Евгений Усович

Планета надежды

Я не слышу звуков погони. Ни топота ног по асфальту, ни хриплого дыхания преследователей, ни стрельбы. Я не слышу и не могу слышать этого. Мёртвый океан тишины окружает меня. И в этом океане, злобно схлёстываясь друг с другом, пронизывая мой мозг волнами ненависти, словно две гончие, идущие по следу, мечутся мысли тех двоих наверху.

Это продолжается уже третий час. Я устал путать их. Мозг заволакивается паутиной отчаяния, и только раскалённые прутья чужих мыслей — «найти и убить!» — поднимают и гонят меня дальше и дальше. Я собираю последние силы, чтобы направить преследователей на ложный след, но это удаётся мне всё хуже.

— Где-то здесь, — различаю я. — Скорее всего, под магазином есть подвал.

Я снова напрягаю волю, но мои приказы уже неспособны пробить бетонную толщу перекрытия и стены подвала… Я чувствую, что «скафы» сейчас войдут. От перенапряжения жутко болит голова, я уже не в состоянии контролировать свой мозг. Чужая мысль чудовищным белым шаром горит в нём: «Убить! Убить! «Убить!»…

Я не выдерживаю и теряю сознание.

Не знаю, сколько времени я был без чувств, но, придя в себя, немедленно ощущаю присутствие преследователей. Теперь их мысли стали настороженнее, круглее и к желанию убить явно примешивается страх. Проклятые «скафы» — они боятся! Даже закованные в скафандры, вооруженные до зубов, они боятся нас, исковерканных, потерявших человеческий облик, но не утративших чувство свободы. Как жаль, что нас так мало и у нас нет ни их оружия, ни их техники…

Я стискиваю зубы в бессильном отчаянии. Голова всё ещё болит, и я не могу ни отогнать охотников, ни направить их по ложному следу. Остаётся только следить и ждать. Судя по тому, как отчетливо я воспринимаю их мысли, «скафы» уже где-то рядом. От них исходит эманация страха, сквозь которую пробивается готовность убийства. Они настроены на мгновенный выстрел. Я чувствую, как они рисуют в воображении мой предполагаемый образ и в упор расстреливают его.

— Собаки! — мысленно кричу я. — Подлые бандиты! Думаете, что загнали меня в угол и радуетесь? Нет уж, подождите, я ещё устрою вам…

И вдруг меня пронизывает ещё одна волна страха такой силы, что я едва удерживаюсь от желания вскочить и куда-нибудь бежать. Осторожно распутываю клубок чужих мыслей… Кто-то зовёт на помощь. Мысли отчаянные, мечущиеся, умоляющие…

В это мгновение неподалеку, за ящиками консервов, вспыхивает свет, и я воспринимаю одновременно возгласы удивления «скафов» и ужас, тёмный жуткий ужас загнанного существа и существо это — женщина.

«Скафы» уже не излучают страха. Волны их мыслей, независимо друг от друга, перестраиваются с желания убить на желание обладать женщиной и в то же время отделаться от спутника.

— Чёрт возьми, — слышу я. — Ничего девочка. Смотри, волосы какие…

— Идиот, ты на глаза посмотри… Тьфу, еще приснится такое… Отойди, я пристрелю её…

Предчувствие смерти, идущее от женщины, заставляет меня действовать. Превозмогая боль, я мгновенно концентрирую волю на одном мощном импульсе.

Свет фонарика гаснет. Видимо, он выпал из руки «скафа». Сейчас они должны испытать острейшее чувство ужаса и ненависти друг к другу. Через мгновение волна пережитого ими страха докатывается до меня, но она тут же сменяется ненавистью и почти животной яростью. Что за этим последует, я знаю. Сейчас один из «скафов» прикончит другого и, охваченный ужасом, бросится бежать.

Это мне уже неинтересно. Меня тревожит полное отсутствие информации от женщины. Неужели «скафы» успели выстрелить. Как всё-таки мне иногда чертовски не хватает слуха.

Даже не проверяя, здесь преследователи или нет, я ползком пробираюсь вперёд. Сразу же за стеллажом натыкаюсь на труп и ощупываю его. Шлем скафандра расколот. Вокруг разбросаны банки консервов. Рука «скафа» откинута в сторону и — какая удача — в ней зажат автомат. Его приятель даже не подумал о том, что надо забрать оружие. Я злорадно усмехаюсь и, подхватив автомат, пригнувшись, осторожно шагаю в темноту.

Женщина лежит у стены, сжавшись в комочек. Я опускаюсь на колени и осторожно сжимаю пальцами её запястье. Пульс едва слышен, временами исчезает, но он есть. Слава богу, женщина жива. Она просто потеряла сознание.

Я сажусь на пол и прижимаюсь затылком к холодным стеклянным банкам. Теперь я чувствую страшную усталость. Гипноз даётся мне очень тяжело. Ещё пара таких сеансов и я не выдержу. Но, в то же время, только благодаря этой способности, я ещё жив. Меня не пристрелили, как десятки других, искалеченных существ. Я могу бороться и буду бороться, пока жив, хотя не уверен, что смогу уцелеть в этой неравной борьбе.

Я с удовольствием ощущаю на коленях тяжесть автомата и глажу его холодную ребристую рукоятку. Эх, если бы таких побольше, хотя бы штук шесть, когда ещё живы были друзья. Они бы не погибли так нелепо…

Я вдруг чувствую, что женщина вздрогнула и сейчас же от неё стало исходить чувство тревоги. Я не шевелюсь, чтобы не испугать её. Постепенно тревога уменьшается и переходит в недоверчивый вопрос: «Ушли?».

— Всё в порядке, — шепчу я как можно ласковее. — Они ушли.

Женщина вздрагивает. Страх снова просыпается в ней, смешиваясь с удовлетворением от известия, что опасности больше нет. Я спокойно жду.

— Кто Вы? — наконец спрашивает она.

— Свой, — говорю я. — Я тоже прятался в этом подвале от «скафов». Вообще-то они гнались за мной. Я не знал, что Вы здесь.

В темноте я нащупываю руку женщины и легонько сжимаю её.

— Не бойтесь. Они уже не придут сюда. По крайней мере, сейчас.

— Почему сейчас? — пугается она. — А потом?

— Потом могут вернуться. Один из них лежит вон там, в проходе. У меня его автомат.

— Женщина отдёргивает руку.

— Это Вы?

— Нет, — объясняю я. — Это его приятель.

— Из-за меня? — спрашивает женщина.

Но я чувствую, что этот вопрос уже мысленный и поэтому не отвечаю. Вернее, отвечаю чуть позже.

— Они испугались чего-то. Выронили фонарь. В темноте наткнулись друг на друга и один убил другого. Потом он удрал. А Вы были без сознания.

— Странно, — задумчиво говорит женщина. — Чего они могли испугаться? Мне показалось, что они уже стреляют в меня.

Я шарю по бетонному полу и, наконец, отыскиваю упавший фонарик. Стекло в нём цело, но в лампочке, видимо, во время падения порвался волосок. Я отвинчиваю заднюю крышку, достаю оттуда запасную лампочку и вкручиваю вместо испорченной. Потом нажимаю кнопку.

Яркий луч света заставляет меня зажмуриться. Я прикрываю глаза ладонью, потом отвожу её и смотрю в упор на хорошенькую девушку, сидящую передо мной, обхватив колени руками и прислонившись к стене. Девушка, не мигая, смотрит куда-то вперёд, и я с ужасом и содроганием замечаю, что её неправдоподобно огромные глаза затянуты тусклой бледно-синей плёнкой.

* * *

— Попробуйте же, наконец, нарколу, инспектор. Уверяю Вас, что если отбросить предрассудки, то это просто вкусно…

— Не пытайтесь себя разозлить, Батиста, — спокойно сказал Кроленко. — Ведь Вы сейчас больше испугались, чем разозлились. А страх, да ещё усиленный нарколой, плохой помощник.

— Вы плохой психолог, инспектор. — Батиста двумя пальцами изящно бросил в старомодную хрустальную пепельницу бледно-зелёную кожицу плода. — Ну, с какой стати Вы решили, что я Вас боюсь? Ведь вынужденный ремонт двигателей, насколько я знаю, не является чем-то предосудительным?

— Для ремонта двигателей вполне можно было вызвать аварийную команду на орбиту, а не тратить горючее на посадку и взлёт. К тому же, Ваш маршрут, судя по документам, лежит несколько в стороне от Слоппи. Кстати, а где Ваши люди? Не будете же Вы утверждать, что путешествуете в одиночку.

— О! Все знают, что в одиночку путешествуете только Вы, — не скрывая иронии, сказал Батиста. — А мои люди, если Вам будет угодно, отправились за… Ну, скажем, за родниковой водой. Этот вариант Вас устраивает?

— Ценю Ваш юмор, сеньор Батиста. Конечно, самая чистая вода имеется именно на свалках. Тем более, радиоактивных, как Слоппи… И всё-таки, думаю, что вам придётся отбыть с прежним запасом воды. Дело в том, что на этот раз Вы ошиблись. Я здесь не один.

Кроленко говорил неправду. В последнее время желающих лететь с инспекцией на Слоппи не находилось. Свалка радиоактивных отходов пользовалась дурной славой по всей Галактике. Неизвестно, кто первый оставил громоздкий контейнер с ядерным мусором на этой, в общем-то, славной небольшой планете. Скорее всего, это было сделано вынужденно. Но кто-то последовал примеру первых нарушителей, не захотев лететь на далёкие безжизненные астероиды, и, когда комиссия по охране Земли и близлежащего космического пространства узнала об этом, этот сектор галактики уже излучал заметное радиоактивное зловоние. С лёгкой руки журналистов планета тут же получила кличку «Слоппи» — помойка. Название быстро прилипло и вскоре уже никто не называл её иначе. Было решено прекратить полёты на эту планету, но мало кто хотел тащить контейнеры с отработанной рудой на окраину Галактики и предпочитал избавляться от груза поближе. Сначала контейнеры закапывали, хоронили в ущельях, но потом стали просто сбрасывать их на поверхность. Нередко они оставались на орбите, превращаясь в искусственные спутники. Ленивая борьба с нарушителями продолжалась много лет, пока пилоты вдруг один за другим не стали отказываться от рейсов на Слоппи, ссылаясь на какие-то фантастические существа, якобы обитающие на планете, считавшейся пустынной. Сенсация мгновенно облетела землю.

Первая же экспедиция, отправленная туда, обнаружила странный маленький город, похожий на карикатурную модель городов Земли, с магазинами и клубом, парком и двумя ресторанами. Узкие улицы, заросшие травой, маленькие чистые домики и… ни души.

Высокий уровень радиации и какое-то необъяснимое чувство тревоги заставили экспедицию свернуть работы, но стало ясно, что планета обитаема.

Вывоз отходов на Слоппи был немедленно запрещён. Комиссия организовала постоянное инспектирование планеты, но мало кто из инспекторов соглашался путешествовать в зону радиации. Этим и пользовались некоторые пилоты грузовиков, продолжая сбрасывать контейнеры с рудой на её поверхность.

А потом Луиджи Гонелла привёз из очередного рейса на Слоппи небольшие, похожие на сливы, сочные плоды какого-то дерева, которые он назвал «Нарколой»…

…Кроленко говорил неправду. Кроме робота, выполнявшего функции всех его помощников, на его небольшом «Гермесе» никого не было. Но Батиста мог этого и не знать, а инспектору крайне необходимо было вызвать у мулата эмоцию испуга. Любой ценой, только не допустить перемены настроения на злость.

Судя по тому, что пепельница была почти полна кожуры, Батиста высосал уже около десяти плодов, что даже для наркомана было солидной порцией.

— Сейчас начнет действовать, — подумал Кроленко. — Уже должно действовать. По-моему, когда я сказал, что не один здесь, у него в глазах что-то дрогнуло. Или я ошибся?

Он, действительно, ошибся. До того, как инспектор постучал в каюту Батисты, тот уже дважды успел отправить в поглотитель содержимое пепельницы с кожурой нарколы и его настроение, начавшее было приходить в привычное благодушное состояние, при виде инспектора сменилось какой-то презрительной усталостью. И хотя он очень хотел стать злым, хотя он поносил непрошенного гостя в душе последними словами, хотя высосал еще десяток этих проклятых слив, от которых в голове начался лёгкий звон, злость не приходила. Наоборот, всё больше наваливалась усталость и какая-то совсем уж лишняя тоска.

— Ну, что Вы от меня, наконец, хотите, инспектор? Вёз груз для вакуумной обработки на станцию. Возвращаюсь, как видите, пустой. В документах всё отмечено. Двигатели, действительно, барахлят. Аварийку ждать долго, справлюсь сам.

— Двигатели… — вздохнул Кроленко. — Ладно, пусть двигатели. А это у Вас откуда?

Он кивнул на пепельницу с кожурой.

— Да ну Вас, инспектор, в самом деле. Вы, как с Луны свалились, ей богу. Ну, вышел. Ну, набрал. Это уж моё, извините, личное дело. Хочу — ем, хочу — угощаю. Кстати, не хотите попробовать?

— В том-то и дело, что угощаете, — с горечью сказал Кроленко. — И не знаете, конечно, что после Вашего угощения женщины рожают уродцев без рук или без ног. Или, наоборот, с тремя ногами. Вы не знаете, что миллионы людей становятся наркоманами в погоне за призрачным усилением своих способностей и, в конце концов, умирают.

— Э-э, инспектор, бросьте! Во-первых, я никого не уговариваю, кроме Вас вот. Во-вторых, на Земле слишком людно, не мешало бы и поубавить… А, в-четвёртых, согласитесь, эти плоды, действительно приносят настоящую радость жизни. Для тех, кто употребляет её умеренно, наркола абсолютно безвредна.

— «Идя на свидание, съешьте один плод нарколы и не забудьте угостить свою девушку», — усмехнулся Кроленко. — «Обычная любовь — ничто, по сравнению с любовью, усиленной нарколой».

Он брезгливо отодвинул в сторону пепельницу.

— Люди стали забывать, что есть обычные человеческие чувства. Художники, поэты, композиторы едят нарколу. Даже боксёры перед боем, благо, её невозможно обнаружить в организме… Кстати, сеньор Батиста, а почему Вы пропустили «в-третьих»?

— В — третьих, — повторил Батиста, задумчиво глядя в иллюминатор. — В — третьих… Скажите, инспектор, Вы не обидитесь, если я Вас на несколько минут покину? Ведь Вы меня обманули, не так ли? С Вами, действительно, никого нет? Ну, вот видите… Простите, но мне придётся закрыть люк. Там происходит что-то непонятное…

Он медленно, будто нехотя, достал откуда-то из-под стола пистолет и поднялся.

— Что же Вы, и скафандр не будете одевать? — спросил Кроленко.

— Увы, — пожал плечами мулат, тыльной стороной ладони отряхивая с блестящих брюк комбинезона какие-то крошки. — Для этого мне пришлось бы положить пистолет. Да и потом, знаете, мне уже всё равно. Пропитан радиацией насквозь. Кстати, мало кто знает, что наркола выводит её. Но куртку накину, Вы правы. Вечер уже. Ещё раз извините.

Захватив куртку, он левой рукой открыл люк и, прежде чем закрыть его, скривил губы в усмешке:

— Съешьте нарколу, инспектор! Ей-богу, Вам будет не так скучно.

Кроленко некоторое время, нахмурившись, смотрел на закрытый люк, постукивая по столу пальцами, потом поднялся и посмотрел в иллюминатор.

Батиста стоял невдалеке от корабля, сунув одну руку за борт куртки. Другую он приставил козырьком к глазам и смотрел куда-то вдаль. Длинные черные волосы его трепал ветер. Возле мулата, отчаянно жестикулируя и показывая в ту же сторону руками, стояли люди в скафандрах. Все они были вооружены автоматами.

Кроленко тоже посмотрел на восток и там, среди редких, невысоких деревьев, вдруг различил неясные, размытые мягким светом сумерек, силуэты фигур, очень похожих на людей.

* * *

— Консервами пахнет, — сказала девушка. — Ох, как есть хочется. — Я с утра ничего не ела. У Вас нечем открыть?

— Консервами? — удивляюсь я.

— Да, а Вы разве не чувствуете?

— Нет, — сознаюсь я. — Не чувствую. Но, если пахнет, значит, разбились какие-то банки. Пойду, посмотрю.

Я поднимаю фонарик и освещаю пыльные полки. Так и есть, некоторые банки разбиты. Полки залиты какой-то жидкостью. Я не могу определить по запаху, что это такое, поэтому, обмакнув палец в банку, обсасываю его. Кажется, какой-то компот. В другой банке что-то жирное, по-моему, свинина. Я беру фонарик в зубы и, подхватив половинки банок, возвращаюсь к девушке.

— Вот, кажется, свинина с бобами и компот. К сожалению, на вкус я не очень отличаю. И, пожалуйста, осторожнее, там могут быть осколки.

Девушка осторожно, двумя пальчиками достаёт из банки кусочек свинины и аккуратно отправляет его в рот. Некоторое время она, причмокивая, жуёт, потом запускает руку во вторую банку.

— Ой, персики! Представляете, персики!

Я смотрю, как она ест свинину вперемешку с персиками, совсем по-детски, и удивляюсь, как ловко она ныряет пальцами в разбитые банки, будто глаза у неё не затянуты этой ужасной плёнкой.

Наконец, девушка перестаёт есть, облизывает пальцы и, вытирая их о комбинезон, поворачивает лицо ко мне.

— Вот хорошо! Спасибо Вам, компот такой вкусный. А что же Вы-то ничего не ели? — вдруг спохватывается она.

Тусклые пятна её глаз обращены ко мне и я чувствую, что от этого взгляда по спине у меня ползут мурашки.

— Я немного ел, — оправдываюсь я. — И, потом, я не люблю компот.

— Ой, не обманывайте, — говорит она. — Я же вижу, что Вы ни кусочка не взяли. Не бойтесь, там нет осколков.

— Как это Вы видите? — бормочу я. — Вы же… У Вас же…

— Я очень хорошо Вас вижу, — смеётся девушка. — Вот здесь Ваша рука, здесь сердце. Я даже могу схватить Вас за нос…

Она делает быстрое движение, я отклоняюсь и прикрываю лицо рукой. Раз она не видит, что у меня нет носа, то и не нужно. В конце-концов, не так уж приятно иметь круглую, как шар, голову с тремя отверстиями спереди. Ведь девушка, если не принимать во внимание глаза, просто красавица.

Она хочет спросить, как меня зовут, но стесняется. Мне неловко читать её мысли. Получается, что я невольно подслушиваю. Я осторожно трогаю её за руку.

— Меня зовут Крис. Кристофер Гордон.

— А я Аня, — кивает девушка и подаёт мне руку. — Аня Кротова. Но здесь все зовут меня Аннин.

Луч фонарика заметно желтеет. Видимо, садится батарейка. Пора как-то выбираться отсюда.

— Вы далеко живёте, Аннин?

— В трёх кварталах отсюда, — говорит она. — Я хотела взять кое-что в магазине, ведь старик Свенссон всё равно умер, да и всё это скоро никому не будет нужно. Нас всех перебьют здесь.

Она замолкает и на руку мне падает тёплая капля.

— Вы плачете, Аннин? — растерянно бормочу я. — Ну, не надо, прошу Вас. Всё будет хорошо, вот увидите.

— Да, хорошо, — всхлипывает она. — У меня отца убили. Мне домой идти страшно.

Мысли девушки путаются и скачут. Я молчу и только осторожно глажу её по голове.

— За что они нас так? — вдруг спрашивает она. — Ну скажите, за что? Откуда такая злость? Ведь они даже не дают сказать ни слова. Бедный отец… Он так долго пытался сбрить шерсть на лице и руках, прежде, чем выйти к землянам навстречу. Он хотел поговорить с ними. А «скафы» не подпустили его даже на двадцать метров. Стреляли до тех пор, пока он не перестал шевелиться. А отец ещё говорил, что они дети наших потомков…

— Это правда, Аннин, — говорю я. — Только они, скорее, наши братья. Ведь наша жизнь намного длинней, чем у них. Я Вам расскажу об этом, но сейчас нужно поскорей убираться отсюда. «Скафы» могут вернуться в любой момент.

Я подхватываю автомат и, светя фонариком под ноги, иду к выходу. Аннин, вцепившись в мой комбинезон, спотыкаясь, идёт сзади. Мы выбираемся из подвала и, убедившись, что наверху никого нет, сворачиваем в маленькую, заросшую жёсткой травой улочку.

— У Вас есть родственники, Аннин? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Дядя Оскар. Ещё дядя Джо, он совсем без рук и ничего не видит. За ним ухаживает бабушка, но она совсем старенькая…

— Подождите, — говорю я. — Оскар Дюбуа, мэр города… Так это Ваш дядя?

Получив утвердительный ответ, я решительно беру Аннин под руку.

— Идёмте скорей. У меня к Вашему дяде есть дело. Как Вы думаете, он мог бы где-нибудь срочно собрать население города?

— Да в нашем подвале, — говорит Аннин. — Вина давно уже нет и подвал пуст. Он очень большой. Там всегда много народа помещалось, ещё когда отец был жив.

Я чувствую, что девушка вот-вот расплачется и, обняв её за плечи, начинаю рассказывать про «скафов».

* * *

— Неужели, это те самые загадочные призраки? — подумал Кроленко

Он много раз слышал про обитателей Слоппи, но не видел их ни разу, хотя инспектировал этот участок уже пятый год.

— Черт возьми, как некстати мулат закрыл люк.

Инспектор поискал глазами выключатель, но не нашел и, стукнув с досады кулаком по столу, снова посмотрел в иллюминатор.

Таинственных фигур стало больше. Они пока не приближались и стояли поодаль.

Мулат со своими головорезами куда-то исчез. Других иллюминаторов в каюте не было. Кроленко уселся за стол и стал размышлять.

В том, что Батиста прибыл за нарколой, сомневаться не приходилось. Больше здесь просто нечего было делать. То, что он и его банда были вооружены, делало проблему задержания практически невыполнимой. Какие-то древние законы запрещали при инспектировании применение оружия. Видимо, считалось, что оружие давно перестало быть аргументом силы. Во всяком случае, на Земле это было именно так. Но в данной ситуации аргументация бандитов была явно сильнее и он, представитель закона, пока не имел возможности противопоставить ей что-то другое.

Снаружи донёсся треск. Инспектор вскочил и выглянул в иллюминатор.

Недалеко от корабля стоял, полусогнув ноги, один из бандитов. Автомат в его руках дёргался, выплёвывая язычки бледного пламени. Ствол автомата был направлен в сторону рощицы, где собрались обитатели Слоппи.

— Опусти автомат, мерзавец! — закричал Кроленко. — Ты же можешь кого-нибудь убить!

Схватив тяжелую пепельницу, он с силой швырнул её в бронированное стекло иллюминатора. Осколки пепельницы со звоном посыпались на металлический пол. На стекле осталась прилипшая кожица нарколы.

Тяжело дыша, Кроленко с ненавистью смахнул её и, закусив губу, снова стал осматривать каюту. Не могло быть такого, чтобы люк не открывался изнутри. Где-то должно быть управление… Наверняка, мулат заблокировал панель. Да-а, ситуация… Неужели эти негодяи стреляют в аборигенов? Черт возьми, как же, всё-таки, выбраться? И с «Гномом» не свяжешься… Он бы наверняка открыл этот проклятый люк, даже если бы пришлось вырезать его лазером.

В небольшой иллюминатор проникало всё меньше света и в каюте стало полутемно. И тут Кроленко увидел то, чего раньше не замечал из-за того, что было светло. На приборной доске зеленоватым кошачьим глазком мерцала какая-то лампочка.

Это был внутренний передатчик корабля. Уходя, мулат забыл выключить его, а может, просто решил, что инспектору не с кем выходить на связь. Так или иначе, но аппарат работал. Инспектор не сомневался, что передатчик был фиксированным и настроенным на приёмники в скафандрах бандитов, следовательно, открытым текстом говорить было нельзя.

— Думай, думай! — Кроленко нетерпеливо потер заросшие трехдневной щетиной щеки. — Должен быть способ.

И вдруг он вспомнил. Ещё в детстве, неизвестно зачем, отец заставил его выучить азбуку Морзе, которой никто не пользовался уже много лет. В ней просто не было нужды. Однако все системы бортовых компьютеров по инструкции имели её в памяти. Вряд ли бандиты владеют столь архаичным способом передачи информации. Разве что Батиста… Но он без скафандра.

Инспектор пошевелил пальцами и решительно несколько раз нажал клавишу вызова, послав в эфир сигнал «28» — его личный код. Потом, не обращая внимания на вопросительные возгласы, раздавшиеся из динамика, повторил вызов с небольшими промежутками. Теперь локатор робота должен был принять сигнал и, если бандиты не осмелятся нарушить неприкосновенность инспекторского корабля, «Гном» должен прийти на помощь. Хотя Кроленко нисколько не был в этом уверен.

С усмешкой слушая недоуменную брань в динамике, инспектор отстучал роботу короткий приказ покинуть «Гермес» и прибыть на помощь с целью открыть входной люк второго корабля.

Повторив для верности приказ еще раз, Кроленко выключил связь и снова подошел к иллюминатору. Увиденное поразило его. В сгустившихся сумерках за деревьями уже не различались фигуры. Там колыхалась тёмная масса, которая, насколько мог заметить инспектор, охватывала корабли сплошным зловещим кольцом.

Кучка людей в скафандрах жалась всё ближе к кораблю. Никто не стрелял. Батиста размахивал руками, что-то горячо доказывая и подталкивал своих наёмников вперёд.

— Странно, — подумал Кроленко. — Что они там затевают? Похоже, хозяева настроены не очень-то мирно и, кажется, вовсе не боятся. Проклятье! Как же выйти отсюда? Может, мне удалось бы наладить контакт с аборигенами и задержать бандитов… Но, пока выйдешь, Батиста может улизнуть и тогда поминай, как звали… Надо задержать взлёт. Хоть на время.

Инспектор сел за стол и машинально перелистал бортовой журнал. На последней странице имелась аккуратная запись о том, грузовой планетолёт «Скайр», выполняя рейс по доставке груза специальных модулей, совершил вынужденную посадку на планете Е-103974 5 (Sluppy) с целью локального ремонта двигателей.

— Двигатели, — сказал Кроленко вслух. — А почему бы, собственно, действительно, не устроить этот самый локальный ремонт?

* * *

Винный подвал не так уж велик, и от большого количества людей кажется ещё меньше. Я и не представлял, что сюда сможет набиться столько народа. Почти всё взрослое население города здесь, за исключением, пожалуй, стариков и часовых, выставленных, чтобы предупредить появление «скафов». Честно говоря, я никогда не видел столько людей сразу. Если и раньше жители не особенно выставляли напоказ свои физические недостатки, то с появлением «скафов», на улицах стало совсем безлюдно.

Я украдкой рассматриваю странные лица, искаженные воздействием радиации на несколько поколений. Люди вздыхают, переговариваются вполголоса, пытаясь выяснить, зачем их собрали сюда, в этот тесный подвал, в такое опасное время. В мыслях, облаком окружающих меня, ясно чувствуются настороженность и страх.

Кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь.

— Крис, — шепчет Аннин. — Дядя сказал, что пора начинать. Он боится, как бы не налетели «скафы».

Я смотрю на мэра, восседающего в неизменном кресле. Он возбужденно потирает младенческие ножки и, заметив мой взгляд, машет рукой. Я киваю в ответ и, усадив Аннин на перевёрнутый бочонок, пробираюсь к креслу мэра.

Прибой чужих мыслей бушует вокруг меня. Мне трудно разобраться в них, как разнородны они сейчас. Пожалуй, сейчас один лишь страх движет этими существами, всё еще называющими себя людьми. Смогу ли я объединить их, удастся ли объяснить, чего я хочу от них.

Оскар Дюбуа нетерпеливо стучит ладонью по кнопке звонка, вделанной в подлокотник, и, когда шум стихает, медленно говорит странным дребезжащим голосом:

— Друзья! Вы, вероятно, удивлены тем, что я собрал вас здесь, в этом тесном, неудобном подвале, в котором ещё жив дух моего бедного брата. Многие из вас, наверно, знают, что он погиб, желая только добра… Вы все знаете, что проклятые «скафы» вторглись в нашу жизнь. С каждым днём нас становится всё меньше. Перед нами встал выбор — покориться, уйти ещё глубже в подвалы, леса и далёкие ущелья и ждать, как милости, когда же убийцы покинут наш дом, хотя они, кажется, и не собираются этого делать… Но есть и другой путь. Мы должны вспомнить, что мы — люди! Мы можем и должны бороться…

— Чем бороться? — слышу я, и тут же мощный прилив возмущенных мыслей заставляет меня сморщиться от буквально физической боли.

Оскар Дюбуа поднимает руку и неистово бьёт ладошкой по кнопке звонка.

— Вы правы, — наконец различаю я. — У нас, действительно, нет автоматов и лазеров. Но мы, оказывается, не так уж беспомощны. Да-да, у нас есть оружие и многие из нас даже не подозревают, что носят его с собой день и ночь…

Мэр неловко поворачивает маленькое туловище в кресле и жестом подзывает меня.

— Видите этого парня? Это Кристофер Гордон, наш уважаемый учитель истории. Но сегодня он пришел ко мне не как историк. Крис попросил собрать вас, чтобы сделать одно чрезвычайно важное сообщение и, надеюсь, что вы выслушаете его до конца. Валяй, Крис, начинай!

Я делаю шаг вперёд и оказываюсь в фокусе направленных на меня глаз.

— Друзья! — Я чувствую, что голос слегка дрожит и расслабляю волю, чтобы успокоиться. Друзья! Я, действительно, историк, Кристофер Гордон, как уже сказал наш уважаемый мэр. Много лет я рассказываю вашим детям, как мы появились здесь и почему стали такими, как есть. И, прежде, чем перейти к главному, я коротко напомню вам нашу не такую уж длинную историю.

И я рассказываю. Я рассказываю о далёких предках, выбравших эту планету, потому что на Земле с каждым годом становилось всё труднее жить из-за перенаселения. Из-за того, что нехватка энергии вынудила правительства строить всё больше атомных электростанций, радиация во многих районах превысила допустимый уровень. В конце-концов, люди стали искать другие места для жизни и, кто как мог, переселялись на подходящие планеты, такие, как эта. Радиация и здесь оказалась гораздо выше нормы, принятой на Земле, но зато в лесах первые жители нашли растение, плоды которого частично компенсировали действие невидимого убийцы. Люди уже не умирали так рано, более того, срок жизни намного увеличился, но, взамен этого стали рождаться странные, искалеченные дети, иногда лишь отдалённо напоминающие людей, но с человеческим сердцем в груди. Совсем недавно наши врачи нашли, наконец, способ восстановить геном человека, но тут появились «скафы». Думаю, им нужны только эти плоды, которые используются на Земле, как новый сильный наркотик. И можно быть уверенными, что они не остановятся ни перед чем.

В подвале стоит напряжённая тишина. Я чувствую её по насторожённо замершим мыслям. Ощущаются только отголоски моих слов.

— Планета изуродовала нас, — продолжаю я. — Достаточно посмотреть на соседа и увидеть, как он не похож на тебя, твоих родных, друзей… Да и мало их у нас осталось. Мы уже привыкаем прятаться, избегать друг друга. Мы боимся себя, а это самое страшное, что может испытать человек. Но ведь мы остались людьми, несмотря на изменившийся облик. Мы обязательно должны вспомнить, что мы — люди! А люди сильны только тогда, когда они вместе! Если у нас будет надежда, то будет и будущее.

И вот, наконец, я подхожу к тому главному, ради чего пришел сюда, ради чего собрал эти существа вместе. Я должен помочь им снова ощутить себя людьми.

— Я напомнил вам много из вашей истории, — говорю я. — Мы, учителя, не очень стремимся рассказывать детям об этом, чтобы не ожесточать их души и не воспитать в них ненависти к братьям на Земле, хотя на них лежит значительная доля ответственности за то, что мы здесь.

— Как это мы не должны ненавидеть людей Земли? — зазвенела вдруг слева чья-то напряжённая мысль. — А «скафы»? Они что, не люди?

— Мы будем бороться не против людей, — жёстко говорю я, поворачиваясь к высокому парню, вертящему в длинных когтистых пальцах старинную монету. — Мы будем бороться против несправедливости, против насилия, против «скафов», наконец. Но не против людей. Кстати, «скафы» — это обыкновенные бандиты или контрабандисты. Мне кажется, что они прилетают только за оливами.

Я замечаю недоумение, отразившееся на лице парня, и замолкаю, пытаясь понять, в чём дело. К сожалению, как только я перестаю говорить, мгновенно усилившийся шум многих мыслей не даёт мне уловить то, о чём думает этот парень. Тогда я просто спрашиваю, что ему непонятно.

— Мне всё понятно, Крис, — басит парень. — Просто ты ответил на то, о чём я только что думал.

— Ну, что же, — говорю я. — Значит, мы подошли к самому главному. Скажите, а ещё кто-нибудь слышал, о чём думал этот парень?

— Я слышал, — уверенно говорит бочкообразное, безрукое существо, сидящее рядом с парнем.

Пожалуй, он не в счет. Парень мог просто прошептать свои слова и не заметить этого. Но кто же ещё?

— Я слышала!

Это уже подальше, у стенки.

— Я тоже слышал. Он спросил про «скафов», — уверенно говорит пожилой безухий джентльмен в правом углу.

— И я слышал…

— И я…

— Я тоже, по-моему…

— А я считала, что это я подумала, — удивлённо говорит женщина с кукольным сморщенным личиком, быстро жуя слова беззубым ртом.

— Поднимите, пожалуйста, руки все те, кто слышал вопрос или подумал то же самое, — мысленно предлагаю я, внутренне дрожа от нетерпения. Неужели я на верном пути?

Много рук поднимается над головами. Я ликую в душе, но это ещё не всё. Проверить ещё раз! Усложнить задачу…

— Опустите руки, — приказываю я про себя, обводя взглядом подвал. — Опустите одну руку и поднимите другую.

И тут же облегченно перевожу дух. Многие руки приходят в движение. Некоторые люди смотрят на меня с удивлением, видимо, не веря своим глазам. Ведь я не открывал рта.

— Теперь опустите! — ещё раз мысленно приказываю я.

И, когда остаётся всего пара поднятых рук, повторяю вслух: — Руки можно опустить.

Кажется, я был прав. Вместе с физическим уродством жители планеты получили способность к телепатии. Пусть не все, пусть в разной степени, но, если они все вместе скажут «НЕТ!», это будет сильным оружием.

Теперь надо выделить самых способных и под их руководством, разделив собравшихся на группы, провести несколько тренировок. Потом я поведу их на «скафов». Может быть, эта ночь будет последней ночью страха на планете.

А дальше? Дальше долгий, терпеливый труд, необычный по земным понятиям, потому что многие из нас не приспособлены к обычному физическому труду. Уже рушатся дома, построенные первыми поселенцами, изнашивается одежда, практически отсутствует продовольствие из-за отсутствия навыков в земледелии. А ведь на планете есть животные, в реках много рыбы, на полюсах растут великолепные леса. Но сейчас главное — уничтожить страх в душах людей, заставить их поверить в собственные силы, вернуть им надежду…

Я поднимаю руку и, когда стихает гул, говорю:

— Я ещё объясню вам, как мы будем действовать. Эта ночь станет ночью нашего рождения и, может быть, наши дети будут гордиться нами. А теперь, по моему знаку, попробуйте все вместе высказать то, что вы испытываете к «скафам», но только мысленно.

Я поднимаю руку, и мгновенно волна ненависти с такой силой захлёстывает меня, что я невольно съёживаюсь и отступаю к стене.

* * *

Из переходной камеры донеслось легкое гудение и запало озоном. Спустя мгновение люк открылся. Робот спокойно стоял за переборкой, держа в руке дешифратор.

— Действуй по обстановке! — сказал Кроленко. — Я выясню, что там делается.

Он шагнул к трапу, но едва успел уступить дорогу одному из контрабандистов, ворвавшемуся в корабль так, будто за ним гнались. Оттолкнув инспектора, он скрылся в каюте. Следом в люк буквально влетел второй, за ним третий…

— Двигатели! Скорей двигатели запускай! — орал кто-то. — Рвём отсюда!

— Так шефа нет, — возразил другой.

— Чёрт с ним, не до него! Он своё получил… Да что там, наконец, с двигателями?!

— Сам не пойму! Сигнал запуска не проходит!

— Проклятье! А ну, дай-ка я сам…

Уже с десяток фигур в скафандрах проскочили мимо инспектора в каюту, не обращая на него никакого внимания. Батисты среди них не было. Сделав знак «Гному», он осторожно выглянул из люка и ступил на трап. И вдруг ему стало страшно. Стараясь унять бешено заколотившееся сердце, он отступил обратно и долго не решался выглянуть. Такого страха он не испытывал ещё никогда в жизни.

— «Гном», вперёд!

Робот спокойно спустился по трапу и растворился в темноте. Кроленко сбежал за ним, но волна страха снова загнала его внутрь. Теперь от него не спасал даже металлический корпус корабля.

В каюте хрипло ругались люди Батисты, всё ещё пытаясь запустить двигатели.

— Надо бы попробовать добежать до «Гермеса» и включить прожектор, — подумал Кроленко.

Словно в ответ на его мысли, прожектор патрульного корабля вспыхнул, разорвав темноту.

— «Гном»! — обрадовался инспектор, прикрывая глаза рукой. — Молодец! Действует по обстановке.

Он вдруг почувствовал, что не ощущает больше страха и быстро сбежал по трапу.

Рядом с кораблём, возле опрокинутого контейнера, на рассыпавшихся плодах «нарколы» лицом вниз лежал Батиста. В откинутой руке его был зажат пистолет.

— Наверно, не разрешал им бежать, — догадался Кроленко. — Вот они его и прикончили.

Страх снова охватил его. Теперь он ясно различил слова: «Убирайся! Проклятый «скаф», ты остался один! Поспеши, иначе умрёшь!».

Инспектор оглянулся, но никого не увидел. Дикое желание спрятаться снова захватило его.

— Что за ерунда?

И вдруг до него дошло. Телепатия! Ну, конечно же, телепатия. Видимо, аборигены приказывают незваным гостям убираться вон. Однако, они не так уж беззащитны… Надо же, какая сила воздействия. Черт возьми, как же побороть страх?

Взгляд инспектора упал на плоды «нарколы» и он вздрогнул. Расстроенное лицо жены вдруг встало перед ним.

— «Поклянись, что это в последний раз! Я нормальная женщина и хочу иметь нормальных детей. Но я каждый раз боюсь, что ты подцепишь на этой дурацкой планете какую-нибудь гадость. Туда уже никто, кроме тебя не летает!».

Пересиливая страх, Кроленко наклонился и поднял маленький овальный плод.

Вкуса его он даже не почувствовал. Ощутил только приятное жжение во рту. Тогда, будто прыгая в холодную воду, он проглотил ещё одну «нарколу», третью, четвёртую…

Страха больше не было. В звенящей пустоте головы колоколом бились чужие мысли: «Убирайся! Убирайся! Убирайся!». Но он упрямо шел вперёд и душа его наполнялась восторженным ощущением подвига.

— Стой! — вдруг услышал он. — Стой! Или буду стрелять!

Луч прожектора выхватил из темноты высокого круглоголового парня в комбинезоне и тоненькую пышноволосую девушку со странными неподвижными глазами на решительном лице. В руках парень держал автомат.

— Буду стрелять! — угрожающе повторил он.

— Подождите! — крикнул Кроленко! — Подождите! Не нужно стрелять! Я должен многое сказать вам…

Он хотел объяснить, что если местные жители обладают такой силой, то они должны помочь ему задержать контрабандистов, которые, к тому же оказались ещё и убийцами…

— Ещё шаг и я стреляю! — услышал инспектор, но по инерции шагнул вперёд и, увидев, как вскинутый автомат выплюнул сгусток огня, успел только сказать: «подождите…».

Пули ударили его в плечо и бедро. Падая, он уже не видел, что девушка повисла на руке у парня, не давая ему стрелять.

* * *

Серебристые тела кораблей резко выделяются на фоне вечернего неба. Отсюда, из-за редких деревьев хорошо видно, как возятся «скафы», стаскивая к одному из них какие-то контейнеры. Но здесь не все. Нужно подождать, пока вернутся остальные. «Скафы» боятся вечером задерживаться в лесу.

Кажется, они заметили нас. Оставив контейнеры, сбились в кучку, показывая в нашу сторону.

Я подзываю парня с когтистыми руками и прошу его со своими людьми обойти корабли сзади. Сигналом к началу операции будет очередь из автомата. То же я повторяю командирам двух других групп.

Поляна окружена. Похоже, что «скафы» боятся. Они отступили к кораблю и о чём-то совещаются. Внезапно люк корабля открывается и на трапе показывается высокий худой человек без скафандра, в чёрной куртке. Длинные волосы его треплет ветер. Он что-то говорит, показывая рукой в нашу сторону. От толпы «скафов» отделяется один и, подняв автомат на уровень груди, веером посылает вокруг себя пули. Я ощущаю растерянность в рядах своих людей и, вскинув автомат, тоже выпускаю очередь в небо.

Волна ненависти достигает кучки «скафов». Среди них начинается паника. Сначала они мечутся возле корабля, потом толпой кидаются к трапу. Тот, в чёрной куртке, сталкивает их вниз, размахивая пистолетом. «Скафы» топчутся у трапа, оглядываясь, нерешительно поднимают контейнеры.

Я делаю знак и кольцо моих людей сжимается.

Паника среди «скафов» усиливается. Они бросают контейнеры и кидаются к трапу. Сумерки сгустились настолько, что их фигуры уже различаются плохо. Я вглядываюсь. По-моему, среди них нет длинноволосого.

— Крис, они убили его, — говорит Аннин.

Поляна пустеет. Кажется, у корабля больше никого нет. Быстро сгущается темнота. Корабль слабо светится на фоне ночного неба. Прямо над трапом чернеет отверстие люка.

— Вроде всё, — говорю я. — Сейчас они уберутся.

И, обернувшись, передаю по цепи, чтобы все ещё раз подняли общую волну страха.

В это время из люка показывается фигура в скафандре. Постояв, она тут же скрывается внутри.

Я усмехаюсь. Теперь они побоятся высунуть даже нос. Пусть убираются. Потом мы научимся вырабатывать мысли такой мощности, что ни один корабль не сможет опуститься на планету без нашего разрешения. Мы научимся прослушивать мысли находящихся на орбите и горе тем, кто прилетит с дурными намерениями…

Из люка опять появляется одинокая фигура. Спустившись по трапу, она спокойно идёт ко второму кораблю. Похоже, что наша воля не действует на неё.

— Он железный, — говорит Аннин. — Это не человек. Он даже без скафандра.

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь я. — Ничего же не видно.

— Это тебе не видно, — смеётся она. — А я отлично вижу. Смотри, он поднимается в другой корабль.

Внезапно резкий свет ослепляет меня. В верхней части корабля будто вспыхивает солнце. На несколько мгновений я даже теряю способность соображать, а когда прихожу в себя, то вижу «скафа», наклонившегося над телом того, в чёрной куртке.

— Откуда он взялся? — бормочу я. — Ну, подожди, сейчас мы тебе устроим.

Я отдаю приказ по цепи и жду. Почему же он не уходит? Стоит. Потом наклоняется, поднимает что-то и, открыв шлем скафандра, кладёт в это рот. Потом ещё и ещё…

— С ума сошел, — говорю я прижавшейся к моему плечу Аннин. — Если он пойдёт к нам, я вынужден буду стрелять. Кто знает, что у него на уме.

— Подожди, — шепчет она. — По-моему, он не такой…

Я приказываю «скафу» остановиться. Но он не подчиняется. Тогда я поднимаю автомат и предупреждаю его в последний раз.

— Подожди, Крис! — Аннин хватает меня за локоть. — Подожди, он что-то говорит…

Но мой палец уже судорожно нажимает на спусковой крючок. Автомат злобно дёргается и в ту же секунду Аннин повисает у меня на руке, что-то отчаянно крича. «Скаф» медленно опускается на колени, потом падает лицом вниз.

— Что ты наделал! — наконец, различаю я. — Ты убил его! Он же просил не стрелять. Посмотри, он же без оружия!

Я растерянно смотрю на неё, потом на лежащего «скафа». Действительно, я совсем не слышал его. Желание убить почему-то заслонило все остальные чувства.

Аннин уже возится около него, расстёгивает скафандр.

— Крис, он жив! Он что-то шепчет. Я не разберу…

Наклонившись, я различаю слабое биение мысли.

— Вызов… Пошлите вызов роботу… Сигнал бедствия… красная кнопка на поясе…

Он теряет сознание. Я осторожно переворачиваю его на спину и подкладываю под голову куртку. Потом посылаю сигнал бедствия.

Робот пулей вылетает из второго корабля и начинает возиться с раненым, прикладывая к ранам мерцающие искрами ладони.

Наконец, «скаф» открывает глаза и, увидев нас, слабо улыбается.

— Простите, — виновато говорю я. — Я же просил Вас остановиться.

— Ничего, ничего, — шепчет он. — Я сам виноват. Это всё «наркола»… Но зато теперь я с вами, а это главное. Теперь я знаю, что на Слоппи живут не призраки, а люди.

— Как Вы сказали? — перебиваю я. — Слоппи? Помойка?

— Мы, земляне, так зовём вашу планету. Видите ли, мы же не знали, что здесь живут люди. Для нас это была просто космическая свалка.

— Да, — горько усмехаюсь я. — Именно свалка. А мы — отбросы общества. Вообще-то мы называли этот наш дом Новой Землёй…

— Нет! — горячо возражает «скаф». — Вы люди! И вы только что доказали это.

— Люди вот, — показываю я на труп, лежащий на куче зеленых олив. — А мы для них — жуткие мутанты, не имеющие права на жизнь.

«Скаф» на несколько секунд закрывает глаза, потом снова открывает их и качает головой.

— Это контрабандисты. Здесь им нужны только вот эти плоды. У нас их называют «нарколой». Они отравили уже добрую четверть человечества. Я инспектор, призванный следить за чистотой Космоса. Но, если бы не вы, я ничего не смог бы сделать.

— Наркола? — Я удивлён. — Мы называем их сладкими оливами. Это очень полезные плоды.

— Чем мы ещё можем помочь Вам, инспектор? — спрашивает Аннин.

Я замечаю, что, при взгляде на её лицо, у него вздрагивают веки, но он тут же берёт себя в руки.

— Было бы очень хорошо, если бы вы могли внушить тем, в корабле, что «наркола» — это смерть. Я боюсь, что они могут вернуться сюда с более мощным оружием.

— Пусть возвращаются, — говорю я. — Теперь мы знаем, чем их встречать. Но, если Вы хотите, мы сделаем это.

Инспектор, поморщившись, поднимается, потирая плечо. Потом кивает и, прихрамывая, идёт к кораблю в сопровождении робота. Подойдя к трапу, он поворачивается и машет рукой. Я тоже поднимаю руку.

Аннин прижимается щекой к моему плечу и счастливо смеётся. Потом вдруг поднимает лицо и целует меня.

— Аннин, — шепчу я и протягиваю к ней руки.

Но она со смехом ускользает и бежит туда, где за деревьями уже горит костёр и, впервые за много лет, слышна песня. Вдруг она оборачивается и, зажимая ладонями уши, показывает на что-то позади меня. Я оглядываюсь.

Два корабля медленно поднимаются в небо, опираясь на бледные столбы пламени.

Аннин хватает меня за руку и тащит к костру, но я ласково отвожу её руку и смотрю в небо. Потом прошу Аннин собрать всех. Кажется, у меня есть ещё одна возможность проверить наше оружие.

* * *

«Гермес» уже выходил на орбиту и Кроленко ещё раз связался с роботом, которому доверил вести «Скайр», после того, как контрабандисты были заперты, а пульт управления разблокирован. Робот доложил, что полёт проходит штатно, и Кроленко выключил связь. Кажется, этот рейс, наконец-то, заканчивался.

Вдруг ему показалось, что кто-то вызывает инспектора. Это не мог быть «Гном». Робот назвал бы условный код. Кроленко прислушался. Голос звучал как будто внутри него. Он прерывался, искажался помехами, но отдельные слова различались очень хорошо.

— Инспектор! Вы слышите нас? Говорит «Планета Надежды»! «Планета Надежды»! Планеты «Помойка» больше нет! Инспектор! Говорит «Планета Надежды»! Спасибо, инспектор! Счастливого пути!

Кроленко перевёл управление в автоматический режим и, открыв бортовой журнал, записал: Инспекционный рейд на планету «Слоппи». Дата… Результаты проверки…

Потом он подумал и, зачеркнув слово «Слоппи», жирно вывел сверху: «ПЛАНЕТА НАДЕЖДЫ».

Content

Евгений Усович
Планета надежды