я, прижимая ее к себе, понимая, что именно я был тем, кто боялся ее потерять. «Всегда», – знал я, когда мы оба еще не знали, сколько длится это всегда. «Всегда», – думал я, понимая, что умру от боли, если потеряю ее, если когда-нибудь мы расстанемся.

* * *

– Я люблю тебя, – послышались слова в ночи.

И неважно, с чьих губ они слетели. Неважно, был ли это один голос, звучащий настолько сильно, что казалось, будто он принадлежит двум разным людям. Или их было два, но навсегда неразделимых.

В ту ночь, несмотря на холод, мы спали вместе, прижавшись к ледяному камню.

И вместе снова встретили рассвет.

Сейчас

С того момента прошло уже шесть лет.

Шесть лет с тех пор, как Тони рассказал Реби, где нужно меня искать, с тех пор, как Реби смогла добраться до той эспланады, чтобы найти то, что казалось уже потерянным.

Шесть лет стали наброском новой жизни.

Новой жизни с другим сценарием, с другой историей, с другим ритмом, но с теми же персонажами.

Новая жизнь с новым сценарием: небольшая пиренейская деревушка, которая шесть месяцев в году умудрялась вместить в три раза больше людей, чем ее коренное население, а в остальные шесть месяцев засыпала, будто ее и не было на карте. Новый и одновременно старый дом с двумя этажами, гаражом и небольшим садом с детскими качелями. И, конечно же, новый бизнес – собственный, в который в первый же год мы вложили все свои сбережения: небольшое кафе рядом с единственной в деревне школой.

Новая жизнь с новой историей: два человека, которые любят друг друга так, как давно не любили. Два человека, которые видят своего ребенка каждый день и каждую ночь. Два человека, которые хоть и без особой роскоши, но живут вместе. Два человека, которые видят луну со своей кровати, которые научили своего сына отличать козу от овцы, сосну от бука, отца от папы. Два человека, которые знали, что у них всегда был и будет дом, но теперь они могут по-настоящему насладиться семейным очагом.

Новая жизнь с новым ритмом: теперь мы просыпаемся по-другому и ложимся спать по-другому. И я больше не ругаюсь, когда еду за рулем автомобиля, потому что здесь меньше машин и гораздо меньше криков. Теперь по выходным мы наслаждаемся прогулками в горах, посещением окрестных деревень, других городов… потому что для походов по магазинам, работы и уборки у нас есть будни.

Есть только одно слово, способное подвести черту подо всеми изменениями в жизни, – время. Время, чтобы познакомиться с новыми местами, чтобы насладиться утренними объятиями и вечерними поцелуями. Время, чтобы обсудить проблемы и найти решения, чтобы научиться самому, а не поучать других, чтобы понять, что дети всегда хотят поиграть вместе с родителями, чтобы почитать и насладиться чтением, чтобы потерять его и потеряться в нем, чтобы насладиться одиночеством и никогда не быть одиноким…

Когда что-то идет не так, большинство из нас стремится поменять персонажей, тогда как все, что нужно, – это лишь изменить сценарий, изменить историю.

Я знаю, что трудно, безумно трудно изменить свою жизнь, построенную на привычках: сменить дом, город, дружбу, школу, работу… и рискнуть начать с чистого листа. Но если вы уже задумываетесь над этим, значит, в вашей жизни что-то пошло не так. Но тогда… чем вы рискуете? Что может быть хуже, когда все уже катится под откос?

А в общем я думаю, что уже немного увлекся и начинаю уходить от главной цели этого текста. Просто сегодня я нашел зеленую ручку среди игрушек Карлито… Она, конечно, не гелевая, и в ней почти не осталось чернил, но именно она помогла мне написать этот дневник.

* * *

Роман, который вы только что прочитали и который, надеюсь, доставил вам удовольствие, попал вам в руки благодаря случайному стечению обстоятельств, приведших меня, путешествующего из города в город с чемоданом, загруженным экземплярами книг, к незнакомым людям, решившим помочь мне в его продвижении.

Вы держите эту книгу в руках, потому что тысячи других людей почувствовали себя ее частью, рекомендовали ее своим друзьям и знакомым, распространяли в интернете и социальных сетях, в основном в Facebook.

Эта книга попала к вам благодаря поддержке моей супруги, моей семьи и моих друзей. И прежде всего, благодаря отцу, который помогал мне перевозить книги, и моей матери, которая всегда носила один экземпляр в сумочке, чтобы всякий раз при случае с гордостью сказать: «Смотрите, этот роман написал мой сын».

И, несомненно, этот роман сейчас находится в ваших руках, потому что издательство Espasa предоставило мне шанс опубликовать его.

Единственное, что сделал я, – это всего лишь написал книгу. Тогда как вы позволили ей родиться.

Я благодарю вас.

Посвящается Иоланде, Бальме и Хане

* * *

Content

Элой Морено
Зеленая гелевая ручка

Сокровище

Побег

Надежда на пробуждение

Сейчас