Виктория Балашова

Вино с нотками смерти

Затмение солнечных часов

Женщина спокойно лежала на топчане. Если близко не подходить, то совсем не подумаешь, что труп: так, лежит себе в белом махровом халате, отдыхает. Однако при ближайшем рассмотрении отдыхающая выглядела куда хуже. Бледное лицо отдавало синевой, щеки неестественно впали, нос заострился явно не от последствий пластической операции. Только что пятен крови не наблюдалось.

— Что тут? — спросил Герман, встав рядом с молоденькой девушкой, недавно начавшей работать в отделении судмедэкспертом. — Привет, — вспомнив про этикет, поздоровался он, не поворачивая головы.

— Странно, — промямлила Оля, — привет.

— Что странно? — Герман разглядывал труп. — Если бы не большое количество мертвых тел, которые я повидал, вообще бы не обратил на нее внимание.

— А на нее и не обратили, — тихо промолвила девушка. — Она тут лежит мертвая часа три, а обнаружили ее меньше часа назад, потому что закрывались.

Герман вздохнул. В маленьком курортном городке убивали не часто, точнее, крайне редко убивали. На его германовой памяти последний раз убили мужика в пьяной драке год назад, а до того убили женщину, пырнув ножом, во время межсемейного конфликта, который по сути тоже сводился к пьяной драке. Но так чтобы просто брать и убивать, да еще в спа-центре? Тут же вам не кино какое-то, не детективный сериал… Герман почесал в затылке.

— Так что в ней странного? — повторил он вопрос, очнувшись.

— Крови много потеряла, а видимых ран нет, — ответила Оля. — Но я труп не двигала, пока вы не приехали. Мало ли чего.

— Правильно, — ободрил Герман малоопытного эксперта. — Сначала все запротоколируем, как оно есть. Потом двигай на здоровье, — он уселся на соседний топчан, который оказался с подогревом и приятно отдавал теплом в задницу.

Достав ручку и листок бумаги, Герман записал дату, потом глянул на часы и пометил время начала осмотра места происшествия.

— Двадцать один шестнадцать, — произнес он. — Когда, значит, говоришь, ее нашли?

— Труп обнаружили в двадцать тридцать. Примерно, — Оля пожала плечами. — Уборщица не смотрела на часы, сразу побежала звонить в полицию. Закрываются они для посетителей в двадцать ноль-ноль, обычно здесь женщина прибирает в половине девятого. Плюс-минус…

Герман кивнул и продолжил писать.

— Кто у нас тут понятые?

Понятые топтались в сторонке: девушка со стойки администратора и вторая уборщица. Они послушно продиктовали Герману свои данные, и он приступил к описанию трупа.

— Так что у нас на данный момент с причиной смерти? — Герман отложил ручку, встал с лежака и наклонился над женщиной. — Почему ты решила, что ее убили?

— Выглядит она, словно ее душили, — медленно произнесла Оля, тоже наклонившись поближе к трупу. — Но ее не душили. Большая кровопотеря, и тут вот, — она осторожно показала пальцем на шею женщины, — какие-то будто следы от уколов. Словно выкачали из нее кровь шприцем.

На шее и правда слева и справа виднелись едва заметные следы, действительно как от укола. Герман вздохнул и откинул на трупе полы махрового халата.

— И поза странная, — прокомментировал он, — лежит на боку, но как будто ее позвали, и она обернулась.

— Но не испугалась, — продолжила Оля.

— Точно, — Герман кивнул и плюхнулся обратно на лежак.

Вскоре протокол был дописан.

— Забирай тело к себе, — скомандовал он девушке. — Как только будут новости, сразу звони. А я тут пока допрос проведу. — Герман повернулся к работницам спа-салона. — Где у вас поговорить можно?

Встрял стоявший поодаль накачанный мужчина средних лет:

— В моем кабинете можно. Я администратор.

— Пошли! — скомандовал Герман. — Все, кто тут находился в момент убийства и после него, пройдемте к кабинету.

Картина в итоге нарисовалась довольно ясная, и даже нашлись подозреваемые, а может, понадеялся Герман, сами убийцы. Ему пока не было понятно, как женщину убили и зачем, но по крайней мере составился план действий. На ночь глядя куда-то идти ему не хотелось, однако, откладывать до утра пансионат не представлялось возможным. Топая по узким, извилистым улочкам в гору, Герман набрал номер судмедэксперта.

— Как дела? — пропыхтел он в трубку.

— Ничего нового, — ответила девушка. — Она умерла не своей смертью. От кровопотери, как мы и полагали. Отметины на шее похожи на уколы шприцем, точнее не скажешь. Ее не били и не душили, — Оля вздохнула. — А у вас чего?

— У нас есть след, — Герману хотелось выговориться, а заодно и еще раз обмозговать информацию. — Женщина ходила в спа три раза. Девушка, которая полотенца выдает, ключи от шкафчиков, как раз в эти разы и работала. Наша потерпевшая проводила в спа целый день: у них там сейчас вне сезона классные условия — фиксированная сумма на весь день.

— Сколько? — поинтересовалась Оля.

— Не уточнял, — Герман чертыхнулся: стояла кромешная тьма, разглядеть что-то под ногами было невозможно, и он споткнулся. Хорошо не грохнулся. — Короче, погода не ахти, воду горячую в номере дают нерегулярно, она и ходила к ним в спа, план делала, — он усмехнулся. — Девица про наш труп все это рассказала, потому что та ей жаловалась на пансионат. А какой у нас тут с тобой пансионат с нерегулярной подачей воды и стоит на возвышенности? Правильно, старый, допотопный имени Свердлова. Даже, идиоты, переименовать не удосужились.

— Зачем она туда приехала в несезон? — задала резонный вопрос Оля.

— А кто ж ее знает? Приперлась на нашу голову, прости Господи, — Герман постарался по-христиански не сильно сердиться на убитую. — Короче, два раза она вроде одна приходила. А в третий к ней присоединилась парочка. Пришли они отдельно, но встретились там. Уборщица показала. Она там трет пол постоянно. Короче, пришли мужчина и женщина. Судя по всему, они жили в том же пансионате, что и наш труп. По словам уборщицы, вряд ли они были близко знакомы.

— Думаете, они ее и убили? — оживилась Оля.

— Трудно сказать. Вроде, они не ссорились. — Герман продолжал, пыхтя, тащиться в гору. — Беседовали вполне себе мирно. Когда точно ушли те двое, уборщица не заметила. Короче, иду в пансионат. Надо их проверить на предмет алиби. Хотя оно у них вряд ли есть: сидели скорее всего в это время в спа или шли оттуда. И вообще, если они ее не убили, то может видели кого подозрительного.

— Наверное, они уже спят, если не виноваты ни в чем, — предположила Оля.

— Может и спят, а вдруг бежали? Я обязан идти туда. А то потом шею намылят. Почти пришел. Давай, пока, до завтра. — Герман дал отбой и остановился перед корпусом пансионата.

На самом деле, корпусов в пансионате насчитывалось три штуки. Но в несезон работал только один. В полночь в большинстве окон свет уже не горел, а холл освещался тусклыми лампочками, экономящими пансионату электроэнергию. Герман толкнул пластиковую входную дверь и вошел внутрь. За стойкой регистрации женщина с неописуемым сооружением из иссиня-черных волос на голове смотрела телевизор.

— Здравствуйте. — Герман махнул перед ее носом удостоверением. — Придется отвлечься.

Женщина вздохнула:

— Случилось чего?

— Ну типа того. Труп случился. Ваша гостья.

— Вот те на! — женщина выключила телевизор.

Герман достал из кармана телефон и показал фотографию жертвы:

— Узнаете?

— Конечно! — воскликнула женщина, чье имя, судя по бирке, прицепленной на прозрачную кремовую блузку, было также замысловато, как и прическа — Анжелика, — Сейчас я вам распечатаю ее данные.

Она поклацала пальцами по клавиатуре, и из чрева принтера выползли листки с копией первой страницы паспорта и пропиской. Герман оторвал взгляд от просвечивающей сквозь ткань обширной груди Анжелики и просмотрел бумажки. Итак, потерпевшая жила в Москве, была одинока, точнее не замужем, что, впрочем, по мнению Германа являлось одним и тем же.

— Не знаете, чего она сюда приехала? — спросил он Анжелику. — Несезон, а она не бабуля, чтобы в несезон к вам ездить.

— На тренинг ее принесло, — хмыкнула женщина. — А после задержалась на свою голову. Говорила, лететь не имеет смысла так на мало, вот и решила чуть дольше задержаться. А не надо было, — припечатала Анжелика.

— Что за тренинг? — Герман обычно бывал в курсе всех мероприятий, которые проводились в городе.

Анжелика пошуровала у себя в столе и вытащила рекламную листовку.

— Вот! Приносили нам. Тоже предлагали прийти. Но я не дура платить такие бабки за какое-то там дыхание.

В листовке говорилось о некоем волшебном способе дыхания, после которого будешь здоров и счастлив. Еще обещалось полное очищение организма от всякой скверны и общение с иными мирами.

— Да, оздоровилась, — процедил Герман. — Надо бы с организаторами встретиться на всякий случай.

— Слиняли они уже, — махнула рукой в неопределенном направлении Анжелика. — У них же чес. Можно на их сайте посмотреть, куда двинули. Куда-то рядом.

«Значит, у этих было алиби, раз они уехали несколько дней назад», — подумал Герман и вспомнил про своих подозреваемых.

— У вас тут пара живет. Описание такое: оба высокие, у него темные волосы, у нее длинные рыжие… — договорить не успел: Анжелика закивала.

— Да, да, живут рядом с той несчастной, что умерла здоровенькой. Прости Господи! — она хмыкнула. — Спят поди. Они тоже на тренинг ходили.

Выяснилось, что парочка явилась в пансионат около восьми вечера. Рыжая несла пакет с мокрыми купальными принадлежностями, а ее парень тащил кульки с едой.

— Горничная говорит, жрут они — Боже мой!!! — воскликнула Анжелика. — Таисия просто в ужасе! Когда убирается, выносит страшное количество еды и бутылок! А так, обаятельные: всегда остановятся, поздороваются, скажут пару слов. Сегодня были в спа, потом ходили поесть в ресторан, потом на рынок и сюда. Столько, скажу вам жрать, а по ним не скажешь — жилистые оба, — с ноткой зависти сказала плотненькая Анжелика.

Смысла ломиться в первом часу ночи к обжористой паре не было. Герман вздохнул: до дома далеко, а назавтра с утра следовало бы вернуться в пансионат. Анжелика словно прочитала его мысли:

— Хотите, оставайтесь. Если они пойдут куда-то рано, я вас разбужу. Но вряд ли: они рано не встают. Можете спать сколько угодно.

***

Он шел по пустыне. Пить хотелось неимоверно. Вдали виднелась дверь, вход в портал, а там и до людей рукой подать. Но предчувствие обычно его не подводило: вход будет опять перегорожен. И правда, в мареве начала проявляться фигура Волка. Жара давила на плечи. Он облизнул потрескавшиеся губы и остановился. Кожа горела, на ней появились волдыри, которые, лопаясь, обнажали кровоточащие, неприятно пахнувшие раны. Сам себя он видел плохо. Ему бывало страшно интересно увидеть себя в пустыне, но там у него оставались лишь ощущения: жара, жажда, боль, страх, ненависть — какой-то такой набор. Как его нарекли, он не помнил. Однако знал, что на самом деле здесь он беспол, и имя никакого отношения не имеет к половой принадлежности. С подобным успехом его могли назвать и Ларисой, и Жучкой, и Муркой.

Волк не исчезал, а что делало ситуацию еще более паршивой, возле него нарисовалась фигура Львицы. Львица появилась рядом с Волком недавно. Откуда взялась на его голову, непонятно. Позади этих двоих, как обычно, возникли другие волки. Они полукругом встали за вожаком и Львицей, полностью закрыв дверь в портал. Нет, он никогда двери не видел, он ее чуял. Проход постоянно менял свое месторасположение, и самое ужасное происходило тогда, когда он натыкался на мираж. Его частенько водили за нос, и чуйка подводила. Сейчас он даже не сомневался — портал там, потому что там Волк и его подружка. Раньше Волк был одинок: лишь он и его собратья. Зачем она ему понадобилась?

— Силу дает, — еле слышно сказал он, с трудом пошевелив запекшимися губами, а эхо повторило последнее слово: «Дает, дает, дает…». Эхо он ненавидел пуще жажды, жары и прочих неудобств. Как бы тихо ты ни говорил, оно повторяло за тобой последнее слово.

Идти в сторону Волка представлялось бесполезным. Он помнил, конечно, что Волка можно обмануть. Нужно пойти в сторону, зайти в мираж, и, порой, совершенно случайно, бессистемно, он там натыкался на другую дверь. Происходило это крайне неожиданно — раз, и ты уже в мире людей. Голый? Отчего ж, нет, не голый и вполне себе полый и одетый. Сколько он бывал мужчиной, сколько женщиной он не помнил. Но в мир он выходил готовой сущностью. О, ощущения от перехода всегда были прекрасные! Он в первую очередь смотрелся в зеркало: какой он нынче. Всякое разное отражалось, впрочем, все образы ему сразу нравились, словно таким на свет родился. И ощущения пропадали — ничего не болело, отступала жара, только пить хотелось по-прежнему. И он пускался на поиски. Быстрее, быстрее, чем быстрее — тем лучше, иначе опять — сюда, обратно, так, что и моргнуть не успеешь.

Он повернул направо. Главное, прочь от Волка, чьи очертания становились все более четкими. На морде Львицы он даже смог разглядеть улыбку. Она почти всегда улыбалась, нагло так, развязано-сексуально, беспардонно, и не смущаясь, касалась лапой Волка, поглаживая его серый бок. Иначе говоря — большая, рыжая, наглая кошка. Ему хотелось ее пощупать, прикоснуться к ее шкуре, которая выглядела плюшевой, как у игрушек в том людском мире… Он очнулся и заставил себя прекратить думать о Львице, иначе желание идти в их сторону становилось вовсе нестерпимым.

Он прошел к Дворцу. Дворец возвышался по правую руку, то расширяясь, то вырастая на несколько этажей, то становясь темно-бардовым, то резко светлея. «Мираж», — он не сомневался и брел к зданию. Уже стали заметны цветные фонтаны. Они издавали странные звуки:

— Ммммм, рррррр, — на кошачий манер тянули они, а эхо им вторило: «рррррр».

Мелькнул павлин и исчез, а вместо него показались здоровые, тучные гуси, рядком шагавшие через зеленый газон. Он облизнулся. Он вспомнил, каковы они на вкус, гуси. Там, где бывал у него за порталом желудок, заурчало и неприятно свело мышцы. Он обернулся. Волк с Львицей постепенно растворялись в мареве. Уходят, значит, он удалился от входа в портал. Сил практически не осталось, и вся надежда была на мираж. Если он там случайно не выйдет в мир, то скорее всего на этот раз помрет, хоть данное слово к нему неприменимо. Он вечен, как Волк. Про Львицу он пока не знал — она появилась недавно, — но что-то ему подсказывало, она тоже вечна, кошка чертова.

Впереди, за Дворцом вечерело. На звездном небе вспыхнули фейерверки. Раздался звон бокалов, засмеялись люди. Но над ним, как и раньше, сияло раскаленное солнце. Тем не менее, его влекло вперед, ближе, ближе к великолепному зданию, которое сейчас стало отливать золотом, аж в глазах слепило. Гуси исчезли, зато появилась корова. Вымя, полное молока, чуть не касалось земли. Он вспомнил вкус свежего хлеба, и захотелось взять кружку молока, дунуть на пенку, отломить горбушку, громко отхлебнуть, быстро засунуть в рот хлеб, давясь, жевать. Он вздрогнул от боли: с треском лопнул очередной волдырь. Корова тоже исчезла. В небе издевательски захохотали чайки. Больше портала он не чуял. Волк и Львица совсем исчезли. Оставалось надеяться на случайность, на чудо. Он пошел быстрее. От крика чаек и повторяющего эти звуки эха закладывало уши, или чем он там слышал. Резко приблизились двери Дворца. Они распахнулись, пропуская его внутрь.

***

Утром Герман не сразу сообразил, где находится. В глаза непривычно брызнул яркий солнечный свет, матрас бодро заскрипел пружинами, уши уловили звук работающего пылесоса. Герман глянул на простиравшееся вдали море, вздохнул, вспомнив свою квартирку без вида на море и вообще без всякого вида, и пошел в душ.

— Ну как тут? — спросил он Анжелику, спустившись вниз после гигиенических процедур.

— Порядок! Ваша парочка не выходила. Жрут, поди, — она усмехнулась.

— Отлично. Пойду допрашивать. Номер у них какой?

Анжелика сверилась с компьютером.

— На всякий случай проверила. Точно. Номер шестьсот десять. Жертва ваша жила в шестьсот шестом. Но там шутники к нулю пририсовали сверху хвостик — получилось шестьсот шестьдесят шесть. Потом, не обращайте внимания, напутали прикручивая номера, будет сразу шестьсот десять. Вам туда.

Герман осознал полученную информацию и направился к лифту.

— Лифт часто застревает, — понеслось ему вслед, — вчера вам сказать забыла, но вы на втором этаже спали и все равно пешком пошли. Сейчас решайте сами.

Идти пешком на шестой этаж было неохота, и Герман смело вызвал лифт. Тот с шумом открыл двери, не слишком гостеприимно приглашая в свое чрево. Герман зашел и нажал на кнопку.

— Сильнее жмите! — донеслось до него. — Кнопки западают!

На шестом этаже все оказалось, как и описывала Анжелика: номер шестьсот «шестьдесят» шесть был уже опечатан, следующим следовал, вопреки логике, шестьсот десятый. Герман постучал. Изнутри не доносилось ни звука. Он постучал еще.

— Ой, они думают, это я! — Герман вздрогнул: рядом с ним стояла невысокая, толстенькая горничная с тряпкой в руках. — Я им барабаню, а они делают вид, что не слышат. Иногда их и в самом деле нет. Я ключом поворочаю: если они дома, то ключ с той стороны, и мне не открыть. Если нету, захожу.

Герман переварил информацию.

— Если не трудно, поворочайте ключом, — вежливо попросил он. — Вдруг их там нет.

— Есть! — уверенно заявила горничная, но тем не менее ключ попыталась засунуть. — Видите, там они! — радостно воскликнула она. — Не засовывается.

С куда большим воодушевлением, чем доселе, Герман забарабанил в дверь. Изнутри послышался женский голос:

— Спасибо, убираться не надо.

— Я из полиции, — проорал Герман, отдавая должное звукоизоляции, которая начисто отсутствовала в современных постройках, но очень даже присутствовала в старых зданиях, и опять застучал. Через минуту изнутри послышался мужской голос:

— А что случилось?

Герман, осознавая, насколько он тут нелепо выглядит и как низко падает престиж полицейского, собрался с духом и прокричал:

— Убили вашу соседку! У меня к вам вопросы! Вы ее видели последними!

Горничная продолжала стоять рядом в предвкушении продолжения «спектакля».

— Сейчас! — прокричал мужчина из нутра номера. — Оденемся! А то мы неодеты!

Набравшись терпения, Герман приготовился ждать. Бежать парочке было с шестого этажа некуда. Он сильно надеялся, что они не будут прыгать с балкона или делать что-то такое же нелепое.

— Мне сказали, они много едят, — обратился Герман к горничной от нечего делать. — Что вы имели в виду?

— Ой! — женщина явно обрадовалась возможности поболтать. — У них каждый день весь коридор в пакетах с помойкой. Так есть нельзя при любом аппетите, скажу я вам. Да вы сейчас сами увидите. Они меня не пускают, а потом, как уйдут, просят прибрать, и мусор забрать. Мрак! А сами поджарые такие, не тощие, но такие, знаете, крепкие. Жилистые такие. Кровь с молоком!

Герману уже стало любопытно посмотреть на обладавшую зверским аппетитом парочку. Кроме обжор Гаргантюа и Пантагрюэля, про которых недавно смотрел мультик, никто в голову не лез. Но, судя по описаниям, эти двое должны выглядеть иначе… В двери заворочали ключом. На пороге нарисовался мужчина лет тридцати с лишним. За ним стояла женщина, скорее около тридцати, улыбавшаяся во весь рот, словно ждала его, Германа, в гости, как самого дорого друга. Мужчина, напротив, был суров и хмур. Он распахнул дверь и отошел в сторону, пропуская Германа внутрь.

— У нас тут не прибрано, — произнес он, грассируя на французский манер.

— Вина хотите? С сыром? — неожиданно предложила женщина и, не дожидаясь ответа, поставила перед успевшим сесть возле стола Германом пластиковую тарелку и стакан.

— Я на работе, — попытался возразить Герман, но мужчина махнул рукой и со словами «да ладно» налил ему вина.

Парочка уселась напротив. Перед ними стояли наполненные стаканы и тарелки с закуской. У Германа заурчало в животе, он взял кусок хлеба, пообещав себе много не есть и тем более не пить. Женщина подняла стакан и, продолжая улыбаться, провозгласила:

— Если кого, говорите, убили, то аминь! — и чокнулась с мужчиной. Оба протянули стаканы к Герману.

— За умерших положено не чокаясь, — Герман взял свой стакан и сделал пару глотков. Он положил сыр на хлеб и отправил бутерброд в рот.

— Оливочки берите, — женщина смахнула ему из банки оливки.

Герман начал жевать и одновременно пытался разглядеть своих визави повнимательнее. Он уже заметил, что оба, действительно, были высокими и обладали не то чтобы крупными фигурами, но, права горничная, — кровь с молоком, лучше не скажешь. У женщины рыжие волосы струились по спине до талии, а у мужчины волосы были красивого, глубокого черного цвета, до плеч. От его взгляда хотелось поежиться, хотя он не был злым. Просто странный такой взгляд, жесткий. Женщина, несмотря на улыбку, тоже обладала какими-то гипнотическими глазами. Она то и дело касалась рукой своего друга: то колена, то ладони, то плеча. Странная пара — красивая, необычная.

Герман постарался незаметно осмотреть номер. В небольшом коридорчике лежали пакеты с мусором — и правда много. В комнате, где его посалили за стол, вопреки словам рыжей, было чисто, только на диванчике валялись кофты и брюки. Что происходило в спальне Герман не углядел.

— Итак, вчера умерла ваша соседка. Вы ее видели, как я понимаю, в спа, — приступил к делу Герман, дожевав хлеб.

— Видели, — покивав, чуть не хором сказали мужчина с женщиной.

Герман сверился с бумажкой:

— Вас зовут Изабелла, — обратился он к рыжей, — а вас Игнат. Вы из Москвы, как и убитая, приехали на тренинг. Давайте начнем с самого начала. Что за тренинг, как вы познакомились с Лидией.

— Мы не собирались туда идти, — обиженно произнесла Изабелла. — Мы тут так, сами по себе. Познакомились с Лидой, она пригласила. Говорит, классно подышим.

— Да, — буркнул в подтверждение слов подруги Игнат.

Откусив кусок сыра, Герман надумал спросить про алиби:

— Расскажите подробнее, что вы делали вчера.

Парочка подозрительно переглянулась.

— Встали часов в одиннадцать, может позже, — протянул мужчина.

— Не помним, — рыжая погладила Игната по руке.

— Не важно, — смилостивился Герман, — а что потом делали? Как встали, что делали?

Парочка переглянулась. Герману даже неловко стало: наверное, секс случился после пробуждения, но так подробно он не просил рассказывать. Явно, секс к странному убийству отношения не имел.

— Позавтракали, — протянула Изабелла.

— У вас хороший аппетит, — не удержался Герман, кивнув на пакеты.

— А что тут еще делать? — пожал плечами Игнат. — Едим, пьем, гуляем. Отдыхаем, как можем.

— Приезжали б в сезон, — Герман не удержался и отхлебнул вина.

— Не получилось, — Игнат был краток. — Короче, после завтрака решили последовать совету Лиды и пойти в спа. Воды тут постоянно нет, хоть нормально помыться, — он хмыкнул. — Вызвали такси и поехали.

— Во сколько туда прибыли? — в этом месте Герману стало куда интереснее.

Они дружно пожали плечами и задумались. Изабелла облокотилась на плечо своего чернявого друга и закатила глаза к потолку. Мужчина хладнокровно жевал кусок сала.

— Мы туда поехали в двенадцать, — пробормотала в итоге рыжая. — Помнишь, — она посмотрела на Игната, — новости начались в холле?

Он снисходительно кивнул:

— Да, я вызвал такси, и мы сели кофе попить. Тут начались новости. Такси быстро подъехало. Где-то в двенадцать десять уехали точно.

На убийц они не смахивали. Герман не много упырей на своем веку повидал, но считал, что в психологии разбирается: эти не убивали. Расслабленный вид парочки не обманывал его. Они были готовы к прыжку — именно так, странно они выглядели — готовыми к прыжку, как пантера. А с другой стороны, были совершенно спокойны. То есть, палец в рот пока не положишь, они его не оттяпают. Положишь — твои проблемы, останешься без пальца…

— Как вы там с Лидой встретились? — задал вопрос Герман, подбираясь к интересующей его теме.

— Да вы бы ели, а? — Изабелла смахнула ему на тарелку сала и телячьей колбасы. Игнат плеснул красного. — Оголодали, небось, — участливо произнесла женщина и опять провела рукой по колену своего друга.

— За здоровье! — сурово произнес Игнат. Все выпили.

Выяснилось, что в спа, заглянув в римские бани, они заметили, несмотря на пар, Лиду. Завязалась беседа, обсудили дыхательный тренинг, неустойчивую погоду и отсутствие воды в пансионате. Потом ходили в другие бани и сауны, плавали в бассейне и пили чай. С Лидой время от времени перекидывались парой фраз. В итоге ушли раньше — есть захотелось.

— Может вы заметили что-то подозрительное? — с надеждой спросил Герман. — Может крутился возле нее кто? И почему она не ушла с вами?

— Мы решили в ресторан идти, — ответил Игнат. — Там рядом есть хорошее место. Редкость, простите, для ваших мест.

Герман кивнул: мол прощаю.

— Кстати, сколько вы в том ресторане сидели? — спросил он с прицелом проверить алиби.

— Ой, долго! — Изабелла провела рукой по ноге чернявого друга. — Ушли после половины седьмого, точно. Да? — она повернулась к Игнату. — Не раньше! Помнишь, я еще пила Бехеровку?

Связь между временем и Бехеровкой Герман не уловил, но отметил про себя, что если в ресторане подтвердят алиби, то он увидит точное время, когда официант принял заказ и когда он их рассчитал. Судя по всему, вряд ли они убили Лиду. Вряд ли, больно спокойно выглядят.

— Про подозрительное, — решил дожать тему Герман. — И все-таки, попробуйте вспомнить, не заметили ли вы чего-то странного.

И тут непонятная вещь произошла: Герману даже почудилось, что ночь наступила, и стало слишком жарко. Парочка продолжала вести себя, как и доселе. Рыжая улыбалась во весь рот, мужчина хмурил лоб и напускал на себя серьезный вид. Она его поглаживала то тут, то там. Он иногда клал свою руку на ее или подкладывал в ответ ей что-то на тарелку. Полная гармония — казалось, они чувствуют друг друга и общаются без слов. Но атмосфера с его вопросом явно изменилась. Марево расползлось по комнате, забираясь во все уголочки, располагаясь на диване, под столом, по всей мебели. Страшно захотелось пить, Герман не удержался и потянулся за пластиковым стаканчиком с вином. В ушах стоял звон и будто колокольчики зазвенели, мерзким таким звоном, комариным. В глазах запрыгали противные черные точки, превращаясь в запятые, двоеточия, многоточия и скобки.

— Игристого выпейте, — послышался женский голос. — Игристое как хорошо против головокружений и тошноты.

Герман осознать полезности игристого для здоровья не успел…

***

Павлин опять заорал диким залихватским криком. Ему захотелось заткнуть уши, но затыкать было нечем и нечего: это и бесило. Полная бестелесность ему не всегда бросалась в глаза, однако, порой он это замечал. Бестелесность, бесполость, бесполезность, бессмысленность — он повторял слова, которые желал бы облечь в некую форму, но не мог. Павлины орали, гоготали вновь образовавшиеся гуси, мычала корова, а вдали грохотал фейерверк. Он вздохнул и вошел во Дворец. Предметы раскачивались в воздухе, чуть отстоя от пола. О, этот эффект он знал не понаслышке. Конечно, тут сейчас начнут появляться и исчезать, кричать и замолкать, мучить и оставлять в покое.

— Черт с ним! Главное портал найти, — забыв про эхо сказал он.

«Найти, найти, найти», — повторило ужасное эхо, а потом захохотало, повторяя смех чаек: те залетели вслед за ним во Дворец и принялись летать под сводчатым потолком.

Он попытался идти вперед. Анфилада комнат простиралась далеко вперед, без конца и края. Он знал, он помнил про ловушки, которые поджидали на каждом шагу. И не всякий раз можно было найти выход в иной мир. Мир, где ты становился полым, телесным, полезным и осмысленным. Да, Волку сюда ход был заказан. Видимо, и Львице его тоже. Это облегчало задачу, но не гарантировало успех.

Заиграло пианино, грохнули литавры. Опять захотелось заткнуть уши: все звуки били по нервам, а издевательское эхо лишь усугубляло ситуацию. Тем не менее, он решился войти в следующее помещение. Так и думал: ничего хорошего. На стуле возле зеленого рояля сидела полуголая женщина. Цвет рояля не походил на цвет сочного, весеннего газона или на цвет жирных лепестков роз. Скорее, он напоминал цвет пыльцы, осевшей на лужах — смесь желтого с зеленым, растекающаяся блевотина, которая вызывает аллергию, сопли и жжение в глазах. На женщине висел белый, в жирных пятнах балахон. Он обнажал ее костлявые плечи, оголял обвисшую грудь, узкие запястья и тонкие ноги. Ноги она держала в тазу, периодически шлепая пальцами по мутной воде.

В комнату залетела чайка и встала возле таза, наблюдая за шевелящимися женскими пальцами.

— Что зашел? — обратилась она к нему. — Хочешь к людям?

— Хочу, — ответил он покорно. — Портал закрыт.

— Волк? — она хмыкнула. — Кому ж еще стоять на страже. Волчара! Тебе либо на погибель, либо сюда.

— Знаю, — опять кратко ответил он. — Там теперь с ним Львица.

— Хороша! — Женщина обнажила кривые, желтые зубы. Все равно нельзя было назвать ее некрасивой: она притягивала как магнит, подойдешь чуть ближе положенного, пиши пропало. Он помнил — есть черта, переступать которую никак нельзя — притянет.

— Да. Львица эффектна, — на рожон он лезть не стал. — Чего ей Волк сдался?

— Ха-ха-ха! — женщина захохотала на манер чаек. — Себя что ли предлагаешь? Лучше уж Волчара! Он хоть полый. А ты — ни баба, ни мужик! — Она зашлепала ногами в тазу, разбрызгивая грязную воду по полу. Чайка забегала вокруг, пытаясь поймать клювом брызги.

Он постарался не обидеться. И в самом деле, он не претендовал на роль друга Львицы. Ему нечего ей дать. Сам еле двигается. Пусть стоит возле Волка. Ему хуже не будет: что один Волк, что с Львицей.

— Дурак ты, — припечатала женщина, тут же вдарив руками по клавишам рояля. Звук тот изверг унылый, жалостливый, как про конец Света. — Когда возле Волка нарисовывается женщина, то важно обратить на это внимание. Кто-то будет силу его забирать, кто-то давать. А эта — не просто Львица, она солнечная.

— Солнечная? — вместо эха повторил он.

— Солнечная, дурак, — она опять захохотала, а чайка довольно запрыгала вокруг таза. — Солнечная! Потому будет и в том мире понимать, когда ты придешь. Она про Солнце знает, понимаешь? Волк знает про темное, она про светлое. Дурак! — Неожиданно женщина начала обмякать, склоняться ниже и ниже, а потом облокотилась на клавиши и всем телом грохнулась на них, заставив изрыгнуть страшные звуки. Чайка встрепенулась и улетела. Он понял, что надо выбираться из комнаты: слишком близко подошел, не ровен час затащат его под венец, хоть он и бесполый. Но эти бабы ничем не брезгуют. Поженят под колокольный перезвон, и дело с концом. Он побежал, что было сил, хотя за ноги тянули сильно…

***

Странное приснилось. Герман открыл глаза: вот стыдоба, впервые в жизни грохнулся в обморок. Жара накрыла? Да вроде, не жарко сейчас. Над ним склонилось женское лицо.

— Полегчало? Говорила ж, игристого выпейте. Нате. — Рыжая протянула ему стакан. — Эликсир, живительная влага, — мурлыкала она, — туда же оливочку. Голову осторожно — тут над вами вторая кровать. Так нас забавно поселили! В этой комнате две кровати для детишек, одна над другой. А у нас нет детишек с собой!

Герман почувствовал, как затекли ноги, непривычно поджатые к груди. Он выпрямился, несмотря на предупреждение, ударившись головой о расположенную сверху кровать. Попытался вспомнить, что случилось и застонал.

— Плоховастенько вам? — участливо спросила Изабелла.

Игнат сидел за столом и уплетал курицу гриль. Изабелла уловила его взгляд.

— Тоже хотите курочки? Сейчас организуем!

— Нет! — категорически заявил Герман, выпрямляясь. — Пойду, пожалуй. Спасибо.

Он вышел из номера и спустился вниз пешком по лестнице, не рискуя снова садиться в адский лифт. За стойкой по-прежнему стояла Анжелика.

— Ну как обвиняемые? — кокетливо спросила она. — Признались?

Герман подошел к ней поближе и с трудом заставил себя не смотреть на грудь, нагло выпячивающую из-под блузки.

— Нет, скорее всего, они не виновны, — медленно произнес он. — А вы тут как работаете? По сменам?

Взгляд у Анжелики стал еще призывнее.

— Да, — протянула она, — по сменам. Сегодня после обеда заканчиваю. Потом через сутки.

— Значит, в день убийства тут так и стояли? — уточнил Герман, проведя мысленно нехитрые расчеты.

— Ага, я ж говорила, как видела эту странную парочку, возвращавшуюся из спа, — кивнула Анжелика.

— И как все они уходили, тоже видели?

Анжелика пожала плечами и, закатив глаза к потолку, опять кивнула:

— Труп ваш ушел раньше, а эти двое после двенадцати уехали. Как раз новости начались.

Слова Игната и Изабеллы подтверждались. Герман поблагодарил Анжелику и отправился к выходу. Он заметил легкое разочарование в ее глазах, и до него дошло, что она рассчитывала на более романтическое продолжение знакомства. «Не до того!» — оправдался перед собой Герман и вышел на улицу. Навстречу ему быстро двигался мужчина лет пятидесяти в джинсовой куртке. Поднявшись по ступенькам, он тяжело выдохнул и тут заметил Германа.

— А вы случайно не из полиции? — с трудом переводя дыхание, спросил мужчина.

Герман причастности к органам отрицать не стал и даже махнул удостоверением.

— Я — директор пансионата. Как хорошо, что вас застал. Может зайдете ко мне в кабинет на чашку кофе, заодно хоть расскажите мне, что произошло. Ужас ведь! — всплеснул он руками, как заправский Пьеро. — Всех туристов пораспугаем еще до начала сезона!

Герман согласился поговорить, тем более, и сам был рад задать директору пару вопросов, раз уж так получилось.

— Никогда у нас никого не убивали, — бормотал мужчина, семеня рядом с Германом к административному корпусу. — Вообще не припомню! Хорошо, не в номере убили, согласитесь, а в спа. Но все равно плохо! Жила-то она у нас. А говорят, ее убила странная парочка, которая много ест. Горничная вам говорила? Просто жрут!

Они подошли к обветшалому зданию.

— Проходите! — директор с трудом потянул на себя тяжеленную дверь.

Плюхнувшись в допотопное кожаное кресло, Герман, наконец, заговорил:

— Думаю, ваша обжористая парочка никого не убивала. У них алиби. Проверю, конечно, но они мне даже счет из ресторана сунули. Вряд ли врут.

Директор в который раз вздохнул, включил чайник и поставил на стол кружки с именами «Света» и «Варя».

— Жена подарила, — объяснил он наличие женских имен на посуде, — ее так зовут и дочку, чтобы помнил. Меня, кстати, зовут Павел Александрович.

— Давайте, Павел Александрович, поговорим, — предложил Герман. — Что вы думаете по поводу странного убийства в спа. У убитой ничего в номере не пропало. Что могло произойти? Ваше мнение.

Директор нахмурил лоб.

— Месть? — предположил он. — Разгневанный любовник примчался и, как ту Дездемону, придушил! Ее ведь придушили?

Герман помотал головой. Павел Александрович сыпанул ему в чашку растворимого кофе и залил порошок кипятком.

— Сахар берите. Печенье, — он поставил на стол сахарницу в цветочек и пачку на вид совершенно несъедобного печенья.

— Павел Аркадьевич, — начал Герман.

— Александрович, — ласково поправил его директор.

— Александрович, — покорно повторил Герман. — Если предположить, что Лиду убил кто-то из пансионата — ведь она жила тут уже несколько дней, и все было в порядке, — то, кто это мог сделать, а? Кто у вас тут живет, кто работает сейчас? Не так ведь много народу.

— Может ее работники спа убили, — обиженно проворчал директор, гневно постучав суповой ложкой по столу. — Извините, у меня чайных ложек нет, только большие. Если что сахар можно помешать другой стороной, а то черпак в чашку плохо влезает.

— Ничего, — успокоил директора Герман, — я без сахара. Про работников спа. Мой коллега сегодня там работал, вчера я допросил всех, кто там был в момент убийства. Получается, во-первых, там сейчас мало работает народу — несезон, что нам упрощает задачу. Везде народу мало. Во-вторых, у всех алиби. Хуже обстоит дело с посетителями. Но с работниками все ясно.

— Ладно, давайте по порядку. На том же этаже, где жила Лида, поселилась только вечно жрущая парочка. Присмотритесь к ним все-таки. Странные они, — Павел Александрович поболтал ложкой в чашке. — На стойке администрации работают Лена и Лика. Две горничные на все этажи. Народу мало, они справляются. Давно у нас работают. Я стараюсь сохранять, видите ли кадры. Редко беру новых. Вот Анжелику взял, но не пожалел. Лена была готова одна продержаться, но Лика и в сезон пригодится. Раз пришел такой кадр — надо брать.

Герман допил кофе и поднялся. Ничего интересного он не услышал, а что, с другой стороны, ожидать. На улице Герман с сожалением посмотрел на небо — собирались тучи. Он обернулся и неожиданно решил пройти обратно к жилому корпусу. На балконе шестого этажа стояли двое. Они словно застыли как изваяния, глядя куда-то вдаль, совершенно отрешенно, неподвижно. Даже издалека было видно, насколько они спокойны и уверены в себе. Герман задумался: парочка, конечно, выглядела странновато.

— Пожалуй, послежу сегодня за ними, — пробурчал он себе под нос и набрал телефон участка.

Трубку взяла Оля.

— Привет, чего нового накопали? — без прелюдий приступил к делу Герман.

— Ничего, — покладисто ответила Оля. — Причина смерти все такая же странная: кровопотеря. Две ранки, действительно, как от уколов шприца. Ничего нового. Сергей пытался узнать, кто крутился возле убитой в спа. Но, к сожалению, никого, кроме вашей парочки из пансионата вспомнить толком не могут.

— Жаль, — вздохнул Герман. — Ладно, я тут еще покручусь.

Он зашел в тень вечнозеленых кустов и заметил, что из пансионата вышла Анжелика. Как завороженный, Герман последовал за ней. Женщина шла по тропинкам, вьющимся по территории, шаловливо покачивая бедрами. Оказавшись на улице, она пошла вверх, еще выше, без усилий шагая по ухабистому тротуару. Герман старался не отставать, но и не подходить к ней слишком близко — вдруг обернется. Дорога продолжала виться в гору. Минут через двадцать, когда Герман уже проклял все на свете, включая самого себя, за ненужную авантюру с преследованием, Анжелика дошла до старой пятиэтажки и прошла в последний подъезд. Герман оглянулся: внизу простирался городок и море. Двор был заставлен тесно припаркованными друг к другу машинами. Интересного ничего он не увидел и направился обратно в пансионат. На сей раз на стойке администратора дежурила Лена. Герман представился и спросил, не выходила ли его любимая парочка в город.

— Вышли! — махнула Лена рукой. — В это время обычно уже уходят.

К шести часам Герман почувствовал голод и прошел по выданному Леной талону в столовую на ужин. В семь он устроился в засаде. Что он собирался увидеть, Герман и сам не понимал, но терпеливо принялся ждать. Буквально через полтора часа Игнат с Изабеллой вернулись в пансионат, таща с собой кучу тяжелых пакетов. «С едой», — подумал Герман и продолжил сидеть. В номере шестого этажа зажегся свет, но чуть позже яркое электрическое освещение сменилось на нечто, похожее на пламя свечи. Шторы задернули. Неведомая сила удерживала Германа на месте. Он сидел на низком пеньке за кустарником и жалел, что в пансионате так мало установлено фонарей. Вход худо-бедно освещался, но далее местность покрывал мрак. Правда, глаза быстро привыкли к темноте, и Герман вполне сносно разглядел троих старичков, бредущих к корпусу со стороны столовой — там после ужина устраивали развлекательные мероприятия.

После полуночи Герман понял, что выглядит на своем посту полным идиотом — чего он тут высиживает становилось совершенно неясно. Алиби парочки еще днем проверили: их прекрасно помнили в ресторане, а в компьютере сохранилось время заказа. Герману не хотелось признаваться себе в том, что единственным выходом будет назавтра проверить всех посетителей спа. Дело, конечно, повиснет, потому как никаких паспортов у народа там не спрашивали, а значит и выявить подозреваемых практически невозможно.

Герман задремал. Неожиданно неподалеку от него послышался шорох. Он открыл глаза, думая, что какая-нибудь белка прошмыгнула или кошка, шелестя опавшими листьями. Однако внимание его привлекло совсем другое, отчего он выпучил глаза и застыл на пеньке, не в силах пошевелиться. По аллее вышагивали два крупных зверя, волк и львица. В первый момент Германа шокировало безумное сходство зверей с Игнатом и Изабеллой. Показалось даже, что они просто собрались на маскарад и подобрали исключительно качественные костюмы, а шли на четырех «лапах» для пущей достоверности.

Однако, когда два зверя подошли ближе, Герман почувствовал, как волосы у него зашевелились на голове. От парочки веяло чем-то животным, звериным. Ни о каких людях тут и речи не шло. Оба зверя были крупными и крепкими, их шкура поблескивала в свете луны, большие лапы мягко ступали по асфальту. Морды странным образом походили на людские: это поразило Германа более всего. Волк имел явное сходство с Игнатом, а львица улыбалась точь-в-точь как Изабелла, к тому же периодически касалась своим телом волчьего, и терлась мордой о его черную мохнатую щеку.

Вдруг возле Германа опять прошелестела трава. Какая-то тень метнулась в его сторону, а шею царапнула острая иголка. Герман вскрикнул и отпрянул, схватившись рукой за пораненное место. Рядом зашипели, послышался хруст веток. Герман понял, что надо преследовать неведомого противника, но на него навалилась дикая усталость. Он начал заваливаться на бок. Над лицом нависли звериные морды, и тут он окончательно отключился…

***

Он метался по коридорам Дворца. Сплошные стены, без дверей и окон, узкие лестницы, ведущие в тупики, пикирующие с потолка летучие мыши, норовящие коснуться его тонкими, липкими крыльями, крысы и мыши, выбегающие из-под ног с остервенелым писком. Как-то промчался тощий кот, с безобразным мяуканьем схвативший лапой мышь и запихнувший ее в рот, только хвост висел наружу. Кот громко зачавкал, насмешливо глядя на него: вот, мол, тебе еды не досталось.

Отчаявшись найти комнату или иной выход в портал, он прислонился к холодной стене. Спины у него не было, но он почувствовал, как по ней потекла прохладная струйка воды. Он резко обернулся. Пить хотелось нестерпимо, и он готов был лизать стену, лишь бы хоть кончиком языка ощутить влагу. Перед ним чернело пустое пространство.

— Неважно, — сказал он тихо, — неважно. Пойду туда.

«Туда, туда, туда», — грохнуло эхо. Позади прошелестела летучая тварь, он шагнул в пустоту. Перед его глазами возникла огромная кухня. Шум и гам становился просто оглушающим: гремели кастрюли, с безумным грохотом ставились в печь горшки, стукались о стену прихваты, бренчали ложки, со свистом рассекали воздух ножи, занесенные над здоровыми кусками мяса, шипели сковороды, разбрызгивая кипящее масло, звенели бокалы, с громким хлопком вылетали пробки из пыльных бутылок с вином. Поварята стремительно бегали по кухне, а те, кто был за старших, прикрикивали на них, перекрывая остальные звуки.

Он отчаянно попытался сглотнуть, но слюны не ощутил. Зато он ощущал запахи. Тут жарили мясо, вроде баранину — она обладала специфическим ароматом, резали молодой чеснок, доставали из печи свежеиспеченный хлеб — батон длиною в метр, не меньше. Пахло молоком, теплым молоком из-под коровы, от него даже пар шел. Терпкий запах выдержанного красного вина щекотал ноздри. Из горшочков тянуло наваристым, густым супом из свежайших овощей и молодого картофеля. Он устало сел на деревянный стул. Прямо перед ним повар изо всех сил лупасил по тушке молодого теленка, отрубая нужные части согласно лежавшей перед ним, забрызганной кровью схеме. Он опять сглотнул. В горле противно защекотало. Он кашлянул. Эхо повторило его слабый «кхе».

— Кто шумит? Не шуметь! — гаркнул ему на ухо толстый повар. — Не шуметь, сказал! Сидит, кашляет, людям работать не дает! Изверг! — припечатал толстяк.

Он послушно кивнул, хотел спросить повара, нет ли у них на кухне портала, но сдержался: все равно не ответит. Эти сущности обладали примерзкими характерами. Ничего не допросишься, ни снега зимой, ни воды при наводнении. Придется самому выбираться. Силы на исходе, снаружи возле единственного выхода сидят Волк и Львица. Оставалось только положиться на себя и рыскать по миражу.

Слева возле плиты на стене был нарисован очаг. Справа, с противоположной стороны кухни, потрескивал огонь в настоящем очаге. Он напрягся, пытаясь вспомнить, что ему напоминал рисунок и почему он не мог отвести от него взгляд. Воспоминания прятались в том, другом мире. Ерунда, сплошь ерунда и мерзости. Сущности хотелось нахмурить лоб. Почему-то казалось, сумей он нахмуриться, и загадка очага решится. А вот не разгадает он ее, все — последний шанс исчезнет.

К настоящему очагу подошел поваренок и повесил на крюк котел с цельными тушками цыплят. Мальчонка с острым носом притащил воды и залил птицу. Его осенило: в ином мире существовало предание, согласно которому имелась возможность проткнуть рисунок с очагом носом и попасть в портал. Беспокоило одно: который из очагов нарисованный. Он с миражами давно имел дело. Его не обманешь. Как бы определиться поточнее? Волнение становилось невыносимым: он четко чувствовал, что выход из пустыни здесь, на кухне. В котелке забурлила вода, цыплята болтались в жидкости, переворачиваясь с боку на бок.

— С одной стороны, по их дурацкой логике надо ломиться через настоящий очаг, — борясь со слабостью размышлял он. — С другой стороны, они как раз и подумают, что я так подумаю. Значит, портал спрятан в нарисованном очаге. Это очевидно, но потому маловероятно, а значит, вероятнее всего.

После подобных умозаключений он решил подойти поближе к очагам: должен же он почуять выход. Начал с того, где варились цыплята. Из котла уже вкусно пахло. Конечно, поварята ведь в него накидали душистых трав, кореньев. Возле тушек плавали ароматные луковицы. Ему стало жарко. Поленья потрескивали, огонь плясал вокруг котла, норовя залезть внутрь и попробовать варево. Поваренок подбежал, сунул в котел ложку, поворочал там немного и кинул горсть крупной соли. Он понаблюдал за очагом. Цыплята варились, как ни в чем не бывало. Он двинулся ко второму очагу.

— Изверг, куда пошел-то? — донеслось до него. Толстый повар шел к нему с миской. — Сейчас есть будем. Ты же голодный. Садись за стол.

Он прибавил ходу. Толстяк, несмотря на здоровый живот, не отставал. Поварята захихикали и начали его окружать, выстраиваясь перед ним в цепочку, загораживая проход к нарисованному очагу. «Там!» — подумал он и в три гигантских прыжка преодолел остававшееся расстояние, четко вписавшись в небольшой проем между поварятами. Оглядываться и останавливаться он не стал. Плюхнулся на картину, прорвав плотную бумагу…

***

Герман очнулся и увидел над собой знакомый матрас второй детской кровати. Он повернул голову. За столом сидела знакомая парочка. Они уплетали жареную на гриле курицу. Рядом валялся бумажный пакет с жирными пятнами и фольга, в которую им завернули курицу, чтоб не остыла.

— О, очухался! — Изабелла улыбнулась ему как родному. — Головой осторожно.

— Помню, — буркнул Герман. — Что со мной случилось? — спросил он и перебрался к столу.

Естественно, перед ним ту же выросла гора еды. В пластиковый стаканчик плеснули красного вина. Герман не дождался ответа и вгрызся в куриную грудку.

— Поплохело вам опять. Мы вышли погулять поздно вечером, а тут и вы валяетесь возле кустов. Слабы здоровьем. Работа нервная. — Изабелла сняла с курятины жареную шкурку, отправила ее в рот и бодро захрустела, полностью довольная собой.

Игнат, как обычно, выглядел суровым. В подтверждении слов подруги он просто развел руками и кивнул.

— Во сколько вы пошли гулять? — невинно поинтересовался Герман, надкусив сладкий южный лук. — Не поздновато?

Парочка переглянулась. Он у них уже успел заметить эту паршивую привычку переглядываться, когда вопрос им не нравился. Лица выражали легкое разочарование в собеседнике: либо вопрос казался парочке глупым, либо неуместным и невежливым.

— Около двенадцати, — буркнул Игнат. — А не помним.

Изабелла отрицательно помотала головой и погладила Игната по коленке.

— Не поздновато? — попытался максимально грозно спросить Герман, но мешал кусок курятины за щекой. Он сердито заработал челюстями. — Я сидел в засаде. Было больше двенадцати, когда на меня напали.

— На вас напали?! — ахнула Изабелла. — На стража порядка?!

— На стража, на стража, — подтвердил Герман. — Мало того, я вас видел и в весьма странном обличии.

Игнат вздохнул и посмотрел на него, как на нашкодившего ребенка.

— В каком же обличии мы вам привиделись? И кто на вас напал?

— Мы никого не видели, — вякнула Изабелла и коснулась руки своего чернявого друга.

Герман собрался с мыслями. Ситуация выглядела по-дурацки. А вдруг его нервная система и правда дала серьезный сбой? И потом, его же чем-то укололи. Вдруг теперь он помнит не то, что случилось на самом деле? Когда-то по молодости Герман пробовал наркотики — так вот, тогда у него такие глюки были, ой-ой-ой! После поди пойми, на самом деле все происходило или нет. Начать Герман решил с нападавшего, как с наиболее невинного воспоминания.

— Рядом со мной зашуршало. Вначале подумал, белка или кошка. Потом большая тень, человеческая, мелькнула и по шее царапнуло. Тут-то я и вырубился.

— У-у-у! Плохо! — припечатал Игнат. Изабелла перестала улыбаться, уголки ее губ поползли вниз. Игнат приобнял подругу и чмокнул в шею. — Вина подлить? — участливо поинтересовался он у Изабеллы, казалось, позабыв про Германа.

— Конечно! — капризно произнесла она. — Видишь, пусто, — продемонстрировала Изабелла пустой стакан.

— Почему плохо? — встрял Герман. — Вы что-то знаете? И почему я вас помню в виде здоровенных волка и львицы? — последняя фраза вылетела изо рта сама собой.

Парочка опять начала переглядываться и вздыхать. Герману даже стыдно стало за свое поведение. В последний раз он так себя чувствовал в школе, когда мать за прогулы ругала.

— Рассказать ему? — обратился Игнат к Изабелле, игнорируя Германа.

— Не поверит, — мотнула она головой.

— Вы рассказывайте, а я решу, что с этим делать, — сказал Герман сердито, но ответа услышать не успел: у него зазвонил мобильный. — Алло. Да, слушаю. Понял. Адрес диктуй. — Он взял упаковку от курицы и помотал рукой в воздухе перед носом у парочки: «дайте ручку». — Хорошо, скоро буду. По-моему, это недалеко отсюда.

— Случилось чего? — хором спросили Игнат и Изабелла.

— Случилось! — грозно ответил Герман. — Второй труп! Правда, несвежий, но с такими же, как у вашей соседки уколами и кровопотерей.

— Несвежий насколько? — поинтересовался Игнат.

— Точно пока не знаем. Около недели. Я пошел. Это тут неподалеку, — он встал. — А вы отсюда никуда! Я вернусь, продолжим.

— Ах, куда мы денемся, — сказала Изабелла. — Идите, мы вас подождем.

Герман отправился в путь, который лежал вверх, в горы. Через минуты три маршрут ему показался безумно знакомым. «Конечно! — вспомнил Герман. — Я же тут шел за Анжеликой!» Вскоре он очутился возле дома пышногрудой администраторши. На склоне, что вел вниз к городу, столпились полицейские и местное любопытствующее население.

— Докладывай, — велел Герман своему коллеге.

— Значит так. Труп нашла вот эта бабуля, — полицейский ткнул пальцем в стоявшую неподалеку пожилую женщину. — Прятали его не тщательно, но тут свалка. Тело прикрыли всякой дрянью, незаметно. Бабуля сюда пошла поискать полотенце — унесло с балкона ветром. А тут тебе и запашок, и картонки чуть уже в сторону сдвинулись. Она ногу и углядела.

— Трупу, предварительно, неделя срока, — встряла Оля. — Те же ранки на шее и жуткая кровопотеря. А главное, посмотрите, лицо страшно изуродовано.

Герман коснулся царапины на собственной шее и передернулся. Он откинул простыню с лица жертвы. В самом деле, от лица осталось только кровавое месиво.

— Да, если с трупом из спа мы еще сомневались, убийство это или другая какая оказия, то сейчас ясно — убийство, — припечатал он. — Незаметненько проверьте Анжелику из пансионата. Она тут живет. Может и совпадение, а может и нет. Личность жертвы тоже быстрее устанавливайте.

В пансионате стояла тишина. Герман вызвал лифт — сил топать на шестой этаж не осталось. Он со всей силы ткнул мясистым пальцем в кнопку и пожелал себе удачно доехать.

— Рады видеть, рады видеть! — защебетала Изабелла, открыв дверь номера. — Ну? — она вопросительно вздернула брови.

— Нет, уж! Вы мне сначала выкладывайте информацию, — Герман уселся на свое место за столом. Картина после его ухода не сильно изменилась, только возле груды куриных костей нарисовались эклеры. Он взял себе пирожное и уставился на своих визави.

— История давняя, — медленно произнес Игнат. — Ей столько тысяч лет, что не упомнишь. Есть иной мир. Пустыня. В качестве наказания туда помещен, — он запнулся, — помещена, нет, помещено, — Игнат опять замолчал, подбирая слова.

— Сущность, — встряла Изабелла. — Бесполая гадина.

— Не надо так, — ласково сказал Игнат. — Он не виноват. Оно, в смысле. Мучиться эту сущность определили в пустыню. Его такое предназначение за предательство и другие злодеяния, совершенные в мире людей. Оно мучиться, понятно, не желает и стремиться выбраться сюда, к вам. Тут оно принимает разные обличия. Не угадаешь! Мы с Изабеллой стережем выход в ваш мир. Какое-то время я стерег один. Мне помогали мои собратья. Но однажды ко мне подошла Львица. Мы мгновенно узнали друг друга, и она осталась со мной, охранять портал. К сожалению, сущность может попадать к вам через миражи. Жутко сложная задача! Но когда сущности становится совсем плохо, ее почему-то спасают, оно находит выход. С трудом, изрядно помыкавшись, но находит. Здесь первое время сущности надо набраться сил, поэтому оно пьет кровь — восстановиться после пустыни. Бывает по-разному. Иногда не пьет, понимая, что этим сразу себя выдает. Поэтому старается справиться как-то иначе — чем он тут дольше, тем больше у него сил.

— Граф Дракула оно что ли? — недоверчиво спросил Герман. — Сказки какие-то.

— А кем оно только ни было! — хмыкнул Игнат. — И Дракулой был одно время. Сложность для ваших историков неимоверная. Сущность убивает реального человека, в которого она превратилась. Иногда сначала их тут вообще два близнеца бродит. Но сущности надо своего двойника убить, иначе это быстро обнаружится, так или иначе.

— Кем на сей раз стала ваша сущность? И вы тут зачем? — поинтересовался Герман.

— В том и вопрос! Мы не знаем, вместо кого оно! — воскликнула печально Изабелла, положив руку на плечо Игната. — Мы тут теряем свои способности чуять сущность. Ночами мы превращаемся в тех, кто мы есть — в Львицу и Волка, и сущность тоже теряет человеческий облик. Но пока мы не сумели ее учуять: походи тут у вас зверями. Помню, нас как-то обнаружили и решили, что мы бежали из зоопарка!

— Чуть не засадили в клетку! — подтвердил Игнат. — Судя по всему, на вас-то сущность и напала в кустах, — продолжил он. — И вообще, все указывает на то, что сущность в пансионате или возле него. Поэтому мы и стали общаться с Лидой. Думали это она.

Герман переваривал информацию. Он молча доел эклер, вытер салфеткой рот, сделал глоток вина.

— Вы едите так много, оттого что звери? — спросил он тихо, боясь поверить в происходящее.

— Ну да, — кивнула Изабелла, — аппетит нам следует гасить. Мы можем на человека напасть, когда ходим тут ночами. Это нехорошо.

С последним постулатом Герман не мог не согласиться.

— Как же мне найти убийцу? Вы его не чуете, а у меня нет пока никаких улик. И вообще, — он на минуту задумался, — получается в наш мир в любой момент может заявиться сущность и начать кровь из народа пить? Кстати, я думал, вампиры в шею кусают, а тут какие-то уколы.

— Кровь сущность пьет по-разному. Методы Дракулы устарели, — объяснил Игнат. — Хотя оно и сейчас не брезгует куснуть, если сильно захочется.

— А потом что? Когда напьется и сил наберется? — не отставал Герман.

— Не знаем. Пока всегда удавалось обнаружить сущность и засунуть в портал. Но мы постоянно следим за временем. Сущность не приходит просто так, в любое время. Портал открывается редко. Именно в этот момент она и пробирается, если находит выход в мираже. Пойдемте, — вдруг сказал он, вставая. — Покажем ему часы? Его же оцарапали. Он в опасности, — обратился он к Изабелле. — Видимо, подобрался к сущности совсем близко.

Втроем они вышли из пансионата, и парочка потащила Германа в гору. Тропинка пролегала чуть поодаль от дома Анжелики и вела дальше. Ветер затих. Тучи разметало по небу. Яркое солнце палило по-летнему.

— Куда мы направляемся? — пыхтя и утирая лоб от пота, спросил Герман.

— Скоро уже. Увидите, — заверил его Игнат.

Дорога становилась круче и круче, забирая то влево, то вправо. Сухая, колючая трава попадала в ботинки, неприятно щекоча ноги. Дыхание у Германа перехватывало, но парочка бодро двигалась вперед, и он старался не отставать. Забравшись на очередной холм, они остановились.

— Пришли, — провозгласил Игнат.

Герман покрутил головой, но не заметил ничего подозрительного.

— И дальше? Что я должен тут увидеть? — недовольно проворчал он.

— Вон там, — Изабелла показала на заросшую кустарником поляну. — Пошли поближе подойдем. Там солнечные часы.

Действительно, с первого взгляда незаметные, за кустами оказались часы. Циферблатом им служили цветы, высаженные по кругу, а в центре возвышался металлический гномон.

— Ничего странного не замечаете? — спросил Германа Игнат.

Герман посмотрел внимательнее.

— Ничего. — пожал он плечами.

— Как мы определяем время по солнечным часам? — не отставал Игнат.

— По тени, — ответил Герман и мгновенно заметил, что гномон тени не отбрасывал.

— Именно! — Игнат понял, что Герман наконец догадался. — Пока происходит затмение солнечных часов, портал для сущности открыт. Солнце есть, тени нет. Но когда гномон опять начнет отбрасывать тень и показывать время, сущность вернется в пустыню.

— Если, конечно, не наберется достаточно сил, чтобы удержаться здесь, — добавила Изабелла.

Обратно они спускались молча. Герман обмозговывал сложившуюся ситуацию и понимал, что пресловутую сущность следует брать старыми дедовскими способами, будь оно хоть сто раз из иного мира. А значит надо искать улики. Зазвонил телефон, заставив всю компанию вздрогнуть. Герман прослушал выданную ему информацию и отрывисто сказал в трубку:

— Берите ее. Прямых доказательств того, что она убила, нет. Но вопросики задать уже имеет смысл.

Парочка вопросительно смотрела на Германа. Он дал отбой и произнес:

— Опознали последнюю жертву, точнее, первую. Короче, несчастную с изуродованным лицом. Ее зовут Анжелика Свиридова — точно, как женщину, работающую администратором в пансионате. Сущность ваша, если это, конечно, новоявленная Анжелика, не почует неладное? Не смоется в пустыню?

— Нет, почуять может ночью, но не сейчас. В пустыню пока обратного ходя нет. Когда часы снова начнут отбрасывать тень, ее само собой засосет в портал. Как я говорил, если мало сил набралась, — объяснил Игнат. — По собственной воле сущность в пустыню не возвращается.

— Хреново ей там, — кивнула Изабелла.

— А вам? — Герман посмотрел на яркую парочку.

— Нам нормально. Даже хорошо, — Изабелла улыбнулась и сжала руку Игната в своей. — Это у сущности нет ни тела, ни дома, ни воды, ни питья. Самое неприятное — сущность все чувствует, как телесное создание, но сделать ничего в пустыне не может. А мы живем возле большого моря, до которого сущности никогда не дойти. Мы — мужчина и женщина, стражники вашего мира. У нас вдоволь пищи и пресной воды. Поэтому нам никогда не попасть в мираж. Мираж — это проклятие для любого, кто ищет несуществующее.

У Германа уже болела голова от получаемой информации. От продолжения сложной для его понимания беседы спас звонок и близость пансионата. Парочка пошла в сторону корпуса, а Герман ответил на вызов.

— У Анжелики на кухне в холодильнике стоят банки с кровью, — дрожащим голосом сказала Оля. — Первый раз подобное вижу! Вампирша, представляете? Уверена, это кровь жертв. Везу в лабораторию на проверку.

— Анжелику взяли? — у Германа мурашки побежали по коже от волнения.

— Да, она, как ни в чем не бывало, домой вернулась после прогулки по магазинам. Повезли в участок.

Герман помчался туда же. Он не совсем верил в рассказанное звериной парочкой, но, в любом случае, те самые факты и улики, которые так были необходимы в этом деле, появились. Причем, неопровержимые: он, как и Оля, был уверен, что кровь в банках окажется кровью жертв.

Остаток дня Герман провел за составлением протоколов и отчетов. Анжелика сидела за решеткой. Она ни в чем не признавалась, лишь заливисто хохотала в ответ на все вопросы.

— Сочтут невменяемой, — прокомментировал Герман Оле. — Нам тут с ней еще повозиться.

Тем не менее, в глубине души он был рад, что все так закончилось. Психически ненормальная — это куда лучше, чем сущность из пустыни, наведывающаяся к людям, когда у солнечных часов случается затмение.

Вечером Герман, несмотря на усталость, решил навестить Игната и Изабеллу, рассказать им последние новости и попрощаться: после поимки Анжелики они собирались уезжать. «Неважно, куда они отправятся, в пустыню на свой пост или в столицу по месту регистрации, главное, уедут. А то неровен час я сам с ними со всеми с ума сойду», — думал он, поднимаясь к пансионату. Возле самых дверей мобильный прервал его размышления.

— Исчезла она, — чуть не плакала Оля. — Прямо из камеры исчезла! Замки на месте, никто с поста не отлучался, на видео — пустой коридор, отпечатков на дверях и замках нет!

— Не реви! — скомандовал Герман. — Разберемся. Не могла она испариться.

Но на душе у него стало препротивно. Он зашел в корпус. За стойкой сидела Лена.

— Ужас-то какой! — запричитала она. — Хорошо меня не покусала! Кошмар!

Герман устало кивнул и направился к лифту:

— Скажу ребятам, чем дело закончилось, — устало кинул он через плечо.

— Конечно, идите. Они не выходили. В номере сидят.

Постучав в дверь, Герман привалился к стене. Он представил, как через минуту будет сидеть за столом, с аппетитом есть, а потом, глядишь, и останется у них переночевать — больно неохота было тащиться домой. Анжелику будут искать без него. На дорогах посты предупредят, в ближайшем аэропорту, на станции. Городок маленький — скорее всего, здесь и обнаружат.

За дверью стояла странная тишина. Никто не елозил ключом в замке и не пытался впустить его внутрь. Герман нахмурился и пошел вниз.

— Мне нужно попасть в их номер. Не открывают, — обратился он к Лене.

Та всплеснула руками.

— Господи! Неужели их тоже порешили? Такая красивая пара! — она вытащила ключ.

— Пойдемте вместе. Мало ли, — о худшем Герману думать не хотелось, но понятая на всякий случай не помешает.

В номере было пусто: ни вещей, ни еды. Лишь многочисленные пакеты с мусором сиротливо стояли в холле.

— Они заплатили? — спросил Герман.

— Да. Но странно. Я никуда не отлучалась. Не выходили они из корпуса, точно.

Герман вышел на балкон. И вдруг ему показалось, что внизу среди высоких разлапистых деревьев он заметил две фигуры. Волк и Львица встали на задние лапы, помахали ему и исчезли в темноте. Герман потряс головой, стряхивая оцепенение.

***

Поутру Герман предложил Оле прогуляться:

— Покажу тебе одно место. Сколько здесь живу, никогда туда не забирался.

Девушка согласилась, и они пошли карабкаться в гору.

— Надо же, — захлопала Оля в ладоши, — солнечные часы! Я их только на картинках видела!

Герман подошел ближе. На траву от гномона падала четкая тень от солнца…

Вино с нотками смерти

Конец июня выдался особенно жарким. Нещадно палило солнце, а вокруг ни тенечка, ни деревца. Герман остановился, вытер пот со лба и глотнул воды из теплой пластиковой бутылки. Он обернулся в надежде увидеть микрик, но дорога оставалась безнадежно пустой. Вздохнув, детектив продолжил свой путь к заводу марочных вин.

Через полчаса он махнул удостоверением на проходной.

— Чего тут у вас стряслось? Куда идти?

— Сейчас, минуточку, я позову кого-нибудь, чтобы вас проводили. — Женщина за окошком начала быстро набирать номер на мобильном. — Ленка! — громко завопила она в трубку, словно «Ленка» находилась за тридевять земель, а общаться с ней приходилось без средств связи, при помощи луженой глотки. — Тут из полиции пришли. Надо проводить товарища, — женщина снова обратилась к Герману: — Сейчас Ленка вас проводит. Экскурсовод она у нас, но турья-то мало. Она и бегает, куда пошлют.

Да, из-за странной напасти под названием «Ковид» народу пока в маленький южный городок не понаехало. Говорили, с первого июля опять начнется столпотворение, и городок потихоньку оживал: выставляли столики на открытых верандах кафе, выкладывали на лотки товар, пылившийся с прошлого сезона на складах, устанавливали «раскладушки» с перечнем экскурсий на фоне выгоревших фотографий окрестностей. Впрочем, далеко не все сидели закрытыми. Например, на заводе марочных вин весь июнь проводились экскурсии и дегустации. Женщина на проходной права — людей приходило немного. Так тем более, зачем преступления совершать, особенно в такую жару…

Герман опять попытался уточнить, что стряслось, но в коридорчик вбежала юная дева в белом халатике и босоножках, блестевших стразиками так, что в глазах рябило.

— Это вы из полиции? — спросила она Германа хорошо поставленным голосом. — Тогда пойдемте, отведу вас в дегустационный зал.

По дороге детективу удалось кое-что прояснить.

— Пришло пять человек, — вещала девица, как на экскурсии, цокая каблуками по плавившемуся асфальту. — Всех прислала алкосеть «Чача-бухача». У них там и кафе, и дегзалы, и магазины. Большая сеть.

— Так прислали они кого? — уточнил Герман.

— Прислали стажерок. Ну, знаете, женщин, которых взяли на работу с июля. Думают, турье понаедет, нужны будут продавщицы в магазины и дегзалы. А там же надо уметь языком чесать: рассказывать про вина, какие они классные и суперские, чего с чем пить.

— Знаю-знаю, — кивнул Герман. — Чего стряслось-то?

— Водила я их, водила по заводу. Они записывали в свои блокнотики, с умным видом, про бочки, про виноградники… Чего ни скажу, все давай записывать. Потом пошли дегустировать. Самое для них главное. По такому случаю дали им Нелли Павловну. Она у нас самая опытная в плане дегустаций. Я даже не скажу, сколько ей лет. Лет сто, наверное, — девица расхохоталась. — Ой, простите. — Она прикрыла рот ладошкой. На всех пяти пальчиках красовались дешевые колечки, но тоже со стразиками. — В общем, древняя она как этот мир. Начали дегустировать. Там одна была мусульманка. Им пить нельзя, прикиньте, — девица сделала круглые глаза. — А Нелли ей говорит: «Пей! Как ты иначе работать будешь?! Пей!» Та красная сидит как рак. Нелли ей опять: «Пей! Не уйдешь отсюда, не попробовав всех видов нашей продукции!» Она и не ушла.

— В каком смысле? — спросил Герман, немного ошалевший от жары и потока информации.

— Мертвая лежит именно она, — объяснила экскурсоводша, остановившись. — Выпила четыре бокала, а потом рухнула на пол. Замертво, — девушка понизила голос до шепота. — Как вы думаете, она могла умереть просто от алкоголического шока? Не пила никогда, а тут выпила и бах. Нелли Павловна в полном ауте! Это ж получается она виновата! Споила!

Тут они подошли к невысокому зданию, на котором красовалась надпись «Дегустационный зал», чуть ниже: «Туалет Ж М», еще ниже: «Кроме детей до 21 года». К нижней табличке был прикреплен листок в прозрачном файлике, где крупными буквами напечатали: «Дети до 21 года дегустируют сок».

— Сюда! — призывно распахнула дверь «Ленка».

Они с Германом чуть-чуть потоптались у входа, пропуская друг друга вперед, в итоге Герман сдался на милость победившему феминизму и прошел внутрь. Справа, как и обещала надпись, красовались туалеты, слева располагался прилавок магазина, за которым стояла явно перепуганная женщина.

— Никуда не уходите, — велел ей Герман. — Я вас позже допрошу.

Та помотала головой: мол, никуда ни ногой.

Экскурсоводша повела детектива вверх по лестнице. На втором этаже массивные двери, которые вели в дегустационный зал, стояли распахнутыми, а в самом зале перед глазами представала застывшая картина. Возле окна стоял полукруглый стол, на котором красовались бокалы и пиалы с печеньками. За столом сидели четыре женщины, одна горестно всхлипывала. В центре зала на стуле сидела, как изваяние, пожилая дама — видимо, Нелли Павловна. Возле стены, на другом стуле, примостилась еще одна женщина. Она обмахивалась веером и вздыхала, закатывая глаза к потолку.

— Здравствуйте, где потерпевшая? — с надеждой, что мертвая все-таки не совсем мертва, спросил Герман присутствовавших.

— Тут она, — ответила тихо одна из стажерок, показывая на пол.

Детектив подошел к столу и увидел, что, действительно, на полу лежала «потерпевшая», рядом с ней валялся стул.

— Кто-то ее уже осматривал?

— Я осматривала, — откликнулась женщина с веером. — Я тут медсестрой работаю. Меня сразу вызвали, как она упала.

— Так, начнем по порядку. — Герман прошел к краю стола, достал из портфеля бумагу, ручку и мобильный телефон. — Сейчас я все тут сфотографирую. Из полиции уже должна была выехать машина с судмедэкспертом и другими специалистами. Поэтому пока так и сидим, ничего не трогаем. Они снимут отпечатки пальцев, заберут посуду и бутылки.

Детектив начал скрупулезно фотографировать все подряд. Потом он сел за стол и включил диктофон. На листе бумаги размашисто написал: «Протокол».

***

На сей раз вышвырнуло из человеческого мира в пустыню совершенно бесчеловечно. Даже такому бестелесному созданию было больно и обидно. Он мысленно потер несуществующими руками несуществующие бока, вспомнив, как его напоследок отделали скалкой. А дело было так. Попала Сущность из пустыни в деревню. Вообще-то, Сущность — это не «он» и не «она», поэтому такая путаница в местоимениях. По той же причине Сущности все равно, в кого превращаться в мире людей. В поисках портала, который бы вывел из пустыни, он забрел на скотоводческую ферму — очередной мираж, понятное дело, — и нашел там дырку в заборе. Пролез. А вылез уже в деревне. Лучше б не вылезал, потому что вошел в тело сильно пьющего мужика. Тот уж помирать после очередной попойки собрался, а тут сущность его тело и забрала, не вникнув в суть дела.

— Ах ты тварюка така! — до сих пор звучал в условной голове голос «супружницы». — Знову напывся, собака! Хай тоби грець!

И баба помчалась за ним со скалкой по деревенской улице. Никакого сострадания к попаданцу (знал он это название из человеческих книг и посчитал, что оно к нему прекрасно подходит) из другого мира. К тому же попаданцу в тело алкоголика. Более того, попаданцу в деревню, где кругом лужи, никакого тебе асфальта, грязь и хрюкающие свиньи. Не попадал он доселе в такие места, хоть и знал о них в теории. Теперь вот на практике посетил, черт бы их побрал! Но черт не поберет — очередная выдумка людская. Знавал он чертей. Ленивые твари. Лежат целыми днями в гамаках, пузо почесывают. Совсем не страшные. В людской мир ходить не любят — суетно им там. К тому же люди сильно орут, их заметив.

Короче говоря, бежал он с трудом: к чужому телу привыкнуть не успел, и дорога не способствовала быстрому передвижению. Тем более, что тело было сильно выпимши, а под ноги, как назло, бросались с бешенным лаем собаки. Животные часто чуяли в нем неладное и тут аж завыли.

— Дывытесь, люди добры, — орала преследовавшая его баба, — знову супостат напывся! Всю заначку на горилку спустил! А це ж Оксани було на черевычкы видкладено! Ирод!

Кто такая Оксана он не знал, но понимал: сделало его новое тело нечто совершенно бессовестное. Пришлось бежать еще быстрее, однако, ноги заплетались и подкашивались — видимо, тело в самом деле выпило лишнего.

— От я тебэ! — преследовательница шлепала резиновыми сапогами уже совсем близко. — Выдшибу тоби, Вакула, бажання пыты! Все життя мени порушив! Молодисть згубыв!

Не губил он ей молодости — всего-то в этой деревне несколько минут. Но возражений «супружница» явно не приняла бы. Тут внезапно разразилась метель, а из трубы дома, мимо которого, с трудом перебирая ногами, пыталась бежать сущность в новом теле, выскочил черт. На нем сидела баба и погоняла его со всей мочи.

«Ох, я попал!» — успел подумать он, чуть притормозил, переваривая увиденное, и тут получил скалкой по спине, голове и прочим частям несчастного тела.

Очнулся в пустыне — видимо, «супружница» до смерти мужика приложила. Все несуществующее тело ломило, голова гудела и хотелось выпить. Но не воды. «Сушняк», — вспомнил он странное людское слово. Оно сюда точно подходило. Не знал, почему, но чуял — подходило! «Больше ни капли! — опять мелькнула странная, незнакомая мысль. — Завязываю!» Но душа требовала опохмелиться. Да где ж тут в пустыне опохмелишься. Слово-то какое — опохмелиться. Он пожевал его, покрутил, повертел. Понял, что прежде чем «завязывать» следует выпить. Нет, не воды…

Побрел дальше в надежде найти очередной портал. У людей точно выпить найдется, «опохмелиться». Повсюду лишь желтел горячий песок, да небо аж заходилось от синевы. Так бродить можно было годами. Впрочем, в пустыне времени не существовало. Но по-людски — годами. В мареве неожиданно мог появиться мираж. Тоже не гарантия спасения: не в каждом мираже находился портал. А, может, и в каждом. Только не всегда его отыщешь.

Вдруг вдали он заметил зеленое поле. Ага, вот началось. Подошел ближе. Перед ним ровными рядами стояли многочисленные деревца, подпертые деревянными палочками.

— А ты, чертяга, что ж не работаешь? — послышался окрик.

«Что-то они все чертей всуе поминают? Не к добру», — подумал он.

— Марш виноград собирать! — ему сунули в руки большую плетеную корзину и дали пинка. — Не прохлаждаться!

«Прохладишься тут, как же». — Он поплелся к деревьям, нагибавшимся к земле под тяжестью виноградных гроздьев. Вдали стоял грузовик. К нему подбегали черти и вываливали в кузов черные ягоды. «Не повезло», — подумалось больной несуществующей голове.

***

В дегустационном зале стало шумно: Серега снимал отпечатки пальцев, Оленька исследовала труп, Герман продолжал допрос свидетелей.

— Она сидела рядом со мной, — продолжала рассказывать стажерка. — Она мне сразу сказала, еще до начала экскурсии, что не пьет.

— Зачем же на такую работу тогда устраивалась? — встрял Герман с вопросом.

— Ох, переехала сюда ее семья чуть больше года назад. Сначала Малика не работала — хватало заработка свекра и мужа. Они тут лепешки пекли. Народ покупал. Зимой было затишье, но все надеялись на новый сезон. А тут сами знаете, что случилось. У них ни денег, ни нормального дома, ничего, — женщина махнула рукой. — Мы все в таком положении оказались. Хотя приезжим все равно тяжелее. Короче говоря, ей пришлось искать работу. Как указ про открытие курорта вышел, так потихоньку стали появляться вакансии. Сразу подвернулась «Чача-бухача». Им-то что с того, что она не пьет. Им даже лучше! В том году у них классный мужик работал. Так всех зазывал — к нему валом валили! Спился. И женщины спиваются. А что? Спиртное под боком халявное. По чуть-чуть весь день попивают, а итог печальный. Взяли Малику с радостью. Ее вместе со мной принимали. Говорят: «Зачем ей самой пить? Ей спаивать клиентов надо». Сюда пришли, а тут вот эта, — женщина кивнула в сторону Нелли Павловны. — «Пей, — говорит, — не уйдешь отсюда, пока все не продегустируешь». Мы думали, что станется с маленьких дегустационных порций. А видите, как обернулось. И ведь могла просто записать про вина. Зачем ее было заставлять пить? Она, знаете, по-восточному покорная. Привыкла подчиняться.

Герман призадумался. Не могла Малика помереть с четырех бокалов вина, в которых налито было на донышке. Да, вроде, им наливали чуть побольше положенного туристам. Но этого «чуть» на двадцать, максимум тридцать миллилитров. Надо, конечно, будет спросить у Ольги о результатах вскрытия. Брало сильное сомнение, что от вина. Герман посмотрел на Нелли Павловну — странная женщина, фанат своего дела. Удивительно, но она не раскаивалась в содеянном и выглядела довольно спокойной.

— Ничего я ее не заставляла! — заявила Нелли Павловна во время допроса. — Я пошутила. С другой стороны, нечего приходить на дегустацию, если попробовать не можешь. Какой ты после этого профессионал?!

Герману вспомнились «профессионалы», работавшие в дегзалах по всему курорту. Они скорее разбирались в том, как впарить бутылку подороже. Тоже рестораны высокой кухни нашлись.

— Что успели выпить? — спросил он. Бутылки, понятное дело, уже положили в пакеты и подписали, но записать себе не повредит.

Бодро и даже отчасти радостно Нелли Павловна отрапортовала:

— Первым дегустируем легкое столовое белое, естественно. Потом я им наливаю молодое столовое красное для контраста. Потом более насыщенные белые, потом более крепкие… Вот вы у нас живете, местный, а не знаете процедуру дегустации, — с укоризной завершила она свою речь.

Несмотря на длительное, с рождения, проживание в этих краях, Герман на дегустации был в своей жизни всего один раз. Тогда он ухаживал за девушкой, обожавшей шампанское. Девица была неместная, познакомились они, когда она приехала в городок на студенческие каникулы. В те времена Герман пил только водку, чаще паленую. Но ради любви повез девушку в Солнечные поляны, где тогда располагался завод игристых вин. Дегустацию молодые люди дополнили самостоятельной закупкой какого-то дешевого игристого пойла. Голова потом болела нещадно. С тех пор Герман, если чего и дегустировал, то без всякой на то системы, беспорядочно, а нередко и вовсе хаотично.

— Где бутылки для дегустации берете? — проигнорировав ремарку Нелли Павловны, продолжил Герман.

— Как где? У нас на заводе. Сюда перед началом дегустации кто-нибудь из девочек приносит. Они процедуру знают. Мы одни и те же вина наливаем. Иногда меняем, но тогда я специально прошу, предположим, новый сорт принести.

Через некоторое время следственно-оперативная группа вышла на улицу. Ленка-экскурсоводша выскочила вслед за ними.

— Ну как? Выяснили что-то? — спросила она Германа, дергая его за рукав рубашки.

— Пока наша информация разглашению не подлежит. Ничего не могу вам сказать.

— Не, ну это Нелли Павловна ее уморила? — не отставала девица.

— Лена, Нелли Павловна вряд ли ее уморила, как вы выразились, — ответил Герман, пытаясь отцепить от рубашки коготки экскурсоводши. — Но до вскрытия в любом случае делать выводы рано.

На Германа, криво улыбаясь, посматривала Оленька. Ему удалось отцепиться от Лены и быстро нырнуть в нагревшуюся на солнцепеке полицейскую машину.

— Вот адрес, — протянул он бумажку водителю. — Сначала поедем к потерпевшей домой.

Оля осталась ждать труповозку, а Серега забрался в машину к Герману. Народу в полиции не хватало, к тому же, ближе к сезону все, кто мог, старались устроиться на подработку — охранять разные заведения, где туристы к вечеру не чурались друг другу морду бить.

— Ребят, приехали, — затормозил водитель, — тут половина улицы без номеров на домах. Я примерно подъехал.

Узкая улочка располагалась далеко от моря. Некоторые отдыхающие, поверив объявлениям, заселялись, а после долго топали в поисках пляжа. Домики все были разномастные. В основном одноэтажные халупы, переделанные из гаражей и сараев. Маленькие оконца еле пропускали свет, крыши нагревались за день нещадно, удобства, ясное дело, во дворе. Герман и Серега высчитали нужный дом и постучали в железную дверь. Под крепким кулаком дверь заходила ходуном, чуть не провалившись внутрь.

— Чего надо? — старушка в черном платке и длинном выцветшем платье выглянула наружу.

— Здесь Малика Юнусова живет? — спросил Герман, показывая удостоверение.

— Чего надо? — повторила вопрос бабуля.

— Кто там, эни? — послышался мужской голос.

— Полиция. Спрашивают нашу Малику!

Из дома высунулся мужчина. На вид ему было лет пятьдесят: из-за седины сложно сказать точнее. Скорее всего, муж Малики.

— Что случилось? — спросил он более миролюбиво, чем его мать.

— Можно мы все-таки войдем? — не желая с порога ошарашивать родственников умершей, спросил Серега. — Есть проблемы.

— Проходите, — хозяева расступились. — У нас здесь, правда, не разгуляешься. Садитесь, — мужчина показал на два расшатанных стула.

Единственную комнату освещало окошко под потолком и тусклая лампочка без абажура. Вдоль трех стен стояли узкие кровати, посредине возвышался стол, накрытый старой клеенкой в коричневую клетку.

— Видите ли, — начал Герман, — Малика сегодня умерла. Во время экскурсии на завод марочных вин.

— Что?! — взвыла старушка. — Как умерла? На каком-таком заводе?

— О чем вы? — вмешался мужчина. — Она ушла на работу. При чем здесь завод вин?

Они оба начали говорить с большим акцентом чем раньше, явно не понимая, в чем дело.

— Малика устроилась на работу, — объяснил Герман. — В дегустационный зал. На заводе у них была экскурсия. Ну… чтобы они понимали, какие вина продают.

Старушка и мужчина переглянулись.

— Это не она, — пробормотал мужчина. — Тут явно ошибка. Малика работает в пансионате уборщицей.

— В каком? — Герман приготовился записывать.

В итоге выяснилось, что каждый день женщина уходила на работу, якобы в пансионат «Ясные зорьки», еще с мая. Вроде он работал, принимая командировочных. Хотя какие у них командировочные… Впрочем, кто его знает, — могли под видом командировочных принимать случайных отдыхающих или бог знает кого. Вот там Малика и пахала, одна на все этажи. Герман попросил мужчину поехать на опознание. Он не сомневался в том, что Малика была его женой, потому что на показанной по его просьбе фотографии точно была снята именно она. Но порядок есть порядок, придется мужу подтвердить ее личность. Под завывания старушки они вышли из дома.

— Темная история, — шепнул Серега Герману, — смотаться в пансионат?

— Он на другом конце города. Сейчас отвезем мужика на опознание, а потом на машине вместе рванем в пансионат.

По дороге Герман позвонил Оле узнать предварительные результаты осмотра трупа.

— Ее отравили, — уверенно ответила Оленька. — Даже без вскрытия понятно. К тому же, я позвонила ребятам в лабораторию. В бокале остатки яда. Как уж ее умудрились там травануть, непонятно.

— Чем? — Герман старался задавать вопросы кратко, чтобы не волновать мужа, который и так сильно нервничал, судя по всему, не осознавая произошедшее до конца.

— Есть подозрение, что это цианид. Миндалем попахивает. Малика могла не заметить привкуса, так как никогда не пила спиртного. К тому же, на дегустациях постоянно твердят о каких-то нотках, всяких тонкостях, различиях между винами. Мало ли, что нотка миндаля ей напомнила. Я вот вообще не в курсе, как миндаль пахнет. Зато в курсе, как пахнет цианид, — она засмеялась. — Ой, извини, что-то я развеселилась ни к месту, — запнулась Оля. — Короче, нам говорили, когда я училась, что цианистый калий воняет миндалем. И сам труп им воняет. Тут запашок в наличии. И остальные признаки тоже. Лицо, например, синюшное, прям, багровое… Однако вскрытие покажет. Все-таки на моей практике это первое отравление.

— Надеюсь, и последнее. Спасибо, понял, — Герман уже думал о том, где убийца раздобыл цианид и как умудрился, точнее, умудрилась — мужчин в дегзале не было — его сыпануть в бокал с вином. Придется опросить всех дам еще разок.

В его голове выстраивался вопрос за вопросом. Он достал блокнот, куда по старинке записывал возникавшие мысли. Езда по ухабам не очень способствовала каллиграфическому письму, но Герман привык разбирать свои каракули, поэтому чиркал как придется. Вскоре они высадили мужа Малики возле морга, а сами поехали дальше — в пансионат «Ясные зорьки».

***

Работали на виноградниках, не покладая рук, точнее мохнатых лап. Черти, которых он всегда почитал за страшных лентяев, трудились без сна и отдыха. «Все это подозрительно, — мелькнула мысль, — нашлись тут стахановцы». Когда-то, в совершенно для себя ужасных обстоятельствах он познакомился с товарищем Стахановым. Да-да, вселился в тело шахтера, добывавшего уголь. Работенка просто кошмарная. А товарищ Стаханов умудрился за смену сто две тонны угля добыть вместо обычных семи. Ох, уж его чествовали! Водки тогда пришлось выхлебать немало, но до состояния деревенского Вакулы он и близко не дошел. И запомнил, что, когда всякие рекорды на работе ставят, то надо говорить: «Стахановец!» Черти понятия не имели никакого о Стахановском движении, но явно пытались собрать винограда больше, чем все французы, итальянцы и прочие народности, культивировавшие это растение, вместе взятые.

— Давай, чертяга! — послышался опять окрик.

Вокруг недовольно зашипели подельники: «Лентяй!», «Отлынивает!», «Норму не дает!», «Вина не будет!», «Не заплатят!», «Наглый прихвостень!» Неожиданно он обнаружил, что покрылся за время работы шерстью, у него выросли лапы и длинный хвост — ну точно черт. «Ужас какой!» — промелькнула мысль, а по спине прокатилась неприятная струйка пота.

— Работаю я, работаю, — огрызнулся он, укладывая очередную гроздь в огромную корзину. — Хоть поесть бы дали, попить. Сдохну тут у вас. И вообще, какая оплата положена?

— Оплату ему! — опять зашипели черти, но главный ответил:

— Ладно, непривычный он. Пусть пойдет попьет. Иди, — ткнул он Сущность длинной палкой. — Об оплате не мечтай. Тут тебе не райские кущи. Чай, в ад попал.

«Вот так-так!» — ужаснулся и побрел в ту сторону, где, якобы, давали пить.

Дошел до пруда. Возле него паслись коровы и сидела на пенечке девушка в косыночке и лапоточках.

— Девушка, — просипел он не своим голосом, — а где тут чертям пить дают?

Вопрос прозвучал странно, а что делать…

— Ой, — воскликнула девица и закрыла руками глаза, — не знаю.

— Ладно, из пруда попью.

— Не пей, чертенушка, — встрепенулась девушка, — теленочком станешь.

— Чевой-то? Хотя мне уже можно и теленочком — хуже не будет.

— Не рекомендую, — неожиданно резким голосом молвила девица. — Дальше иди, колодец ищи. Ишь, надумал!

Побрел он дальше, хотя пить хотелось неимоверно. Вокруг простирались поля и луга. Откуда-то слышалась песня: «Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса…» Из-за холма выбежал кот, державший в лапах сапоги. За ним бежал человек, похожий на короля.

— Ах ты, черт такой!!! Обманщик!!! Чьи это поля?! — орал он, поправляя корону.

«Опять черта поминают, а ведь очевидно — кот!» — подумала Сущность.

— Молодость загубил! — Вслед за королем по лугу мчалась принцесса, потрясая туфлей. — Пьянчужку подсунул, безродного бедняка! Вот я тебя!

— «Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса…» — продолжала литься песня.

Пришлось, прячась в кустах, пробираться дальше, стараясь не попадаться странной компании на глаза. Вскоре вдали он заметил речушку. Пошел быстрее — жажда совсем замучила. Возле речушки сидела на пенечке та же девушка, что до этого сидела возле пруда.

— Тебя как звать? — поинтересовался он.

— Аленушкой кличут, — с готовностью ответила девица, поправляя платочек.

— Из речки пить могу? — сразу перешла к делу сущность.

— Сам понимаешь, нет, — ответила она строго, — жеребеночком станешь, чертенушка!

Ему уже было все равно, в кого превращаться, лишь бы попить. Но отчего-то он побаивался скромной и тихой на вид Аленушки: больно голосок у нее становился резким и строгим. Как у учителей в школе. Как у надсмотрщиков на винограднике. Короче, ослушаться он не посмел. Побрел дальше. По холмам опять промчался кот.

— Короля не видали с принцессой? — спросил он на ходу, обмахиваясь широкополой шляпой.

— Возле пруда пробегали, — ответила Сущность, — зело злые.

— Чего злые? — переспросил кот, остановившись.

— Зело злые. Значит, «очень злые», — пояснила Сущность, толком не понимая, откуда в ее голове такие познания.

— Понял! Выражайся по-человечески, — кот принялся снова бежать, но обернулся и крикнул: — Хотя какой из тебя человек, черт лысый!

Сущность провела лапой по голове. Нет, не лысый: на голове явно присутствовала шерсть. Но ответить коту не успел — тот уже скрылся за очередным холмом.

Тут показалось озеро. Естественно, возле водоема сидела клятая Аленушка. Она недобро усмехнулась:

— Опять ты?

— Ну я. Пить нельзя? Кем стану? — протараторил он вопросы.

— Нельзя, чертенушка. Козленочком станешь.

А тому все равно стало — так пить охота, что все равно, в кого оборачиваться. Подошел к озеру, посмотрел на себя в водицу. «Ну и рожа, — подумал, — козленочком может даже лучше». И давай пить. Вода чистая, прохладная, но потихоньку, действительно, стал замечать, что морда белеет, шерсть кудрявится. Рожки и копытца, правда, практически такими остались, как были.

— Видишь, говорила тебе! — запричитала Аленушка. — Возись теперь с тобой, недоумок!

От обзывательств стало обидно, не без того. Зато напился и новый образ ему нравился немного больше чем чертячий.

— Пошли, — девушка надела на его шею платок и потащила за собой. — Сколько говорю: «Не пейте, идите до колодца!» А они гигиену не соблюдают и пьют прямо так. Ладно кипятить — про это уж не молвлю, — приговаривала Аленушка ворчливо.

«Козленок» послушно плелся вслед за ней. Позабылась баба из деревни и даже виноградник. Он помнил, что все эти девицы могут запросто превращаться в ведьм и прочую нечисть, типа Бабы Яги, Снежной королевы или русалки, что тянет на дно морское. Несмотря на такие мысли, захотелось пощипать травки и позвенеть колокольчиком. Только вот колокольчик на шее не висел, а спросить не получалось — лишь бекалось и мекалось…

***

В «Ясных зорьках» Герману и Сереге сразу сказали, что никакая Малика у них никогда не работала. Вместо нее им бодро предъявили мощную русскую женщину Оксану Николаевну Голицину, и сразу заверили, что отношения к знаменитому роду Голициных она не имеет, хотя этот момент следователей как раз совсем не интересовал. Оксана Николаевна после встречи с представителями власти подхватила ведро с водой и, не оглядываясь, направилась к выходу.

— Понимаете, у нас загрузка минимальная. Часть номеров закрыта. Мы даже мысли такой не имели — нанимать кого-то в помощь Оксане, — оправдывался директор пансионата. — В прошлом году в сезон ей помогала женщина. Кстати, мусульманка. Но вы ведь сами сказали, что речь идет о мае-июне. Да и звали ее не Малика.

На всякий случай, Герман решил записать данные той уборщицы. Кто его знает, совпадение или не совпадение, ведь откуда-то Малика узнала о «Ясных зорьках».

— Могла просто мимо проходить и запомнить название, — предположил Серега.

— Могла, — согласился Герман, — но проверить не повредит.

Рабочий день походил к концу. Он обзвонил всех свидетелей преступления и попросил их быть утром следующего дня в дегустационном зале. Сегодня оставалось навестить бывшую уборщицу пансионата. Амина Хайруллина жила в многоэтажном доме советской постройки. Идти до него было от пансионата недалеко, но постоянно в гору. Водитель не стал смотреть на часы — не каждый день отравления случаются, и отвез Германа с Серегой по адресу.

Дверь подъезда оказалось открытой. Мобильный Амины был отключен, и оставалось надеяться, что она дома, а главное, что она скажет нечто важное. После вопроса «кто там» Герман долго показывал удостоверение, увещевая хозяйку квартиры впустить их. В итоге, она решилась на «отчаянный шаг». Внутри нарисовался мальчик лет десяти и громко лающая крохотная собачка на трясущихся ножках.

— Убери ее! — велела мать мальчишке. — Запри на кухне. Так чего вы хотите?

— Не знаете ли вы случайно эту женщину? — Герман показал фотографию Малики. — Она сказала, что работала в пансионате «Ясные зорьки», но там ее никто не видел.

Амина закивала:

— Да, я знаю Малику. А что она натворила?

— Она ничего не натворила. Ее сегодня утром отравили на заводе марочных вин. Но ни свекровь, ни муж не в курсе того, что она устраивалась на работу в алкосеть. Они уверены, что Малика работает в пансионате уборщицей.

— Ох-ох, — запричитала Амина. — Какое несчастье! Видите ли, мой муж дальний родственник мужа Малики. Поэтому они сюда переехали. Мы им особо ничем помочь не могли, но первое время они даже жили у нас. Недолго — квартира-то двухкомнатная, малогабаритная. Малика, конечно, знала, где я работаю. Меня летом взяли, а потом я оттуда ушла, потому что загрузки такой уже не было.

— Вы с ней часто виделись? — встрял Герман. — Были в курсе их дел?

— Нет, не часто, — вздохнула Амина. — Ее муж особо никуда не пускал. Отец и свекровь тоже строгих нравов. Да и мне некогда: сын школьник. То отведи его в школу, то забери. В секции он у нас ходит. В шахматы играет хорошо, подает надежды, — гордо сказала женщины. — Но кружок далеко отсюда, поэтому вожу его.

— Что ж, вообще ничего об их жизни не знаете? — настаивал Герман.

Амина покачала головой.

— Знаю, что была у них пекарня. На зиму закрылись, а потом так и не открылись. — Тут Амина хлопнула себя по лбу. — О! Я Малику видела недавно. Она шла по набережной с еще одной женщиной. Мы поздоровались и все. Уж пригодится ли это вам…

Герман полез в телефон.

— Посмотрите, нет ли той женщины среди этих, — он начал показывать фото свидетелей.

На третьей фотографии Амина тыкнула в экран пальцем.

— Вот, она! Яркая такая, потому запомнила. Рядом с Маликой смотрелась странно. Малика всегда ходила в платок закутанная, как положено. Платье простое, до пят. Без макияжа. А ведь красивая была… Как жаль-то! Да, а эта была в мини-юбке, на каблуках, в ярко-красной куртке. Вся расфуфыренная. Я удивилась, но всякое бывает — может случайная знакомая.

Вечером Герман сидел в кабинете, который он делил с Оленькой. Они заказали пиццу, решив дела на пустой желудок не обсуждать.

— Что у нас есть, — Оля листала отчеты. — Девяносто девять процентов ее траванули цианистым калием. Яд подсыпали в бокал с красным вином, который стажерки пили вторым. Видимо, Малике становилось все хуже, а после четвертого бокала она упала замертво. Когда пришла медсестра, делать что-либо было поздно. Впрочем, провести детоксикацию можно только в больничных условиях и быстро, сразу после отравления. Теоретически. В большинстве случаев люди умирают.

— Я правильно понял: в бутылках яда не нашли?

— Верно, — подтвердила Оля, прожевывая кусок «Маргариты», — только в бокале. Получается, сыпанул кто-то именно Малике. А ты что узнал?

— Малика зачем-то врала дома, что ходит на работу в пансионат «Ясные зорьки». О пансионате узнала от дальней родственницы, у которой ее семья останавливалась в том году. Вопрос, зачем врала и куда ходила на самом деле.

— Врать могла, потому что ей бы не разрешили работать в дегзале, — встряла Оля.

— Верно, версия неплохая сама по себе. Но устроилась она в «Чачу-бухачу» недавно. А врала с мая. Куда она ходила каждый день? Завтра попробую выведать. Попросил всех свидетелей собраться снова на заводе. Кроме всего прочего, родственница Малики сказала, что видела ее вместе с другой дамой на набережной. Ничего удивительного в этом нет — они устраивались в «Чачу-бухачу» одновременно. Однако она могла что-то знать. Сразу человек не всегда соображает, что может оказаться важным. Пораспрашиваю.

На следующий день вся компания снова заняла свои места — точно, как было во время злосчастной дегустации.

— Итак, — провозгласил Герман, включив диктофон и приготовившись делать записи в своем блокноте, — сейчас мы поминутно, а если надо, и посекундно, проверим, как все происходило с момента вашего прихода в этот зал. Мы уже знаем, что бокалы сюда принесли чистые, а в бутылках никакого яда не было. Нелли Павловна поставила перед каждым на поднос по десять бокалов. Все это видели — она брала чистый бокал, который только что был тщательно вымыт… слава Ковиду, всю посуду обработали прямо на ваших глазах… затем поставлен на поднос. Так было дело? — обратился Герман к Нелли Павловне и Лене, которая как раз и занималась обработкой специальным раствором всей задействованной посуды.

Обе женщины кивнули.

— Получается, нам надо восстановить все, начиная с того момента, когда перед каждой из вас поставили бокалы.

— А если ее случайно отравили? — спросила одна из стажерок. — Хотели кого-то другого, а сыпанули ей.

— Теоретически такое могло случиться. Но вряд ли. Именно сейчас мы и пытаемся восстановить всю картину, чтобы понять, когда яд мог быть подсыпан. Лена, поставьте бокалы перед свидетелями.

Лена расставила специальные подносы с выемками под основания бокалов. Затем, вместе с Нелли Павловной, она начала расставлять посуду.

— Делайте все так, как вчера. Не останавливайтесь, если не останавливались тогда, — попросил Герман. — На меня не обращайте никакого внимания.

Женщинам сложно было не обращать внимания на детектива, но они старательно пытались следовать его инструкциям. После того, как бокалы расставили, Лена отошла в сторону и села на стул возле шкафа с посудой. Нелли Павловна взяла первую бутылку. Герман заранее попросил принести те же вина, что были на дегустации, и разливать их в той же последовательности.

— Белое сухое молодое, — объявила Нелли Павловна и показала всем бутылку.

«Повторение — мать учения», — подумал Герман.

— Наш сорт винограда, который мы выращиваем в этой области двадцать лет. Хорошо подходит для… — И она начала разливать вино, параллельно комментируя, подо что его обычно подают.

Вторым она разливала молодое красное.

— Обычно мы так не делаем, — говорила Нелли Павловна, — но я всегда сразу после первого бокала белого наливаю молодое красное, чтобы дегустаторы почувствовали разницу, — она начала рассказ про дегустируемый сорт, призывая стажерок сначала поболтать вино в бокале, потом посмотреть на стенки бокала, потом сунуть в бокал нос и понюхать, и только затем чуть пригубить.

Все увлеклись процессом, немного позабыв, зачем собрались. Но тут одна из женщин, сидевших с левого края стола, вскрикнула:

— Постойте!

Народ аж вздрогнул, те, кто начал пробовать вино, чуть не поперхнулись.

— Что случилось? — спросил Герман.

— Я вспомнила! В тот момент, когда разлили вино, и Нелли Павловна нам объясняла, как правильно дегустировать, Лена пошла окно отрывать. Его заело, она дергала за ручку, а мы даже встали ей помочь. Я особо никого позади себя не видела… Точнее, не следила, кто встал, кто не встал. Но мы прервались.

Лена передернула плечами.

— Да, стало жутко жарко. Эта дегустация была вчера первой, а на ночь мы окна закрываем. Стало жарко, и я увидела, что окна закрыты. Пошла к ближайшему и начала дергать. Окна старые, поэтому иногда заедают.

— Почему сразу не сказали об этом? Я же спрашивал, прерывалась ли чем-то дегустация! — насупил брови Герман.

— Я лично забыла, — развела руками Нелли Павловна.

Остальные тоже развели руками и закивали: забылось на фоне более трагического происшествия. Да никто и не подумал, что это может быть важно. Ну открыли окно, что тут такого. Герман попросил продолжить дегустацию вплоть до момента падения Малики со стула. Никаких иных отвлекающих моментов не обнаружилось.

— Что ж, — объявил Герман, — а теперь возвращаемся к происшествию с окном.

— Какое ж это происшествие?! — несколько нервно взвизгнула Ленка.

— Вот и посмотрим. Нелли Павловна, снова налейте того красного и повторите начало процедуры. Все остальные, когда Елена пойдет открывать окно, действуйте точно также как вчера. В том же порядке вставайте и идите ей помогать. Кто остался на месте, оставайтесь сидеть за столом. Примите ту же позу — если обернулись к окну, то и сейчас обернитесь. Вы, — обратился Герман к Ирине — женщине, сидевшей рядом с Маликой, — сначала делайте то, что вы делали. Потом опишете, что делала Малика. Насколько вы заметили, конечно, ее действия…

***

Без головы думалось куда лучше, чем с козлиной. Сейчас мысли сбивались, путались и никак не хотели выстаиваться в логические цепочки. Ничего удивительного: козел он и есть козел, пусть и маленький. Хотелось бегать, щипать травку, мекать-бекать, а желание вернуться обратно в человеческий мир притуплялось и теряло четкие очертания. Он постарался напрячься. Какая-то мысль цеплялась за мозг, пытаясь заставить его вспомнить важное.

— Что, козленочек, хмуришься? — неожиданно послышался голос Аленушки. — Пригорюнился? Говорила тебе: не пей из реченьки, не пей из прудика, не пей из озерца… А вам мужикам, бесполезно советы давать — все равно по-своему сделаете. Короче, наслаждайся жизнью. Недолго осталось, скоро тебя жарить будем, — она захохотала и потянула его дальше.

Вскоре они дошли до дворца. Из него вышел царь, сильно смахивающий на того, который мчался за котом с сапогами в лапах.

— Ах, каким ветром к нам такую красавицу занесло! — заохал он, театрально заламывая руки. — Женюсь, право слово, женюсь! Сей же момент! Вы согласны, девушка?

Аленушка покраснела, поправила платочек и скромно ответила:

— Согласна, царь-батюшка, разве ж от такого предложения отказываются. Только одна у меня к вам просьбочка.

— Глаголь, девица! — благосклонно позволил царь, решив, что с него не убудет.

— Козленочка тоже надо бы оставить со мной. Это братец Иванушка. Несмышленыш еще. Выпил водицы из озерца и оборотился в козла.

— Некоторые и без воды козлами становятся, понимаю. Бери своего братца и пойдем к свадебке готовиться.

Долго ли коротко ли, ходит козленочек по лужку перед дворцом и думу думает. Чего-то свербит в его кучерявой головушке, а толку — ноль. Тут мимо кот тихонько проходил. Говорит:

— Скоро тебя жарить будут. Быстрее думай.

— Как жарить? — всполошился козленок. Опять вышло только «бе-ме», но кот о смысле звуков догадался.

— Аленушка ведьмой обернулась. Велела костры жечь, а тебя освежевать и пожарить.

«Вот же напасть! Про то я и пытался вспомнить!» — подумала несчастная Сущность и решила еще разок бекнуть — вдруг кот поймет.

— Есть же способ миновать сию процедуру. Никак не вспомню, что делать надо.

Кот повертел головой по сторонам, боясь спалиться. Но решил помочь попавшему в беду козленочку, так как тому никакой пользы от мыслительной деятельности не было, более того, состояние мозга только ухудшалось.

— Перекинуться тебе надобно три раза через голову. Сечешь? Побежал я, а то царь сильно сердится за то, что я ему наврал про владения хозяина моего, — кот покрепче прижал к себе сапоги и рванул в сторону леса.

Запахло дымом. Забегали черти в ливреях. Они собирали хворост в кучи и поджигали костры, радостно потирая лапы в предвкушении знатного развлечения. Действовать следовало быстро. Козленочек попрыгал для разминки, не будучи уверенным в своей способности перекидываться через голову. Но тут он заметил, что пара чертей направилась к нему. В лапах они держали вовсе не хворост, а два здоровенных ножа. От такого зрелища у козленочка мороз по коже пробежал. Запрыгаешь тут, хоть через голову, хоть как. Он еще раз подпрыгнул на месте, глубоко вздохнул и перекинулся три раза через голову…

Вокруг стояли столы с пустыми бокалами. В распахнутое окно светило летнее солнце. Оглядев себя, понял, что оборотился в женщину, видимо, не молодую, но телом крепкую.

— Нелли Павловна! — раздался откуда-то крик. — Закончили? Убираем?

— Да, с этим закончили. Есть там еще группы сегодня? — слова сами формировались в предложения и вылетали изо рта. «Кто я? — подумалось и тут же пришел ответ: — Один из старейших работников завода марочных вин». Голова мыслила четко и ясно, не в пример козленочку. Впрочем, образ кучерявого быстро улетучивался. На его место вставали новые воспоминания.

— На сегодня все, Нелли Павловна. Кстати, тут вам просили передать — новое вино. Попробуйте. Пойдет под этикеткой с репродукциями картин Айвазовского.

«Нелли Павловна» взяла бутылку и почувствовала неодолимое желание выпить. Видимо, сказывалось старое желание опохмелиться. Она взяла чистый бокал и плеснула на дно.

— Вам, Серафима Андреевна, плеснуть? — спросила Нелли Павловна у коллеги.

— Отчего ж нет, плесните.

Они со знанием дела поболтали вино в бокале, посмотрели на свет, понюхали, засунув нос чуть ни целиком в бокал, и, наконец, сделали глоток. Красное было терпким и густым. В нем явно чувствовались нотки черной смородины, немного ежевики и цитруса. Чуток отдавало трюфелем, что было явным признаком дорогого вина.

— Молодцы, хороший букет получился, — похвалила «Нелли Павловна», все сильнее вживаясь в свой новый человеческий образ, который ей нравился больше и больше.

Серафима Андреевна согласилась и предложила еще по глоточку. В этот раз они налили побольше и насыпали в пиалу печенюшек.

— Будем здоровы, Нелли Павловна!

— Будем здоровы, Серафима Андреевна!

***

Все старательно выполнили инструкцию Германа. Нелли Павловна разлила красное по бокалам, Лена пошла открывать окно.

— Я помогу! — сразу вызвалась Нелли Павловна. — Окно старое, Леночка, аккуратнее.

Головы стажерок повернулись в сторону окна. Лена и Нелли Павловна придерживали одну створку, пытаясь осторожно дергать другую.

— Тогда было тяжелее, — прокомментировала Лена, — ветер сильно дул.

Три женщины поднялись со стульев. Одна пошла помогать.

— А вы просто стояли? — обратился Герман к двум другим женщинам.

— Да, там уже трое столпились. Мы понимали, что особо от нас толку никакого, но остались стоять.

— А Малика что делала?

— Я совсем не помню. Вроде, она тоже встала, но точно сказать не могу — мы повернулись к ней спиной. Когда рассаживались обратно, она сидела…

Герман обратился к Ирине, подруге Малики:

— А вы что делали? И вы должны были видеть Малику — она находилась перед вами.

— Я сидела. Малика сначала вскочила, как и все, потом села. И мы все смотрели в сторону окна. Но это все быстро закончилось. Буквально минут за пять. Ничего особенного не произошло, — Ирина говорила быстро и крутила пустой бокал в руках.

— Так, мы с вами пройдем в другую комнату, — Герман показал Ирине рукой в сторону двери. — Остальные, пожалуйста, оставайтесь здесь.

— Зачем в другую комнату? — запротестовала Ирина. — Что я сделала?

— Сейчас важно каждого опросить отдельно, — отрезал Герман. — Не нервничайте.

В дегустационном зале остался полицейский и один из охранников завода. Герман с Ириной пошли в служебную комнатенку, располагавшуюся за соседней дверью. Не успел Герман начать разговор, как у него зазвонил мобильный.

— Привет, — бодро поприветствовал его Серега. — Говорить можешь?

— Минутку, выйду из комнаты. — Герман закрыл за собой дверь и встал в коридоре. — Давай, слушаю.

— Ты был прав. Я тут побродил в округе с фоткой Малики, поспрашивал. Соседи ничего особенного не сказали, а вот ближе к набережной ее узнали в паре маленьких продовольственных и, самое главное, в парикмахерской. Дело в том, что окно парикмахерской выходит на магазинную улицу, которая тянется вдоль набережной. Малику несколько раз видели входящей или выходящей из ювелирной мастерской. Интересно и другое — подружку, судя по описанию, тоже видели в мастерской. То есть, они обе туда зачем-то захаживали. Надо бы зайти в эту мастерскую.

— Отлично! Тогда иди в ювелирку. А я тут закончу. И еще запроси сразу информацию по мастерской. Как зарегистрирована, кто владелец. Ну сам понимаешь.

Поговорив с Серегой, Герман зашел в комнатку, где его ждала Ирина. Теперь интерес к ней удвоился.

— Итак, расскажите мне про ювелирную мастерскую по улице Морской, девятнадцать.

— А что с ней? — женщина заметно напряглась, но изо всех сил пыталась напустить на себя равнодушный вид.

— Вас и Малику видели в ней неоднократно. Для ищущих любой заработок женщин странно регулярно захаживать в ювелирку.

— Почему Малика туда ходила, понятия не имею. — Ирина закинула ногу на ногу и посмотрела по сторонам. — А я… я ходила просто посмотреть. Как-то что-то ремонтировала… из старого.

— Хорошо, — кивнул Герман, захлопывая блокнот. — Пойдемте.

В дегустационном зале стоял гул, будто рой пчел налетел: женщины горячо обсуждали происшествие. Герман вздохнул и постарался перекричать их голоса:

— Всем придется дать подписку о невыезде. Ваша помощь еще понадобится.

— Да куда нам ехать-то? — хмыкнула Лена. — Даже были б деньги, из-за коронавируса не разгуляешься особо.

Все согласно закивали, но Герман спор затевать не стал.

— Порядок есть порядок, — заключил он. — Бумаги подписывайте и будьте готовы подъехать в отделение, если понадобится. А вот вам, — он обратился к Ирине, — придется поехать в отделение прямо сейчас.

— Но я не могу! У меня куча дел! И так тут просидела полдня!

— Придется дела отложить. Мы постараемся побыстрее вас отпустить, но пока подождите нас с товарищем. Мы вынуждены будем продолжить с вами беседу.

По дороге к машине снова позвонил Серега.

— Две новости, Герман, — заговорил он запыхавшимся голосом.

— Плохая и хорошая? — усмехнулся детектив.

— Скорее, обе любопытные. Я зашел в мастерскую. Там маленький магазинчик и закуток, где находится мастерская по ремонту. Внутри был один мужчина за прилавком. Показываю ему фото Малики, спрашиваю, знал ли он ее. Тот плечами пожимает: «Не помню». А тут мне звонят из отделения. Короче, хозяин мастерской сидел по делу о кражах с ювелирного завода в Волгореченске. Вышел за хорошее поведение и поехал сюда при старой власти. Зарегистрировал магазин бижутерии, потому никакого внимания не привлекал. А ремонт зарегистрирован, как металлоремонт, типа ключи всякие и тому подобное. Я и говорю хозяину: мол, пройдемте в отделение давать показания. Тот попросился переодеться и взять документы. Я разрешил. Он в подсобку. Слышу, дверь — хлоп! Я побежал туда, а там служебный выход. Но выходит-то он на набережную, а по ней как раз Егорыч идет, патрулирует. Я ему ору: «Егорыч, бери гада!» Ну Егорыч и взял, даже бежать не пришлось — ювелир прямо к нему в руки чесал.

— Так понимаю, теперь бегун в отделении?

— Да, в нем родимом.

— Я ему подругу везу. До встречи!

В отделении, несмотря на небольшое пространство для маневра, для начала решили двух свидетелей не сталкивать лицом к лицу. Ювелира оставили писать объяснительную — зачем пытался бежать от стражей порядка. А в другой комнате Ирина начала писать в подробностях о своем знакомстве с Маликой и о посещении мастерской. Вооружившись ордером на обыск, там уже шуровала полиция. В маленьком кабинете Германа, где он обитался вместе с Оленькой, собралась небольшая группа.

— Мы получили весьма интересную информацию, — объявил хозяин кабинета, шелестя бумажками. — Но весьма разношерстную. Считаю, что все это как-то связано с отравлением Малики Юнусовой. Итак, действующие лица нашего спектакля: Сидорчук Дмитрий Юрьевич, отсидел пять лет с две тысячи пятого по две тысячи десятый за постоянные хищения золотишка с завода, вышел, переехал на Украину…

— В Украину, — хихикнула Оля, но Герман только сурово на нее зыркнул: не до шуточек.

— Так вот, здесь открыл магазин бижутерии и мастерскую по ремонту металлоизделий. Только что звонили оттуда наши ребята. В сейфе нашли кучу золотишка. Опросили народ из близлежащих кафе и магазинов. Говорят, скупал и перепродавал золотые изделия, но это лишь слухи и догадки. А вот золото из сейфа уже можно к делу присовокуплять. Сейчас домой к нему поехали. Второе действующее лицо — Малахова Ирина Олеговна…

— Всегда сочувствовал женщинам с таким отчеством, — хохотнул Серега.

— Почему? — полюбопытствовала Оля.

— ОлеГАВНА! — четко произнес Серега. — Понимаешь? Мы же не произносим «о», получается смешно. Прости, Герман, продолжай.

— Спасибо, — ехидно произнес детектив. — Малахова, как опять-таки оперативно выяснили наши сотрудники с помощью «Чачи-бухачи»… Не ржать! Кадровики компании нам прислали ее послужной список под названием «Резюме», блин, ничего русского уже не осталось, и копию трудовой. Так вот, она работала на том же заводе, что и Сидорчук, в то же время. Никакой связи с его хищениями не установлено. Однако интересненькие совпаденьица. Сюда после отсидки сначала переехал Сидорчук, чуть позже переехала Малахова. В общем, засучиваем в переносном смысле рукава и идем вытряхивать информацию. Сейчас только получим результаты обыска у обоих.

Результаты обыска оказались весьма интересными. У Сидорчука нашли золотишко, причем, было подозрение, что часть золота являлась не обнаруженной в свое время пропажей с завода, а другая часть — неофициально скупленной у населения. Впрочем, у Малаховой тоже нашли золото. В том же ящике комода стояла маленькая баночка из-под лекарства. Так как дело было связано с отравлением, баночку отправили на экспертизу, но даже предварительный анализ показал наличие в ней цианида.

— Они там зачем-то используют цианистый калий в ювелирном деле. Видимо, стащили тогда же, давно, с завода, — доложил сотрудник.

Оставалось связать все ниточки. Герман никак не мог взять в толк, зачем было травить несчастную Малику, зачем устраиваться в «Чачу-бухачу», зачем Малика врала про работу уборщицей в пансионате и зачем ходила к Сидорчуку в магазинчик. Но так как против Малаховой нашлись улики, Герман надеялся на ее признания. И Сидорчук, скорее всего, захочет сотрудничать и расскажет правду.

— Ирина Олеговна, советую вам во всем признаться, — ласково начал свою речь Герман. — Вы единственная, кто мог подсыпать цианид в бокал Юнусовой, когда все смотрели на окно. Вы сидели за столом последней. За вами никого не было, никто не мог этого заметить. Плюс, у вас дома нашли баночку, в которой хранился цианистый калий.

Женщина зарыдала.

— Сволочь! — слышалось сквозь рыдания. — Всю жизнь мою сгубил! Ирод!

— Давайте успокоимся и все расскажем по порядку. — Герман взял несколько салфеток и сунул Ирине.

Прошло несколько дней. Оленька, не имевшая возможности нормально поговорить с Германом, наконец, сдав все отчеты по делу, предложила заказать пиццу и посидеть спокойно, пока никакой турист ничего не напортачил.

— Рассказывай! Прямо сериал какой-то любовный получается, но я не все поняла.

Герман дожевал кусок пиццы, отхлебнул кофе и кивнул Оле.

— Сам в шоке! Представляешь, эта Ирина была влюблена в Сидорчука со времен ювелирного техникума. Устроилась вслед за ним на завод. А он сразу начал приворовывать помаленьку. Часть, пользуясь любовью Малаховой, хранил у нее, часть перепродавал. Из остального делал украшения. Ну и тоже продавал. Но его поймали в итоге. Однако об участии Ирины в деле никто не знал. Она ведь не только хранила украденное золото и пресловутый цианистый калий, но и помогала перепродавать украшения. Когда они сюда переехали, Ирина перевезла то, что хранилось у нее. Здесь бизнес сначала шел паршиво. Сидорчук боялся попасться, а с его судимостью это имело бы печальные последствия. Прошло почти десять лет. Расслабился маленько. Решил расширить свою деятельность. И тут к нему пришла Малика. Она хотела сдать свои украшения, потому что денег в семье совсем не было. Пришла она в апреле. На дворе ковид, а ювелир вздумал влюбиться. Он всячески начал обхаживать Малику, а она, видевшая в жизни лишь бедность, унижения от свекрови и побои от мужа, растаяла и тоже влюбилась. Короче, сначала Малика наврала про работу, чтобы бегать к Сидорчуку на свидания, а потом он еще и попросил ее развозить заказанные украшения или забирать сдаваемые.

— Ирина заревновала, — догадалась Оля, — но травить-то зачем?

— О, там история развивалась по полной программе! Сидорчуку попреки Ирины надоели. К тому же она начала его шантажировать: мол, пойдет в полицию и накапает на него. Тогда наш ювелир решил тайно отсюда съехать. Причем, вместе с Маликой.

— Она же замужем, — встряла Оленька.

— Ой, кого это останавливало, наивная ты душа. Кстати, она могла бы и развестись, чисто теоретически. Детей нет, делить нечего… Короче говоря, Сидорчук начал готовить побег. А чтобы мозги Ирине запудрить, попросил ее вместе с Маликой пойти устроиться в «Чачу-бухачу». Типа он договорился с директором одного из магазинов сети, что дамы будут там приторговывать золотыми украшениями. Ирине сказал: «Видишь, Малика просто на меня работает. Никакой любви. Все нормально». Та сначала поверила. Юнусова вообще девушка наивная — что ей Сидорчук говорил, все принимала на веру. С Ириной она даже подружилась. На свою голову. А Малахова такой наивностью не страдала. Видит, у нее Сидорчук перестал хранить драгоценности и даже попросил ему потихоньку отдать те, что уже ей передал раньше. Вскоре грянул гром, — Герман куснул пиццу и с аппетитом начал жевать.

— Что? Что случилось-то? — Оля с укоризной посмотрела на коллегу.

— Ирина нашла билеты на автобус до Ростова-на-Дону. Два билета. У Сидорчука нашла в ящике стола в магазине. Он отошел, прости, в туалет. Она давай у него шуровать и нашла.

— Его надо было по логике травить, — предположила Оля. — Это ж он сволочь, как она кричала, и жизнь ей испортил. Как-то так.

— Не совсем. Ирина его любила, раз. Деньги не хотела терять, два. Поэтому решила убрать с дороги соперницу. Она вообще не предполагала, что ее поймают. Ведь какой выдался удобный случай. Ирина постоянно с собой носила в пакетике яд, чтобы при малейшей возможности сыпануть его Малике в напиток — хоть в воду, хоть в кофе, хоть в чай. Но на дегустации, когда все смотрели, буквально с минуты две, в сторону окна, Ирина поняла, что это ее шанс, и высыпала в бокал с вином яд.

— Но в ее сумочке ничего не нашли.

— Она умудрилась до приезда полиции незаметно выкинуть пакетик в пресловутое окно. Стояла суета, никто этого не заметил, так как все столпились около Малики. Сумку потом выбросила тоже. Мы же их отпустили. Она вечерком и выкинула.

— Да-а-а, — протянула Оля, — кошмар какой!

— Любовь зла! — философски заключил Герман и подмигнул Оленьке.

***

Эх, хорошая у него была в последний раз работа. На заводе марочных вин проводил дегустации. И тело досталось довольно здоровое для такого возраста. Красота, да и только. Но Нелли Павловна начала спиваться. Нет, он не виноват, просто постоянно хотелось опохмелиться, а тут такое дело — вино всегда под рукой. Короче, уволили его в лице Нелли Павловны, а точнее, упекли на пенсию. С расстройства та запила еще больше, уже крепкие напитки начала употреблять. И померла. С непривычки, наверное.

Сущности оставалось только брести по своей пустыне. Жаль. Многое не успел понять. Например, чего там все в масках и перчатках. Ковид какой-то. Зато какие вина попробовал в теле прекрасной Нелли Павловны! Сколько знаний о разных напитках приобрел! Только впустую все в пустыне.

Вдали померещились танцующие в бочках с виноградом черти.

— Тьфу на вас, нечистая сила! — и он повернул в другую сторону.

Англичанка умирает под Рождество

Труп. «Труп, — считал Герман, — всегда плохо», и вовсе не из гуманных побуждений. Труп — это ненормированный рабочий день, отсутствие нормальных выходных, нагоняи от начальства и прочие неудобства. Благо, трупы в маленьком южном городке наблюдались не часто, а даже, скорее, редко. Последний серьезный труп случился полгода назад. И вот на тебе!

Женщина лежала на кухонном полу, лицом вниз. Футболка едва прикрывала спину, ноги торчали во всю свою небольшую длину, представляя взору довольно крупные ляжки, лодыжки и здоровые ступни. Ноги были не бриты, «ну да бог с ним», — философски заключил Герман. Тут не до эстетики. Короткая стрижка позволяла узреть шею, и, судя по всему, женщину задушили.

— Задушена, — подтвердила догадку Германа судмедэксперт Оля.

— Уверена?

— Надо, конечно, мне ее осмотреть, — ответила Оленька, доставая перчатки, — но судя по отметинам на шее, душили.

В этот момент из комнаты вышел участковый с паспортом в руках.

— Влипли мы, братцы, — уныло сказал он, проявляя легкий сексизм в отношении судмедэксперта женского пола. — Трупом является англичанка.

«Сон в руку, — подумал Герман. — Наванговал себе удачи».

***

То был эдакий лубочный Лондон. Или Лондон нельзя называть лубочным? Впрочем, какая разница. Германа в данной ситуации лингвистика не волновала. Он оглядывался по сторонам и медленно брел по улице, которая четко сигнализировала ему о том, что он находится в столице Великобритании. Людей не было, но мимо проезжали красные двухэтажные автобусы, на тротуаре стояли красные телефонные будки, клубился туман, накрапывал мерзкий дождик, вдали виднелся Биг Бен — короче, все признаки Лондона на лицо. Герману вдруг стало интересно, по какой же улице он идет. Со школы он помнил о Лондоне крайне мало, а что касается названий улиц так практически ничего: Оксфорд стрит и Бейкер стрит. Герман начал смотреть на фасады домов. Первой встретилась табличка «Masons», потом «Russian oligarchs» и, наконец, «Baker Street». Еле слышно заиграла музыка из советского фильма о Шерлоке.

Неожиданно распахнулась дверь подъезда, и на улицу выскочил человек, сразу напомнивший Герману Холмса.

— Hello, — бодро сказал Холмс. — How are you?

— Fine, — отрапортовал Герман, — and you? — высыпались из него практически все школьные знания английского.

— Оставим это, — ответил Холмс по-русски. — За нами следят, — он показал пальцем на скамейку, стоявшую напротив входной двери. — Нам следует пройти в дом. Там подслушивают, но где-то нам надо поговорить.

На скамейке сидели двое и нагло разглядывали в полевой бинокль Германа с Шерлоком.

— А зачем они за нами следят? — удивился Герман.

Вместо ответа Холмс схватил его за рукав куртки и втащил в подъезд. Квартира знаменитого сыщика находилась на втором этаже. Клубы тумана заполнили лестницу и даже норовили вползти в квартиру. В комнатах царил полумрак. Герман послушно прошел за Холмсом до конца коридора, напоминавшего коридоры коммунальных квартир: узкий, длинный, а по сторонам двери в многочисленные комнаты. Большинство дверей стояли распахнутыми, но разглядеть хоть что-то из-за полумрака и вползшего кое-куда тумана было крайне сложно.

— Садитесь, — чуть не силой впихнув Германа в кресло, предложил Шерлок. Сам подошел к окну и выглянул на улицу.

— Сидят, — констатировал он спокойно. — Верные слуги режима.

— Так все-таки, зачем они за вами следят? — не отставал Герман.

Ответить Холмс опять не смог. В комнату вошла миссис Хадсон. Выглядела она странновато и не походила на советскую актрису Рину Зелёную. Руки женщины украшали татуировки с изображениями драконов, на ногах красовались высокие ботинки, на голове — дреды, выкрашенные в лиловый цвет. На миссис Хадсон была надета белая блузка с широченными рукавами и длинная, пышная, голубая в зеленую клетку юбка. Несмотря на подобный прикид Герман сразу признал хозяйку Шерлокова дома.

— Хэло, — вежливо пробормотал он, но спросить про «как дела» не успел.

— Ах, бросьте! — махнула рукой миссис Хадсон. — Чаю будете?

— Милочка, приличные люди чай пьют в пять. А сейчас всего четыре сорок, — поморщился Шерлок. — Впрочем, несите. Не возражаете выпить чаю пораньше? — обратился он к Герману. Тот помотал головой: на работе, что существовала где-то далеко на Родине, чай пили, когда вздумается.

Холмс подошел к деревянному буфету и вынул виски.

— Итак, начнем, — опять послышалась музыка из советского фильма. — Те двое, что сидят на улице, следят за мной, так как я расследую дело чрезвычайной важности. Оно касается здоровья королевы! — Шерлок поставил на стол два стакана и плеснул в них вискаря. — К ней мы позже пройдемся. Вас следует представить.

Герман нервно глотнул виски: знакомиться с королевой Великобритании никогда не входило в его планы. Ладно английский, он манер не знал. Мало ли, сделает что-то не так, страну опозорит.

— Зачем королеве? — выдавил он из себя.

— Она наняла меня для предотвращения убийства. Ее хотят отравить. Скорее всего, отравить. Так считает служба безопасности королевы. Ниточки ведут в Россию. Поэтому разыскали вас, как одного из лучших русских детективов.

Герману комплимент польстил, но он постарался не терять нить разговора.

— Почему ниточки ведут в Россию? Зачем нам убивать вашу королеву?

— Ха! Вам не надо. Но хотят все свалить на вас. Для этого к вам в ближайшее время отправится, или уже отправился, человек. Он вывезет яд из России. Дело предстанет так, будто ему русские яд передали. А вот и нет!

— А кто?

В комнату вошла миссис Хадсон с подносом в руках.

— Опять пьете, — констатировала она, увидев виски.

— Пьем, — согласился Холмс. — Работа нервная.

Кроме чая на столе материализовались сэндвичи с огурцом и хлеб с маслом. «Не густо», — подумал Герман, но сэндвич взял. Следовало закусывать, чтобы не пропустить ничего важного. Дело попахивало большой политикой.

— Это нам и следует выяснить! — Холмс снова наполнил бокалы и тоже хрустнул огурцом. — После смерти королевы монархию отменят. Есть заинтересованные лица, как внутри страны, так и за рубежом. Ваша задача найти курьера, который повезет из России яд.

— Как я его найду? — растеряно спросил Герман, представив себе свою бескрайнюю Родину, на просторах которой бродит «курьер».

— Или ее, — промолвил Холмс, — вполне в духе современной эпохи, отправить к вам женщину!

***

После небольшой, вполне естественной суеты, решено было немедленно звонить начальству. Пусть уж оно докладывает, куда следует, о наличии трупа иностранного происхождения. Участковый пошел звонить в комнату, чтобы не нюхать неприятный запах, уже начавший распространяться по кухне. А Герман, вспомнив сон, решил, несмотря на явную нелепость происходившего в нем, попросить Олю об одолжении.

— Шурани-ка тут быстренько, Оленька. Вдруг чего найдешь. Увезут труп, поминай как звали, — он мгновенно оценил удивленный взгляд судмедэксперта. — Понимаешь, ведь кто-то из местных должен быть замешан. Нам следует узнать об этом первыми, — объяснил он ей свой неожиданный порыв продолжать расследование самостоятельно.

Оля кивнула и окинула взором кухню. В однокомнатной хрущёбе она была невелика. На столе стоял ноутбук, чашка с недопитым чаем (не к месту вспомнился файв-о-клок у Холмса), возле плиты и мойки ничего интересного для следствия не наблюдалось — так, обычная кухонная утварь.

— Скачать бы оттуда все, — показала пальцем в сторону ноута Оленька.

— Давай! Сможешь быстренько?

— Постараюсь! — Оля стянула перчатки, достала флэшку из сумки и стукнула по клавиатуре пальцем. Комп ожил. — Заснуть не успел, — деловито прокомментировала судмедэксперт. — А то вдруг там пароль. Сейчас все скачаю.

В комнате бормотал несчастный участковый, которому пришлось докладывать по сто раз ситуацию начальству, переключавшему его, судя по всему, с одного человека на другого, не желая принимать труп англичанки на себя.

— Быстрый, — похвалила ноут Оля, показывая на экран, где бежали строчки перекачиваемых файлов.

Когда участковый вернулся, дело было сделано.

— Ну что там? — спросил Герман, кивнув на телефон. — Сильно осерчали?

— Еще бы! — ответил парень, утирая пот со лба. — Спрашивают, откуда она вообще тут взялась.

— Логичный вопрос. И откуда?

— Почем я знаю. Надо идти проверять, кто тут живет. Допрашивать хозяина квартиры. Я-то думал, он и помер, когда нам поступил звонок.

— От кого, кстати, звонок? — нахмурился Герман. А ведь и верно: кто сообщил в полицию о трупе? В квартире никого не было, дверь была аккуратно прикрыта — даже незаметно, что не заперта.

— Аноним. Позвонил мужским голосом и сообщил, что по этому адресу труп. Мы не успели спросить, кто звонит, как он повесил трубку. На всякий случай поехал проверить, — участковый задумался на минуту. — Мне теперь кажется, что-то было странное в его голосе. Вот будто он с акцентом говорил.

— Это тебе именно теперь мерещится, Петь, — встряла Оля, — когда ты знаешь, что труп английский.

Все немного помолчали.

— Поехали, проверим, кто тут хозяин, — предложил, наконец заговорив, Герман. — И, да, что все-таки велели делать с трупом?

— Пока в морг. Все запротоколировать по закону, ничего не упустить. Ждать звонка. Они там сейчас в посольство звонят.

— Зови понятых. И машину вызывай. Оформим и поедем про хозяина выяснять, — Герман вздохнул. — Оль, а сколько она тут лежит?

— Хороший вопрос. Думаю, не меньше суток.

— Пахнет не сильно, — прокомментировал участковый. — Даже странно.

— Не, нормально. Смотри, тут окно открыто, в комнате открыто. На улице декабрь. Не морг, конечно, но для трупа хорошо.

Герман внутренне не согласился с Олиным утверждением. По его мнению для трупа не бывает ничего хорошего, потому что он труп. Но судмедэксперту виднее. Наверное, она на трупы иначе смотрит.

Уже к вечеру, закончив все формальности, они добрались до конторы. От участкового пришло письмо с данными на хозяина. Герман прочитал вслух:

— Елькин Юрий Митрофанович, тысяча девятьсот восьмидесятого года, работает в Ростове-на-Дону, квартиру незаконно сдает. У него там бабка прописана, но бабуля умерла еще пять лет назад. Вот бардак-то у нас, а?! — шумно выдохнул Герман. — И нормально, получает по бабуле скидку на квартплату, и никто не чешется, что она уж померла сто раз.

— Один раз, — машинально поправила Оля. — Сто раз нельзя умереть.

Иногда она бывала занудновата, но Герман не обращал на такие нюансы внимания — профессия на всех накладывает отпечаток.

— Короче, Петра надо отправить в Ростов. Быстренько допросить парня. Потому что пока мы отправим официальный запрос, пока получим ответ, конец света наступит.

Герман схватил мобильный и начал набирать номер участкового. Он не заметил удивления в глазах Оленьки, поразившейся такой прыти коллеги. Конечно, Герман никогда не отлынивал от работы. Будучи человеком одиноким, детектив мог проводить дни и ночи, расследуя преступления. Вот только на преступления их городок был не щедр, а потому весь отдел привык к жизни размеренной, чье течение нарушалось лишь кражами, да семейными разборками…

— У Петьки друг как раз едет в Ростов, — радостно хлопнув крышкой телефона, сообщил Герман. — Он его с собой захватит. Отлично, — от возбуждения Герман вскочил со стула и зашагал по комнатенке. — Казенные деньги не придется выбивать на поездку. Он Петьку должен и туда, и обратно подхватить.

Надеждам не суждено было сбыться. Утром участковый позвонил Герману и ошарашил известием: Елькин Юрий Митрофанович был убит, причем, судя по всему, примерно тогда же, когда и англичанка. Петр попросил местных высылать ему все сведения об убийстве, а пока его друг не двинулся в обратный путь, сидел в отделении и читал то, что уже удалось накопать.

— А ты говоришь! — воскликнул Герман, хотя Оленька в общем-то ничего особо сказать и не успела. — Смотри, что там у англичанки в компьютере. Не ровен час, заберут ее у нас и дело прикроют.

Не успел Герман закрыть рот, а Оля ему ответить, как зазвонил телефон. Герман гаркнул:

— Слушаю! — Дальше он кивал и делал пометки, которые чуть позже оказались не словами, а попыткой нарисовать котика. — Все! Труп забирают! — сообщил он, завершив краткую беседу. — К нам вылетают представители посольства Великобритании. Сами заберут ее вещи из опечатанной квартиры, сфотографируют место преступления и заберут все документы, которые мы успели составить. Отдавать велели оригиналы, — Герман хмыкнул. — Беги, копируй! Оля, давай, — он достал папку. — Несись! Твое все здесь?

— Да, я свое заключение вчера вечером подшила. Англичанку сначала стукнули тяжелым предметом по голове, она упала, затем ее задушили. Видимо, убийцу она знала и спокойно впустила в квартиру.

— Еще бы! Знала, знала. Кто будет открывать незнакомцу в футболке и трусах?

— Может англичане открывают, — предположила Оля. — Да и футболка длинная.

По мнению Германа длина футболки в данном случае роли не играла.

— Иди, короче, копируй!

Оля побежала выполнять поручение. Она не задавалась мыслью, зачем Герман нарушает трудовую дисциплину. Ей самой стало интересно докопаться до истины, ведь с компьютера англичанки скопировалось много интересного. В отсутствии судмедэксперта Герман начал просматривать почту от участкового, коротавшего время в Ростове. Выходило, будто Елькина убили каким-то странным образом. Местные считали, что мужик отравился газом. То ли сам отравился, то ли его отравили. Однако духовка была закрыта. «Может, закрыл убийца духовку», — предполагал Петр в сообщении.

— Ага, вернулся в противогазе и закрыл, — пробормотал Герман, — или платочком влажным лицо закрыл, дабы внимания не привлекать. Странно.

Оленька плюхнула перед ним на стол две папки. Одну Герман отправил в большой общий сейф, другую кинул в маленький, личный, где хранил оружие и свои документы.

— Я ночью все файлы просмотрела, — прервала его раздумья Оля.

— Пошли обедать. В кафе расскажешь, — Герману не хотелось продолжать обсуждение в кабинете, да и есть нестерпимо захотелось.

На улице шел снег. Непривычно крупные для этих краев хлопья таяли, не долетая до земли. Но их было так много, что на газонах в некоторых местах даже образовались белые островки не успевшего растаять снега. Небо потемнело, солнце совсем скрылось за тучами, ветер кружил снежинки, и те норовили попасть в нос, в уши, забраться за шиворот. Люди зябко кутались в неприспособленную для подобной погоды одежку.

— Ничего себе! — ахнула Оля. — Посмотри, что творится!

Несмотря на мысли об убийстве, Герман тоже удивился.

— Рождество сегодня у католиков, — хмыкнула Оля. — Вот бы англичанке понравился такой поворот.

— Уж куда лучше, чем помереть, — философски заметил Герман. — Чего ее сюда принесло.

— Сейчас сядем в тепло, кое-что доложу, — пообещала девушка. — А то снег в рот попадает.

В кафе, купив бизнес ланч, отличавшийся дешевизной, но, с другой стороны, и полным комплектом еды — от салата до десерта с морсом — Герман с Олей сели за дальний столик у окна. Они в очередной раз удивились природному катаклизму, развернувшемуся на улице: там начиналась настоящая пурга и, несмотря на плюсовую температуру, снег отвоевывал себе все большее и большее пространство. Прохожие пытались прыгать через снежную кашицу, заматывали головы легкими шарфами, натягивали капюшоны, многие забегали в кафе, переждать снежную бурю. Зонты открывать было бесполезно: злой ветер ломал спицы, складывая и вырывая их из рук.

— Итак, — Оля выдавила в салат майонез и начала бодро мешать его вилкой, — англичанку зовут Тереза Браун. Она забронировала квартиру через Интернет, через специальный сайт для тех, кто не хочет жить в гостинице. Она переписывалась с Елькиным по этому вопросу, перевела ему денег на карточку. В переписке с друзьями указывает, что хотела посмотреть тут у нас православный собор восемнадцатого века.

— Красивый, — кивнул Герман, — но таких по России немало.

— А вот, якобы, хотела посмотреть, как живут в маленьких городах простые россияне. Так я поняла из переписки. Английский там простой, без выкрутасов. Думаю, перевела все верно. До Рождества уже собиралась уехать, — Оля задумалась. — Да, точно. Вчера у нее был билет на самолет с посадкой в Москве.

***

На сей раз Герман шел мимо Букингемского дворца. Напротив него, на тротуаре играли ребята, весьма напоминавшие знаменитых «Битлов». Прислушавшись, Герман узнал «Yesterday» и остановился возле певцов.

— Ты бы здесь долго не стоял, — раздался голос над ухом. — Только остановишься, тут же деньги начинают требовать: мол, раз слушаешь, значит плати.

Герман обернулся. Рядом стоял Холмс.

— Пошли, пошли, — подергал Шерлок его за руку. — Смотри, уже косятся недобрым взглядом. Искусство должно принадлежать народу! — крикнул он «Битлам» и потащил Германа к дворцу.

Певцы показали Холмсу неприличный жест, но тот не обращал на них больше никакого внимания.

— Куда мы идем? — Герман четко видел направление движения, однако знакомиться с королевой готов не был.

— К Елизавете на поклон, — прошипел Холмс и с широкой улыбкой сказал охранникам: — Мы по записи. Лично лорд-канцлер записывал.

Их пропустили. Во дворе было пусто, как и в гулких коридорах дворца. Герман послушно шагал за Холмсом, который, казалось, знает Букингемский дворец, как свои пять пальцев. Неожиданно из-за угла навстречу выбежали три собачки.

— Корги, — кратко бросил Холмс. — Милые, но кусачие. К ним даже психолог ходил.

— Не помогло? — участливо спросил Герман, пытаясь держаться от рыжих симпатяшек подальше.

— Не помогло. А, с другой стороны, как вы себе представляете беседу психолога с собаками? Что вас, догги, беспокоит? Почему вы такая кусачая? Детские обиды? Отнимали кость? Ерунда! Полная чушь! — Шерлок свернул налево из центрального холла, и они очутились в гостиной, где за длинным столом восседала королева. Герман старушку сразу узнал.

— Good afternoon, — сказала седовласая бабуля с шикарным, истинно королевским произношением. — Welcome to Buckingham Palace!

— Thank you very much, — промямлил Герман, стыдясь своего жуткого акцента.

Королева предложила присесть. Опять принесли сэндвичи с огурцом и хлеб с маслом.

«Жидковато как-то кушают», — подумал Герман, но сэндвич потянул к себе, а что делать.

В итоге им рассказали то, что уже было известно: королеву хотят отравить, отраву повезут из России, чтобы потом бодро перевести на нее стрелки. В Россию отраву, видимо, завезли заранее. Вроде, из Франции перевозили, во флаконе «Шанель № 5». Но во Францию тоже откуда-то ввезли. Не исключено, что из самой Англии и доставили. Отравление планируется на Рождество, когда во дворце состоится грандиозный прием. То есть, в Россию курьер прибудет в декабре. Его отъезд из страны заснимут, а потом скажут: русские виноваты.

Когда Герман и Шерлок вышли обратно на улицу, Герман признался:

— Есть тут у нас странная англичанка. Точнее, ее труп. Не наш ли это курьер? Ведь к нам в городок иностранцы не особо заезжают, а тут такое дело, — он кратко рассказал Холмсу суть дела.

— Это она! — вскричал Холмс. — Но почему она труп? Нам англичанка нужна живой! Чтобы распутать клубок, выяснить, кто собирается отравить королеву!

Герман и сам бы хотел знать, отчего убили Терезу. Скоро ее тело отвезут в Москву, на том и закончится это дело. Расследование уже сейчас велели остановить и передать все бумаги англичанам. Как же двигаться вперед, чтобы понять, кто задушил мисс Браун и отравил газом Елькина?

— Газ! — воскликнул Герман. — Элементарно, Холмс!

***

— Петя, копай там про газ, — тарабанил в трубку Герман поутру. — Там что-то связано с газом. Это не плита, точно. Попробуй выяснить, что нарыли эксперты. Какой-то анализ ведь проводили они. Копай!

«Копать» участковому, неожиданно оказавшемуся в командировке в Ростове, было не сложно: он сдружился с ребятами из местного отдела, попивал с ними пиво и болтал по душам. Обратно ехать Петя не мог по совершенно объективным обстоятельствам. Из-за снега дороги перекрыли до улучшения погодных условий. Ближайшие аэропорты тоже закрыли — снег валил и валил. Не вылетели из Москвы и представители английского посольства. Труп англичанки продолжал куковать в морге.

— Понимаешь, — рассуждал Герман, обращаясь к Оленьке, — отравить можно ведь не только газом из духовки, но и каким-то другим отравляющим веществом.

— Только зачем травить Елькина? — не брала Оля в толк. — Непонятно, как вообще они связаны — англичанка и хозяин квартиры. У нее ничего не украли, даже искать ничего не пытались.

— Не пытались, — тут Герман решил рассказать Оле про свои сны и встречи с Холмсом.

— Ты считаешь, что Тереза — курьер? — спросила совершенно серьезно судмедэксперт после того, как Герман закончил говорить. — Тогда, получается, тем самым газом, что ей велели вывезти из России отравили Елькина. Почему-то. Петя ничего интересного не сообщает?

— Молчит, — и тут Герман схватил телефон. — Петруха, — громко зашептал он в трубку, — разузнай, не находили там у Елькина духи «Шанель № 5». Их могли не искать. Кому нужны женские духи. Если не находили, под любым предлогом напросись на осмотр квартиры и ищи пузырек. Осторожно, на всякий случай. И отдайте на экспертизу.

— Ты думаешь, там был газ? — Олины глаза округлились.

— Холмс сказал, что королеву хотят отравить, а чем, он не знал. Но по сведениям королевской службы безопасности отравляющее вещество должны были перевозить в «Шанели». Почему-то вместо королевы умер Елькин. Тем не менее, если найдут духи, появится зацепочка.

На улице разыгралась настоящая снежная буря. Даже в кабинете слышались завывания ветра и грохот морских волн о берег. Выходить из теплого помещения совершенно не хотелось, поэтому Оленька предложила заказать доставку пиццы.

— Курьера тебе не жалко, — покачал головой Герман. Фраза получилась двусмысленной.

Судмедэксперт курьера не пожалела, и вскоре весь в липком снегу на пороге материализовался парень с рюкзаком-термосом за плечами.

— Много заказов? — спросил участливо Герман.

— Ужас! — живо откликнулся парень. — Все как с ума посходили. Но я их понимаю. Кому охота из дома в такую погоду выходить.

И тут Герман решил спросить про англичанку. Она-то должна была заказывать пиццу на дом, а нормальная доставка в этом районе одна.

— Ха, помню, конечно, — курьер заулыбался. — Сам я не ходил. Мой друг к ней пошел. Забавная, говорит, девица. Еле-еле по-русски лопочет. И квартиру в простом доме сняла, обычная хрущеба. Храм, говорит, ваш хочу посмотреть. Друг мой ей говорит: «У нас храмов таких в России куча». Типа, гордо так говорит о родине. А она: «Интересно смотреть маленький городок».

— Больше ничего интересного не было? И не помнишь, когда твой друг привозил ей заказ? — не отставал Герман.

Парень нахмурился и уставился в потолок.

— Заказ доставлял в пятницу. Точно в пятницу, потому что потом мы умаялись тащить пиццы в офис. Тут недалеко в офисный центр тащили целую гору пиццы. Они корпоратив устроили. Так что да, днем в пятницу. Он сходил к вашей англичанке, а потом вернулся, рассказал мне о ней, пока мы заказ ждали, — курьер почесал в затылке. — Вот еще что. Вспомнил. Друг мой сказал, что, скорее всего, к девице той шел гость. И тоже англичанин. Там ведь лифта нет. Он спускался по лестнице, а поднимался странный чувак. Ну явно не русский. Да, друг еще пошутил, что она в странном наряде своего парня встречает — в длинной, застиранной футболке.

— Твой друг сегодня на работе? Ты можешь его сюда позвать составить фоторобот? — Герман оживился.

Вскоре, второй курьер по доставке пиццы уже стоял перед Германом. В руках он держал еще одну пиццу: Герман решил его с работы не срывать, а официального повода вызвать парня не было — расследование велели прекратить. Оля открыла в своем компьютере специальную программу и быстро, со слов курьера, составила фоторобот приятеля англичанки. Когда ребята ушли, Герман задумчиво произнес:

— По фотороботу сложно уверенно сказать, что возможный убийца — англичанин. Но парень утверждает, что чем-то он выделялся, не пахло там русским духом, так сказать.

— И пришел гость как раз перед убийством, — добавила Оля. — Мы забываем, что убийцу англичанка, скорее всего, знала. А не тот ли это человек, который ей должен был передать яд? Конечно, странно, что они к ней отправили тоже англичанина. Он же привлекает к себе внимание.

Герман снова глянул на фоторобот.

— Ну почему обязательно англичанин. Парень сказал, мужчина был явно не русский, иностранец. Он с таким же успехом мог быть французом или немцем. Привлечь внимание они хотели. Потом ведь на нас надо было стрелки переводить. Зачем прятаться. Сильно светиться не надо, но и прятаться особо не обязательно. Итак, предположим, ты права, и англичанка ждала того, кто ей передаст духи. Пришел некий иностранец, которого она знала или не знала, но понимала, кто это. Англичанка идет на кухню. Он сзади бьет ее чем-то тяжелым, а потом душит. Ничего не забирает, а и забирать ему нечего. В компьютере компрометирующих сведений нет. Духов у нее не было, у него тоже. Такая история.

Оба замолчали. Олин взгляд упал на пиццы.

— Давай поедим, а то остынет, — предложила она и начала открывать коробку.

Когда вторая пицца подходила к концу, у Германа зазвонил мобильник.

— Петруша! — попытался крикнуть с набитым ртом детектив. — Какие новости?

Оля застыла с куском пиццы в руке, пытаясь догадаться, о чем идет речь.

— Ну что? — едва Герман закончил разговор, спросила она. — Я так поняла, что «Шанель» нашли?

— Представь себе, да! Конечно, никто на пузырек с духами сначала не обратил внимания. Начали искать. Тут же обнаружился. Его аккуратно закрыли и поставили на кухонную полку, за специи. Пока успели провести только предварительный анализ. Это какой-то странный химикат. Очень похож на распространенный веселящий газ…

— Его вполне свободно продают. Некоторые на вечеринки заказывают для пущего веселья, — встряла Оля.

— Вот да. С одной стороны, формула очень похожа: закись азота, так называемая. Но Петька говорит, если ее составить в определенных пропорциях с кислородом, то газ вполне безвинен. А вот если пропорции нарушить, то он может вызывать задержку дыхания, головокружение, галлюцинации, обмороки, а соответственно и смерть. Там, оказывается, вообще, куча последствий. Гипоксия — самое ужасное из всех.

— Остается вопрос, зачем убили несчастного Елькина, — произнесла Оля задумчиво.

— Думаю, его убрали из-за того, что он знал Терезу. Мы связали их смерти, а ведь могли и не связать. Все-таки Петька отправился в Ростов, а иначе, когда бы мы узнали, что Елькин умер. Тело Терезы быстренько бы увезли. Про Елькина бы сообщили позже. Здесь дело закрыто, там постановили, что он из-за газовой плиты умер. Кто бы духи стал искать.

— Все равно странно. Получается, англичанку убили свои. Или не свои. Но зачем-то убили. Зачем? — рассуждала Оленька. — Чтобы она не могла вывезти духи для убийства королевы. Значит, убил кто-то из защитников Елизаветы. Вычислили Терезу и устранили. Чтобы Елькин чего лишнего не выболтал на возможном допросе по поводу ее гибели, его тоже убили. Но зачем-то убили при помощи того самого газа, который должны были передать ей.

— Интересно, — согласно кивнул Герман, — однако духи не то, чтобы спрятали, но они стояли в незаметном месте, и кто бы их взялся искать. Не исключено следующее: Терезу убивал один человек, сторонник королевы, а Елькина другой — тот, который должен был передать духи Терезе. Смотри, они оба умерли почти одновременно, но не совсем. Первой убили англичанку. Противники королевы узнали о ее смерти, убрали Елькина, оставили духи в незаметном месте. Возможно, они планировали вернуться и забрать их, чтобы потом передать другому курьеру.

— Почему не забрать сразу?

Герман хмыкнул:

— Хороший вопрос. Представим: человек хочет отравить Елькина. Елькин никому дверь не открывал, сидел себе дома один, потому и думают, что он либо случайно, либо нарочно отравился газом. А ведь это значит, что духи оставили открытыми и ушли. Елькин пришел домой, подышал ими и умер. Флакон кто-то закупорил и поставил на полку, потому что открытые женские духи на кухне привлекли бы внимание. Может, в нем не осталось ничего. Весь газ вышел. Чего пузырек забирать. А убрать надо. Просто выкинуть могли бы, конечно. Кто его знает. Но примерно как-то так.

Оба дела в итоге оказались спрятанными за семью замками: англичане тихо вывезли тело соотечественницы, а духи Елькина отправили выше по инстанциям с сопроводительными записками. Близился Новый год. Погода перестала пугать южан. Самолеты снова летали, дороги открыли, поэтому пустовал морг и вернулся в родные пенаты участковый Петр. Герман решил купить Оле в подарок духи «Шанель № 5» — в память о тайном расследовании, которое никому не было нужно. Порой Герман даже думал, что все его сны вовсе не являлись провидческими, и зря они с Олей только время потратили. Смущала англичанка и веселящий газ, вырвавшийся из флакона из-под духов.

Ясным, южным, декабрьским днем он отправился в торговый центр. «Шанель» стоила неимоверных денег, но Герману выдали премию по итогам года, и он решил не жадничать. Оля заслужила хороший подарок, да и дарить, по большому счету, Герману было подарков некому. Он бережно взял в свою крупную ладонь маленький фирменный пакетик с духами и пошел обратно на работу, положить ценный груз в сейф, чтобы тридцать первого декабря — в самый что ни на есть рабочий день — подарить «Шанель» Оленьке. А то, глядишь, и пригласить ее к себе праздновать: уж второй новый год хочет, но стесняется, может, решится наконец…

***

Шел он по улице с духами в руках. Красивая белая коробочка с черными вензелями ласкала взгляд, и Герман представлял себе, как обрадуется Оля подарку. Впереди возвышалось величественное здание. Это был Скотланд-Ярд. Не то чтобы Герман помнил здание, но на нем крупными буквами было выведено «Scotland Yard», и ошибиться тут было невозможно, даже слабо владея английским языком. Из уважения к знаменитому полицейскому учреждению Герман остановился посреди улицы. Неожиданно сзади в него врезался парень на скейте.

— Sorry, — запричитал он, — you’ve stopped so suddenly! Sorry!

Герман хотел бы сказать что-то такое же витиеватое, но слов категорически не хватало. К тому же из-за резкого точка у него из рук выпали духи, упали на асфальт и разлились маленькой, скромной лужицей. Герман поплелся печально дальше, сожалея о потраченных деньгах и неудавшемся сюрпризе для Оли…

***

В кабинете Оли пока не было. Пахло хвоей — накануне она принесла ветки с рынка, где продавали ёлки, повесила на них мишуру, и вдруг Герман почувствовал праздник. Он вспомнил детство, этот запах, ощущение волшебства. Хмыкая над самим собой, детектив открыл сейф: пакетик с духами стоял на месте. «Ох, дуралей», — подумал Герман и включил компьютер. В последний день уходящего года дел не было. Так, отсидеть на работе до обеда и можно идти домой, салатик резать. А хватит духа пригласить, так вместе с Олей.

В ленте новостей промелькнул заголовок: «Работа Скотланд-Ярда парализована». Герман кликнул на «читать дальше»:

Вчера в Лондоне произошло чрезвычайное происшествие. Некий мужчина пролил возле здания Скотланд-Ярда духи «Шанель № 5». Свидетелей произошедшего нет. В духах содержался газ, похожий по своему составу на так называемый «веселящий газ». В данный момент его проверяют эксперты. Все сотрудники Скотланд-Ярда деморализованы, — сообщают британские СМИ. — Они пьют водку, скупили всю закуску в русском магазине Распутин, поют Подмосковные вечера и отказываются выполнять свои служебные обязанности. Официальные лица уже объявили, что считают случившееся явной провокацией со стороны России.

В кабинет вошла Оля.

— Ух ты, Герман, а кому ты такой подарочек купил? — она кивнула на фирменный пакетик с духами.

— Тебе, Оль, на память о расследовании, — Герман с опаской протянул ей подарок.

— Ух ты! — опять воскликнула Оленька и тут же открыла коробку. — Никогда не нюхала «Шанель № 5»!

В тот вечер они нарезали Оливье, запекли курицу, открыли шампанское.

— Да здравствует королева! — провозгласил тост Герман.

— Как минимум до следующего Рождества! — засмеялась Оля. — Ведь англичанки обычно умирают под Рождество.

А Герман посмотрел на тарелку, на которую он к Олиному удивлению положил пару сэндвичей с огурцом, трижды про себя сказал «тьфу, тьфу, тьфу» и мысленно передал привет Холмсу.

Ресторан повышенной готовности

Денек радовал: январское солнце не просто светило, а и грело, небо слепило глаза безоблачной синевой, чайки горделиво прохаживались по ограде набережной… Кроме того, в списке плюсов у Германа в тот день стояло следующее: крайне малое количество туристов, полное отсутствие преступлений, на которые его следовало бы вызывать в подмогу дежурному, и, конечно, судмедэксперт Оленька, сидевшая напротив.

— Герман, а я вот, прости, хотела спросить, — прервала молчание Оля, — ты стал следователем по велению души или это у тебя наследственное? Я своим решением стать судмедэкспертом шокировала родню! — она поставила чашку с капучино на стол и с любопытством уставилась на коллегу.

— Можно сказать, что наследственное. Отец служил в милиции, здесь же, в нашем городке. Дедушка был военным. Его с бабулей помотало по стране. В итоге его сюда перевели. А занимался он всякими кляузами и жалобами. Работенка та еще! Компьютеров не было в помине, и дедушка писал от руки ответы на многочисленные письма, которые поступали в его ведомство.

— Так все плохо было? — удивленно спросила Оля.

— Нет, — засмеялся Герман. — Но, представь, со всего Союза писали обиженные. Кто про что — бывали весьма курьезные случаи. А отвечать будь любезен всем! Иногда деду приходилось собственное расследование затевать: выяснять, все ли верно в жалобе изложено, чтобы не наказать невиновных. Прадеда после революции позвали служить новой власти. Он был знающим юристом — такие всегда ценятся. Так что, вполне можно сказать, что я потомственный. После армии мне предложили поступать в школу милиции без экзаменов. Отец дал добро, сказав, что особо выбора у меня нет: либо в милицию идти, либо в бандюки податься. Такое время было.

Оля призадумалась на минуту и продолжила «допрос»:

— А про более давних родственников ты не в курсе? Я про прадедушку со стороны отца ничего не знаю. Никаких следов. И дальше все обрывается.

— Мне больше повезло, — кивнул Герман. — Слышал даже о своем прапрадеде. Скажу честно, история выглядит немного неправдоподобно. Боюсь, с годами она обросла не существовавшими подробностями. Однако точно известно, что прапрадед был шеф-поваром одного из лучших московских ресторанов!

— Ого! — изумилась Оля. — А что в этой истории неправдоподобного? — тут она расхохоталась. — То, что ты готовить совсем не умеешь? Так прапрадед — это слишком далекая родня. Все гены ушли на способности разгадывать преступления!

Герман хмыкнул: верно, кулинар из него тот еще.

— Нет, Оль, дело не в этом. Прапрадед, хоть и работал шеф-поваром, умудрился попасть в любопытную ситуацию. Представь, однажды ему пришлось применить навыки детектива. Кстати, с прапрабабушкой он познакомился в Париже. Интересно, что звали прапрадеда Германом. У нас через одного по отцовской линии этим именем называли: меня, деда и прапрадеда. Слушай, а ведь прапрабабушка была твоей тезкой!

— Ой, Герман, а ты ту историю помнишь? Правда-правда, жутко интересно послушать! Получается, раз твой прапрадед раскрыл преступление, его гены ты тоже унаследовал!

— Наверное, начну все-таки с его знакомства с прапрабабушкой Олей. Ведь вторая история является продолжением первой… Короче, поехал мой прапрадед на Всемирную выставку в Париже. В тот год там построили огромный ресторанный павильон и объявили среди ресторанов эдакий марафон. Вроде, он назывался «Ресторанные гонки»…

***

Поезд, окутанный облаком пара, мчался в сторону Парижа. Два вагона было отведено государю-императору с его семьей и свитой, третий вагон — под ресторан для государя, четвертый — столовая для прислуги, в пятом располагалась кухня, а еще три вагона занимали работники ресторана. На выставку везли шеф-повара, его помощников по кухне, официантов и, конечно, мэтра, которому поручалось следить за порядком и принимать гостей. За время пути следовало не только умудряться кормить государя и иже с ним, но и готовиться к ресторанной гонке.

Герман Игнатьевич Радецкий нервничал. Сначала на его голову свалились гонки. А ведь сначала он тихо-мирно собирался угощать чаем с бубликами посетителей выставки, вечерами прогуливаясь по любимому Парижу. Потом напасть обрушилась куда более серьезная. Дело в том, что государева повара свалила с ног жесточайшая простуда, и вместо Жан-Жака Крутона в поезд взяли ресторан Германа Игнатьевича с ним, естественно, во главе. В итоге, всю дорогу пришлось одновременно решать две задачи: готовиться к соревнованиям и готовить государю. А государь-то не один! С ним семейство, помощники, охрана и слуги. Занервничаешь тут.

С виду про Германа Игнатьевича сразу и не скажешь, что повар: росту богатырского, подтянут, в плечах широк. На кухне, правда, как и все шеф-повара, громогласен и характером крут. Несмотря на относительную молодость — а стукнуло Герману Игнатьевичу тридцать пять — подчиненные его уважали и даже любили. Карьера шеф-повара одного из лучших московских ресторанов складывалась стремительно. Сначала он, вопреки воле матушки и батюшки, отправился в Париж учиться высокому кулинарному искусству. Вся родня считала, что потомственный военный должен продолжать дело отцов и дедов. Поварешкой махать — то не солидно, а в какой-то степени и оскорбительно. В доме родителей издавна главной на кухне была Степанида. Если кто из ее помощников шалил или еще как бесчинствовал, она упирала мощные руки в не менее мощные бока, затем медленно вытирала их о фартук, вечно замызганный кровью очередной жертвы ее кулинарных изысков, брала скалку… В тот момент проштрафившемуся следовало бежать со всех ног, потому что скалкой Степанида охаживала пребольно.

В Париже Герман учился и работал несколько лет. Начинал с самых низов — посуду драил на кухне. Но приглядывался, принюхивался и постоянно пробовал новые блюда. В конце концов, его взяли на должность соусье в знаменитый «Ле Фуке». Количество книжечек, в которые Герман записывал рецепты, возросло в несколько раз. Однако, по возвращению, на родине не спешили признать его успехи. Но в один прекрасный день, когда Герман, служивший от отчаяния официантом, обслуживал богатого посетителя, тот взял и пригласил его помочь провести прием. Помещик Каперс-Чуховской имел в Москве дом, но наведывался в город редко. Ему хотелось позвать гостей, устроить пышный прием, поразив столичных знакомцев.

На следующий день Герман пришел в особняк Каперс-Чуховского.

— Пошли, брат, покажу тебе свои владения. Заодно кухню посмотрим и комнату, где накрывать стол будем, — похлопав Германа по плечу, предложил хозяин. — Повара я уже нашел, помощников он приведет. Тебя же попрошу сервировать всякую посудину по высшему классу, а как гости придут, подавать все на стол в нужной очередности. Я, брат, привык ложкой орудовать, а вот эти всякие выкрутасы с разными приборами терпеть не могу. Готовит и подает мне Марфа. Сама такая же темень, как и я. Зато борщи и рассольники варит… — тут Каперс-Чуховской вздохнул и еще раз от души хлопнул Германа по плечу. — Однако сейчас не до борщей. Надо мне народ созвать балованный всякими французскими излишествами. Короче, не подведи!

Совершенно неожиданно подвел помещика новый повар. На день приема ему назначили готовить важному чину из военного ведомства, а таким людям отказывать нельзя — это тебе не деревенщине помочь пыль в глаза столичной аристократии пустить.

— И что мне теперь делать прикажете?! — заламывал руки Каперс-Чуховской, с ужасом погладывая на Германа, который педантично раскладывал многочисленные вилки, ножи и ложки самых разных размеров и форм, заказанных им согласно собственному усмотрению. Столовые приборы были настоящего серебра с инкрустированными на ручках инициалами «КЧ».

— Могу я приготовить ужин, — тихо встрял Герман в паузу между страдальческими выкриками. — Только помощники мне понадобятся. Больно народу вы много наприглашали.

— Ты? Готовить?

Герман кратко пересказал историю своего обучения, а также назвал количество рецептов, коими овладел. Короче говоря, прием он провел с парижским шиком. А Каперс-Чуховской загорелся желанием открыть в своем имении настоящий французский ресторан, куда шеф-поваром, конечно, пригласил Германа. Кто только не съезжался в дальний саратовский уезд! В итоге, к великому сожалению помещика, Германа сманили в лучший московский ресторан, во главе которого он и ехал в Париж на Всемирную выставку.

Пора было проверить, все ли готово к ужину. Герман Игнатьевич лично инспектировал работу своих помощников, потому как государь-император с семейством — это вам не ресторация Каперс-Чуховского, со всем к нему уважением. Шеф-повар подошел к столу:

— Сукно подстелил? — спросил он, проводя ладонью по белоснежной поверхности скатерти.

— Обижаете, Герман Игнатьевич, все как велели делаем.

— Смотри, у тебя большая ваза с цветами закрывает малую с фруктами! Соблюдение правильности в симметрии превыше всего в сервировке стола! Так, а где розовые рюмки под рейнвейн?

— Простите! Запамятовал! — официант побежал к буфету с посудой, а Герман Игнатьевич самолично переставил вазы.

Государев стол обслуживало три официанта: один носил кушанья из кухни и ставил их на приборный стол, второй брал блюдо с приборного стола и обносил сидящих за столом, третий обносил соусами и другими сопутствующими блюдам принадлежностями. Кроме того, в вагоне-ресторане присутствовал специальный человек для перемены тарелок и приборов, а также столовый дворецкий, заранее оговаривавший с Германом Игнатьевичем вина, которые ему следовало подавать согласно составленному заранее меню.

В тот день Герман планировал для государева стола следующее:

«Закуски: корюшка маринованная, тартинки из дичи. Салат: французский с настурцией, андивий с прованским соусом». Далее: «Сосиски и пудинг свиные по-немецки (дабы угодить государевой супруге), холодный паштет из пулярды на раковинах, котлеты бараньи по-провански, навага натуральная, филей из курицы под бешемелью на пюре из артишоков, брокколи с пармезаном по-итальянски». На десерт планировалось подать: «Тарталеты с мармеладом абрикосовым и меринга со сливками по-французски»[1]…

Глава 1

Ох, слыхал Герман Игнатьевич, что понастроили французы к выставке разного, однако, такого размаха не ожидал. Государев поезд с ресторанной делегацией подъехал к перрону нового вокзала Орсе со стеклянною крышей и огромными часами на центральном фасаде. Он возвышался в самом центре города, совсем неподалеку от Лувра. Встречали государя на огромном автомобиле Бенца, по слухам развивавшем скорость аж до восемнадцати верст в час! Рестораторов, правда, посадили в машины попроще — в паровые кареты, вмещавшие до десяти человек, и при том довольно просторные. Клаксоны оглушили Германа Игнатьевича. Он крутил головой по сторонам, не узнавая французской столицы. Официанты замерли, боясь пошевелиться.

— Вот мы, ребятушки, попали! — хлопнул по колену Герман. — Гонка нам, судя по всему, предстоит нелегкая. Тут мало кулинарией поразить инородцев. Хотя и это не просто — поговаривают, из самих заморских Штатов сюда ресторан пожаловал. Но что не соврали мне, так про новые машины и устройства.

— То ж не про кухню, Герман Игнатьевич? — спросил самый молодой из его помощников по кухне. — Что на кухне-то за машины? Плита да поварешка.

Все немного расслабились от таких слов и засмеялись: и правда, какие устройства на кухне, кроме поварского умения. Пар, оно, конечно, завсегда использовали. Но несколько с иными целями.

— Посмотрим, — внимательно глядя на улицы города, пробормотал шеф-повар. — К нам здесь должен присоединиться специальный человек из петербургского инженерного корпуса. Современный ученый. Что-то нам подготовил для гонки.

Вскоре карета, изрыгая пар и гудя клаксоном, подъехала к ресторанному павильону. Неподалеку возвышалось странное высоченное строение, походившее на железнодорожный мост, только не перекинутый через реку, а воспаривший к небу.

— Вход на выставку, — гордо произнес встречавший русских француз. — Это творение нашего инженера Гюстава Эйфеля!

— Какая уродливая штука, — проворчал один из поваров.

— Это вы зря, — шепнул главный устроитель русского павильона господин Бобрыкин. — Возле башни мосье Эйфеля расположился наш павильон с установкой, которая гонит водку. Все по последнему слову техники. Все на глазах у изумленной публики: приборы по ректификации спирта, ароматические добавки, розлив по бутылочкам. Заметьте, господа, по маленьким сувенирным бутылочкам, чтоб народ пробовал и оценивал. Тут же и закусочки — огурчики малосольные, черный хлебушек с салом, селедочка… Икорки им черной привезли. Они, правда, нехристи, плюются. Возьмут в рот, покривятся и выплевывают. Думают, что незаметно, а мы все видим, — он махнул рукой. — А и ладно!

— А это что ж?! — воскликнул кто-то из официантов и быстро перекрестился.

— Голова от статуи, — рассмеялся устроитель. — Мы сначала тоже испугались. Оказалось, всю не успели сделать — больно здорова. Подарок Соединенным Штатам. Пока вот только голова и рука с факелом готовы. Особенно поздно вечером мимо ходить страшно, впрочем, потом привыкаешь.

— Давайте о деле, — встрял и сам ошалевший от Парижских новшеств Герман Игнатьевич, — что там у нас с ресторанной гонкой?

— Пойдемте в павильон, — предложил Бобрыкин. — Там расположимся, и я все расскажу в подробностях.

Ресторанный павильон, казалось, не имел конца и края. Огромный стеклянный эллипс сверкал на солнце так, что глаза слепило. Внутри следовало вставать на странные ступеньки, которые сами везли к нужной галерее.

— Эскалатор, — объяснил француз. — В Париже открылось метро. Чтобы ехать вниз или подниматься наверх из-под земли, люди пользуются эскалаторами. Пока, сами понимаете, установлены лишь на некоторых станциях.

Русская ресторанная делегация, спотыкаясь и толкая друг друга, сошла с эскалатора возле галереи русских народных инструментов, рядом с которой под балалайку лихо отплясывал медведь.

— «Эх, дубинушка, ухнем, — рявкнул чей-то бас. — Эх, зеленая, сама пойдет!!!»

Медведь продолжал отплясывать, переваливаясь с лапы на лапу. Толпа зевак хлопала в ладоши, кто-то покупал балалайки, ложки и гармошки, продававшиеся тут же.

— «Англичанин-мудрец, чтоб работе помочь, изобрел за машиной машину, — взревел хор. — А наш русский мужик, коль работать невмочь, так затянет родную дубину»…

— Пойдемте, пойдемте, нам дальше, — замахал руками Бобрыкин, призывая продолжить путь. — Нам в лифт.

— Куда? — не понял Герман Игнатьевич.

— Лифт. Гидравлический. Сейчас увидите.

Бобрыкин подвел их к железной двери, инкрустированной золотыми лилиями, дернул за ручку. Внутри пространства было мало.

— Поедем по очереди, — скомандовал устроитель.

Работники ресторана начали толпиться, пытаясь зайти в страшное устройство вместе с Германом Игнатьевичем — так, им казалось, будет безопаснее. В итоге кое-как все доехали до следующего этажа.

— Вот и наша галерея! — объявил Бобрыкин. — Устраивайтесь.

Приказав принести чаю, устроитель открыл блокнот.

— Итак, нам предстоят три испытания, — начал он. — Первый тур — соревнование по основному блюду. Второй тур — марафон официантов. Третий тур — десерты! Соперников много. Главные: американский ресторан «Макдональдс» — темная лошадка гонки, новейшее изобретение Штатов. Никто ничего о них не знает, но все их боятся. Далее: британский ресторан «У Гамлета», немецкий ресторан «Старина Генрих», японский ресторан «Сакикура». Эти трое — настоящие монстры ресторанного дела! Основные персоны в жюри: организатор гонки мосье Мишлен и ресторанный критик Гастон Нё де Канар!

В этот момент, когда Генрих Игнатьевич только начал переваривать сказанное, в галерею неожиданно ворвалось нечто, окутанное облаком тончайшего голубого органди. Нечто остановилось перед честной компанией и оказалось весьма привлекательной молодой женщиной. Ткань опала, открыв взору тончайшую талию, высокую грудь и симпатичную мордашку. На голове красовалась крохотная шляпка с вуалеткой, руки были затянуты в светло-голубые, доходившие до локтя перчатки. В одной руке девушка держала белый, кружевной парасоль; в другой руке, совсем не соответствуя ее воздушному внешнему виду, красовались здоровые, коричневые автомобильные очки и такой же коричневый кожаный саквояж.

— Здравствуйте! — громко поприветствовала она присутствовавших. — Мне нужен Герман Игнатьевич Радецкий, шеф-повар ресторана «Вилла Савуар».

— Это я, — Герман с поклоном встал и предложил гостье присесть.

Девушка садиться не стала. Она подошла к Герману поближе, поставила на стул саквояж и вынула из него листок бумаги.

— Вот, прочтите! — сунула она листок Герману. — Меня зовут Ольга Михайловна Давыдова-Конради, корреспондентка журнала «Освобожденная Галатея». Я прибыла сюда освещать ресторанную гонку.

— Как же вы добрались до Парижа, милейшая Ольга Михайловна? — ласково спросил Бобрыкин, лихорадочно думавший, куда деть прыткую девицу, чтобы не мешалась под ногами.

— На автомобиле господина Каперс-Чуховского. Он сказал, что знаком с господином Радецким и готов поспособствовать отражению гонки с участием его ресторана в прессе.

— От самой Москвы на автомобиле добирались? — ошарашено поинтересовался Герман Игнатьевич. — В полном одиночестве?

Ольга Михайловна хмыкнула.

— Господин Каперс-Чуховской был так любезен, что дал мне в сопровождение своего механика. К великому сожалению прогрессивной части женского населения Российской Империи, да и всего мирового женского сообщества, пока дама не может нормально путешествовать одна. Даже по территориям не самых отсталых в техническом плане стран! — она топнула ножкой, обутой в шнурованный высокий ботинок. — Но к делу, господа, — «корреспондентка» вынула из саквояжа блокнот и карандаш. — Когда у нас начинается ресторанная гонка?

— Гонка у нас, — сделав ударение на последнем слове, ответил Бобрыкин, — через три дня. Времени в обрез, — обратился он уже к Герману Игнатьевичу. — Пойдемте в штаб-квартиру жюри. Они сегодня раздают задание для первого дня.

Глава 2

— Итак, господа, зачитываю вам условия первого тура, — Бобрыкин откашлялся, открыл запечатанный конверт с надписью «L’Exposition universelle de Paris. La Grande Course restaurant du monde. Le premier tour» и начал читать: — «Ресторан-участник гонки должен приготовить три основных блюда — plats de résistance. Время подачи для ресторана «Вилла Савуар» — 17.00. К этому времени блюда должны быть сервированы на трех отдельных столах, на пять персон каждый, согласно количеству членов жюри. Жюри ставит оценки по десятибалльной системе по трем категориям: сервировка, обслуживание, вкусовые качества блюда. Из двадцати участников ресторанной гонки после первого тура выбывает половина — те, кто набрал наименьшее количество баллов», — Бобрыкин перевел дух. — Господа, напоминаю, у нас на подготовку три дня!

— Начнем с составления меню, — в центр кухни вышел Герман Игнатьевич. — Предлагаю разойтись на полчаса. А затем каждый должен представить свой список из трех plats de résistance, — шеф-повар огляделся. — Участвуют все! Пожалуйста, свои варианты повара, официанты. Ваня, пожалуйста, и ты, — обратился он к работнику, который мыл кухню, чистил столы, носил лед, точил ножи.

Вперед выступил мужчина, которого доселе никто не заметил.

— Попрошу допустить к участию, Герман Игнатьевич. Прибыл из Санкт-Петербургского инженерного корпуса. Специализация — ресторанное дело, — отрапортовал он. — Эрнест Аркадьевич Цвет, имею ряд изобретений, внедренных на кухнях лучших рестораций Санкт-Петербурга.

Ольга Михайловна оторвалась от своего блокнота.

— Я тоже вам сдам свой список.

— Вы умеете готовить? — не удержался Бобрыкин. — Разве корреспонденткам не претит проводить время за вышиванием и готовкой?

— Современные женщины не отвергают кулинарное искусство, — парировала девушка. — Они лишь выступают за равные права мужчины и женщины на кухне…

— Давайте к делу, — прервал спор Герман Игнатьевич. — Рады вашему участию, Ольга Михайловна и Эрнест Аркадьевич, — он вынул часы из кармашка жилетки. — На моих сейчас четверть шестого. Прошу без четверти шесть вернуться сюда со списком блюд.

Как ни хотелось прогуляться по Парижу, все честно разбрелись по галерее выполнять задание шефа. Ровно через полчаса перед Германом Игнатьевичем положили несколько листков бумаги.

— Давайте посмотрим, что у нас получилось. — Он хмыкал, перебирал листочки, что-то отмечал карандашом. — Ваня Жуков, ты какой молодец! Осетр пойдет!

— А я как подумал-то, — объяснил свой выбор юный работник кухни, — зазря что ли я лед ему с каждой станции таскал. Надо использовать! Опять же, как вспомню вашего, Герман Игнатьевич, осетра по-царски… Эх, прям слюнки текут! И смотрится он у вас на столе шибко солидно! Господам французам нос утереть!

Все удивились длинной речи обычно молчаливого Ванятки, но его патриотический порыв поняли. Выбор и правда был хорош: мало того, что осетр действительно смотрелся на столе отлично, обладал великолепным вкусом, так еще и не водилось никаких осетров в речке Сене — значит, блюдо не просто изысканное, но для французов вполне деликатесное.

Подойдя к огромному стеклянному коробу, в котором возлежала на льду почти двухметровая рыбина, Герман удостоверился, что осетр вполне свеж и три дня продержится. Сей холодильник был новшеством, которым ресторан снабдили в Москве, дабы не рыскать по Парижу в поисках необходимого. В стеклянный короб следовало регулярно класть лед, который давал не просто холод — вкупе со специальным ионизатором, тот выдавал холодный пар, сохранявший продукт в свежести особенно долгий срок. Осетра изначально хотели подавать государю в поезде, но из-за большого размера решили оставить до нормальной ресторанной кухни. А государь в плане рыбы прекрасно обошелся навагою, стерлядкой и судаком.

— Осетра вашего можно вполне засунуть в электропечь, прибывшую с моим грузом, — откашлявшись, предложил Эрнест Аркадьевич.

— Воспользуемся, — кивнул Герман Игнатьевич и продолжил просмотр своих пометок. — Хороша идея с поросенком, фаршированным гречкой и грибами. Гречки не знают за пределами нашего Российского государства, а уж с поросенком пойдет совсем хорошо. Простите, Ольга Михайловна, но ваш списочек не годится вовсе. Сэндвичи с огурцом и сыром пармезан хороши для подачи в Великой Британии, да и то, боюсь, не в качестве plats de résistance. Опять же, помидор с моцареллой и листиками базилика… Посему двинемся дальше. Неплохой вариант — гусь, фаршированный яблоками и черносливом с моченой брусникой. Все в наличии есть. Отлично!

— Для экономии времени предлагаю еще с вечера поставить поросенка готовиться в медленноварку, — опять встрял Эрнест Аркадьевич.

Кое-кто вспомнил, как недавно весь Петербург смеялся над этим, с позволения сказать, изобретением. В каждой русской избе такая «медленноварка» стоит. И называется она — русская печь. Ставит в нее хозяйка с утра или вечера горшок, и томится в нем еда, сколько нужно, и не остывает.

— Хм, а ведь у нас тут с вами русской печки нет, — заметил Герман Игнатьевич. — Положим поросенка в вашу медленноварку, Эрнест Аркадьевич. Времени мало, да и людей тоже. Не будем забывать, друзья мои, что часть наших работников помогают французским поварам готовить для государя-императора, несколько человек готовят для посетителей выставки. Основные силы бросим на осетра. Поросенка засунем с вечера в медленноварку… Не посохнет он там, Эрнест Аркадьевич, как мыслите?

— Не должен. У меня там специальное управление. Все отрегулирую в лучшем виде!

— Так, гуся в новую печь, которая нагревает магнитными волнами. Господин Попов переделал ее из своей радиостанции, хотя, по слухам, и сам не понимал, как она работает. Ваня, пока проверь все продукты, будь добр. Количество согласно рецептуре я тебе напишу.

Накануне первого тура ресторанной гонки, казалось, все шло как по маслу. Продукты Герман Игнатьевич проинспектировал, удостоверившись в их наличии и свежести. Однако, когда шеф-повар сел в четыре часа по полудню попить чаю, на кухню ворвался Ваня с криками:

— Порось пропал! Порось пропал!

— Как пропал? — Герман Игнатьевич аккуратно поставил чашку на блюдце и нахмурился. — Только ж пару часов назад в клетке сидел.

— Я и говорю — пропал порось наш! А мы одного порося привезли, — Ваня чуть не плакал, вытирая рукавом потный лоб. — Я везде искал, всех пораспрашивал. Французы, правда, по-нашему не изъясняются, но я им похрюкал — они поняли, Герман Игнатьевич. Не видали! Пропал порось!

— Так, Ваня, успокойся. Зови сюда, кто тут у нас сегодня есть.

Выяснилось, что к клетке с поросенком никто не подходил и близко. После инспекции продуктов она стояла в закутке, где лишенный солнечного света коротал время осетр в своем холодильнике. Осетр был на месте, поросенок сгинул.

— Ладно, на нет и суда нет, — постановил Герман Игнатьевич. — Дольше искать будем. Снарядить надо кого-нибудь на местный рынок. Французского поросенка купим. Думаю, они с нашими мало отличны. Только хрюкают картаво.

— Герман Игнатьевич, уж небось все закрыто, — пролепетал Ваня.

— Господин Бобрыкин, разузнайте, будьте любезны, где сейчас можем раздобыть поросенка. Если надо, съездим за город. Только адресочки раздобудьте местных помещиков.

Ольга Михайловна, доселе стоявшая поодаль и делавшая пометки в своем блокноте, выступила вперед.

— Поедемте в моей машине. То есть, в машине господина Каперс-Чуховского. Так будет однозначно быстрее. Извозчика сейчас в Париже не отыщешь, минибусы битком набиты. Машиной точно быстрее управимся.

Долго ездить по Парижу не пришлось. Знакомец Бобрыкина из русского посольства дал адрес женщины с окраины, у которой сам частенько брал свинину. Визжащего на всю ивановскую поросенка засунули в машину и повезли в русский павильон. Долго потом парижане и гости Всемирной выставки вспоминали, как по улицам ехал тарахтящий автомобиль, выпуская клубы пара, а из заднего окна торчало поросячье, визжащее рыльце. Нижнюю часть тушки изо всех сил удерживал Ваня Жуков, одетый в красную рубаху и картуз. Из уважения к местному населению крепких бранных слов он не употреблял, но после, помогая мяснику разделывать поросенка, впервые жалости к животному не испытывал, а где-то даже чувствовал удовлетворение.

На следующий день, наказав постоянно следить за наличием поросенка в медленноварке, Герман Игнатьевич лично приступил к приготовлению осетра. Тот, конечно, сначала «брыкался», пытаясь вырваться на свободу, но был угомонен, выпотрошен, посолен, поперчен, обмазан выжатым чесноком, сбрызнут лимоном. В то же время готовились слоеные корзиночки, которые предполагалось заполнить красной икрой и выложить на поднос с рыбой. Эрнест Аркадьевич подключал огромную электропечь. В итоге, когда она заработала, внутри замелькали синие разряды тока, напоминавшие молнии на грозовом небе…

Осетра засунули внутрь. Неожиданно он изогнулся, подпрыгнул, будто его поймали на удочку, а он пытался вырваться. Его бросило на дверцу электропечи, и та, не выдержав удара здоровенной рыбины, распахнулась.

— Держи его! — крикнул Герман Игнатьевич, видя, как выпотрошенный осетр выскакивает на пол кухни.

— Подобный случай был описан писательницей Мэри Шелли, — прокомментировала Ольга Михайловна.

Пока народ дружно возился с рыбиной: кто пытался оглушить ее молотком для отбивания мяса, кто поднимал с пола хвост и снова ронял его, кто подпихивал тушку обратно к электропечи, Ольга Михайловна установила треногу с фотоаппаратом и начала фотографировать, ослепляя борющихся с осетром вспышкой.

— Будьте любезны прекратить съемку! — крикнул Герман Игнатьевич. — Не видим же ничего! Все равно такое публиковать нельзя!

— Простите, что было описано писательницей? — тихо спросил оставшуюся без дела корреспондентку Бобрыкин.

— Оживление мертвого путем гальванизации. Эрнест Аркадьевич у нас прямо-таки доктор Франкенштейн! — с восхищением произнесла Ольга Михайловна. Бобрыкин ничего не понял, но не стал показывать свою неосведомленность перед женским полом.

— Да что ж такое! — возмутился Ваня Жуков. — Опять мне рыбьей мордой в харю тычут!

В это время осетра удалось водворить обратно в электропечь. Он дернулся пару раз, но снова возродиться к жизни ему не удалось.

— Пойдемте вымоемся, господа, — махнул рукой Герман Игнатьевич. — Видок у нас с вами слегка не комильфо.

С гусем, слава богу, никаких приключений не случилось. К пяти часам пожаловало жюри. Мосье Нё де Канар был высок, сутул и тощ. На длинном носу у него красовались очки, в руках он держал крохотный блокнотик, в котором критик постоянно делал пометки. Ел он с таким видом, словно пробовал не отравлено ли блюдо. Мосье Мишлен, напротив, был низкого роста, тучен и приветлив. Он постоянно улыбался и ничего не записывал.

Результаты первого тура русский ресторан не сильно обрадовали, но и не огорчили, принимая во внимание случившиеся казусы. Из десяти оставшихся ресторанов лидировал японский, на второе место попал немецкий, а на третьем оказался «Вилла Савуар». Четвертым жюри назначило американцев, которые, по слухам, сервировали нечто странное. Выглядело блюдо так: половинка булки, на ней котлета из говядины, потом томатный соус, затем кольца лука, а сверху вторая половинка булки. Вторым блюдом была та же располовиненная булка, но с сыром, а третьим — булка с рыбой. Ко всем трем блюдам полагалась картошка, нарезанная соломкой и обжаренная в специальном аппарате, называемом «фритюрница». Вместо вин для сопровождения блюд подавались молочные коктейли с разными фруктовыми добавками. Братья Макдональд прямо перед носом жюри жарили картофель в своей адской машине, брызгая маслом, и взбивали в новомодном шейкере коктейли. Видимо, от удивления французы поставили им довольно высокие баллы.

Однако впереди рестораторов ждало более суровое испытание чем plats de résistance. В борьбу вступали официанты!

Глава 3

Перед Бобрыкиным и Германом Игнатьевичем выстроились официанты, отобранные для участия в гонке. Она состояла из двух этапов, но официантов стояло шестеро — на случай, если кого-то придется заменить.

— В общих чертах вы знаете, в чем состоит соревнование, — вещал Бобрыкин, — но я зачитаю официальную бумагу с условиями, которую мы сегодня получили от жюри. — Он вскрыл конверт и начал читать: — «Сourse des garçons de café. Гонка представляет собой эстафету. Первый этап эстафеты начинается от Эйфелевой башни и заканчивается у Триумфальной арки. В этом этапе могут принимать участие два человека: официант с подносом и механик. Цель этапа — продемонстрировать работу устройств, способных ускорить работу официанта. Возле Триумфальной арки официант должен передать поднос своему коллеге. На втором этапе официант должен пройти с подносом пешком от Триумфальной арки до площади Согласия, что составляет расстояние в один километр девятьсот пятнадцать метров. На поднос ставится бутылка вина, два бокала и чашка с кофе. Жюри ставит оценки по пятибалльной системе по трем категориям: скорость, устройство на первом этапе эстафеты, сохранность предметов на подносе (предметы выдаются участникам перед началом соревнования). Из десяти участников ресторанной гонки после второго тура выбывает половина — те, кто набрал наименьшее количество баллов», — Бобрыкин свернул листок. — И, как вы поняли, на подготовку опять три дня.

Для первого этапа эстафеты из России привезли специально для гонки сконструированный трехколесный двухместный велосипед. Предполагалось посадить механика впереди, а сзади официанта с подносом. В задачу официанта не входило крутить педали — он должен был следить за сохранностью предметов на подносе. С одной стороны, велосипед большой скорости развить не мог, но конструкторы установили на него мотор-колесо, что ускоряло движение. Эрнест Аркадьевич, заранее разобравшийся в конструкции велосипеда, взял на себя труд объяснить его устройство:

— Мотор-колесо приводится в действие при помощи электродвигателя, установленного на боковой панели, — Цвет ходил вокруг велосипеда и тыкал карандашом в соответствующие места. — Ставка делается пока не столько на скорость, сколько на оценку устройства в целом, а также на сохранность подноса. Скорость должен набрать официант на втором этапе. Кроме того, привлекательность велосипеда состоит в дизайне, разработанном специально для ресторанов. Это корзина-холодильник, крепящаяся позади официанта, и позволяющая обслуживать людей на выезде на природу, например, на пикнике. Справа от официанта установлен складной столик, на который можно поставить дополнительные блюда. Столик оснащен бортиками, дабы блюда не падали с краев, а для стакана, как видите, предусмотрено углубление.

В беседу вступил Герман Игнатьевич:

— Тут, ребята, я вам не помощник. Конструкцию велосипеда вместе с механиком еще раз изучит Эрнест Аркадьевич. А вот с официантами у нас будет продолжать занятия знаменитый жонглер на одноколесном велосипеде Мариус Грицина. В помощь ему прибыл бегун Ефимий Аксаков, преодолевший такие расстояния по Российской империи, что нашим французам и не снилось! Также с вами будет заниматься руководитель московской балетной труппы господин Ратманский.

— Балет-то зачем? — удивился Бобрыкин.

— Это новая система, развивающая все необходимые мышцы. Думаю, нам с вами остается лишь наблюдать за процессом, — ответил шеф-повар, сам не слишком понимавший, как будут проходить тренировки.

На следующий день на кухню вбежала слегка растрепавшаяся Ольга Михайловна. Она поставила треногу с фотоаппаратом, кинула на стол блокнот и выпалила:

— Ой, вы не поверите, господа! Я подсмотрела тренировку немецких официантов. Они бегают с подносом через дверь!

— Простите, что делают? — спросил Герман Игнатьевич.

Все отвлеклись от дел и уставились на корреспондентку. Она схватила стакан воды, выпила залпом и, усевшись на стул, принялась рассказывать.

— Я стараюсь не только про русский ресторан отправлять материалы в журнал, но и вообще про выставку. На тренировки официантов, конечно, никого постороннего не пускают. Однако я пробралась! Немцы тренируются в своем павильоне в галерее народных танцев, которую на время тренировок закрыли. Но осталась открытой дверь, что ведет в гримерки танцоров. Я туда пробралась и подсмотрела. Так смешно! — Ольга Михайловна, забыв про права женщин, расхохоталась как ребенок. — Официанты во всей своей амуниции с подносом бегают через самооткрывающуюся дверь! У главного немца — того, который отдает приказы, в руках специальная штука с кнопкой. Он кричит: «Achtung! Beginnst! Schnell![2]» Простите, в немецком я не сильна, но примерно так кричит. Официант бежит с подносом в руках к двери. Главный нажимает на кнопку — дверь распахивается. Потом я поняла, в чем фокус — дверь закрывается автоматически, и надо успеть через нее пробежать, ничего не расплескав, иначе она тебе хлопает… ну, господа… по пятой точке хлопает. Официант хорошо если удерживается на ногах. Некоторые падают. Посуда бьется. Очень смешно! — заключила Ольга Михайловна и попросила кофею.

— Интересный способ, — кивнул Герман Игнатьевич. — Однако предлагаю вам посмотреть на наши тренировки. Тоже, знаете, затейники!

Официантов ресторана «Вилла Савуар», как и немцев, тренировали не в ресторанной галерее, где места для подобных экзерсисов особо не было. Им выделили зал для показа мод. На подиуме выстроились в линейку официанты с подносами. Когда Герман Игнатьевич вместе с Ольгой Михайловной вошли в зал, там громко играла музыка из балета «Лебединое озеро». Господин Ратманский периодически хлопал в ладоши и кричал:

— Un, deux, trois! Petit pas emboite saute!

Официанты начали подпрыгивать на месте и поворачиваться вокруг своей оси на одной ноге, вторая при этом помещалась на щиколотке первой.

— Рas emboite! — скомандовал Ратманский, и официанты по очереди побежали вперед, подскакивая и ставя в прыжке одну ногу на щиколотку другой. Подносы опасно кренились, у некоторых падали на пол бокалы и бутылки.

— Ах! — воскликнула Ольга Михайловна. — Так можно порезаться!

— Не беспокойтесь, — Герман Игнатьевич похлопал девушку по руке. — Им выдали посуду из пластической массы. Точная копия настоящей, но из совершенно небьющегося материала. Бутылки — тоже муляжи. Все позаимствовали в театре.

Тут снова послышался крик Ратманского:

— Battements! — Официанты начали выбрасывать ногу вперед, при этом отклоняясь назад. Потом Ратманский хлопнул в ладоши, и они отвели ногу назад, а тело, напротив, наклонили вперед. С подносов сыпались муляжи, Ратманский орал «Quel cauchemar![3]»

— Пожалуй, пойдемте отсюда, дражайшая Ольга Михайловна, — предложил Герман Игнатьевич.

На третий день тренировок корреспондентка «Свободной Галатеи» отвела Германа Игнатьевича в сторонку.

— Я пробралась к американцам, — начала говорить она громким шепотом. — Они явно подглядывают за другими! Они тоже установили дверь. Правда, ее открывают, не нажимая на кнопку, а дергая за веревку, которая привязана к ручке двери. Частенько дверь не только бьет их, закрываясь — американцы ударяются о дверь лбом. Потому что главный у них орет «Старт!», но за веревку дергать забывает. Официант начинает бежать и врезается в закрытую дверь. Тут главный вспоминает, что ее надо открыть, дергает за веревку. А официант, ударившись, останавливается. Дверь распахивается, и он вываливается в образовавшуюся пустоту, так как совершенно уже не ожидает открытия двери. Если официант удерживает равновесие и не падает, то дверь ему, закрываясь, наподдает сзади.

— Мило, — пробормотал Герман Игнатьевич.

— Это еще не все, — продолжила Ольга Михайловна. — Побегав через дверь, они начали танцевать! Тренера там вообще не было. Какой-то мужчина играл на скрипке задорную мелодию, отбивая ритм ногой. А официанты пытались бегать под музыку по залу, натыкаясь друг на друга и роняя стаканчики, явно сделанные из бумаги.

— Ну что ж, завтра посмотрим, как нам всем помогли наши странные тренировки.

На следующий день десять ресторанов выставили своих первых участников. К всеобщему удивлению немец стартовал в одиночестве. Но зато его устройство безусловно поразило публику: каждая нога была помещена в металлический каркас. Внизу ноги стояли на подставках, к которым крепились колеса. В руках он держал палки, похожие на лыжные — ими немец отталкивался от земли. Но рук было, вопреки законам природы, три! Третья — механическая. Именно в ней немец «держал» поднос. На огромной скорости официант несся вперед на своих восьми колесах. Механическая рука намертво вцепилась в поднос.

Англичане выступили на лошади. Механическая тварь имела длиннющие ноги, завершавшиеся металлическими «копытами», блестевшими на солнце так, что слепило глаза. «Лошадь» двигалась на угле, отчего из трубы, установленной возле «хвоста», валил пар. Механик сидел спереди и управлял тварью. Официант позади него держал поднос и улыбался публике, охотно позируя фотографам.

Американцы выпустили своего официанта в костюме клоуна — именно он, по их словам, являлся униформой «Макдональдса». На голове официанта была шляпа в виде подноса, а на место носа был приделан картонный стаканчик. До Триумфальной арки клоун добирался на своеобразной дрезине: механик стоял позади и подбрасывал в топку торфяные брикеты, в качестве двигателя использовалась паровая машина — благодаря торфу изрядной вонючести. Колеса дрезины специально переделали для передвижения по дороге без рельсов.

По сравнению с соперниками русские на трехколесном велосипеде и японцы, передвигавшиеся на механическом велорикше, выглядели романтично, не вызывали ни смеха, ни страха. Над русским велосипедом был установлен большой зонт в цветах флага Российской империи. На корзине-холодильнике сидел двуглавый орел. Пассажирское сиденье велорикши, где и расположился официант, было с трех сторон и сверху обито шелковой тканью с вышитыми на ней золотыми нитями павлинами…

Через несколько минут после старта на вырвавшейся вперед «лошади» британцев произошел взрыв. Оба англичанина упали с огромной высоты на землю, а металлические части устройства разлетелись на большое расстояние. Часть ноги попала под дрезину американского клоуна. Та как раз разогналась до приличной скорости, а потому ее закрутило, и оба пассажира свалились в кювет. К месту происшествия помчались врачи и санитары. Жюри, быстро посовещавшись, решило выдать новые подносы британскому и американскому официантам для прохождения второго этапа эстафеты, однако, снять с них баллы за первый этап.

— Гляньте, Ольга Михайловна, как повторяется история, — обратился к корреспондентке Герман Игнатьевич, наблюдавший за гонкой в биноклю со второго этажа Эйфелевой башни. — Прямо-таки атака легкой кавалерии.

— Ну ничего, как говорится, «у короля много», — подмигнула шеф-повару девушка.

К Триумфальной арке первым подкатился, громыхая металлическими палками, немец. За ним подоспели русские, набравшие скорость ближе к финишу и сумевшие обогнать остальных участников. Из-за взрыва другие официанты прибыли на место гораздо позже лидеров — тем повезло, что они находились от англичан на большом расстоянии. Теперь дело передавалось в руки матушке-природе: официантам предстояло на своих двоих, без всякой там механики и пара, добраться до площади Согласия. Официант «Виллы Савуар», ежедневно бегавший по утрам на куда большие расстояния, под руководством трех тренеров подготовился на славу. Быстро идти с подносом — это вам не па-де-де выделывать и не на одноколесном велосипеде жонглировать. Несмотря на то, что немец буквально наступал русскому официанту на пятки, ему удалось финишировать только вторым. Француженки закидали победителя цветами, фотовспышки слепили, но слава есть слава — приятно, что ни говори.

— По результатам эстафеты, — вещал Бобрыкин вечером под хлопки шампанского, которого в количестве дюжины бутылок передал ресторану сам государь-император вместе с поздравительной запиской, — первое место за нами! Второе место у немцев, третье у японцев. Несмотря на громкое, в самом прямом смысле слова, поражение англичан и американцев, у них четвертое и пятое место соответственно. Остальные пять участников вообще не смогли добраться до финиша во втором этапе, и по совокупности баллов, выбыли из соревнования.

Все зааплодировали и начали наполнять бокалы.

— Друзья мои, — с дрожью в голосе обратился к своим работникам шеф-повар, — поздравляю вас от всей души! Но прошу не расслабляться! До победы один шаг, однако, непростой! Через три дня готовим десерты! Условия узнаем по обыкновению от господина Бобрыкина завтра поутру.

— А шампанское, господа, весьма отличного качества, — заметил кто-то.

— Из Новосветского имения князя Голицина, поставщика Двора его императорского величества, — ответил Герман Игнатьевич. — Вполне конкурирует с французским!

Глава 4

Бобрыкин вошел на кухню, утирая пот с лица

— Жарко, господа, весьма жарко сегодня в Париже! Но к делу. Надобно сделать три десерта. Ставим их на большой стол. Пять маленьких столов предназначены для жюри. Оценивают, как горячие блюда, по трем критериям, по десятибалльной шкале: сервировка, обслуживание, вкусовые качества блюда.

— У нас было время обдумать варианты десерта, — взял дело в свои руки Герман Игнатьевич. — Прошу быстро написать на бумажках ваши варианты.

Вскоре в руках у шеф-повара оказались листочки с названиями блюд.

— Да вы ребята постарались! — улыбнулся он. — Фантазия ваша бурная, но вполне вписывающаяся в реальность. Ольга Михайловна, ваше предложение сделать торт в виде автомобиля господина Каперс-Чуховского принимается! Ваня, Эйфелева башня из трубочек с заварным кремом тоже прекрасная идея! Ну и белый лебедь из зефира от господина Ратманского!

— О, позвольте принять участие! — воодушевился Эрнест Аркадьевич, сначала не видевший применения для своих сил в тонком процессе приготовления десертов. — Немедля начну конструировать небольшой фейерверк, который мы запустим из трубочек Эйфелевой башни. Также крохотную музыкальную шкатулку с «Лебединым озером». Ее мы установим среди зефира в лебеде. Для автомобиля сделаю установку, которая будет подавать пар из выхлопной трубы.

— Великолепно! — захлопала в ладоши Ольга Михайловна, обрадованная тем, что приняли ее предложение. — Такие идеи, просто восторг!

Герман Игнатьевич сел писать рецептуру. На сей раз проблем с продуктами не предвиделось. Закончившиеся к тому моменту ингредиенты спокойно можно было купить в Париже. Посыльный вместе с Ваней, вооружившись записками от шефа, отправился по магазинам. Следовало докупить муки, яиц, марципану и яблок. Ольга Михайловна тут же вызвалась везти ребят на автомобиле.

— В Париж народ только прибывает, а яйца — предмет хрупкий, — прокомментировала она свое предложение, — не дай бог побьют. Да вы еще, Герман Игнатьевич, заказали их в каком-то устрашающем количестве.

— Они понадобятся для всех десертов, — оправдался Герман. — Только для автомобиля господина Каперс-Чуховского нужно девять яиц для бисквита и пять белков для крема. Для зефира — тоже белки, для трубочек — опять белки. А белки, любезная Ольга Михайловна, можно купить исключительно вместе с желтками. Сие сочетание и составляет яйцо! — заключил он голосом профессора, объясняющего нерадивому студенту основы наук.

Надо сказать, Эрнест Аркадьевич на своих приспособлениях не остановился. Бегая по магазинам в поисках недостающих деталей, он заодно прикупил и другие — для изготовления машинки, которая бы заменила простую деревянную скалку, применявшуюся доселе для накручивания теста дабы получить в результате трубочку. Рассуждал ученый инженер здраво. На Эйфелеву башню уйдет масса трубочек. Если процесс механизировать, дело пойдет куда быстрее. Для приготовления автомобиля требовался исключительно ручной труд, но и тут его помощь пригодилась. Герман Игнатьевич попросил нарисовать чертеж автомобиля и сделать по нему формы для запекания бисквитов и изготовления марципанов. Тем более приятно, что Густав Эйфель и сам инженер — можно сказать, создание копии произведения коллеги.

Работа кипела!

Финальный день ресторанной гонки начался с подготовки столов, за которыми следовало почивать членов жюри. Накрахмаленные белоснежные скатерти были выглажены так, что на них не виднелось ни единой складочки. Десертные тарелки, поставленные с императорского фарфорового завода, блестели, переливаясь золотом, которое окаймляло их по периметру. Рядом лежали десертные вилки, на блюдцах стояли чашки для чая — такого изысканного фарфора, что в руки брать боязно. Кроме того, на столах стояли хрустальные рюмки для ликера на красной смородине, припасенного именно для этого случая.

На большой стол, поставленный по центру, перед приходом жюри водрузили Эйфелеву башню, слева от нее поставили зефирного белого лебедя в круглом блюде, покрытом голубой глазурью, имевшей целью олицетворять озеро. Справа от башни стоял автомобиль — точная копия машины господина Каперс-Чуховского. Ольга Михайловна сделала несколько снимков, дабы порадовать хозяина. За столом Эрнест Аркадьевич установил специальный механизм с сухим льдом, который пускал белое облако пара, окутывавшее автомобиль сзади — словно из выхлопной трубы шел.

Члены жюри расселись за столы. Герман Игнатьевич, недурно владевший французским, обратился к гостям:

— Мосье, сначала мы вам покажем наши десерты, с позволения сказать, во всей красе. А после вы сможете их отведать.

Эрнест Аркадьевич запустил пар. Мосье Мишлен восторженно ахнул, Гастон Нё де Канар поправил очки. Остальные зацокали языками, выказывая свое полное расположение. Тут господин Цвет включил шкатулку и по залу полилась музыка из «Лебединого озера». Ваня, снабженный четкими инструкциями, зажег фейерверки, которые Эрнест Аркадьевич установил среди трубочек «Эйфелевой башни». Жюри захлопало в ладоши.

— Charmant, charmant! — послышались возгласы французов. — Fantastique! Incroyable!

Вкусовые качества десертов устроили даже мосье Нё де Канара — он впервые за время ресторанной гонки улыбнулся. В своем еженедельном обзоре знаменитый критик написал: «Русские поразили искушенную французскую публику не только вкусом блюд, но и проявленной безусловной фантазией, огромной любовью к кулинарному делу. Теперь мы знаем, что русская кухня не ограничивается водкой и черной икрой, которыми так щедро угощали гостей выставки. Ресторан «Вилла Савуар» во главе с шеф-поваром мосье Радецким предоставляет обслуживание самого высокого уровня, вкупе с изысканными блюдами, приготовленными на кухне, оборудованной непревзойденными техническими новшествами. Гран-при ресторанной гонки справедливо достался именно этому ресторану, я бы сказал, не высокой, но высочайшей кухни!»

Второе место в гонке досталось немцам, третье — японцам. А вот американцам пришлось уехать с позором. Мало того, что после дегустации десертов, Гастон Нё де Канар сказал: «данное заведение считать рестораном никак нельзя», так еще и парижская полиция, с помощью показаний в том числе и Германа Игнатьевича, выяснила: именно они выкрали поросенка у русских и подкинули динамитную шашку в угольный бункер железной лошади англичан.

Пребывание в Париже подошло к концу. Загрузка ресторана не позволяла прогуляться по Парижу никому из его работников.

— Эх, одно жаль — не посмотрели толком даже выставку, не говоря о других местах, — сокрушался Герман Игнатьевич, когда ему принесли конверт от государя-императора.

Шеф-повар осторожно отрезал край конверта. Послание за личной подписью государя гласило: «Всем работникам ресторана «Вилла Савуар» из казны выделяется сумма, покрывающая расходы на пребывание в Париже в течение одной недели в «Гранд отеле», на питание и другие траты».

В совсем недавно открытом отеле гостям было чему дивиться. Эрнеста Аркадьевича из него вообще трудно было выманить: гидравлический лифт, электрическое освещение, центральное паровое отопление, водопровод…

***

— А мой прапрадед всю неделю гулял по Парижу с моей будущей прапрабабушкой Ольгой Михайловной, в девичестве Давыдовой-Конради. Перед отъездом он купил ей кольцо в лучшем ювелирном магазине города. Магазин порекомендовал критик Гастон Нё де Канар. Когда Герман Игнатьевич пришел туда, с него не взяли ни копейки. Ресторанный критик, всегда слывший человеком прижимистым, сделал такой шикарный подарок шеф-повару, который заставил его улыбнуться.

Хранители истины

Продолжение рассказа «Ресторан повышенной готовности», в котором Герман Игнатьевич Радецкий, шеф-повар московского ресторана «Вилла Савуар», привел ресторан к победе в ресторанной гонке. Гонка состоялась в Париже во время Всемирной выставки в конце XIX века. На ней присутствовал сам российский государь-император, знаменуя данным жестом налаживание отношений между Россией и Францией. «Никогда не будет российский император стоять под “Марсельезу”», однако, тот не побрезговал, что привело к подписанию важных бумаг и к дружественным жестам.

Возвращаясь в Москву из Парижа, Герман Игнатьевич Радецкий мечтал о новом меню. Сколько страниц он исписал в своих блокнотах с рецептами в последнюю неделю пребывания — не счесть! Однако судьба решила распорядиться иначе. По приезду обладавший отличной памятью государь-император пожаловал Герману Игнатьевичу чин, сделав его коллежским советником, к тому пожаловав именьице возле села Щелыхово Костромской губернии. Именьице сие отняли у бунтаря-графа Белкина-Ванюшкина, пытавшегося писать петиции государю об освобождении всяческих мятежников из российских тюрем. Но последней каплей стало «великомученическое» сидение графа перед императорским дворцом с картонкой, где каллиграфическим почерком было выведено: «Скинь, Русь, с себя оковы царизма!» Впрочем, говаривали, именьице отняли скорее за долги, чем за вольнодумство — Белкин-Ванюшкин работать на благо царизма отказывался, родительские деньги промотал, а потому сильно задолжал за карточным столом своим собутыльникам.

До именьица насчитывалось более четырехсот верст от Москвы, и ездить туда Герману Игнатьевичу совсем не хотелось. Но невеста его, Ольга Михайловна Давыдова-Конради, с которой он познакомился в Париже и там же сделал ей предложение, рассуждала не без логики, хоть и почитала себя феминисткой:

— Именье может давать доход, дорогой Герман Игнатьевич, — Ольга Михайловна продолжала называть жениха по имени-отчеству, как то делали ее родители на протяжении своей долгой совместной жизни, и вольнодумство здесь себя пока никак проявляло. Более того, она обращалась к Герману на «вы»: — Вам следует нанять толкового управляющего и заставить именье приносить доход. Мы тут с вами в столицах развлекаемся, а там пашут, сеют, урожай собирают. После продают и нам высылают деньги. Граф Белкин-Ванюшкин запустил все: крестьяне пьют, борются против самодержавия. Но, думаю, их несложно будет призвать к порядку.

Герман Игнатьевич не мог не признать правоты невесты и за советом поехал к родителям в Орловскую губернию, где вышедший в отставку отец имел надел земли и весьма неплохо управлялся с хозяйством.

— Ох, Гемочка! — всплеснула мать руками, когда увидела сына на пороге дома. — Нешто решил родителей наконец проведать!

Когда мать звала его «Гемочкой», Германа слегка передергивало, но он мудро решил промолчать.

— Как твой ресторан? Все с поварешкой бегаешь? — громогласно спросил отец, появившись на веранде вслед за матерью. Смотрел он всегда так, словно окидывал взглядом поле брани, а глаголил, словно перед ротой солдат стоял.

— Нет, отец, — ответил Герман Игнатьевич, одновременно обнимая мать. — Мне после победы на парижской выставке государь пожаловал чин и небольшое имение. А потому, к величайшему сожалению, статус мне не позволяет дольше оставаться на должности шеф-повара. Пришлось уйти.

Родители безмерно возрадовались, а за обедом обещали помочь с управляющим. Более того, с отцом сговорились съездить вместе, посмотреть, в каком состоянии дом и земли. Обратно Герман возвращался с корзинами снеди, так как «в столицах кормят черт знает чем», «совсем забыли вкус нормальной пищи» и «пока там у тебя урожай вырастет, хоть нормально, Гемочка, покушаешь, сынок».

***

В Москве стояла теплая осень. Лето едва завершилось, но уже спал днем удушливый зной, первыми дождями прибилась пыль. А главное, туда снова начали прибывать экипажи с горожанами, которые провели лето в загородных домах и на морских курортах, что значило — в Москве наступил новый сезон.

Герман Игнатьевич попыхивал трубкой, стоя возле окна своей квартиры. Снимал он цельный этаж возле Рождественского бульвара, где имелось пять комнат, помещения для прислуги, а, главное, все современные удобства: канализация, водопровод, голландское отопление… Лифта, правда, не было, но Герман Игнатьевич не сильно огорчительно поднимался на второй этаж, почитая это вполне посильной нагрузкой для его тридцатипятилетнего организма. Размышлял бывший шеф-повар о своих жизненных перспективах, которые так некстати изменил, Господи прости, сам государь. Но тут печальные мысли нарушил Ваня, прикипевший в ресторане к своему начальнику и уговоривший взять его прислуживать в дом.

— Ваше высокоблагородие, Герман Игнатьевич! — гаркнул розовощекий Ванятка, а Герман вздрогнул, не привыкнувший еще к новому обращению. — К вам пожаловал господин Каперс-Чуховской!

— Зови, зови, Ваня! Что ж ты человека маринуешь в прихожей! — всплеснул руками Герман Игнатьевич, услышав знакомую фамилию.

Впрочем, Каперс-Чуховской уж сам, утирая пот с лысины, входил в комнату, отодвигая парня в сторону.

— Милейший мой, Герман Игнатьевич! Слыхивал о ваших успехах, — гость упал в кресло, не дожидаясь приглашения. — Позвольте поздравить с чином! Вся Москва только о вашей победе в Париже и говорит. Если б оставались в ресторации, к вам бы народ повалил. Хотя и так валит. Желают пробовать конкурсные блюда. Я вот пока не добрался.

— Афанасий Никифорович, оставайтесь, прошу, на обед, — предложил Герман. — На сегодня парижских блюд не планировал, но позвольте зачту меню. — Он достал из кармана лист бумаги, испещренный его мелким почерком. — Итак, на закуску я велел подать сардины маринованные, тартины из яиц, цикорий салатный по-немецки, грибы маринованные. Далее, суп консоме с рисом, хрустады по-испански с сальпиконом, филей из цыплят фаршированные на пюре из шампиньонов, жаркое рябчики и турухтаны, бобы зеленые по-английски. Десерт! — все более воодушевляясь, объявил хозяин дома. — Плум пудинг по-британски и крем-шарлот из апельсин с мараскином!

Рот у Каперс-Чуховского давно наполнился слюной, точь-в-точь, как он намедни читал в каком-то журнале, во время опытов над собаками, которые проводил некий ученый Павлов.

— Ох, Герман Игнатьевич! Искуситель вы наш! Как от такого обеда откажешься! Ждете еще кого из гостей?

— Ольга Михайловна пожалует. И господин Бобрыкин, распорядитель нашего павильона на выставке. Он сейчас в Москве — хочет, знаете ли, открыть тут филиал своего банка. Вот-вот появится.

Будто в подтверждение его слов зазвонил колокольчик, и тут же раздались голоса в прихожей. И Ольга, и Бобрыкин явились одновременно, как почувствовали, что пора бы поторопиться, не иначе съест весь обед Каперс-Чуховской, славный своим аппетитом и любовью к блюдам Радецкого.

За обедом, приготовленным строго согласно рецептуре хозяина, сначала беседа текла вяло, но, наевшись первых блюд, гости расслабились и стали обмениваться новостями. В основном они касались летних приключений, так как московских сплетен набраться не успело. Тем не менее, у Каперс-Чуховского нашелся-таки козырь. Выждав, пока все не перестали обсуждать выход скандальной повести Льва Толстого «Крейцерова соната», помещик, не сильно почитавший автора «Войны и мира», но более всего не любивший «Анну Каренину», взял слово:

— Полноте, господа, обсуждать этого вашего, с позволения сказать, писателя. Совершенно аморального субъекта, доложу я вам.

— Ох, при всем уважении, Афанасий Никифорович, пора бы признать право женщины на измену! — встряла Ольга Михайловна. — Нет-нет, Герман Игнатьевич, не поймите меня превратно, я вовсе не считаю свободные отношения обязательными для внедрения в нашу семью! Однако к женщине следует относиться так же как к мужчине, на равных позволяя ей влюбляться после заключения брака. Тогда, таким как Анна, не придется бросаться под поезд!

За столом установилось молчание, нарушавшееся только недовольным сопением Каперс-Чуховского, который даже перестал есть рябчика, надо отметить, отменно приготовленного.

— Ну, мы, пожалуй, не будем сейчас обсуждать этот пикантный момент… — пробормотал Герман Игнатьевич. — Иван, налей-ка нам еще вина. Не видишь, уж опустели почти бокалы.

На деле, Ваня следил за бокалами весьма пристально, и вовсе не были они пусты. Но он понял намек хозяина и немного плеснул вина, дабы разрядить обстановку.

— А я-то что ж все молчу! — воскликнул Каперс-Чуховской, совсем даже не молчавший. Однако он вспомнил, за какой надобностью ехал к Герману Игнатьевичу, вспомнил, что специально откладывал сие объявление, и решил, что момент настал. — Сегодня вечером состоится очередное заседание московского спиритического общества. Я приглашен, и мне дозволено привести вас, Герман Игнатьевич, можно сказать, героя дня! Впрочем, вряд ли они будут возражать против двоих друзей, — кивнул он в сторону Бобрыкина, не обладавшего титулами, но обладавшего деньгами, что безусловно в нем ценили.

— Спиритическое общество?! — воскликнула Ольга Михайловна. — Да-да-да!!! Какая прелесть, как я мечтала попасть на сеанс! Я даже писала в «Освобожденную Галатею» про Блаватскую… Вы ведь знаете Блаватскую?

— Отрицает и традиционную религию, и научный подход, — пробурчал Бобрыкин, признававший превыше всего подход экономический, но и традиционные ценности не отрицавший.

Опять встрял Каперс-Чуховской:

— Нынче спиритическое общество в моде. Никто нас не заставляет следовать идеям этой странной женщины. Просто сходим, познакомим Германа Игнатьевича с людьми. Ему теперь надо чину соответствовать и заводить знакомства. Пожалуй, — он посмотрел в сторону Ольги Михайловны, — смогу провести и троих.

В итоге, порешили ехать. Доев десерт и выпив на посошок домашнего черносмородинного ликеру, гости поехали по домам — отдохнуть и переодеться к вечернему выходу.

***

Старинный особняк в центре Москвы освещался только двумя фонарями у входа. Внимательный наблюдатель, конечно, заметил бы за плотными портьерами, закрывавшими окна, свет, но простой прохожий шел себе мимо, думая, что в этом месте сегодня уж точно ничего не происходит. Если бы наш внимательный наблюдатель так и остался бы стоять, глядя на вход в особняк, то увидел бы, как редкие экипажи все-таки останавливаются возле оного, и в здание входят хорошо одетые господа. А некоторых из них даже держат под руку дамы. Явно, не гранд-бал, но некое мероприятие точно планировалось.

Герман Игнатьевич заехал за Ольгой Михайловной, и вместе они вышли возле особняка в предвкушении занятного зрелища. Каперс-Чуховской загодя отправил записку устроителю сего действа с просьбой не серчать и пустить от его имени еще троих: знаменитого с некоторых пор, новотитулованного Германа, не менее известного банкира Бобрыкина и известную в более узких кругах Давыдову-Конради, невесту Радецкого и редактора журнала «Освобожденная Галатея», феминистской направленности. Организатора спиритического сеанса феминистки не смущали, а даже вызывали некоторое умиление и сочувствие.

Сначала всех гостей провожали в небольшой зал, где подавали шампанское и крохотные тарталетки с икрой и маслиной. Приехавший чуть позднее Каперс-Чуховской морщился и от тарталеток отказывался («После вашего обеда, Герман Игнатьевич, икра эта в горло не лезет»). Затем гости переместились в другое помещение. Там заранее расставили кресла, в которых искушенный Бобрыкин узнал восточные мотивы фабрики Мельцера, столь ценимые нынче в Петербурге. На импровизированной сцене стоял по обыкновению рояль и столик в таком же восточном стиле. «Выступать будут», — справедливо подумала Ольга Михайловна и вытащила из сумочки блокнот и карандаш.

Действительно, вскоре перед публикой появился граф Леопольд Вольдемарович Берг. На вид графу было лет под пятьдесят. На его лбу виднелись заметные залысины, глаза обрамляла сеточка тонких морщин, но он был поджар и стремителен во всем: походка, быстрый взгляд, жесты выдавали в нем человека решительного и даже отчаянного. Берг поприветствовал гостей и перешел к делу:

— Как председатель московского спиритического общества, я взял на себя труд организовать сегодняшнее мероприятие. Перед началом сеанса, на который, простите господа, но приглашены не все — нет возможности на подобные экзерсисы собирать много народу, у нас выступит, господа, сам Лев Николаевич Толстой!!!

Сначала в зале наступила тишина, а потом раздался шквал аплодисментов. Ольга Михайловна быстро начала что-то строчить в блокнотик. На сцену в это время вышел сухопарый дедушка с окладистой, длинной бородой. На ногах — простые, крестьянские штаны и лапти, сверху — подпоясанная шнурком рубаха. Заложив большие пальцы за шнурок, Лев Николаевич некоторое время походил взад-вперед, но затем остановился и неожиданно заговорил громким, учительским голосом:

— Я не хочу быть христианином, как не советовал и не хотел бы, чтобы были браманисты, буддисты, конфуционисты, таосисты, магометане и другие. Мы все должны найти, каждый в своей вере, то, что общее всем, и, отказавшись от исключительного, своего, держаться того, что обще…[4]

Толстой говорил примерно полчаса. Герман Игнатьевич к стыду своему уж начал кемарить, но неожиданно захлопали, заговорили — Лев Николаевич закончил свою речь. После те, кому раздали специальные пригласительные билеты, пошли вглубь особняка, в сопровождении слуг, которые показывали дорогу в небольшую комнату, где и планировалось провести спиритический сеанс. Во главе стола, что не удивило Германа Игнатьевича, оказался граф Берг. Удивило Германа другое — почему их маленькая компания оказалась среди приглашенных. Итак, за столом в итоге сидели: он, Ольга, Бобрыкин, Каперс-Чуховской, писатель Толстой, понятное дело, Берг, еще одна дама и двое мужчин. Граф сразу представил гостей друг другу. Даму звали герцогиня Генриетта де Бельфорд. Она была вдовой бывшего атташе французского посольства, выглядела, как подобает вдове а-ля франсе: черное кружевное платье опасно оголяло плечи, норовя вовсе соскочить вниз, неестественно тонкая талия выдавала корсет; оживление же придавал кремового цвета бант с длинными, до полу лентами, прикрепленный сзади к юбке. Годков Герман бы ей дал не более двадцати пяти, как Ольге Михайловне. Одного из мужчин звали князь Григорий Иванович Гагарин; он прибыл намедни из Италии. Ему было лет шестьдесят, на лице красовались пышные седые усы и длинный, характерный для грузин нос. Второго мужчину Герман Игнатьевич знавал — тот иногда появлялся в ресторане «Вилла Савуар». Граф Ефим Карлович Сиверс, чьи предки были родом из Дании, отличался чрезвычайной бледностью, усов не носил, а довольно длинные волосы собирал в тонкую косу. Насколько Герман Игнатьевич помнил, графу Сиверсу исполнилось сорок лет.

Представив присутствовавших, Берг вытащил из сейфа, встроенного в стену и остававшегося до поры до времени незаметным, огромный фолиант в жестком переплете.

— Прежде чем мы начнем сеанс, — торжественно проговорил граф, — хочу вам показать книгу несоизмеримой ценности! — Он с трудом поднял фолиант и снова положил на стол, накрыв ладонью. — Здесь истина о происхождении рода человеческого. Изложенные факты во многом совпадают с тем, о чем говорит госпожа Блаватская. Книга написана на каком-то древнем языке, и мы пока не смогли разобраться точно в ее содержании, однако, тот эксперт, которому мы показывали фолиант, утверждает, что вся прежняя картина сотворения мира при помощи этой книги будет разрушена. Более того, в ней рассказывается и о Христе, и о том, кто его на самом деле предал…

— Христос? Иуда? — раздались удивленные выкрики.

— Нет, господа, как раз не Иуда, но пока мы не перевели книгу, сказать точно что-то сложно. Самое главное — за книгу мы хотим поблагодарить князя Григория Ивановича Гагарина, которому доверено ее хранить. Он позволил нам показать сей фолиант, а затем, милейший князь, вы, как я понял, попытаетесь его перевести при помощи своих итальянских друзей.

Князь Гагарин с важным видом кивнул, не проронив ни слова.

— Ну что ж, господа, — нарушил молчание граф Берг, — сегодня наш спиритический сеанс будет посвящен книге. Вот специальная доска для получения ответов на наши вопросы. Мы выключим свет, положим руки на доску, а после будем задавать вопрос духам — о чем эта книга, в чем ее важность. Как видите, на доске написан алфавит, цифры, а также слова «да» и «нет». Потом мы включим свет — распоряжение дано моему опытному слуге Герасиму, и он засечет пять минут. Указатель должен начать двигаться и показать нам ответ, который мы сложим из появляющихся букв. Роль медиума выполню я, с вашего позволения. Книга останется лежать здесь, на столе, дабы способствовать усилению воздействия на духов, которых мы вызовем.

Все посмотрели на доску, которую Герасим положил в центр стола. У Германа Игнатьевича неприятно засосало под ложечкой. Он взглянул на Ольгу и заметил, что та была весьма бледна. «Уйти бы отсюда, пока не поздно», — мелькнула шальная мыслишка. Но тут всем велели положить руки на доску, и Герман почувствовал, как холодна Олина рука — ей явно было не по себе. Герасим выключил свет, и комната погрузилась в непроглядный мрак, так как окна были задрапированы плотными портьерами, не пропускавшими свет с улицы, впрочем, уже наступил поздний вечер, и там тоже стемнело.

Хоть и велели думать о книге, мысли Германа Игнатьевича блуждали, не желая сконцентрироваться. Неожиданно раздался женский вскрик и громкий стук, словно нечто тяжелое упало на стол. Ольга Михайловна тихонько охнула и, видимо, приняв сие за явление к ним духа книги, начала заваливаться на Германа Игнатьевича, точно решив упасть в обморок. Он быстро убрал свои руки с дощечки и подхватил невесту, собравшуюся рухнуть на пол.

— Ольге Михайловне дурно! Срочно нужна вода и нюхательные соли! — вскрикнул Герман Игнатьевич, в полной темноте не видевший ни графина на буфете, ни Олиной сумочки, в которой могли быть соли.

— Замолчите, вы! — шикнул граф Берг. — Спугнете духа!

Впрочем, время вышло, и Герасим послушно включил свет…

На столе покоилась голова герцогини де Бельфорд. Она выглядела как-то несуразно: протянутые вперед к дощечке руки, а меж ними — копна отливавших медью, темных волос. Герман Игнатьевич отвлекся от созерцания странного зрелища, чтобы помочь Ольге Михайловне, но та уже начала приходить в себя. Герасим передал ей стакан с водой, а Герман вытащил из сумочки нюхательные соли. Практически одновременно с этим князь Гагарин крикнул:

— Герцогиню закололи!

И тут поднялся шум — многие повскакивали со своих мест, другие в ужасе просто смотрели на спину несчастной Генриетты, из которой торчала рукоятка инкрустированного драгоценными камнями кинжала. По платью стекала кровь из раны, однако, на черном фоне это увидели лишь те, кто сидел рядом: князь Григорий Иванович и господин Бобрыкин.

— Срочно вызовите врача! — крикнул князь. — Она еще жива! — Он держал пальцы у шеи герцогини. — Ее еще могут спасти!

— Постойте, постойте! — перебил его граф Берг, положив пальцы на доску. Металлический указатель под его рукой задвигался. Граф начал называть появлявшиеся буквы: — M O R T!

— Смерть, — эхом повторила Ольга Михайловна.

Несмотря на неразбериху, Герасим отправил мальчишку за врачом, который жил напротив — с ним некоторое время назад сдружились, так как на сеансах случались всяческие припадки, в особенности у дам, и врача приходилось звать часто. Но тихо ждать прихода доктора не получилось: на сей раз закричал обыкновенно спокойный председатель собрания, граф Берг:

— Пропала книга! Она ведь лежала тут, передо мной!

— Как пропала? — спросил князь Гагарин жестко. Он встал и посмотрел прямо Бергу в глаза. — Вы ее взяли лишь показать своим гостям. Вы отвечаете за нее головой!

— Не волнуйтесь, Григорий Иванович! Куда она могла подеваться? Никуда! Сейчас найдется. Герасим! Давай, голубчик, включи боковой свет, а то тут темно. И поищи книгу. Она велика неимоверно и тяжела — кто ее мог утащить и когда?!

Герман Игнатьевич постарался сосредоточиться. Итак, книга точно лежала до начала сеанса перед Бергом. Потом, когда свет зажгли, все смотрели на бедную герцогиню. Но! Книги точно на столе уже не было! «Ведь как сидел народ, — окинув взглядом стол, начал перечислять Герман про себя: — во главе граф Берг, по его правую руку — князь Гагарин, затем — заколотая герцогиня де Бельфорд, затем — Бобрыкин, затем — граф Сиверс. По левую руку от Берга расположились: Ольга Михайловна, затем — я, рядом со мной — Каперс-Чуховской, и наконец, граф Толстой». Помянул Герман Игнатьевич писателя к месту. Тот встал и, опершись о посох, объявил:

— Простите, господа, великодушно. Однако я не рассчитывал на такое продолжение. Мне в любом случае надобно уходить: назавтра, рано утром пойду к себе в Ясную Поляну. И так Москва мне опостылела, а подобное происшествие еще больше меня уверило в правильности принятого решения. Если я понадоблюсь полиции, пусть идут в мое имение.

— Пойдете? — встрепенулась Ольга Михайловна. — Вы сказали, что пойдете в Ясную Поляну. Пешком?! — Она во все глаза смотрела на бодрого старика — живого классика русской литературы, забыв про лежащее напротив проколотое тело герцогини.

— Да, пешком, дорогая моя, — ласково произнес Лев Николаевич. — И вам для тонуса советую не на спиритические сеансы ходить, а дышать свежим воздухом и ходить пешком. Тем более, тут такие вещи происходят. Вас, вроде, Ольга Михайловна зовут?

— Да, — кивнула растерявшаяся вконец Оля.

— Приглашаю вас, извольте, в любое время, в гости в Ясную Поляну. С женихом вашим пожалуйте, пока погоды еще стоят теплые. Ну а вам, господа, всем до свидания. Леопольд Вольдемарович, голубчик, попросите любезно вашего Герасима найти мне извозчика до Хамовников.

С врачом граф Толстой столкнулся в дверях. Они раскланялись, и врач быстро подошел к герцогине.

— Жива, — бегло проведя осмотр, сообщил он. — Рана, слава богу, неглубокая, думаю, благодаря твердому корсету, в который воткнулся кинжал. Помогите мне, господа. Надо ее положить на бок на пол, я постараюсь остановить кровь, осторожно вынув нож.

Врач все сделал быстро и ловко. Оказалось, он служил когда-то в военном лазарете и делал подобные перевязки по сто раз на день. Герцогиню перенесли в спальню. Доктор вколол ей лекарства и обещал, что она, проспав несколько часов, будет чувствовать себя гораздо лучше. Гости, столпившиеся вокруг кровати несчастной, пошли обратно в спиритическую комнату.

На полу лежало тело князя Гагарина! Ольга Михайловна вскрикнула и вцепилась в руку Германа Игнатьевича. Из спины князя торчал тот же самый кинжал, который недавно, со всеми предосторожностями, вынули из спины герцогини. Врач поместил его на салфетку, услужливо протянутую Герасимом, и положил на треклятый стол. И вот кто-то воткнул его теперь уже в спину князя… Врач вздохнул и быстро осмотрел Григория Ивановича.

— Этот мертв. Вам придется вызывать полицию и срочно! Если с герцогиней де Бельфорд вы могли меня попросить подождать до утра, то в данном случае я подобную ответственность на себя брать не собираюсь. — Врач захлопнул свой саквояж и гордо уселся на дальний от свежего трупа стул.

Берг вздохнул и отправил постоянно в тот вечер куда-то бегавшего по срочным поручениям Герасима за полицией.

— Что ж, господа, доктор прав. Нам следует всем остаться здесь до прибытия полиции. Лев Николаевич вряд ли в чем-то виноват. Думаю, нас простят великодушно за то, что мы его отпустили.

— То есть, мы в чем-то виноваты, так получается?! — вскипел граф Сиверс.

— Что вы, что вы! — Берг замахал руками. — Никто никого ни в чем не обвиняет, но придется остаться покамест…

Тут Герман Игнатьевич, кстати или некстати, вспомнил про пропавший фолиант, про который как-то в суете и подзабыли.

— Еще и фолиант пропал. Надо бы полиции про него сказать, чтобы начали разыскивать заодно уж.

На мгновение Герману показалось, что на лице графа Берга мелькнуло недовольство, но, если и так, он быстро скрыл это от посторонних глаз.

— Конечно, конечно, скажем. Такая потеря! И книга, и хозяин… Я велю подать нам в столовую холодные закуски и напитки. Повара я отпустил, но думаю, без горячего мы вполне обойдемся. А напитков для успокоения нервов хватит с лихвой. Здесь мы сидеть не обязаны. Прошу, господа. — И граф гостеприимно махнул рукой в сторону двери.

***

Пока Герасим добрался до полицейского участка, пока дежурный вызвонил следователя, пока тот доехал до участка и пока они с Герасимом и дежурным полицейским ни добрались в особняк графа Берга, гости успели осознать, что проголодались, и принялись поглощать холодец, сочные куски запеченной днем свинины, домашний паштет — в общем, все, что нашла на кухне горничная. С напитками тоже проблем не возникло. Ольга Михайловна попросила хересу, а мужчины, дабы снять стресс, решили пить водку.

Когда внизу раздались голоса, гости успели подзабыть, что их привело в столовую и зачем звали полицию. Однако память возвращалась быстро.

— На посошок! — ни к месту шепотом предложил Бобрыкин. Все подняли рюмки и выпили до дна. Ольга Михайловна откусила крохотный кусочек сыра, мужчины закусили, следует отметить вкуснейшим, холодцом. Тут-то и вошел в столовую следователь, ведомый верным Герасимом.

— Господа, титулярный советник Курекин Петр Васильевич, следователь полиции, — представился вошедший. Росту следователь был ниже среднего, с бородкой колышком, в длинном пальто, которое быстро подхватила горничная, равно как и кепку, под которой обнаружилась большая лысина («Признак ума», — подумалось с надеждой Герману Игнатьевичу). — Вкратце меня ввели в курс дела. Сначала мы осмотрим госпожу де Бельфорд, затем труп господина Гагарина. Вас попрошу оставаться здесь. После осмотра и составления протокола я буду приглашать вас по одному в ту комнату, где свершилось убийство, для допроса. Как я понял, пропала какая-то дорогая книга. Попутно попробуем провести обыск, а также выяснить, кто мог ее украсть.

Аппетит у гостей пропал. Следующие полчаса нарушались лишь тостами, которые служили целью выпить на нервной почве очередную рюмочку. Герман Игнатьевич постоянно думал о произошедшем. Среди оставшихся, а соответственно, подозреваемых, были его хорошие знакомцы и председатель спиритического общества. И вот, скажите, на кого грешить? Его размышления прервал следователь. Первым он вызвал графа Берга, а вот следующим — самого Германа Игнатьевича.

Комната, в которой проходил спиритический сеанс, выглядела осиротевшей. За пустым столом расположился Курекин, рядом вел стенограмму показаний свидетелей дежурный полицейский.

— Коллежский советник Герман Игнатьевич Радецкий, — произнес медленно следователь. — Какими судьбами вас сюда занесло, ваше высокородие?

— Друг пригласил. Совершенно неожиданно. Говорил, будет интересно. Не думал, что до такой степени…

— Странно, вас за столом было четверо из девяти человек. Не говорит ли это о том, что вы все и спланировали? Удобно ведь друг друга покрывать и свидетельствовать в нужном направлении, не так ли?

У Германа Игнатьевича отнялся дар речи — ничего себе он дело поворачивает. Но постарался взять себя в руки и начал говорить, обдумывая каждое слово:

— Нас пригласили спонтанно, сегодня за обедом. И уж подавно спонтанно пригласили всех троих. Каперс-Чуховской собирался звать только меня, даже не знал, будет ли кто еще на обед. Поэтому ничего мы вчетвером спланировать не могли, уж простите. Стечение обстоятельств.

Петр Васильевич хмыкнул и покачал головой.

— Всякое я видал. Ладно, перейдем к следующему вопросу. Мы уже нарисовали план стола: кто где сидел. Получается, первый удар ножом, а мы предполагаем, что второй был нанесен тем же человеком, нанесли в спину герцогине во время сеанса. И это легко и быстро могли сделать двое: Бобрыкин и князь Гагарин. Так как князя убили, скорее всего, не он пытался зарезать, прости Господи, герцогиню. Остается ваш друг Бобрыкин. Что на это скажете?

Герман Игнатьевич задумался. И правда, кто еще?

— В логике вам не откажешь… Но зачем? Каков мотив? Нет, не думаю! И посмотрите, рана герцогине нанесена с левой стороны и не смертельная. Может, человек понял, что ошибся и в темноте воткнул нож не в того? А слева, после князя находился граф Берг. Я никого не обвиняю, лишь хочу сказать, что не только на Бобрыкина надо пальцем указывать.

— А каков мотив у графа? — удивился следователь. — Он хозяин вечеринки, в отличных отношениях с князем, который ему привез показать пропавшую, между прочим, ценную книгу. В чем фокус?

— Как раз логично! — Герман Игнатьевич неожиданно увидел все в ином свете. — Книгу граф захотел оставить себе. Он так над ней трясся, так ее нахваливал. Вот и убил князя.

В этот момент в комнату вошли два полицейских.

— А вот и подмога! — радостно воскликнул Петр Васильевич. — Вы пока идите в столовую, ваше высокородие, а мы тут книжечку поищем. Говорят, здоровая она. Должны отыскать!

В столовой все вопросительно посмотрели на вошедшего Германа Игнатьевича.

— Ну как там? — спросила Ольга Михайловна нехарактерным для себя, тихим голосом.

— Будете, милейшая Ольга Михайловна, поражены, но в списке главных подозреваемых все мы четверо, так как покрываем друг друга и сговорились. Такие дела. Сейчас следствие прервалось на поиск фолианта — пришло подкрепление.

— Вот те раз! — воскликнул Каперс-Чуховской. — Я же случайно еще троих привел!

— Я сказал тоже самое, — кивнул Герман Игнатьевич. — Ладно, посмотрим, что они накопают. Никаких доказательств против нас нет и быть не может.

По всему дому слышались шаги: полицейские пытались искать книгу. Видимо, поиск в комнате для спиритических сеансов ничего не дал.

— Леопольд Вольдемарович, — неожиданно обратился к Бергу граф Сиверс, — не посвятить ли Германа Игнатьевича? Раз уж он попал в такой переплет?

И опять на лице Берга мелькнуло странное выражение лица, но, как и в прошлый раз, стерлось, будто не бывало.

— Хорошо, давайте, Ефим Карлович, посвятим. Но далее расширять круг посвященных не хотелось бы. В спиритической комнате обыск закончен. Можем попробовать пройти туда для приватной беседы.

Ольга Михайловна приготовилась было возразить — мол, а как же остальные участники происшествия, но Герман Игнатьевич легонько сжал ее руку и подмигнул. Не тот момент, чтобы спорить: кто владеет информацией, тот владеет миром. Ну не миром, но хотя бы, ситуацией…

Втроем они подошли к двери спиритической комнаты. Ее охранял один из полицейских.

— Здесь уже прошел обыск. Можем мы переговорить тет-а-тет? Вы видите, мы ничего не вносим сюда, увидите, что ничего не выносим, — обратился к нему граф Берг.

Однако полицейский брать ответственность на себя не стал. Он попросил обратиться к следователю: Курекин тут за главного, пусть и решает. Берг быстро спустился по лестнице и через пять минут вернулся назад с Петром Васильевичем, который явно имел недовольный вид.

— Нет уж, господа, при всем уважении. Не тот случай, — проворчал следователь. — Беседовать будете при мне. Или возвращайтесь в столовую. Никаких тайных сговоров!

Берг и Сиверс переглянулись, кивнули друг другу и согласились беседовать при Курекине. Они расселись за стол, на котором по-прежнему лежала гадальная доска. Граф Берг откашлялся, но говорить не стал, передав слово графу Сиверсу.

— То, что я скажу, может вам показаться странным и даже невозможным, — медленно начал Ефим Карлович. — Мы хотели бы оставить все между нами. Конечно, господин Курекин в интересах следствия может обнародовать сказанное, однако, сразу хочу предупредить, что мы будем все отрицать. Итак. — Сиверс встал, прошелся по комнате, в итоге оперся на спинку стула и продолжил: — Начать придется издалека. С ордена тамплиеров, который официально закончил свое существование в начале четырнадцатого века. Впрочем, в некоторых местах разогнать его не посмели. Под флагом тамплиеров, например, Васко де Гама ходил на своих кораблях в Индию. Но задачи ордена изменились. После жестокой расправы над его рыцарями они перестали вести крестовые походы и вообще выполнять свои военные функции. Их основной целью становится охрана Священного Грааля и нескольких фолиантов, в которых рассказывается о том, как на самом деле возникло человечество, настоящая история Христа, в том числе, называется имя того, кто его предал. И, как вы понимаете, это был вовсе не Иуда.

— А кто же? — не выдержал Герман Игнатьевич.

— Не знаю, — вздохнул Сиверс. — Но погодите немного. Вернемся к целям ордена. Дабы исключить повторения трагической истории, решили создать еще один орден. Он называется орденом хранителей истины. Именно на него возложена обязанность охранять древние фолианты. Книги не лежали в одном месте. Их раздали представителям ордена, которые должны были передавать отданный им экземпляр по наследству. Книги написаны на древнем языке, владеют которым единицы, поэтому содержание книг хранителям неизвестно. Это сделано специально — даже под пытками они не смогли бы рассказать, о чем там говорится.

— А что ж в содержании книг такого страшного? — на сей раз вклинился в рассказ Курекин. — Происхождение человечества, истинный предатель Христа… Почему из этого делать какую-то тайну?

— Эх, Петр Васильевич! — всплеснул руками Сиверс. — Объясню! Во-первых, история происхождения человечества, мягко говоря, противоречит традиционному направлению основных религий. Недаром мы исследуем мысли, которые высказывает госпожа Блаватская и граф Толстой — они в чем-то перекликаются с тем, что нам известно об изложенном в книгах: ведь информация все-таки просачивается. Во-вторых, есть предположение, что истинный предатель Христа был проклят влачить вечное существование, но не среди людей. Однако этой сущности иногда удается проникнуть сюда, и творит она, что пожелает, пока не засовывают ее обратно, откуда пришла. Посредником в открытии портала для отправки сущности обратно выступают те же хранители истины. Они никогда не знают, в чьем теле на сей раз находится проклятый предатель, но как-то, нам неведомо как, они способствуют открытию портала. На наших сеансах мы пытались вызвать эту сущность. Но пока нам не удавалось. А теперь — самое главное. Одним из хранителей истины был князь Гагарин. У него не было наследников, и он хотел выбрать заранее того, кому передаст фолиант на хранение. Нас с графом Бергом он посвятил в свои планы. Князь проделал некоторые изыскания. Чем он руководствовался и что обнаружил — нам неведомо. Но в его списке значились не только наши с Леопольдом Вольдемаровичем фамилии, но и фамилия герцогини, ваша фамилия, Герман Игнатьевич, и фамилия вашего друга — Каперс-Чуховского. Ваша невеста и господин Бобрыкин очутились здесь случайно, однако, с согласия князя Гагарина, мы не стали препятствовать такому развитию событий.

В комнате установилось молчание, которое вскорости прервал постучавший в дверь полицейский.

— Петр Васильевич! — раздался громкий голос из коридора. — Фолиант нашелся!

Курекин вскочил и немедленно распахнул дверь.

— Где?

— В лифте, Петр Васильевич! На кухне! Вот уж не ожидали. Вообще его не видели. А когда заметили, заглянули так — от безысходности. А книжища там и лежит, прямо на подносе!

Заметив движение за своей спиной, Курекин повернулся и сурово произнес:

— Нет уж. Со мной не ходите, господа. Оставайтесь здесь!

Вскоре следователь снова объявился в спиритической комнате и попросил созвать туда остальных гостей.

— Итак, господа, книгу, как мы полагаем, отправили из этой комнаты на лифте, вниз на кухню. Видимо, думали, так ее не обнаружат, что не лишено смысла. В этой комнате лифт замаскирован, как и сейф. Если бы кто-то отсюда заказал еду из кухни, мы бы услышали грохот и нашли бы лифт. Дверца цвета драпировки стен, ручка выдвигается путем нажатия на специальную кнопку. А вот на кухне лифт виден, хоть наши ребята и признали его за обычный кухонный шкаф. Но залезть-то туда, свято дело! Книгу кладем в сейф, Леопольд Вольдемарович, и опечатываем его. То есть, вы его запрете, а мы еще поверх опечатаем до завершения следствия. Господа! Нынче уж поздно. Вас тут всех обещали разместить — комнат хватит. Некоторым, правда, придется устраиваться на диване, но тут уж простите. Завтра продолжим! Оставляю охрану. Никого не впускаем, никого не выпускаем.

***

Ночью всем спалось плохо. В конце концов, едва забрезжил рассвет, на кухне столкнулись Герман Игнатьевич и Ольга Михайловна. Оба решили взять еды, чтобы утихомирить нервы — все равно сон не шел.

— Оля, давайте уж вместе пировать, — предложил Герман.

— А вы мне расскажете, про что говорили с Бергом и Сиверсом? — кокетливо спросила Ольга Михайловна, даже покраснев от ласково сказанного Германом «Оля».

— Эх! Расскажу. Вы же мне невеста, будущая жена. Надо доверять друг другу.

На том они и порешили. Вместе поставили еду на поднос в лифте и отправили наверх, в спиритическую комнату. Возле нее крепко спал полицейский, двери были приоткрыты. Герман и Оля тихонько прошли внутрь, достали из лифта поднос и уселись за стол. В столовой громко храпел Бобрыкин — беспокоить его не стали, решив, что посидеть можно и здесь. У Германа Игнатьевича в памяти вновь всплыл вчерашний вечер.

— Все думаю, Ольга Михайловна, кто ж убил несчастного князя Гагарина…

Договорить он не успел. Ольга начала теребить его за рукав и требовать рассказа о тайной беседе, что случилась накануне. Герман Игнатьевич постарался, как мог внятно, пересказать странный разговор.

— Получается, — задумчиво протянула Ольга Михайловна, — что тот, кто хотел украсть фолиант и убить князя-хранителя истины, почему-то не был заинтересован в этой самой истине, а значит, знал, в чем она состоит.

— Хм, а вы правы, Оля, — опять Герман Игнатьевич назвал невесту по имени: он видел, что ей это приятно, да и сколько можно расшаркиваться — скоро уж под венец идти. Хотя, что-то было в этом «Ольга Михайловна»… — Я не задумывался в данном направлении, а ведь верно.

Некоторое время они молча жевали бутерброды, обдумывая сказанное. Комната уже не выглядела таинственной и загадочной: портьеры полицейские раздвинули в поисках фолианта, поэтому сейчас утреннее солнце бликами играло на паркете. Но крик горничной не позволил спокойно завершить трапезу. Герман и Ольга переглянулись и быстро пошли в коридор. По лестнице уже поднимался Курекин.

— Что тут еще стряслось?! — спросил он Германа Игнатьевича. — Почему не спите?

— Мы решили с Ольгой Михайловной перекусить, а тут раздался женский крик. Думаю, горничная кричала. Да вот она, — показал Герман в сторону комнат, что располагались по его правую руку.

У стены стояла горничная с лицом бледнее полотна. Она ничего не говорила, только показывала в сторону двери в гостевую спальню. Первым опомнился Курекин и быстро направился к комнате. За ним пошли Герман и Ольга. Внутри царил полумрак. Но глаза быстро начали различать предметы. На постели лежал граф Берг, возле кровати валялся стакан, возле него образовалась лужа — видимо, при падении вылилась вода. Курекин пощупал пульс и приоткрыл глаза графа.

— Жив, но врача следует вызвать срочно. — Он поднял стакан, который, благодаря толстому стеклу, не разбился, с пола и принюхался. — Не яду ли подсыпали нашему графу, — пробурчал он себе под нос. — Не стойте, не стойте, Герман Игнатьевич, велите доктора звать. Это срочно!

***

Граф Берг теперь, как и герцогиня де Бельфорд, находился под пристальным наблюдением врача. Герцогине стало чуть легче, но вставать она еще не могла. Графу повезло несколько больше. Его, действительно, попытались отравить, однако, захотев под утро попить, он с первого же глотка понял, что дело неладно, отбросил стакан и успел позвонить в звонок. Горничная услышала его и поспешила наверх. Поэтому отравился Леопольд Вольдемарович не сильно — промывание желудка быстро сделало свое дело, но пока и ему приходилось соблюдать постельный режим. Остальных опять собрали в спиритической комнате.

— Господа, — начал следователь, — ситуация складывается пренеприятная. Круг подозреваемых сужается непостижимым образом! Из-за действий убийцы, которому пока удалось убить только одного, а двоим волею случая посчастливилось выжить. Вас осталось пятеро. Честно скажу, я не грешу на Германа Игнатьевича и Ольгу Михайловну только из соображений чисто психологических…

— Интересно, — пробормотал граф Сиверс, — впрочем, я бы на них тоже не грешил, но каковы ваши психологические мотивы, Петр Васильевич, хотелось бы услышать.

— Графу Бергу пытались отравить воду в стакане, что стояла возле кровати. Кто-то прокрался посреди ночи, когда все уснули, и добавил в воду яду. В тот момент, когда от отравленного выбежала горничная Глаша, в этой комнате спокойно трапезничала упомянутая пара. Они сначала сходили на кухню, потом поднялись сюда, ворковали, как положено жениху и невесте. Понимаете ли, повидал я убийц. Надо быть крайне хладнокровными негодяями, чтоб так спокойно провернуть дельце. Причем, обоим! Обычно, хоть у одного да сдают нервишки. Короче говоря, на сто процентов я не могу быть уверен без доказательств обратного, однако, чисто умозрительно оставляю главными подозреваемыми вас, простите, граф Сиверс, и вас, простите, господин Каперс-Чуховской и господин Бобрыкин. Также теоретически убийцей может быть слуга Герасим и горничная Глаша. Всё.

— Что значит «всё», позвольте! — Бобрыкин встал со стула. — Вы собираетесь арестовать всех подозреваемых скопом?!

— Нет, увольте! — замахал руками Курекин. — Тюрьмы и так переполнены! Если мы будем арестовывать, как вы выразились, скопом, то никакого места вообще не останется. Нет, я продолжу расследование. А вам придется остаться пока здесь. Включая чисто теоретически менее подозреваемых господина Радецкого с невестой.

И опять все собрались в столовой, оставив спиритическую комнату следователю. Глаша принесла кофею и чаю, булок и пирожков из соседней пекарни, домашнего варенья. Особо нервным были предложены коньяк, рябиновая настойка, херес и водка.

— Вот как, Герман Игнатьевич, вывела вас из подозрения любовь! — заключил Каперс-Чуховской. — Предлагаю за то и выпить.

Выпив за великую силу любви, Герман Игнатьевич, ответил:

— По большому счету, как выразился наш уважаемый Петр Васильевич, чисто психологически я не подозреваю никого из присутствующих.

— Низшие сословия? Слуги? — нахмурив лоб, спросил Сиверс.

— Горничная нет. Герасим? Убил? Пытался троих… Нет. Пожалуй, только если украсть фолиант, прослышав про его ценность. Не более, — Герман прошелся по комнате. — А вот эти попытки убийства меня весьма удивляют. Точнее, с первым случаем понятно — герцогиню пытались убить случайно вместо князя. А графа Берга зачем травить?

— Вопрос ваш логичен, — согласился граф Сиверс.

— Может его тоже, того, случайно? — Каперс-Чуховской налил себе вторую рюмочку настойки. — Кстати, настоечка весьма неплоха, рекомендую!

Совету помещика последовали незамедлительно, прервав питие коньяка — домашнее все-таки для здоровья полезнее, чего ж не отведать. Ольга Михайловна в тоже время отозвала Германа Игнатьевича в сторонку.

— Герман… Игнатьевич, я вот подумала, — зашептала она ему в ухо, — а кто после смерти князя будет хранителем истины? Мы как-то забыли про этот момент. Вы ведь были в списке князя. Вы, герцогиня, граф Сиверс, граф Берг и Каперс-Чуховской. Хоть последний и наш друг, вообще не представляю его членом тайного ордена. И тем не менее, Герман, — продолжала шептать Ольга, — ведь явно убийства связаны именно с этим! Кто будет хранителем фолианта! Я так и не поняла, как назначают хранителей.

— Я тоже не понял, — кивнул Герман Игнатьевич, — попробую выспросить у Сиверса.

— А вдруг он убийца? — шепнула Ольга Михайловна, широко раскрыв глаза.

— Так нам это никак не мешает задать вопрос, — подмигнул Герман, — мы же не спрашиваем его, не он ли убил князя.

На самом деле, Герман Игнатьевич никак не мог вычислить убийцу только потому, что не мог поверить собственным логическим выкладкам. Он безусловно верил в невиновность всей своей четверки: Ольга Михайловна, Бобрыкин, Каперс-Чуховской и, соответственно, он сам не вызывали никаких подозрений. Конечно, у следователя они все их вызывали, но уж Герман Игнатьевич знал наверняка! Если б то были незнакомцы или люди малознакомые!.. Оставались двое — граф Ефим Карлович Сиверс и, как ни странно, граф Леопольд Вольдемарович Берг. Берга, в отличие от герцогини, Герман не отметал, ведь теоретически первое покушение и убийство князя он совершить вполне мог. А кто уж захотел его отравить — другой вопрос. Герцогиню де Бельфорд подозревать не приходилось. После ранения ей был предписан жесточайшей строгости постельный режим. Рана, хоть и неглубокая, кровоточила; врач колол герцогине морфий, и она постоянно забывалась глубоким сном, переставая чувствовать боль. Сиверс оставался единственным реальным подозреваемым, но Германа смущала слишком уж очевидная его кандидатура. Правда, он понимал, что очевидной она является только для него — для остальных их четверка вполне себе входила в круг подозреваемых…

Погруженный в невеселые рассуждения, Герман Игнатьевич подсел к Сиверсу, который устроился с трубкой и бокалом коньяка за столиком возле окна.

— Позволите, Ефим Карлович?

— Конечно, конечно, Герман Игнатьевич, даже не спрашивайте! Я знаете ли не великий читатель человеческих душ, но почему-то уверен, что вы не убийца, — Сиверс заулыбался и поднял бокал. — Плесните себе. Выпьем за скорейшее разрешение этого пренеприятного дела.

Герман Игнатьевич, не успев толком присесть, пошел за бокалом, по дороге подмигнув Ольге Михайловне.

— Знаете ли, меня весьма заинтересовал ваш рассказ об ордене хранителей истины, — вернувшись и выпив, начал Герман. — А как выбирают хранителей? Вот вы сказали, что были у покойного князя какие-то мысли по поводу наших персон. Ну хотя бы примерно, в чем там дело? Любопытно. Никогда себя не причислял к масонам.

— Тамплиеры, Герман Игнатьевич, — засмеявшись, поправил граф Сиверс. — Но попробую ответить на ваш вопрос. Изначально, в далеком прошлом, хранителей истины как раз и выбирали из тамплиеров, которые остались в тени, до которых не дотянулись руки Рима, Парижа и инквизиции. Как я понимаю, здесь главным было сохранение инкогнито членов нового ордена. Однако шло время — шли века! Правило передачи фолиантов по прямой наследственной линии соблюдать стало сложно. Правило безусловно имело смысл: оно ограничивало круг знающих людей. Получалось, только ребенок мог знать от родителя о членстве в ордене. Причем дело решали так: сначала фолиант передавался старшему сыну. Если с ним что-то происходило, следующему по возрасту. И только в последнюю очередь, за неимением лучшего, книгу передавали женщинам. Но вот вам пример князя Гагарина — у него детей нет вообще. Князь принял решение найти другую семью, другого хранителя. Сестра его, вдовица, имеет одного ребенка, и тот слаб здоровьем. Да и подозревал он, что кто-то за ним следит и хочет выкрасть фолиант. Что, кстати, подтвердилось вчерашним вечером. Так вот, насколько я владею информацией — я увлечен темой — есть два основных критерия, по которым находят новых хранителей. Первое, главное — родство с тамплиерами. При большом желании проследить родословную вполне реально. Второе — некие способности. Именно поэтому мы здесь и решили способности проверить. Они заметны во время сеансов. Их не всегда сам человек может осознать, но доска все чувствует. Думаю, князь ваши родословные проверил, оставалось проверить способности и сделать выбор. Причем, выбор князь бы сделал в итоге именно опираясь на то, что показала бы спиритическая доска. Это, все, что я могу сказать… — вздохнул Ефим Карлович. — Наверное, если бы не трагические обстоятельства, мы бы знали больше.

— Хм, родословная… — пробормотал Герман Игнатьевич. — Предположим, у нас есть какие-то масоны, простите, тамплиеры в роду. Получается, надо лишь снова провести сеанс? Тот прервался, а хотелось бы понять, как будут проверяться наши способности. Только согласится ли господин Курекин. Вот уж сомневаюсь.

Вскоре в столовую вошел Петр Васильевич.

— Ну что ж, господа, пройдемте в спиритическую комнату. Граф Берг уже смог встать и зовет нас туда для беседы.

Все зашевелились, начали ставить бокалы и тарелки на стол, а после и выдвигаться в коридор.

— Друзья мои, — начал говорить Берг, когда все расселись. Он побледнел, став чуть не бледнее графа Сиверса, — уважаемый Петр Васильевич решил провести эксперимент. Давайте все рассядемся, как сидели. Место князя Гагарина согласился занять Петр Васильевич, а герцогиня почувствовала в себе силы и оказалась достаточно смела, чтобы прийти сюда и занять свое место.

И правда — Генриетта, ведомая Глашей, вошла и осторожно села на стул.

— Как вы? — воскликнула Ольга Михайловна.

— Ничего, — герцогиня вздохнула. — Ужасное происшествие, но я оправилась. Думаю, Ольга, писать о нем вам в журнал.

— Ох, это было бы чудесно!

Однако барышень прервали. Заговорил Курекин:

— Видите ли, господа, граф Берг уверяет меня, что во время сеанса, когда мы вызовем дух убитого князя, он сможет нам при помощи этой дощечки указать на убийцу. Не сильно в подобное верю, но эксперимент мне интересен по иным причинам, о коих умолчу.

— Не опасно ли проводить сей эксперимент? — встрял Каперс-Чуховской. — Ведь убийца по-прежнему среди нас. А если ему взбредет в голову еще кого-нибудь убить?

— Понимаю ваше беспокойство, — кивнул следователь, — но мы предпримем все меры предосторожности. Сейчас вас со всем уважением обыщут. В комнате не осталось уголка, который мы бы не исследовали. Кинжал, которым совершили убийство князя, давно изъят. Вместо Герасима выключать и включать свет будет полицейский. Ну и кое-что еще, о чем умолчу.

Обыск, действительно, провели максимально аккуратно. Дам решили не беспокоить — их наряды позволяли спрятать оружие лишь под юбками, но тут уж Петр Васильевич доверился своему чутью и не стал мучить женщин почем зря. Все уселись обратно за стол, как сидели ранее. Доску поместили посредине.

— Напоминаю, — произнес Берг, — мы все кладем руки на дощечку, выключаем свет и сосредотачиваемся на вызове князя Гагарина. Затем, через пять минут, включаем свет и смотрим, что нам будет показывать металлический указатель. Князь из потустороннего мира вполне может указать на того, кто его убил.

Гости начали вставать и выполнять указание графа. Когда все руки оказались на доске, полицейский выключил свет. Через пять минут свет включили. Все стояли на своих местах, напряженно глядя на буквы и стрелку. Затем граф Берг велел взяться за руки, а он сам положил пальцы на указатель.

— Ответа нет, — вздохнул он, — видимо, слишком мало времени прошло с момента смерти князя. Он пока не видит то, что скрыто от человеческих глаз, но подвластно сущностям иного мира.

— Я узнал, что князь Гагарин некоторых людей пригласил сюда специально, — медленно произнес Петр Васильевич. — Давайте попросим временно стать медиумом кого-то другого. Герман Игнатьевич, может вы попробуете?

Чувствуя себя полным идиотом, Герман положил руки на доску. Все затаили дыхание. Неожиданно под его пальцами стрелка начала двигаться. Следователь быстро записывал в блокнот буквы, на которые указывал наконечник. Много времени это не отняло — как и в предыдущий раз, слово состояло всего из четырех букв.

— Что там получилось? — спросила шепотом Ольга Михайловна. — Эта штука так быстро двигалась!

— Моими руками будто водили! — воскликнул в изумлении Герман Игнатьевич. — И правда, Петр Васильевич, что вы записали?

— Берг! — произнес следователь.

Граф кинулся из комнаты, но в дверях его остановил полицейский.

— Что-то вы так отреагировали? — хмыкнул Курекин. — Неужели вы до такой степени верите тому, что показывает доска для гаданий? Или вы услышали правду? А, милейший Леопольд Вольдемарович? Садитесь, садитесь. В ногах правды нет.

Берг плюхнулся на стул и закрыл руками лицо. В это время в комнату привели Герасима. На лице его было написано страшное страдание. Он пытался вырываться из цепких рук полицейских, но в наручниках, даже с его недюжинной силой, делать это было совершенно бесполезно.

— Что ж, давайте все-таки разберемся в ситуации, — проговорил Петр Васильевич. — Нам нужны ваши показания, граф Берг. Показания Герасима мы уже получили.

Глаза у Берга запылали огнем. Он больше не закрывал лицо и смотрел на своего слугу, как на предателя. Тому явно тоже было не по себе. Вдруг он начал причитать:

— Барин, эх, барин, я б за вас горой! А тут эти насели! Глашка, глаза б мои ее не видели, начала болтать, барин! Якобы, видела, как я вам яд лью в воду! Да чтоб я вас, барин, травил! Дура, девка, дура! — И он зашатался из стороны в сторону, как раненый медведь.

— Попрошу всех успокоиться! — Курекин попросил полицейских усадить Герасима, а сам призвал всех сесть на свои места. — Леопольд Вольдемарович, есть вам что сказать? Или нам тут начать вас прижимать к стенке показаниями вашей горничной и вашего слуги? Не говоря уж о вашей странной реакции на ответ спиритической доски?

Берг встал и прошелся по комнате, засунув руки в карманы брюк. Полицейские хотели усадить его обратно, но Курекин помотал головой: мол, пусть ходит, куда ему из комнаты деваться.

— Да, что уж скрывать! — начал Берг. — Я убил князя. Сначала в темноте немного промахнулся и задел герцогиню. Но потом, когда все в суете и суматохе толкались в спальне, где ее осматривал врач, я вышел вслед за князем, который решил все-таки поискать фолиант, и нанес ему смертельный удар. Князь стоял к двери спиной. Меня он не услышал, а потому никак обороняться не мог. Вы, Петр Васильевич, верно вычислили, что я пытался отравить себя сам, дабы окончательно и бесповоротно отвести подозрения. И сначала это сработало. Если бы не Глашка, так все и прошло бы вполне удачно. Подозрения ни на кого не указывали, и дело бы закрыли за неимением никаких улик… — он замолчал, окидывая всех презрительным взглядом.

Первым нарушил тишину граф Сиверс:

— Зачем же вы это сделали? Неужели ради фолианта стоило убивать человека?! Тем более, как я понимаю, вам удалось книгу украсть.

— О, от князя Гагарина так не отделаешься! — усмехнулся Берг. — Он бы вызвал полицию, устроил бы тут тарарам. К тому же, он хотел передать фолиант на хранение кому-то, кого бы выбрал после спиритического сеанса. Мне не положено быть хранителем. Напротив, князь раскопал, что мои предки преследовали тамплиеров. Он доверился мне, так как считал, что может воспользоваться нашим спиритическим обществом для определения очередного хранителя. К тому же, я имею контакты со многими прорицателями и даже знаю некоторых хранителей. Он же не предполагал, что я охочусь таким образом за книгой. — Берг громко расхохотался. — Ладно, я сейчас проиграл, но прямой род князя оборван. Кого ж вы будете выбирать? Кто заберет на хранение книгу? Эти убогие люди, у которых в роду были тамплиеры? Мало ли у кого они были в роду!

— Предполагаю, следующим хранителем будет Герман Игнатьевич, — ухмыльнулся Сиверс. — Мы все видели, как реагировала доска, а значит и дух князя, на прикосновение его пальцев. Да, раньше никто не должен был знать, кто является хранителями книг. Однако сейчас, к сожалению, информация стала распространяться. Поэтому, думаю, напротив, если мы все будем знать, где фолиант, то сможем помочь господину Радецкому справиться с его непростой задачей.

Графа Берга вывели из комнаты. Опять на некоторое время установилась тишина.

— На днях, Герман Игнатьевич, сможете забрать фолиант к себе на хранение. Только оформим все бумаги, — произнес Курекин. — И спасибо за помощь!

— Я подозревал Берга, — ответил Герман. — Но без вас у нас не получилось бы найти доказательства. Все это были лишь умозрительные заключения, основанные на догадке.

— Господа, а нам-то расскажите! У вас, оказывается, был хитроумный план! — Сиверс всплеснул руками. — Безумно же любопытно!

Со всех сторон послышались выкрики: «Да, расскажите подробности!»

— Ведь так ничего и не понятно, — надув губы произнесла Ольга Михайловна. — Что сказала Глаша, в чем признался Герасим? Его вина в чем?

— Хорошо, расскажу, — кивнул Петр Васильевич. — Пройдемте в столовую, а то эта комната на меня навевает тоску.

***

И Курекина, и Германа Игнатьевича терзала одна мысль — у кого был мотив убивать князя. Граф Сиверс, конечно, тоже походил на человека, который мог бы хотеть заполучить фолиант. Однако, даже если отмести всякие психологические моменты (а Петр Васильевич был большим любителем методов Шерлока Холмса — главного героя только появившихся английских детективов, и пытался применять их, впрочем, всегда подкрепляя свои измышления доказательной базой), получалось, что быстро нанести удар кинжалом несчастной герцогине ему было несподручно — далековато он сидел. А уж еще дальше он сидел от князя, ведь стало ясно, что целью был именно Гагарин. Более того, удар нанесли слева, что Сиверсу было проще сделать правой рукой. Если посмотреть, как все сидели, получалось, самое удобное положение оказывалось у Берга, так как Бобрыкин, хоть и сидел рядом с герцогиней, но по ее правую руку. Бобрыкина Курекин все же со счетов не сбрасывал, хотя против него играл и другой фактор: он никогда не служил. Бобрыкин всегда занимался финансами, участвовал в организации русского павильона аж на двух парижских выставках, на вид был человеком неспешным. А удар кинжалом явно наносил человек с немалой сноровкой, которая у бывшего военного, известного задиры и дуэлянта графа Берга была налицо.

— Но откуда ж брать доказательства? — продолжил Петр Васильевич, попыхивая трубкой и явно наслаждаясь ролью своего кумира Холмса. — Тут Герман Игнатьевич мне и предлагает: а давайте, мол, проведем опять сеанс. Если хотели убить Берга, его могут опять попытаться убить. Если виновен он, то пусть доска так и скажет, а мы ей маленько поможем. Когда уже все собрались, я не стал мешать исполнению плана, но к тому моменту Глаша успела нам показать, где хранятся в доме лекарства — ведь что-то сыграло роль яда и следовало его обнаружить. И вот в шкафчике мы видим порошок с атропином. Глаша говорит, что граф его применял для тонуса — он страдал упадками сил, и ему прописали малые дозы этого порошка. К тому моменту, мне сообщили, что в стакане с водой найден именно атропин, который в больших дозах и вызывает отравление. Совпадение? Вряд ли… В стакане атропина было много, но человеку к нему привычному, к тому же выпившему всего ничего, он вреда нанести большого не мог. Да, граф почувствовал слабость, головокружение, но эти симптомы через некоторое время прошли, тем более, что ему сделали промывание. Однако прежде чем идти к графу, мы пошли допрашивать Герасима.

Аудитория собралась весьма внимательная. Они ловили каждое слово следователя, хоть и параллельно успокаивали себе нервы, кто чем: Сиверс тоже курил трубку и попивал коньяк, Герман Игнатьевич жевал засахаренный миндаль, Ольга Михайловна опять не побрезговала хересом, а Бобрыкин и Каперс-Чуховской отдавали должное рябиновой.

— Не смотрите, что Герасим на вид плечист, ростом высок, а лицом суров, — продолжал вещать Курекин. — На деле психика его оказалась весьма хрупкой. Мы его безвинно спросили про порошок, а он в истерику бросился. Кричит: «Не морил я его сиятельство!» А тут я и подпустил ему нервов. Говорю: «Глафира показала, что видела, как ты шел в комнату графа». Ох, что тут началось! А ведь я ничего особого не сказал. Но Герасим начал колоться. Продолжил кричать, что графа не морил, но признался, что помогал красть фолиант — видимо, порешил этот грех наименьшим. В темноте, во время сеанса, Герасим взял книгу и положил в лифт. Он понятия не имел о намерениях графа. Тот его, наивную душу, убедил, что фолиант князь обманом заполучил, а принадлежит книга Бергу. Затем планировалось книгу из лифта изъять и перепрятать. Но началась суматоха. Пришлось Герасиму бежать за врачом, потом за полицией. Короче говоря, он успел лишь на кнопку нажать на кухне, дабы книга приехала из спиритической комнаты вниз. Тащить ее куда-либо при полном доме шныряющих полицейских стало невозможно. Граф Берг не знал, что точно нам рассказали Глафира и Герасим — поди сообрази, что они могли видеть. Плюс, наш с Германом Игнатьевичем план тоже сработал. Граф Берг весьма сильно верил в потусторонние материи, а потому ужаснулся собственной фамилии, которая сложилась из букв на доске.

— Так вы не медиум, Герман Игнатьевич? — граф Сиверс вздохнул. — А, впрочем, ладно. Храните книгу, раз так вышло. Как ни крути, а вас выбрала судьба. Ее перст!

***

После, Ольга Михайловна долго еще пытала своего жениха, а потом и мужа, на предмет того, что он чувствовал, и кто кем повелевал: Герман ли указателем на доске или указатель вел его пальцы… К графу Толстому они сходили в Ясную поляну, пройдя почти все расстояние пешком, о чем появилась, впоследствии сильно нашумевшая, статья в «Освобожденной Галатее».

Кстати, после знаменательного сеанса как-то невзначай граф Сиверс начал ухаживать за вдовой — герцогиней Генриеттой де Бельфорд, что закончилось свадьбой, на которой, конечно, присутствовали новоиспеченные супруги Радецкие.

Пожалуй, и можно было бы на этом закончить рассказ, только все же упомянем один нюанс. Граф Берг каким-то чудом бежал из крепости, где он содержался до исполнения приговора. В памяти у людей всплывал другой граф — француз Монте-Кристо, впрочем, подземного хода из темницы не обнаружили, да и мешки с трупами в Москва-реку бросать было в городе не принято. Как сбежал, если только спиритической доске известно, но гадать на сей раз не стали.

Послесловие

После революции именьице возле села Щелыхово Костромской губернии у Германа Игнатьевича Радецкого экспроприировали, а когда в Москве его решили уплотнить, оставив в распоряжении семьи одну комнату, ради безопасности фолианта, он переправил книгу в Италию, к сестре покойного князя Гагарина. Дальнейшая судьба книги описана в рассказе «Иллюзия миража».

Иллюзия миража

Первое, что бросилось в глаза — это маслянистая лужа крови. Выглядела она завораживающе: по светлому полу растекалось желтоватое масло, посреди которого крупными, яркими каплями «зависала» кровь. Правда запашок стоял преотвратительный. Как будто ты засунул нос в бутылку с пахучим оливковым маслом, а туда еще добавили запах лаборатории по забору крови, причем все пробирки разом разбились. Короче, весьма неудобоваримый запах, скорее даже вонь. А внешне, да, красивое зрелище. Красок ему добавляли рассыпанные оливки и маслины, а также осколки стекла. Если нос заткнуть, то вполне себе футуризм. Или инсталляция, как нынче модно. Или сюрреализм. Точно Герман сказать не мог, так как в изобразительном искусстве силен не был. «Мишки в лесу» с конфетной обертки, да «Снова двойка» из учебника по литературе составляли запас его знаний. Нет, конечно, еще Айвазовский, музей которого располагался рядом с его родным городом, но и на Айвазовского представшая перед глазами Германа картина совсем не походила…

— Фу-у-у!!! — раздалось над ухом басовитое восклицание Всеволода Мстиславовича. — Воняет как в морге итальянского ресторана!

Германа восхитило сравнение ярославского коллеги. Вот что значит жить на Золотом кольце, можно сказать, в историческом памятнике. Ярославль, надо отметить, детектива в принципе восхитил: красивая набережная вдоль Волги, куча кафе, маленькие магазинчики, специализирующиеся на чае или кофе, сыре или колбасах, масле…

— Убили хозяина, — констатировал Герман, проинформировав местного детектива.

Впервые после приезда в Ярославль по обмену опытом в городе случилось серьезное происшествие. Уже неделю Герман в виде нового опыта получал экскурсии и застолья с местным отделением полиции. Только раз, утром возле кафе, где подавали завтраки, ограбили женщину. Так как Герман сидел возле окна и жевал круассан, от нечего делать пялясь на улицу, грабителя поймали мгновенно, пожали Герману руку и даже обещали дать перед отъездом благодарственное письмо. А тут — убийство. И опять Герман оказался рядом, потому что шел именно в этот магазинчик.

— Может мне в хостеле сидеть? — спросил он Всеволода Мстиславовича. — Завтракать пошел — женщину ограбили. В магазин пошел — вообще человека убили. Чего дальше ждать? Я в Ярославле на месяц, — напомнил Герман.

— Не боись! — хохотнул Всеволод. — Сие цепь случайностей по теории Гетбера.

— По чьей теории? — уточнил Герман.

— Гетбера, — терпеливо повторил Мстиславович. — Долго объяснять, но суть в том, что случайные совпадения не являются закономерностью. Ты вот куда еще сегодня ходил?

— Никуда. Сюда после завтрака пошел. Коллега просила купить масла. У нас, видишь ли, Всеволод Мстиславович, такого выбора нет и близко.

— Так, а вчера куда ходил? — не отставал старший по званию товарищ.

— Гулял, а потом мы с вашим отделением пили пиво.

— Помню! — подтвердил Всеволод. — Никого не ограбили, не убили?

— Нет, упаси господи! Да мы ж в отделении сидели, еще не хватало!

— Ага! Значит никакой закономерности нет. Итак, приступим.

К магазину под вой сирены подъехала машина. Из нее вышло несколько человек следственной бригады. Колокольчик на двери начал надрываться от звона. Вскоре у входа столпились сотрудники в штатском, не желая идти дальше, морща нос и недовольно мотая головами. Герману снова в нос вдарил запашок, к которому за время беседы с Мстиславовичем он успел было попривыкнуть.

— Что у вас тут? — послышался голос от двери.

— Труп, — ответил Всеволод.

— Уж поняли. Где труп-то? И чего тут так воняет? Что за дерьмо разлили?

— Труп за кассой, — ткнул пальцем в пространство Герман.

Магазин, торговавший оливковыми маслами всевозможных сортов и самими оливками, представлял собой небольшое помещение, состоявшее из двух частей. Первая, побольше была квадратной, с бутылками и банками по всему периметру, с прилавком в центре, дегустационным столиком и кассой по правой стене. Вторая часть магазина начиналась прямо за кассой, размером раза в два поменьше первой. Там стояли более дорогие продукты, оттуда же вела дверь в подсобное помещение.

— Судя по всему, — продолжил Герман, который успел оценить обстановку, оказавшись на месте преступления раньше всех, — владельца магазина закололи ножом, напав из-за спины. Падая, мужчина зацепил полки с товаром. Они тут хлипкие — начали падать, одна цепляя другую. Часть продукции побилась, нанеся пострадавшему дополнительные раны.

— Свидетели есть?

— Нет. В полицию позвонил я. Труп первой увидела покупательница.

К дальнейшим разъяснениям приступил Всеволод Мстиславович:

— Коллега у нас тут по обмену опытом. Распоряжение из министерства пришло. Наш к ним поехал, а он сюда. Шел купить масла. Тут выбегает тетка из магазина с дикими воплями: мол, убили человека. Коллега вызвал полицию и прошел на место преступления. Тетка сидит на лавочке около входа под охраной дорожного полицейского, дежурившего на перекрестке. Внутри ей становилось плохо.

Все с пониманием отнеслись к пожеланию «тетки» переждать на улице. Но такая перспектива в ближайшее время никому тут не грозила. Следственная бригада повытаскивала из карманов бахилы, девушка вынула бланки протокола, защелкали мобильники, фотографируя место происшествия.

— Мстиславыч, вы с коллегой идите допросите женщину. Достаточно тут надышались уже, — распорядился следователь. — А мы здесь поработаем. Надо, кстати, вызвать работничков этого заведения. В магазине ведь кроме хозяина кто-то еще работал?

— Сделаем, — кивнул Всеволод и с явным облегчением пошел на волю.

Герман последовал за ним. «Теперь долго не захочется оливкового масла, — подумал он, вдыхая свежий воздух. — И раньше не понимал его вкуса. А после сегодняшней картины вообще отшибло». В этот момент дверь магазинчика открылась. Следователь протянул Герману две бутылки с маслом.

— Держи. Скоро опечатаем, а ты хотел купить. Там побились в основном где труп. У входа много целых. Не разбираюсь в них, взял самые дорогие.

Маленько затошнило, но Герман постарался улыбнуться искренне.

— Спасибо большое! Сам я не любитель, коллега просила.

— Симпатичная хоть? — подмигнул Мстиславович.

— Ничего, — промямлил Герман, — наша судмедэксперт.

«Оля точно оценит, — подумал он, — масло с места происшествия! Точно для нее».

— Позвольте, — Мстиславович присел к покупательнице, обнаружившей труп. — Нам надо вас допросить. Как вы очутились в магазине, во сколько, знакомы ли с убитым?

Женщина вздохнула. Она успела прийти в себя, но воспоминания явно не доставляли ей удовольствия.

— Я не работаю. Вот пошла с утра купить масла. У них тут лучший выбор в городе, а муж любит маслице, — она передернула плечами. — Пришла. Дверь открыла. Смотрю, нет никого. Но у них магазинчик маленький. В будни с утра народу немного совсем бывает, и часто продавщица справляется одна. А ей на подмену как раз встает сам хозяин. Я прошла внутрь. И тут почувствовала странный запах. А потом глядь под ноги — а там лужа странная, — женщина начала обмахиваться платком. — Подняла взгляд и вижу, хозяин-то лежит мертвый, весь в крови!

— Вы так сразу и определили, что мертвый? — встрял Герман.

— Не определила, просто подумала. Все равно ж полицию вызывать. Вышла, а тут вы идете. Сам бог вас мне послал.

С последним утверждением Герман согласен не был, но понимающе кивнул.

Всеволод Мстиславович пробил по базе всех сотрудников, коих насчитывалось три человека. Покупательница их всех периодически встречала в магазине — никаких «левых» работников там не было, даже разгружали товар сами. Всеволод позвонил в отделение, велев вызвать сотрудников на допрос, а Герман отошел в сторонку покурить, чтобы снять напряжение.

— Мужчина, — неожиданно прошепелявил голос прямо ему в ухо, — мужчина, иди сюда, чего расскажу.

Возле него стояла странная бабуля: довольно высокая, худощавая, в яркой оранжевой кофте, обтягивавшей ее далеко не выдающуюся грудь, в черной шляпке с огромным бантом цвета фуксии, без нескольких передних зубов.

— Я тебе, мужчина, расскажу про убийство, — продолжила она шепелявить, брызгая слюной. — Это не простой магазин, как ты мог подумать. Здесь располагается тайный орден, мужчина! Тайный!

«Больная, — мелькнула у Германа мысль, — сумасшедшая». Он оглянулся в надежде найти спасение у Мстиславовича.

— Ты мне не веришь, мужчина, а зря! — Бабка подняла указательный палец вверх и потрясла желтым, длинным ногтем у носа детектива. — Здесь собиралась секретная миссия спасения!

— Масоны? — не удержался от сарказма Герман.

— Какие масоны, мужчина?! Орден Оливио дель Пино Гриджо, берущий свое начало от сотворения мира!

***

«И зачем мир сотворили именно здесь?» — задавался он вопросом. В пустыне, где вечно стояла жара, где никогда не опускалось за горизонт солнце, где не существовало выхода в мир людей. Точнее он существовал, но внутри миражей, которые возникали изредка, то по одному, то по несколько. Не все миражи имели выход. А даже там, где он был — поди его найди! Уткнешься в иллюзию выхода, рухнет мираж, опалит солнце, оставляя ожоги по всей душе — ведь кожи нет, впрочем, больно (он помнит эти ощущения), как утюгом людским раскаленным проехали по телу, которое во плоти. У него нет плоти, нет кожи, однако, боль именно такая. Он называет это душой. Какая разница, как называть. Как ни назови. Мираж, обман. Столетия с того момента, как его отправили сюда, он бродит по пустыне, иногда вырываясь в человеческий мир. Люди глупы: времени нет. То, что они приняли за время — такой же обман, как и мираж.

В пустыне он прекрасно видит, что время — очередная идиотская придумка людей. Зачем? При сотворении мира люди не обращали никакого внимания на «время». Они жили по солнцу: встал на рассвете, начал работать, при наступлении темноты работу закончил. В пустыне нет лампочек, даже свечек нет. С другой стороны, они не нужны, ведь всегда светло. А люди придумали себе искусственное освещение, которое помогало им продлить день. Видимо, потому что подсознательно чувствовали — там, откуда они вышли, тьмы не существует. Они глупы в своем непонимании сути: раз тебе дали тьму, спи, не продлевай свет. Когда продлили свет, встал вопрос времени. По солнцу уже определить многое стало невозможно. Например, сколько еще работать, если уже темно, а свет позволяет трудиться дальше.

Дураки! Его всегда удивляла удивительная дурость людей. Их понятия ада и рая его смешили. Нет, улыбаться он не мог — как без рта улыбаться. Но из мира людей он принес с собой не только ощущение обожженной кожи, но и понятие «улыбаться». Отчасти их ад походил на пустыню, по которой он брел. Чем-то на нее походил и рай. Вот только никто сюда из мира людей не приходил. Стражники охраняли выход отсюда, но не вход. Куда девались люди умирая? Они не умирали. Их создавали по образу и подобию: они были вечны. Как и он, они были обречены скитаться, попадая из миража в мираж. Единственную, близкую к достоверности, теорию он нашел в легендах о реинкарнации. И там, конечно, напутали, но что ж от людей ждать. Хотя бы примерно это соотносилось с реальностью. Некоторых проклинали, как и его. Но проклятые никогда в пустыне друг с другом не встречались — одиночество тоже было наказанием.

Пекло. Жара становилась невыносимой. Он посмотрел вдаль, силясь разглядеть мираж. Это лучше, чем ничего. Иногда там находится выход. Его всегда возвращали обратно. Но те людские часы, дни, наполняясь звуками, запахами, вкусами, возможностью говорить, стоили жертв. После те воспоминания изводили его. Несмотря на это, он снова и снова искал выход. Он ненавидел людей и обожал их. Со всей растекающейся по пустыне страстью он искал выход. В большинстве случав вдали маячили лишь стражники. О, им нравилось в пустыне. Около границы плескалось море, сами стражники имели некую видимость плоти — ведь они стояли на границе, являясь одновременно представителями пустыни и мира людей. Они могли есть и пить, плавать, скрываться в тени. Да, у них существовала тень! Завидовал ли он им? Скорее нет, чем да. Охранять выход? С ума можно сойти! Он бы тут же прошел в мир людей. С такими искушениями лучше не сталкиваться. Он был уверен, что сразу пересечет границу, и никому его не остановить. Впрочем, он не стражник. Его никто и не пытался ставить туда, где пахнет соленой водой, где так сочны фрукты, где вполне реальная пушистая шкура покрывает упругое тело… Заболтался…

Именно в это мгновение он увидел мираж. Без четких границ, будто в дымке, появлялись перед ним зеленые оливы, из-под ног убегала вдаль сочная трава. Вдали едва очерченными высились горы. Он не пошел — побежал — по траве. Она мягко пружинила, отталкивая ступни от земли. У него не было ног, тела, но сейчас он мог ощущать каждую клеточку своего организма. «Эх, душа! Бесплотная, неосязаемая! Бездельница душа, обожженная солнцем! Зачем ты мне? — кричал он, хотя из него не изрыгалось ни звука. — Люди глупы! У них есть все, что им нужно! А они придумали душу. Чтоб как у нас. Только не знают они, как у нас. Без тела. Зато с душой!» Он перепрыгнул через лужу, что осталась после дождя. Не рассчитал, и брызги окатили его с головы до ног. Захотелось закатать штанины и прыгать, прыгать в теплую лужу, пока от нее ничего не останется, кроме мокрой земли.

К нему шла женщина. Ох, любых существ в мираже следует опасаться. Он пригляделся.

— Афродита! — вскричал он, еле двигая несуществующими потрескавшимися губами.

Одна из тех, кого в начале сотворения мира отправили через границу помогать людям, шла, выпрямив спину, с амфорой на плече. Непростая загадка: она могла быть и настоящей, ведь из мира людей помощники ушли давным-давно, поняв, что исправлять они ничего не успевают. Рук не хватало, на самом деле. Мир стал слишком большим. Он иногда жалел, что помощником не отправили среди прочих его — уж он бы не вернулся.

Так идти к ней или нет? Выход есть или опять обман?

***

— Давайте посмотрим, что у нас здесь вырисовывается.

На совещание по поводу убийства хозяина магазина собрался весь коллектив. Работка предстояла неприятная, а главное с малой надеждой на успех: ни следов, ни отпечатков, ни волос, как говорится, ни ногтей. Камера никого кроме хозяина и тетки, обнаружившей труп, не зафиксировала. Работники магазина пребывали в двойном шоке. Во-первых, они переживали из-за убитого хозяина, во-вторых, из-за неопределенного будущего. Пока магазинчик был закрыт, да и потом неизвестно, что будет. Одной из продавщиц работала подруга убитого. Однако она ему официальной женой не приходилась. Магазин в данный момент наследовать было некому. У работников быстренько нашлись хлипкие алиби на момент убийства, да и выгоды особой убивать хозяина магазина у них не наблюдалось.

У Германа по месту жительства и работы такого скопления рабочей силы не наблюдалось. Конечно, Ярославль — город крупный, опять же, Золотое кольцо. Вот тебе и обмен опытом. Герману коллегам предложить в плане опыта особо было нечего. Он все же рассказал о беззубой бабке и ее теории масонского заговора.

— Бабка отрицает, что это масоны, но твердит о сборищах тайного ордена какого-то там Оливио.

— Видимо, от слова «оливки», — хохотнул кто-то.

— Видимо, — грустно кивнул Герман, понимая, какую околесицу он несет товарищам.

— Ладно! — Всеволод Мстиславович, отвечавший за приехавшего меняться опытом коллегу, хлопнул рукой по столу. — Надо все ниточки прорабатывать. Чушь спорола бабка. А кто знает, что за этой чушью стоит. Надо проработать. Езжай, Герман, к магазину. Поспрашай народ на предмет тайных сборищ. И бабку попробуй отыскать, а то исчезла в мгновение ока. Оливио дель что, ты там говоришь?

— Дель Пино Гриджо, — чувствуя себя последним идиотом произнес Герман, — как вино итальянское.

— Хорошее хоть вино? — уточнил Мстиславович.

— Дорогое, — уклонился от прямого ответа Герман.

На следующий день с самого утра он отправился к магазину оливковых масел. Герман опустился на скамейку возле опечатанной двери, достал блокнотик и просмотрел коротенький список сотрудников: «Матильда Савельевна Панина — подруга убитого, продавец в магазине. В момент убийства спала дома. Свидетелей нет. Светлана Савельевна Невеличко — сестра Матильды, кассир и бухгалтер. В момент убийства работала над финансовой документацией дома. Свидетель: ее муж. Игорь Савельевич Панин — брат Матильды, водитель и грузчик. В момент убийства на складе грузил товар в машину, чтобы отвезти в магазин. Свидетели: работники склада».

В тот момент, когда Герман подумал о явно прослеживающейся семейственности среди работников магазина, рядом материализовалась дама. Она подергала ручку двери, увидела, что магазин опечатан и, заметив рядом Германа, прокомментировала:

— Я знала, что этим закончится!

— Почему? — Герман понадеялся на информацию по убийству, но прогадал.

— Власть бесчинствует! — припечатала дама. — Честным людям не дают вести бизнес! Взятки требуют, налоги неподъемные, людей прижимают к стенке! Сажают в тюрьмы!

— Постойте, вы думаете, магазин закрыла налоговая? — дошло до Германа.

— Ха! — рявкнула дама, пронзая его взглядом сильно подведенных глаз. — Не налоговая, так власти! Не дают работать людям! Я тут масло покупаю постоянно. Так и думала — закроют к черту! Санкции к тому же. Товар-то санкционный! Есть людям нечего стало, так они последнее закрывают!

Герман слегка ошалел от обрушившейся на него информации, но сумел встрять:

— Хозяина на самом деле убили. Вот и все. Пока опечатано. На днях откроют. Правда, будет ли работать без него, неизвестно.

Дама вытаращилась на детектива. Такого она явно не ожидала.

— Кто убил? — пробормотала она.

— Расследуем. Вчера убили. Не успели еще виновного найти. А вы часто сюда приходили?

— Постоянно! — ответила дама, присев рядом с Германом на скамейку. — Поймите, оливковое масло полезно для всего! Для кожи, само собой, но еще для всех внутренних органов, волос, ногтей! Для всего! Я тут покупала разное. Знаете, какие маски для лица шикарные из оливкового масла! — она осеклась, посмотрев критическим взглядом на Германа. — Нет, не знаете.

Решив как-то задобрить даму, Герман постарался себя реабилитировать.

— Почему же. Про маски, конечно, не в курсе. Но моя коллега просила именно из этого магазина ей привезти масло для готовки. Я сам здесь по обмену опытом. У нас в городе таких магазинов нет.

Дама сочувственно покивала, а Герман постарался перевести разговор в нужное русло.

— Как вы думаете, кто мог убить хозяина? Конкуренты? Так вроде нет в Ярославле ему особо конкурентов. Личные мотивы? Не замечали тут никаких странностей в последнее время?

Дама задумалась.

— Странное было. Пожалуй, да, вы правы. Именно странное. Казалось, все ополчились против хозяина. Альберт его звали. Имя еще такое странное. И у его подруги тоже редкое — Матильда. Так вот, постоянные покупатели знали, что они любовники. А те, кто работают в магазине — ее родственники. Всегда смеялись, болтали друг с другом, если народу мало. Но тут их как подменили: стали грустные что ли… С покупателями, конечно, общались как прежде. Может, я теперь и надумываю всякое, — она нахмурилась. — Как будто против него, понимаете.

Своеобразный коллектив магазина сразу привлек внимание Германа, а тут еще такое: «ополчились». И алиби у них не очень. Хотя у брата Матильды алиби вроде крепкое. Но время его передвижения по городу, маршрут, не мешало бы проверить.

— Спасибо, — поблагодарил Герман даму. — А вот странный вопрос, — он замялся. — Бабуля ко мне подошла вчера. Тут, пока возле магазина мы еще стояли. Плела что-то про тайное общество, которое здесь собирается. Не слыхали ничего такого?

— Ой, наверное, бабка про книжный клуб говорила. Рядом со служебным входом находится библиотека. В ней вечерами любители литературы собираются, — она рассмеялась. — Я изредка хожу к ним, когда делать нечего. Забавные! Со стороны, когда мы расходимся, можем вполне выглядеть тайным обществом! Темно во дворе — никак фонари там не поставят. Мы фонариками с телефонов светим. О масонах говорим.

— Бабка говорила, это не масоны. А какое-то общество Оливио дель Пино Гриджо.

Дама засмеялась громче.

— Идиотка, простите! В книжном клубе у всех прозвища, ну так повелось. Так как магазин дверь в дверь с библиотекой, туда работники магазина тоже часто захаживали. Вот у хозяина и была такая кличка что ли. Прозвище внутри клуба — Оливио в честь масла, которым он торговал, а дель Пино Гриджо в честь вина ему добавили. Он и вином торговал, но продлевать лицензию, когда закончилась, не стал. Говорил, очень дорого, а денег особо лишних нет.

После беседы с дамой уверенность Германа в необходимости встречи с работничками-родственничками выросла многократно. Однако для проведения допроса следовало получить «добро» от Мстиславовича. А перед этим заглянуть по собственной инициативе в библиотеку — порасспросить про «тайное» общество.

— Да, собираются тут у нас, — вздохнула директор библиотеки. Единственная из сотрудников оказавшаяся на месте. — Странные люди. — покачала она головой.

— Почему странные? — поинтересовался Герман. — И вроде вы не сильно рады этим собраниям? Хорошо же, люди книжки обсуждают.

— Мы тоже вначале так думали. Но народ там специфический. Историки сплошь. Изучают книги по сотворению мира.

Герман искренне удивился: на его не очень исторически-подкованный взгляд на тему сотворения мира написано было не много. Ну не так много, чтобы регулярно собираться и обсуждать подобные книги.

— Потому и странные, — заметила растерянность Германа библиотекарша. — Разные теории обсуждают, какие-то древние фолианты отыскивают. Во время сборищ пьют. Я им пыталась спиртное запретить, так они переливают в пластиковые бутылки из-под всякой газировки и утверждают, что это не вино и не коньяк.

Внутренне Герман не испытывал к данной части обсуждения книг никакого протеста, но вопрос напрашивался.

— Почему вы их терпите? Разогнали бы, да и дело с концом.

— Ой, у нас в городе мало книжных клубов, — опять вздохнула директор библиотеки. — Начальство говорит, пусть хоть так. Следите только за ними, чтоб сильно не напивались.

Тут Герману пришло в голову очевидное.

— Почему сюда ходил хозяин магазина оливковых масел? Он же не историк, — удивленно спросил он.

— Увлеченный человек. Той же темой увлеченный. Сначала члены клуба у него покупали вино. По-соседски, так сказать. Они, знаете ли, гурманы. Оливочек у него купят, сырку. Короче, как я понимаю, он узнал, о чем тут беседы ведутся. И заинтересовался. Прозвище у него было Оливио. Хм. Они считали, что это смешно. В честь оливкового масла, понимаете.

— Убили хозяина магазина вчера. Ничего странного здесь не происходило в последнее время? — Герман уже готовился уходить и на всякий случай задал дежурный вопрос.

— Сложно сказать. У них есть ключ от библиотеки, потому что сидеть с ними допоздна некому. Они ж про свое это сотворение могут и до полуночи беседовать. Поэтому мы особо с ними не сидим, — директриса поморщила лоб. — Спорили они вроде в последнее время часто. Соседи, ну люди, чьи окна во двор выходят, жаловались мне: мол, выходят поздно и громко ругаются, спорят. Я думала, они пьют много, совсем совесть историки потеряли. Сделала замечание. Те говорят: не пьем, просто нашлась новая, весьма спорная информация, обсуждаем. Я попросила обсуждать потише.

— О чем информация не сказали?

— О чем, о чем! О сотворении мира, — проворчала библиотекарь…

Выйдя на улицу, Герман призадумался: вот еще историки образовались. Но начать все-таки следовало с Матильды и ее родственников.

— Всеволод Мстиславович, работничков бы опросить. — предложил он, когда ответили по мобильному. — А, и вы туда едете. С вами можно? Отлично, я подъеду. Найду-найду, навигатор нам в помощь.

Начинать Мстиславович решил с Матильды, у которой, как ни крути, алиби не было. Герману при встрече возле ее дома, велел карты до конца беседы не раскрывать. А только потом бухнуть козыри на стол: типа, знаем, ополчились на убитого и пребывали в печали.

***

«Интересно, Зевс на месте?» — подумалось ему. Правда толку с него немного. Это если настоящего подсунут. А то норовят миражами доставать. Начнешь интеллигентно беседовать, а он вовсе не бог богов. Так, мырь одна. Погогочет и растает. Никакой пользы.

Внезапно море заплескалось. Оно подступало ближе и ближе. Афродита села на лодку, невесть откуда взявшуюся, и подняла паруса. Вокруг посудины начали резвиться русалки. Этим-то хвостатым его не обмануть! Наивные!

Вода уже лизала подошвы ног. Что-то сегодня воды много кругом: лужа, море. Плоти нет, а душа воду чувствует. Рыбы чешуей блестят. Тоже резвятся. Медуза хвать его — обожгла. Солнца как будто ему мало. Но в целом настроение радужное. Впрочем, в пустыне оно чем более развеселое, тем хуже. Держи ухо и око востро. Нет у тебя ушей и глаз — все равно держи, что можешь. Внутреннюю чуйку держи востро, душу напряги, весь подберись и жди пакости.

Рыбы совсем ошалели. Они выпрыгивали из воды, делая в воздухе замысловатые кульбиты, а потом плюхались с высоты обратно в море, извергая из него кучу брызг. Брызги на мгновение зависали, переливаясь всеми цветами радуги, лопались как мыльные пузыри. Некоторые превращались в мелких птах замысловатой расцветки, другие в павлинов (любили в миражах павлинов, везде их, где могли, засовывали), иные составляли компанию рыбам. Красота немыслимая.

Но он держал себя в руках. Умеют ли люди, такие умные и всеумеющие, держать себя в том, чего у них нет? Куда им! Душу ищут. Лучше бы научились пользоваться тем, что им и так дали: руками, ногами, глазами. А особенно мозгом. Его мозг был частью пустыни. Так он, по крайней мере, это видел и осознавал. Над сотворением мира работали все скопом, потому получилось зло, добро и много всякой прочей ерунды. Наивные люди придумали себе, что их создал один бог. После этого начали удивляться: почему существует зло, почему «умирают» хорошие люди. Эх, сколько лишнего они думают мозгом! Конечно, мозг получился великолепным конструктом, бесспорно. Однако им пользуются как-то неумело. Как-то мизерно плоско. Как-то убого. Стоило тратить столько сил на создание сложного конструкта, чтобы его эксплуатировали словно это… Он призадумался, вспоминая разные человеческие штучки: миксеры, машины, весы и прочую ерунду. Нет, с миражами не сравнить — тут дело тонкого разума и великого художественного вкуса. М-да, короче, плохо эксплуатировали люди мозг, некудышно.

— Что встал как пень? — раздался звонкий голос. — Шевелись давай. А то вон сколько воды на тебя израсходовали.

С плеча Афродиты соскользнула бретелька тонкого хитона. Но ее такие мелочи не волновали. Она махнула ему рукой.

— Иди сюда! Поплывем на край света!

Край света? Люди так говорили, когда думали, что земля плоская. Потом они решили, что она круглая, однако, выражение прижилось. Типа, далёко-далеко. Интересно, что в мираже считают за край света. Тут это может значить вообще все, что угодно. Любой каприз за ваши деньги. Ой, нет — так люди говорят. А здесь денег нет. Да и нет у него каприза идти на край света. Есть каприз прогуляться обратно к людям. Будет ли на краю света выход — вот в чем вопрос!

Он решился: терять-то особо нечего, окромя своих цепей. А и цепей нет. Даже их не потеряешь. Он пробежал несколько условных метров до лодки. Аки посуху — легко так касаясь душою поверхности воды.

— Залезай! — подзуживали русалки. — Будет весело!

Этого он и боялся: весело не надо бы. Знаем мы ваше весело.

На лодке накрывали на стол матросы. Они шустро бегали туда-сюда, выкатывая бочки с вином, вяленой рыбой, икрой, вытаскивая огромные буханки хлеба, расставляя бокалы и тарелки. На их загорелых телах красовались тельняшки, поражавшие белизной полосок, голубые штанишки, закатанные до колен. На головах — голубые шапочки с красными помпонами, на ногах — деревянные ботинки с красными носочками. Он аж залюбовался! «Расслабляться нельзя!» — скомандовал он себе. Иначе сожрут и не подавятся. Нет у него костей, мяса, кожи, а все равно сожрут, не побрезгуют.

Лодка легко скользила вперед. Позади осталась пустыня, стражники на выходе, павлины и птички из цветных пузырей. Теперь вокруг царило лишь море и вечное солнце, пустившееся в дорогу вместе с ним. Но оно уже не опаляло его, а только ласково грело, поблескивая лучами на поверхности воды. «Выход. Надо искать выход, — подумалось ему. — Вполне может возникнуть на краю света: шагнешь с края, а там, бах! — и другой мир, сотворенный нерукотворно. А как его еще без рук творить-то иначе, только нерукотворно».

***

Они долго звонили, но дверь никто не открывал.

— Обещала быть дома, — проворчал Мстиславович. — О, женщины, вам имя — вероломство!

Герман догадался, что коллега процитировал некое стихотворение, но уверен не был.

— Наверное, надо ей на мобильный позвонить, — предложил он. — Вдруг просто за хлебом вышла. Подождем, если скоро вернется.

— И правда! — Мстиславович набрал номер. — Хорошо бы ты не ошибся, а то получается зря проехались.

Неожиданно из-за двери послышался голос Стаса Михайлова. Он выводил что-то похожее на «в моей душе есть только ты, любовь моя и боль моя». Душевно так выводил и довольно внятно.

— Странно, — ярославец нахмурился, — попробуем еще разок.

Он дал отбой и набрал номер снова. Пока номер набирался, Стас молчал. А потом завел свою шарманку по второму разу. Мстиславович словно решил извести покорителя женских сердец и опять нажал на красную кнопку. Затем опять нажал на номер телефона Матильды. Стас, как заведенный, пропел «в моей душе есть только ты».

— Телефон дома забыла, — предположил очевидное Герман.

— Хорошо если так. Нам бы поточнее, — коллега позвонил в соседнюю дверь.

— Кто там? — раздался старческий голос.

— Полиция! — рявкнул Мстиславович и сунул удостоверение к глазку.

Дверь открылась.

— Чего надо? — дедок не спешил впускать служителей закона в квартиру.

— Убийство расследуем, — сразу приступил к делу житель Ярославля. — Соседку вашу давно видели? Что-то она дверь не открывает и на телефон не отвечает, хотя обещала ждать нас дома.

— Матильда? — Дедуля распахнул наконец дверь. — Вроде сегодня никуда не выходила. Она вечно дверью как шарахнет, у меня чуть не штукатурка сыпется. — Он почесал в затылке. — Знаете чего, лезьте через балкон. У нас балкон общий, перегородку сломали, когда она стеклить собиралась. А потом деньги у нее закончились. Мне-то чего: сама ломала, сама пусть и ставит заново. Мы особо друг другу не мешаем. У меня там старый холодильник стоит — сын привез, когда новый купил. Вы его отодвиньте и загляните к ней. Если балкон заперла, не обессудьте.

Детективы переглянулись и кивнули деду. Тот с готовностью повел их к балкону.

В соседней квартире стояла тишина. Мстиславович на правах местного прошел в комнату первым. Небольшое помещение вело в коридорчик, на полу которого явно кто-то лежал. И Герман даже догадывался кто.

— Матильду убили, — констатировал Мстиславович, заглянув в коридор, — судя по всему, ножом, как хозяина магазина. Вызываю полицию.

— Нам бы отсюда уйти, — предложил Герман, намекая на не совсем юридически правильное попадание в квартиру.

— Скажем правду. Дед нас все равно заложит. Ничего страшного.

Оставшихся в живых работников магазина распорядились срочно привезти в отделение: чем мотаться по городу, вылавливая их по одному, проще было задать им несколько вопросов в одном месте и почти в одно время. Заодно с братом и сестрой Матильды привезли мужа сестры, который являлся ее единственным алиби на момент убийства хозяина магазина. Допрашивать доставленных в отделение родственников Герман и Всеволод Мстиславович отправились в разные комнаты. А сестриного мужа пока оставили коротать время в приемной. Выглядели все напуганными и виноватыми.

Вечером на совещании подвели итоги. Во-первых, выяснилось, что оба убийства, скорее всего, были совершены одним и тем же ножом. Нападавшего убитые знали, так как хозяин магазина его впустил через служебное помещение, которое обычно стояло запертым. А Матильда убийце открыла дверь в квартиру. Затем, видимо, оба повернулись к убийце спиной, что тоже указывает на то, что его знали и не опасались. Удар ножом был нанесен один в область шеи. При такого рода ранении смертельный исход неизбежен, особенно в случае отсутствия мгновенной помощи со стороны медиков. Во-вторых, родственники Матильды свою причастность к убийствам, конечно, отрицали. Перемену в настроении по отношению к хозяину магазина, произошедшую непосредственно перед его гибелью, оправдывали тем, что тот сам резко изменился.

— Говорят, совсем сошел с ума на почве увлечения историей, — докладывал Герман. — Альберт регулярно посещал заседания книжного клуба. В итоге начал тратить большие деньги на дорогие, антикварные книги о сотворении мира. Кстати, именно по этой причине не смог продлить лицензию на алкоголь. Постоянно говорил о теориях, которые они в клубе обсуждали. В последнее время встречи любителей истории участились. К тому же в соцсети клуб создал свою закрытую страничку, на которую привлекал единомышленников. У них там что-то вроде секты образовалось.

— А в чем их теория так отличается от классических? — подал кто-то голос.

— Родня Матильды толком сказать не может. Весьма приблизительно она сводится к тому, что людей создали в какой-то пустыне, откуда в наш мир до сих пор приходят некие сущности. Короче, бред полный.

— Надо бы клуб любителей литературы и истории прощупать, — Мстиславович поднялся со стула и оглядел собравшихся. — Не хватало нам тут только секты! Списочек членов клуба у нас есть?

— Туда многие захаживали время от времени. Но основные организаторы зафиксированы у руководства библиотеки в документах. Они там оформляли какие-то бумаги для отчетности. Их трое: председатель клуба, его заместитель и секретарь, — отрапортовал сотрудник, посетивший днем библиотеку.

Решили повесткой книголюбов не вызывать: пока оформишь все необходимые для этого документы несколько дней пройдет. Да и лучше нагрянуть неожиданно, чтобы от этой самой неожиданности они случайно чего сболтнули.

В хостел Герман возвращался в задумчивости. Погрузившийся во тьму город навевал на грустные размышления. «Казалось бы, — думал он, — оливковое масло, история, книги. Совершенно мирные вещи. Ан, нет! И тут люди губят друг друга! Странно».

На следующий день Герман и Мстиславович в целях продолжения обмена опытом пошли вместе в местный университет на исторический факультет, где служили все три организатора книжного клуба. Внизу на вахте они показали охранникам удостоверения. После чего их любезно проводили до этажа, на котором располагался деканат.

— Здесь вам расписание посмотрят, — объяснил охранник. — Если у кого лекции или семинары сегодня, — мужчина откашлялся. — А преподаватели вам зачем? Они у нас мирные. Не дебоширят.

— Нужны сведения исторического характера, — уклончиво ответил Герман, но ответ охранника вполне устроил.

У сотрудников деканата версия тоже не вызвала подозрений.

— Наши часто консультации дают, — гордо сказала замдекана. — их и на телевидение зовут. Большие эрудиты! — Она полистала расписание и выписала на листочек аудитории. — Все трое на месте. Вам повезло!

Начать решили с главного — с председателя книжного клуба. Детективы ожидали увидеть седовласого старца, постоянно бормочущего себе под нос всяческие теории мироздания. Они подошли к аудитории и обнаружили возле нее несколько галдящих студентов.

— Простите, лекция уже закончилась? — поинтересовались блюстители закона у одного из молодых людей.

— Нет, еще пятнадцать минут. У нас ролевая игра, простите, — после этих слов парень ворвался в аудиторию и завопил: — Граждане, римляне!..

Детективы переглянулись.

— Инсценируем народное собрание в Древнем Риме, — объяснила им девушка, стоявшая рядом и заметившая их недоумение. — Комиции были трех видов… Ой, мне бежать! Сейчас мои слова! — И она помчалась к двери.

Через пятнадцать минут заиграла музыка, оповещавшая о конце пары. Вскоре все студенты вышли из аудитории. Герман и Мстиславович засунули головы в дверной проем.

— Простите, мы к вам. — Они опять вытащили удостоверения. — Сможете уделить нам немного времени?

— Без проблем! — Из-за стола вышел коренастый мужчина средних лет, вовсе не убеленный сединами. — Наверное, по поводу несчастного Альберта? Какая жуткая история!

— Да, история странная. Вчера его подругу убили. Матильду. Тоже ножом зарезали, — Мстиславович пристально посмотрел на историка. — Про ваш клуб всякое рассказывают. Что у вас там за собрание? Что можете рассказать про Альберта и других работников магазина?

— Понимаю ваш интерес, — кивнул историк. — К нам отношение своеобразное. Мы исследуем различные теории возникновения мира, человечества. Кто только не пытался приоткрыть завесу тайны. Пока безрезультатно. Интересную теорию совершенно неожиданно недавно принес как раз хозяин магазина. Он не имеет специального образования. Ходить к нам начал, так сказать, по-соседски. Втянулся. А тут вдруг начинает рассказывать о вычитанной им в древнем трактате теории сотворения мира.

— Это про пустыню какую-то? — уточнил Герман.

— Точно! — подтвердил историк. — Альберт вообще сильно изменился за последнее время. Стал отстраненным, задумчивым. Раньше шутил часто, весь был в делах магазина — обожал свои масла, оливки. Думал над ассортиментом. Лицензию планировал продлить на алкоголь. А тут бухнул все деньги на старинный манускрипт, постоянно нам рассказывал об этой теории, уговорил страницу в соцсети создать, чтобы народ привлекать к обсуждению. Подруга его, Матильда, приходила ко мне, просила оставить Альберта в покое. А я что мог сделать? Как повлиять?

— Есть ли мысли, кому понадобилось его убивать? И, тем более, Матильду?

— Нет, ума не приложу! — историк помотал головой. — Простите, у меня следующая пара. Вон уже студенты ломятся.

— Последний вопрос: он старинный манускрипт вам показывал? — вставая из-за парты спросил Мстиславович.

— Мы его, понятное дело, просили принести показать. Он книгу, представьте себе, положил в банковский сейф! Нам показал только копии некоторых страниц. Книга написана на очень древнем языке. Я отдал другу для исследования. Тот нам и пересказал общий смысл. Я никак не мог понять, откуда содержание книги известно Альберту. Он говорил, ему продавец сказал. Короче, запутанная история.

История, действительно, выглядела все более головоломной. Теперь всплыла странная книга, которую хозяин магазина хранил в банковском сейфе.

— Ладно, пошли найдем двух других членов клуба, — ярославец сверился с бумажкой, выданной в деканате. — Вдруг они чего знают.

Заместитель председателя клуба сидел вместе с секретарем клуба и мирно пил чай с тортом на кафедре.

— Извините, мы нарушим вашу идиллию, — Мстиславович плюхнулся на стул, усевшись напротив историков. Герман пристроился на соседний.

— Из полиции? — спокойно спросил мужчина. — Знаем, только ничего нового сообщить не можем.

Заместитель председателя был более похож на убеленного сединами профессора, а секретарем оказалась довольно молодая девица, которая, несмотря на миловидность, явно шла прямой дорогой к стародевичеству.

— Тем не менее, попробуйте вспомнить что-нибудь, — настойчиво произнес Герман. — Когда с Альбертом произошли перемены? Может, что-то этому предшествовало? События какие-то?

— Ничего особо не предшествовало, — припечатала девица, дожевывая кусок торта. — Приходит примерно месяц назад странный такой. Оглядывается, словно в первый раз пришел. Смотрит, как сквозь нас. А началось заседание клуба, так он встал и давай рассказывать о теории, которую вычитал в старинной книге. Точнее, не вычитал — ему продавец пересказал.

— А продавец кто?

— Мы спрашивали, он не ответил. Говорил, продавец просил не давать его контакты. С тех пор на каждом заседании Оливио вставал и твердил про эту новую теорию. Он там чего-то еще выкопал в Сети. Есть целое течение приверженцев данной теории сотворения мира.

— А вы о ней знали? — спросил Герман.

— Знали, конечно, — ответил заместитель председателя. — Симпатичная теория, ничем не хуже и не лучше остальных. Честно скажу, связи между убийством и нашим клубом не вижу. Вот бедную Матильду убили — она к нам никакого отношения не имеет. Искать надо ниточки внутри магазина, простите за совет.

Когда они вышли из университета, Мстиславович проворчал:

— Легко сказать, искать внутри магазина. — Он открыл мобильник и набил название группы книжного клуба в соцсети. — Группа закрытая. Администраторы группы все наши красавчики. Пошли перекусим, заодно их странички посмотрим.

***

Веселье на лодке продолжалось, но ему отчаянно хотелось найти выход, а потому веселиться он не мог. Афродита всячески пыталась отвлечь его от назойливых мыслей. «Она догадывается. Может и того хуже: знает», — подумал он. Морские сирены запели с удвоенной силой, аж уши заложило.

— «В моей душе есть только ты, любовь моя и боль моя», — пела им в такт Афродита, размахивая амфорой. Хитон развевался на ветру, русалки колошматили хвостами по воде, отбивая ритм, а сирены завывали пуще прежнего. Моряки глушили ром чистоганом, невпопад подпевая Афродите.

Небо слегка заволокло тучами. Солнечные лучи пробивали себе дорогу к воде, отчего отражение неба переливалось от стального к золотистому. Палуба ходила ходуном: матросики пустились в пляс. «Сейчас лодку перевернут!»

— Не перевернут! — хохотнула Афродита, прочитав его мысли, и продолжила петь во всю мощь своей глотки: — «Все для тебя, моря и океаны, цветочные поляны… Для тебя!»

Неожиданно неподалеку появились корабли. С одного дали залп.

— Аврора! — заорали моряки. — На Зимний!

Он вспомнил русскую революцию и стало немного не по себе. Неужели сейчас в Россию пойдет лодка? Зимний брать не хотелось, да и холодно там. В пустыне жарко, но на мороз тоже не хотелось. Однако на Авроре дело не закончилось. Второй корабль шел здоровой скалой, огромной горой надвигался. На корме стояли две фигуры и пели что-то непохожее на Афродитин хит. Корабль приблизился, и название стало различимо: «Титаник».

— Полундра! — еще больше возбудились морячки и начали сбрасывать в воду спасательные шлюпки.

«Вроде ж не мы тонем», — успел он подумать.

Их лодка накренилась и зачерпнула левым бортом воду. Он поехал по палубе вниз, пытаясь уцепиться за бочки с вином и ромом.

— Не тяни, ирод! — матросик притянул очередную бочку к себе, и он плюхнулся в море.

Хоть и без тела, а в холодной, соленой воде было пренеприятно. Помог бы кто. Но лодка потихоньку выпрямилась и на полном ходу пошла вперед, к горизонту. «На край света торопится, а меня бросили и забыли, словно не существовало. Изверги». Он попытался плыть, однако без тела плыть было крайне неудобно. Оставалось барахтаться на поверхности. Хорошо, пока не тонул.

Рядом появилась бочка. «Диогенова?» — рискнул он предположить.

— Сам ты Диоген! — Из бочки высунулась голова младенца. — Царя Салтана, дубина.

Он смутился: нехорошо получилось, перепутал.

— Не тушуйся, — продолжил говорливый младенец, — залезай, чего болтаться посреди моря-океана.

Он заглянул в бочку. Там теснилось много народу: и Гвидон, и мать его, и царевна Лебедь, и кто-то в глубине еще покашливал. Не выход ли это? А как узнать точно — только залезть внутрь, только опытным путем. Он полез своей бестелесной сущностью внутрь. Младенец Гвидон законопатил выход из бочки.

— Куда путь держим? — по большому счету ему было все равно. Лишь бы выход найти.

— На остров, — махнул Гвидон ручонкой. — Не боись! Прорвемся!

Можно ли доверять младенцу оставалось вопросом существенным. Вон Афродита как напакостила. Взяла и выкинула его с лодки, даже до обещанного края света не довезла. Там, конечно, может, выхода и нет. А все равно обидно.

Бочку мотало по волнам. Немного тошнило от качки. Хорошо желудка нет, а то бы грустная история вышла. Бочка невелика, народу много — тошнить не годится. Плюс пакетов не раздают. Он помнил, как у людей бывает. Пакеты тем, кому дурно, вручают, поесть дают, товар на тележках возят…

— Чего, дьюти фри захотелось? — Царевна Лебедь выкатила из глубины бочки тележку. — Выбирай. Оплата только наличными. Карты не принимаем.

Он хотел сказать, что вполне обойдется без магазина беспошлинной торговли, но тут бочку швырнуло с дикой силой о твердую поверхность.

— Выходи, — велел Гвидон. — Нам дальше.

Ох, какая подсказка! Но страшно. Впрочем, выбора большого нет. Эти, если решили выкинуть, то выкинут. Он собрался с духом и выбил доски. Перед ним возник двор какого-то города. Из двери с надписью «Служебное помещение» вышел мужчина.

— Ага, вот оно! Мое тело!

***

— Итак, что мы имеем, — начал Мстиславович. — Председатель клуба состоит в отношениях, любит в горы ходить. Ишь ты, экстремал! Его заместитель больше похож на ученого. Женат. Реально профессор, глянь-ка! А ходит в заместителях. Девица-секретарь… Конечно, в поиске. В вечном, — он гоготнул. — Ничего интересного.

— У нас остались только родственники, — заметил Герман. — Сестра и брат Матильды. Может смотаться к ним, поговорить еще разок в неформальной обстановке? Кстати, не выяснили пока маршрут передвижения брата в день убийства?

— Вчера расписали. Есть там белые пятна. Он ведь ехал один. Где-то мог ехать быстрее, где-то вообще не ехать. Поди восстанови точно. Только с его слов. Во сколько из дома выехал, никто не видел. А потом уже сразу свидетели образуются на складе, — Мстиславович покачал головой. — Давай, действительно, поедем к родственничкам. Сейчас гляну, кто тут ближе, — он полистал планшетник. — Ближе сестра. Поехали!

По дороге они набрали номер Светланы. Та никак не могла отойти от шока и сидела дома.

— Видите, ни сестры, ни работы! — с порога сказала она детективам. — До сих пор не приду в себя. Проходите, садитесь.

— Известно уже, что будет с магазином? — спросил Герман. — На днях снимут пломбы, можно работать.

— Не знаю, — печально ответила женщина. — Муж вообще предлагает уехать из города куда-нибудь в другое место. Боится за меня. Непонятно ведь, почему их убили. А юридически наследовать ИП Альберта некому. Он сирота, не женат, детей тоже нет. Юристы говорят, надо полностью переоформлять магазин на нас, если мы хотим его сохранить. Но я склоняюсь согласиться с мужем. Пройдут похороны, — она захлюпала носом, — пройдет сорок дней, и уедем.

— Догадок нет никаких? Подозрений? Знаем, вас спрашивали уже об этом. Но мало ли, вдруг всплыло что-то в памяти?

Женщина пожала плечами.

— Нет. Кроме того, что в последнее время Альберт сильно изменился, ничего. А его словно подменили. Выражение лица, привычки — все изменилось. Матильда переживала очень.

— Говорят, это произошло после того, как он купил старинную книгу о происхождении мира, — встрял Герман.

— Грохнул все деньги на нее! — возмущенно ответила сестра Матильды. — Столько планов было. И лицензию не получил на спиртное. А, скажу вам, несмотря на все эти красивые бутылки с маслом, основные продажи делал алкоголь. Как лицензия закончилась, так сразу выручка упала. Но мы все документы подготовили, оставалось только оплатить. Мы все были в ужасе от его поступка!

Пока текла беседа, Всеволод Мстиславович прошелся по комнате. Со стороны казалось, он внимательно слушает, о чем говорит Герман с хозяйкой квартиры. Но вдруг он перебил ее и спросил:

— Какие у вас на стене интересные стрелы. Это откуда?

— Муж привез из Китая. Настоящие. Ездил туда на турнир. Он когда-то хорошо фехтовал, но забросил профессиональный спорт. Денег это не приносило, поэтому пошел в менеджеры.

— А куда муж переезжать предлагает? Вдруг нам придется еще что-то уточнить. Неизвестно, на сколько следствие затянется, — продолжил ярославец.

— О загранице мечтает. Говорит, в этой стране делать нечего. Не уверена, что это реально. Но попробуем. У мужа родственники есть дальние в Штатах. Он хочет туда. Мы деньги откладывали для отъезда. С двух зарплат получалось неплохо. Муж мечтал ребенка завести уже там, в Америке, чтобы сразу гражданство на него получить. После того как мы остались в магазине без алкоголя, нам сильно зарплату урезали. В основном работали Альберт с Матильдой. А до меня и дела нет. Я, конечно, бухгалтер и кассир. Но за кассой и они могли управляться. Теперь муж говорит: «Плюнем и так поедем. С тем, что накопили». Считает, там больше возможностей.

Мстиславович обменялся взглядом с Германом.

— Спасибо, мы пойдем. Не забудьте оповестить, когда уезжать соберетесь.

— Конечно. Виза у нас есть гостевая. Билеты муж возьмет на ближайшую после сорока дней дату. Я скажу, конечно!

На улице Мстиславович позвонил в отделение и запросил данные на прыткого мужа.

— Не нравится он мне, — пробурчал он, закрывая мобильник.

— Мне тоже не нравится. Фехтует профессионально, теоретически может и удар ножом совершить. Плюс, валить собрался. Доказательств пока нет. Вот что плохо. Алиби на момент убийства хозяина магазина ему обеспечивает жена, а на момент убийства Матильды он ехал на переговоры. — Мстиславович призадумался. — Надо узнать, сколько стоила древняя книга. Наберу-ка я историков.

Месяц спустя

В подарок Оле Герман привез две бутылки оливкового масла с места преступления. Она обрадовалась и тут же начала его тормошить: «Расскажи про убийство!» На следующий день после приезда Герман принес на работу тортик, попросил Олю заварить кофе и, потянув для пущего накала страстей время, начал рассказ.

— Как же вы его прижали в итоге? — не выдержала Оля, зная уже, что убийцей оказался муж Матильдиной сестры.

— Понимаешь, сработала чуйка. Прямо вот чувствовали мы с Мстиславычем, что нечисто тут. И начали с книги. Историки сказали ее стоимость, и мы обалдели! Больше полумиллиона долларов! Потому Альберт и хранил ее в банковском сейфе!

— Так у него откуда такие деньги? Это ж не стоимость лицензии на алкоголь, а гораздо больше! — удивилась Оля.

— Ага, больше намного. Выяснилось, что Альберт был сиротой, да не совсем. Его бабушка — прямой потомок древнего русского аристократического рода. После революции семья эмигрировала во Францию. Когда закончилась Вторая Мировая, бабушка вышла замуж за итальянца и переехала к нему. Она и унаследовала богатства своих родителей. А так как родители Альберта погибли, бабушка в свою очередь оставила наследство внуку. Он ездил в Италию его оформлять, познакомился с итальянской родней и потому открыл на часть доставшихся ему денег магазин с итальянской продукцией. Матильде подробностей он не рассказывал. Она не знала, какими капиталами владеет ее друг. Тем не менее, видела, что он не беден, к тому же, лицом не урод, весельчак и балагур. Сильно замуж за него хотела. Альберту особо женитьба была ни к чему: веселье весельем, а наследством делиться он с Матильдой пока был не готов. В какой-то момент с Альбертом случилась непонятная метаморфоза. Мы не знаем точно, отчего. Историки склоняются к тому, что он неожиданно слишком увлекся предметом их обсуждения в клубе. Так иногда с людьми случается. Он стал просто одержим теорией сотворения мира, которую ему рассказали. Купил дорогущий фолиант, в котором подробно излагалась именно эта история. Когда случился инцидент с оплатой лицензии, муж бухгалтерши заинтересовался старинной книгой. И выяснил ее примерную стоимость. Но вернемся к нашему расследованию. Узнав стоимость книги, мы стали изучать биографию подозреваемого. Оказалось, что кроме фехтования сестрин муж увлекался борьбой на ножах. Более того, он их собирал! Всю коллекцию после убийства он продал за полцены — сначала-то мы ножей не обнаружили. Однако во время допроса не выдержала его жена. Она быстро созналась во всем. Нервы были и так на пределе: сестру ведь не планировали убивать. Практически одновременно с ее признанием проводили обыск у них на квартире и нашли пресловутую книгу. С ней были сложности: парочка собиралась вывезти фолиант из России, а разрешение на вывоз им не давали. Антиквариат! Да какой! Плюс алиби разваливалось на глазах. Понятно, что сестре с ее мужем уже веры не было. В день убийства Матильды муж в переговорах не участвовал — съездили к партнерам фирмы, оказалось, они встречу с ним не назначали. Это он для алиби наврал своему начальству, понадеявшись, что подозревать его никто не будет. Сначала и не подозревали. Но и младший брат оставался под вопросом.

— Как же они все провернули и зачем убили Матильду? — встряла Оля.

— А дело было так. Матильда, когда Альберт изменился, очень переживала — он и к ней переменился, и она даже думала сначала, что он завел себе другую подругу. Но всплыла история с фолиантом. Выяснилось, что хранит его Альберт в банковском сейфе. Родственники, объединившись, продумывали план действий: у разбитого корыта, не ровен час, могли оказаться все скопом. И тут Альберт попросил брата Матильды съездить с ним по важному делу в банк. Сам хозяин магазина машину не водил. Но если возникала необходимость, просил Игоря подвезти — тот и за водителя был, и за грузчика в связи с отсутствием других полезных навыков. Игорь родню предупредил о планах Альберта. Из машины он написал, что в банке тот взял нечто объемное, завернутое в плотную тряпку, и просит ехать в другой банк. Я думаю, Альберт реально двинулся на этой теме. Видимо, хотел переложить ценную книгу на всякий случай. Уж лучше б она там так и лежала! Короче, родня попросила Игоря под любым предлогом заехать в тот ранний час в магазин. Брат Матильды наплел чего-то Альберту, и они поехали сначала туда. Сразу возле входа в подсобку муж Светланы ударил Альберта по голове бутылкой с маслом. Выхватил фолиант, который Альберт не стал оставлять в машине, убедился, что это и есть ценная книга. Он отдал ее поджидавшей на стреме Матильде. Она уехала с книгой домой. А муж Светланы ударом ножа прикончил Альберта. Затем сел в машину и вернулся к жене под бочок. Игорь уехал сразу на склад, чтобы обеспечить себе алиби — кто потом будет точно вспоминать время его приезда. Итак, Матильда увезла книгу к себе. Сейчас уже не узнаешь, как она собиралась ею распорядиться. Однако муж ее сестры решил не рисковать. Он приехал к Матильде. Та открыла дверь, во-первых, не зная, зачем он прибыл, во-вторых, боясь его не пускать — все же она соучастница убийства, в-третьих, она заверяла, что книгу продаст и деньги разделит. Убийца рисковать не стал и убил Матильду. Дома фолиант он не нашел — Матильда положила его по примеру убитого в банковский сейф. Но по закону сестра должна была унаследовать имущество Матильды вместе с братом. Потому они и медлили. Вовсе не из-за сорока пресловутых дней. Им нужно было оформить наследство, которое включало кроме счета в банке и сейф с его содержимым. К тому же, они быстро столкнулись со сложностями при вывозе книги за рубеж.

— В итоге оказались в тюрьме.

— М-да. Убийство и соучастие в убийстве. Некрасивая история.

***

Сначала его стукнули чем-то тяжелым по голове, а после одним сильным ударом воткнули нож в плоть. Он мгновенно отделился от умерщвленного тела и со всего размаху плюхнулся на песок. В пустыне за время его отсутствия ничего не изменилось. Стояла страшная жара. Слышались разговоры стражников. Книга — как жаль, что он не мог ее перетащить сюда. Следовало проверить многое, сличить, так сказать, с действительностью…

Безмолвные показания нот

В сообщении говорилось: «Концертный зал… Пушечная улица, дом 4». Германа на концерт позвал друг, чья дочка должна была выступать с песнями каких-то малоизвестных современных композиторов. Попросил поддержать и создать, так сказать, массовость.

— Пойдем? — спросил Герман судмедэксперта Оленьку, с которой он приехал в Москву на курсы повышения квалификации.

— Почему нет, пошли. Все равно вечером делать нечего. Билеты в театры тут кусачие! А эти бесплатные, — Оля вздохнула: в Москве «кусачее» оказалось многое.

— Да, друг сказал, надо подойти к администратору и назвать его имя. Он договорился, что нас пропустят и посадят на хорошие места. Кто уж там петь будет, не в курсе. Вряд ли Алла Пугачева.

— Неважно, — махнула рукой Оленька, — хоть окультуримся в столице, — улыбнулась она Герману.

Как добираться от метро до концертного зала они посмотрели заранее: всего-ничего идти. Однако пришлось не идти, а бежать — их задержали на лекции по толерантности, которую вел какой-то большой профессор из МГУ. У Германа толерантность вызывала раздражение, хотя в своем южном городке он никогда не попирал права негров и сексуальных меньшинств. То есть, неприязнь была чисто лингвистического характера. С другой стороны, жил у них на весь город всего один чернокожий парень. Он окончил в Москве университет имени Патриса Лумумбы, домой ехать не захотел, очень удачно женился на своей однокурснице, которая и увезла его в родные края на юг России. Негр бойко лопотал по-русски, открыл чебуречную, куда в сезон выстраивалась немалая очередь. Проявлять толерантность по отношению к нему не составляло труда: налоги платил исправно, возле чебуречной поддерживал чистоту, сами чебуреки нареканий не вызывали даже у санэпидемстанции. Про сексменьшинства точно Герман ничего не знал, но в угоду начальству решил на финальном зачете говорить, что полностью к ним толерантен и, когда встретит мужика в платье, громко ржать не будет, а толерантно пройдет мимо, конечно, если тот не нарушает законы Российской Федерации…

Выбежав из метро, Герман глянул на карту в телефоне и потащил Олю вперед. Очень быстро перед ними возникла надпись: «Пушечная улица», а чуть поодаль на доме красовалось: «Москонцерт». Они влетели в холл и спросили, где искать администратора. Им показали на стол, за которым сидела солидная дама.

— Мы от Николаева, — запыхавшимся голосом произнес Герман. — Он нам обещал билеты на концерт.

— От кого вы, простите? — поинтересовалась вежливо дама, начав перебирать стопку пригласительных.

— От Игоря Юрьевича Николаева. Он обещал…

— От Игоряши?! — воскликнула дама. — Ох, я вам сейчас отличные места дам! Проходите, уже второй звонок был! Нате, держите! — Она сунула им бумажки с местами и показала, куда идти.

Концерт начался задорно. Некоторых певцов Герман даже помнил по славному советскому прошлому, когда он иногда с родителями еще смотрел телевизор. Оля, понятное дело, их не знала, но Герман ей шептал на ухо имена, а также комментировал, насколько, на его взгляд, изменился внешне тот или иной певец. Минут через двадцать Герман начал подозревать неладное.

— Мы не там сидим, — зашептал он Оле.

— Почему? — ей нравились старые песни, и она бодро хлопала вместе со всем залом во время наиболее задорных пассажей.

— Игорек говорил, что петь будут неизвестные песни. Причем, певцы тоже будут неизвестные. Посмотри, зал полный. Зачем было нас звать «для массовости».

— Но нам же дали пригласительные, — зашептала Оля, совсем не желавшая куда-то уходить.

— Сейчас гляну еще раз сообщение с адресом. — Герман полез в телефон. — Вот черт! Мы не там сидим! Смотри, написано: «Концертный зал ЦДРИ, Пушечная улица, дом 9/6». А мы с тобой сидим в доме четыре. Я по карте проверил. Придется уходить. А то неудобно получается. Игорек обещал к тому же что-то типа фуршета… Короче, он заметит, что нас нет.

Оля со вздохом согласилась уйти. После очередной песни они тихонько выбрались из зала и помчались к дому девять дробь шесть. Телефон показывал путь обратно к метро. Концертный зал обнаружился прямо рядом со входом на станцию.

— Мы от Николаева… — начал Герман опять говорить на входе.

— Как ваша фамилия? — на сей раз поинтересовался охранник.

— Радецкий.

Охранник быстро нашел нужное приглашение, выудив его из тонкой стопочки.

Зал находился на пятом этаже. Парочка быстро начала взбегать по ступенькам.

— Повышаем квалификацию. Бегаем по пересеченной местности, — бросил через плечо Герман чуть отставшей Оленьке, надевшей по такому случаю туфли на каблуке, а потому не имевшей возможности демонстрировать свою физическую подготовку в полную силу.

Из зала доносилась песня про березки. У дверей стоял майор Николаев собственной персоной.

— Прости, брат, заплутали! Не туда пошли, — начал извиняться Герман, неожидавший увидеть друга у входа в зал.

— Ничего страшного. Москвичи тоже могут заблудиться в собственном городе. Проходите тихонько. А я тут с фуршетом организую. Как всегда, все в последний момент. Кстати, в антракт заходите в гримерку. Выпьем по маленькой.

Выпить Герман был уже совсем не против. Но пришлось дождаться перерыва.

— Где тут у вас гримерки? — спросил он у администраторши.

— Правая дверь. Буквально за углом вход.

В узеньком коридорчике было не протолкнуться: артисты о чем-то болтали друг с другом, бегали в поисках запропастившейся гримерши, какой-то мужик кричал: «Владислав Регода! Кто видел Регоду?»

— И где тут искать гримерку, в которой Николаев наливает? — Герман в отчаянии крутил головой по сторонам.

— Давай все подряд двери открывать. Тут их не так уж много, — предложила Оля

— Давай, — Герман открыл первую гримерку. — Пусто. Постой-ка, — он сделал шаг внутрь. — А у нас с тобой труп.

Оля заглянула через его плечо в маленькое помещение.

— Мне кажется, его задушили, — оценила она внешний вид лежавшего на полу человека.

— Думаю, орудие убийства мы тоже нашли. Вон валяется рядом со столом. Похоже на гарроту. Надо звонить Игорьку. Пусть вызывает полицию. И врача. Может, откачают.

— Вряд ли, — ответила Оля. — По-моему, мертвее не бывает.

***

Что привлекало в человеческом мире, так это музыка. В пустыне, по которой он странствовал в поисках выхода, стояла вечная, вовсе не звенящая тишина. Когда он попадал в мираж в надежде наткнуться на портал, всякое бывало. И музыка тоже случалась. Но то совсем другое дело. В мираже следовало быть начеку. А любые песнопения только настораживали. Возьмем для примера сирену: орет оглушающе с недобрыми намерениями. Или соловей-разбойник. Вроде, соловьи поют — заслушаешься. Люди считают, что поутру в самый раз проснуться и, вдыхая одуряющий запах сирени, слушать соловья. В миражах соловьи только прикидывались ангелами, а сами являлись настоящими разбойниками без страха и совести.

В человеческом мире из-за музыки беспокоиться не стоило. Всяческие концерты, оперы с опереттами, мюзиклы — размечтался он, вспомнив шелест открывающихся кулис, шорох разворачиваемых программок, какофонию настраиваемых в оркестре инструментов… Опять нестерпимо захотелось к людям. Пусть его приключения в их мире постоянно заканчивались не слишком оптимистично, а порой и просто плохо, его тянуло к ним какой-то неведомой силой. Он оглянулся. Как всегда, в далекой дали маячил официальный выход из пустыни, надежно охраняемый Волком и Львицей. Эти не выпустят, хоть сиреной стенай, хоть соловьем вопи. Говорят, кого-то они иногда выпускают. Мол, кто-то там кому-то выдает пропуска, заверенные честь по чести подписью и печатью САМОГО. Но ему не выдадут пропуск. Тут будь ты сто раз оптимистом, следует смотреть на вещи реально: он столько напортачил за неведомое количество времени, что хорошо просто терпят его присутствие. Ходят слухи, что некоторых выкидывают из пустыни. Куда? В космос. Чего там плохого? Судьба пока миловала — не знал он, чего там такого пугающего, но подозревал, что болтаться в межзвездном пространстве еще хуже, чем бродить бестелесно по пустыне.

Мираж возник, как обычно, неожиданно. Люди называют подобное «как из-под земли». На самом деле, не из-под земли, а по воле сильного желания, которое хотят потешить. Будто подмышками пощекотать — опять же, здесь в пустыне ощущение незнакомое, а у людей весьма распространенное. Впрочем, иногда он выбирался из миражей, находил портал и выходил в мир людей поразвлечься.

Конечно, что еще ему в ответ на сильное желание предложат — впереди маячил театр. Здоровое здание с колоннами и фонтаном перед входом. Мужчины сновали туда-сюда во фраках с бабочками, женщины — в вечерних платьях с блестками. Небо озарялось салютами, по пруду, посреди которого бил фонтан цветными брызгами, плавали белый и черный лебеди. Вспомнилась увертюра из «Лебединого озера», замелькали ноги балерин, танцевавших танец маленьких лебедей.

— Эх! — вздохнул он. — Пойду! Была не была! Авось прорвусь.

Он зашагал к входу в театр. В дверях стояла растолстевшая сирена и яростно рвала предъявляемые билеты.

— Ваш билет! — пропела она на высочайшей ноте, обращаясь к нему.

«О-па, попал я, — мелькнуло, — я же снова телесный! Она меня распрекрасно видит, змеюка подколодная! Выкручивайся теперь».

— Я, простите, пою заглавную партию, — поклонился он вежливо сирене. — Шибко опаздываю. А до служебного входа бежать далече — весь театр обежать придется. Да вы ж сами, Сирена Соловьевична, все знаете.

— Знаю, а проверить не мешает! — припечатала дородная «певунья». — Кого, говорите, сегодня исполняете?

Ничего он такого не говорил, пришлось импровизировать.

— Германа же! «Пиковая дама»! — бодро ответил он. — Сирена Соловьевична, пустите. Скоро на сцену.

— «Уж полночь близится, а Германа все нет», — заверещала с хохотом сирена и посторонилась, пропуская его вперед. — Не забудь программку и буфет! — проорала она вслед.

Внутри царила суматоха. Народец тренькал бокалами с шампанским (вроде, «Вдову Клико» завезли), лопал воздушные безе, эклеры, политые шоколадом, и слоеные Мигелитос де-ла-Рода. Барышни обмахивались веерами и надкусывали острыми зубками конфетки, из которых в их ротики лился коньяк и падала вишенка.

— Программки, покупаем программки, — призывал юноша, размахивая разноцветными листками бумаги.

Он взял программку — с сиренами лучше не спорить. В списке персонажей и актеров быстро нашел себя: «Герман — многократный лауреат многочисленных музыкальных конкурсов, обладатель звания «Лучший тенор всея всего», призер межгалактического суперкубка Владислав Регода». Стало немного приятно, даже гордость обуяла. Экий молодец этот Регода! Не какой-нибудь там заштатный певичешко!

— Пошел в гримерку, чего встал?! — заорали у него над ухом. — Переодеваться надо, звезда ты наша затухшая!

Вечно они так. Не дадут душе порадоваться. Злые. Ладно, надо действительно идти. Все-таки слова повторить не мешало бы. «Уж полночь близится…» — не его репертуар. А что там Герману следует глаголить, он подзабыл напрочь. Давно в оперу ходил, да и не упомнишь всего, не угадаешь, чего там в мираже может пригодиться. Схватив на ходу с подноса бокал с шампанским и эклер, он начал пробираться к двери, которая вела в гримерки.

***

Два сотрудника местного отделения полиции записывали всех зрителей, которым пришлось вместо второго отделения предъявлять документы и клясться, что не выходили из зала до антракта.

— Вот теперь я радуюсь, что на концерт пришло мало народу, — прокомментировал Николаев, увидев выстроившуюся к полицейским очередь. — А нам с тобой, если не возражаешь, придется опросить более капризную публику.

«Капризной публике» следовало уделить основное внимание. Администратор, все первое отделения простоявшая у единственного входа в зал, заверяла, что из него никто не выходил. В тот день концерт проходил только в зале пятого этажа, поэтому и внизу на выходе охранники точно помнили: никто не уходил из здания во время концерта.

— Предварительное время смерти — восемь пятнадцать. Минут за десять, максимум двадцать до антракта, — продолжил Игорь. — Получается, только кто-то из крутившихся за сценой мог его убить.

Полицейским освободили одну из гримерок. Из нее все вышли, но на столе остались початые бутылки и нехитрая закуска. Пахло потом, вином и огурцами. За дверью, в коридоре толпились певцы, ведущая и композитор — те, кто участвовал в концерте.

— Так, первую позовем Ирку, — постановил Николаев. — Дочке я доверяю. Пусть рассказывает, что тут происходило. Потом пойдут остальные.

Ирка оказалась тоненькой девушкой невысокого роста. Ее блондинистые волосы были убраны в высокую прическу. На ногах ослепительно сияли золотистые туфли на шпильках, платье походило на платья принцесс из мультиков — приталенное с пышной многослойной юбкой в пол. Ира хлопала накладными ресницами и бодро вещала:

— Регода тут многим песни написал. За деньги, конечно. Он не особо известный композитор, зато пишет всем подряд. На любые стихотворения. Вообще не вникает. Ему, по-моему, лет сорок пять. Талантливый, но совершенно несостоявшийся. Наверное, потому и пьет. Постоянно пьяный ходит. Иногда мы боимся, что он со сцены в зал свалится или в яму оркестровую, если таковая есть. Но играет на рояле как бог! В любом состоянии! Виртуоз.

— Есть у него друзья, враги, любимая женщина? — встрял Герман.

— О, у нас легенды ходят о его похождениях. Правда, думаю, половина — вранье, просто сплетни. Жена Регоды вроде живет в Муроме… или Владимире… Короче, где-то, откуда он приехал в Москву. Забыла я — какой-то город на Золотом кольце. Здесь у него есть две любовницы. Одна его содержит. Богатая тетка. Вы ее увидите. Она в певицы подалась из бизнеса, нашла Регоду. Он ей песни пишет, она его содержит. Влюблена в него сильно. А вторая любовница — женщина помоложе. Тоже поет. Но ее уже он содержит. На деньги первой любовницы. Кто молодая — не знаю, это слухи.

Герман немного запутался в хитросплетениях финансовых потоков убитого и решил перейти к пункту «друзья и враги». Ира и тут бодро выдала информацию.

— Тот композитор, что стоит за дверью — Руслан Лисняк — завидует Регоде страшно! Хотя он большой талант и даже работает с некоторыми нашими звездульками. Но все равно завидует. Друзей я особо не знаю. Не любят Регоду. Характер у него препротивный — строит из себя крутого композитора. А весь-то спрос на него от не пойми кого. Песенки штампует как блины печет. Некоторые пассажи я уже узнаю. Невозможно столько писать, не повторяясь. А женщины на нем так и виснут. Не пойму, что в нем находят. Правда, виснут в основном не сильно молодые. Одна тут есть — ей лет шестьдесят, а то и больше. Противно смотреть: постоянно к нему жмется.

— Можешь вспомнить, кто где был в конце первого отделения? Хоть как-то сориентировать, кто мог убить? — Игорь внимательно посмотрел на дочку, но та помотала головой.

— Нет, пап, что ты! Тут тесно. Все ходят постоянно туда-сюда. Выступает ведь один, а остальные за сценой толпятся. Гримерок мало. Вот у Регоды, естественно, была своя. К нему хотели подселить Лисняка, но Регода такой скандал устроил! Короче, второй гримеркой, где мы сейчас сидим, пользовался Лисняк, ведущая Таня и наша заслуженная. Она как раз и висит постоянно на Регоде. Сам Регода соизволил согласиться на присутствие в его гримерке своей благодетельницы. Далее… — Ира задумалась на минуту. — В третьей было пятеро. И я среди них. Четвертую гримерку у них залило недавно, поэтому в нее никого не заселяли. Рядом с ней в конце коридора еще лампочка перегорела. Там и надо было Регоду убивать — темень! Ой, простите, не то сказала! Но ведь правда: его убили в самом освещенном месте. Его гримерка — первая от входа. Все тут толпятся. Если бы он кричал? Короче, тут странное место для убийства. На самом проходе.

— Спасибо, Ир. — Игорь хотел отпустить дочь и вызвать следующего, но тут встрял Герман.

— Ирочка, ты знаешь кого-нибудь, кто интересуется испанским оружием, историей? Регоду задушили старинным испанским методом: гарротой, сделанной из струны для рояля и барабанных палочек. Просто так подобное соорудить сложно.

— Хм, — Ира задумалась, — совсем не в курсе. Мы ведь не близкие друзья. Иногда пересекаемся на совместных концертах. В гримерке либо кости перемываем знакомым — вот тому же Регоде, либо о своей личной жизни рассказываем. Если случилось в ней чего интересного.

Вслед за Ирой решили вызвать Ларису Швейко, ту самую спонсоршу убитого. Бывшая бизнесвумен оказалась высокой стройной женщиной с явными следами пластической хирургии на лице. Она обладала выпиравшей из декольте пышной грудью искусственного происхождения, накачанными ботоксом пухлыми губами и длинными наращенными светлыми локонами. Швейко представляла собой яркий пример созданной косметологом молодости и красоты. Оставалось проверить ее на предмет наличия в мозге искусственного интеллекта и можно демонстрировать на выставке достижений народного хозяйства…

— Не могу поверить! — всхлипнула Лариса и аккуратно промокнула салфеткой под глазами. — Такой талант! У кого только рука поднялась на корифея российской современной песни! Таких ведь уж почти не осталось на нашей земле!

Воспользовавшись образовавшейся паузой, Николаев, не проявив должной эмпатии, спросил:

— Лариса… — он сверился с паспортом, — Петровна, расскажите, пожалуйста, где вы были и что видели во время первого отделения. Мы сочувствуем вашему горю, но надо расследовать это дело, никуда не денешься.

— Понимаю! — она опять всхлипнула. — И вы меня поймите! Мне пятьдесят восемь…

— Да что вы! — всплеснула руками Оленька, доселе сидевшая тихо, записывая протокол допроса. Но тут она решила проявить женскую солидарность и как-то поддержать Ларису Петровну. — Никогда не скажешь!

Лариса с благодарностью посмотрела на судмедэксперта.

— Спасибо! Но факт остается фактом! Шесть лет назад я решила начать петь. Бизнес приносил стабильный доход, а хотелось исполнения детских желаний. Всегда представляла себя на сцене! И вот пошла я учиться вокалу. В студии познакомилась со Славой… Владиславом Регодой. Он помогал нам, начинающим, обрести себя. Конечно, мы платили ему за песни! А как еще! — никто с Ларисой не спорил, но она пыталась кому-то незримому что-то доказывать. — За труд любого человека надо платить! Вскоре, мы полюбили друг друга. Это была страсть! Неземная любовь! И вот… такой финал! — Швейко высморкалась, скомкала салфетку и бросила в сторону трюмо. — Вы не возражаете? — она протянула руку к бутылке с коньком и плеснула его в чью-то водочную рюмку.

— Так, вернемся к тому, что тут происходило, Лариса Петровна, — откашлялся Игорь.

Лариса Петровна выпила коньяк и вздохнула.

— Особо нечего мне вам рассказать. Мой номер завершал первое отделение. Я пела… — она шмыгнула носом, — Славочкины песни. Три. Такие, знаете, хиты! — Лариса быстро налила себе еще коньяку и тут же выпила. Затем, совершенно неожиданно, затянула: — «Ты ж любовь моя-я-я неземная-я-я! Я с тобой совсем другая-я-я! Не такая-я-я! Волшебная, космическая женщина-а-а! Неземная-я-я!» Эта вот самая знаменитая наша с ним… До начала моего выступления Славочка был жив и здоров. А потом, когда я ушла за кулисы, меня позвали вот в эту гримерку. Тут мы все должны были немного выпить за успех первого отделения. Но кто-то прибежал… вроде, Тима Звездный… да, не девочки, и кричит: «Регоду убили!»

— Три песни, — повторил Николаев, — сколько это примерно по времени? Во сколько вы примерно вышли из гримерки?

Лариса нахмурилась и закатила глаза к потолку.

— Ох, точно время уже не скажу — концерт задержался на несколько минут, и все сдвинулось. Но песни длятся минут десять. Плюс аплодисменты и поклоны. Минут около пятнадцати, не больше.

Когда Лариса Швейко вышла, Герман произнес задумчиво:

— Получается, чисто теоретически, она могла успеть его убить.

— Вопрос, зачем, — помотал головой Николаев. — Ладно, продолжим. Следующую вызовем Татьяну, ведущую. Она постоянно ходит туда-сюда. Может, чего углядела.

Татьяна выглядела куда более несчастной чем любовница-спонсор. Она не плакала и носом не хлюпала, но в ее взгляде застыло отчаяние и страх. Рыжеволосая тридцатилетняя женщина в элегантном брючном костюме выгодно отличалась от остальных участниц концерта. Но сказать толком ничего не могла.

— Я мотаюсь со сцены и на сцену. За кулисами стою возле сцены и смотрю, чтобы артисты вовремя были готовы к выходу, — она вздохнула. — У нас всякое бывает. Сегодня в последний момент два человека отменились. Взяли и не приехали. Типа, заболели. Знаю я это «заболели». Регода должен был выходить в конце второго отделения. Сначала Лисняк с импровизациями своими, потом Регода в финале. Поэтому он или сидел у себя в гримерке пил, или, я видела мельком, ходил в эту гримерку, где основные бутылки с закуской складировали. Тут чуть побольше помещение. Я спиной стою к гримеркам. Ту, что справа от меня, я еще как-то вижу боковым зрением, а гримерка Регоды вообще за моей спиной. И не слышала, конечно, ничего — тут такой шум! Минусовка, певцы в микрофоны орут, зрители между песнями хлопают, но я в этот момент иду на сцену, готовая следующего объявлять.

Про врагов, друзей и любовниц Татьяна сказала тоже, что и дочка Николаева. Уходя, она неожиданно попросила:

— Коньяку бутылку дайте, пожалуйста. Там на нервах все. А ни у кого ничего, ни капли. У Регоды может чего и осталось, так его гримерку вы опечатали.

Детективы переглянулись.

— Мы подумаем, — пробормотал Герман, а когда Татьяна вышла, добавил: — Они же там напьются. Нельзя им сейчас коньяк давать. Потом, после допроса.

— Ты прав, — кивнул Игорь. — Не можем же мы выдать коньяк только тем, кого уже допросили. Оленька, скажи им там: когда всех допросим, тогда могут сюда войти, пить и закусывать на здоровье. Сколько их там осталось, певунов этих?

Оля сверилась со списком.

— Осталось шесть человек: композитор Лисняк, Тима Звездный — в миру Тимофей Дурынчев и еще четыре певицы. Перечислить?

— Не, давай начнем с мужчин. Потом дам вызовем. Да, и мы просили список, кто за кем выступал.

Оля выглянула за дверь.

— Татьяна, извините, вы нам список выступавших составили? Спасибо! — и нырнула обратно в гримерку. — Вот, сделали. Поначиркано! Татьяна говорит, меняли все из-за опоздавших и не приехавших. Типа, так постоянно бывает — нормально дело.

Игорь и Герман уткнулись в бумажку.

— Действительно, черт ногу сломит, — буркнул Николаев. — Оль, пиши. Мы тебе диктовать будем. Итак, м-м-м, первой пела некая Авила — это Елена Пахомова, затем Ольга Серова-Неземная, Тамара Бродская, Иринка моя, Тима Звездный, Элла Витальская и Лариса Швейко. Во втором отделении планировались все те же лица, плюс Лисняк и Регода. Тут последовательность нам уже не важна.

— Получается, — встрял Герман, — убить мог, кто угодно. Они все тут бродили.

— Бродская и Тимофей опоздали. Бродская должна была петь первой. Из-за опоздания вместо нее поставили Пахомову. Они тут репетировали перед началом. Просили быть всех, но эти двое совсем припозднились. Тимофея хотели поставить ровно посредине, между женским коллективом, но он «запыхался» и просил их с Иркой поменять местами. То есть, ты прав — на первый взгляд возможность убить была у всех. Татьяне только сложновато пришлось бы. Все-таки, она вела концерт и постоянно стояла у народа на виду.

Напротив Татьяниной фамилии Оля написала: «Есть алиби». Тут в гримерку позвали Руслана Лисняка. Завистливым композитором оказался невысокий мужичонка пятидесяти лет с бородкой колышком и совершенно лысой головой. Он плюхнулся на стул, налил себе коньяку в ту же водочную рюмку, что до того использовала Татьяна, и опрокинул ее в рот.

— Какая беда! — припечатал он громогласно. — У кого ж рука поднялась!

— Вот и выясняем, — ласково ответил Николаев. — Расскажите, что вы делали и где были во второй половине первого отделения.

Лисняк вздохнул и нахмурился.

— Вы, так понимаю, меня подозреваете? Накаркали уже. Мол, Лисняк завидовал Регоде. Ха-ха-ха! — он театрально расхохотался. — Чему завидовать? А нечему! Ему даже заслуженного артиста никак не пробьют, несмотря на все потуги. А я — заслуженный, какой-никакой! И одну мою песню даже поет Любовь Успенская! Помните: «Увези меня на тройке с Бродвея обратно к березам…» — начал голосить Лисняк, но был перебит.

— Мы пока никого не подозреваем, — встрял Герман. — Но следует всех опросить. Кто где был на момент убийства.

Лисняк снова приложился к коньяку.

— Эх! Что вам сказать? Приехал я на репетицию. Часам к пяти. Мои же песни собирались исполнять. Следовало дать подсказки, какие-то приемы показать, модуляции голосовые… А как начался концерт мы здесь, вот в этой самой гримерной, с Ольгой Владленовной Серовой-Неземной выпивали игристого и закусывали. Она пела второй, поэтому быстро освободилась.

— Никуда отсюда не выходили все первое отделение до антракта?

— Нет, а чего нам выходить? В антракте сюда звали народ. Здесь все бутылки и закуски. До начала второго отделения можно было сидеть спокойно. Потом уже трезветь потихоньку. Мы Танюшку попросили Серову-Неземную поставить ближе к моему выступлению, чтоб уж точно прояснилось сознание.

— К вам сюда кто-нибудь заходил? — не отставал Николаев.

— Танюшка заглянула. Это и ее гримерка тоже. Забрала забытое у зеркала кольцо и помчалась обратно к сцене. Тима заглянул. Он опоздал и не знал, что его поселили к девчонкам, далее по коридору. Регода в самом начале заходил — бутылки брал.

— Слышали чего-нибудь?

— Нет. Поют громко. И окно открыто — с улицы тоже шум идет.

Следующим давать показания зашел Тима Звездный. Несмотря на паспортные тридцать пять, выглядел он лет на десять моложе. Правда, при ближайшем рассмотрении становилась заметна тонкая сеточка морщинок у глаз, а в остальном модно худющий парень в обтягивающих штанах выглядел вполне себе молодо.

— Итак, вы опоздали. Во сколько вы прибыли в концертный зал и почему опоздали? — начал задавать вопросы Игорь.

— Ой, у меня было прослушивание. Нельзя такой шанс упускать. Я вам могу сказать где. Это легко проверить. Бежал сюда, сломя голову! Примчался примерно в половине восьмого. Просил меня поменять с Ирой, чтобы немного прийти в себя. Сюда сначала зашел. Тут Лисняк с нашей Неземной пил. Приглашали присоединиться. Но я не стал. И так запыхавшийся. Думал, потом выпью, после выступления. Пошел к себе в гримерку. Там постоянно кто-то из девчонок крутился. Могут подтвердить. После моего выступления мы с Лисняком и Неземной все-таки дернули по маленькой. Потом выхожу я в антракт. Лисняк говорит, зови народ, а то не успеем обмыть первое отделение. В коридоре, как обычно, несколько человек топчется. А тут вы обнаруживаете Регоду. Я вернулся и сказал: «Ребята, Регоду убили».

***

Уши закладывало от какофонии: оркестр разминался. Он выглянул в зал. Дамы и господа начинали занимать свои места, медленно проплывая между рядами. В оркестровой яме тот еще сброд сидел. «Кому доверили великое произведение играть! — подумал он. — А мне еще петь под них!» Из ямы ему махнул дирижер: мол, иди сюда. Странный это был человек или не человек вовсе — слишком бледный, глаза горят зловещим красноватым огнем, тощий и высокий. Фрак на нем болтался как на вешалке.

— «Что наша жизнь? Игра! Добро и зло — одни мечты!» — запел неожиданно дирижер.

Из ямы послышалось дружное: «Что верно? Смерть одна! Как берег моря суеты, нам всем прибежище она. Кто ж ей милей из нас, друзья? Сегодня ты, а завтра я!» Ох, не верилось в доброе предзнаменование после таких слов. Он подошел ближе. В яме сидели облаченные во фраки и черные платья в пол скелеты. Несколько скрипачек бодро махали смычком в воздухе, едва касаясь струн. На арфе с упоением играла скелетица в фиолетовом парике, который от ее усердия постоянно сползал набок. Она прерывалась, чтобы его поправить, а потом вновь принималась за арфу. С духовыми пытались справиться скелеты в цилиндрах. Их черные плащи вздымались над позвоночниками, но дуть было категорически нечем. Сбоку скромно пристроились двое: тот, что изредка тюкал тарелками и тот, что периодически тюкал по треугольнику. Тарелки легко узнавались. Из человеческого мира он помнил знаменитый сервиз «Мадонна». Именно из него и были изъяты тарелки. Скелет брал их за края и слегка ударял друг о друга. Осколки падали на пол. Он брал следующую пару и, по взмаху дирижерской палочки, повторял трюк. Возле арфистки печально завывала скелетица-флейтистка.

— «Прежде лучше жили, и такие дни каждый год бывали раннею весной. Да, каждый год бывали! А теперь им в редкость солнышко с утра, хуже стало, право, хуже стало, право, умирать пора!» — снова грустно грянул оркестр.

По сцене побежала старуха в черном капоре с супницей из того же сервиза «Мадонна».

— «Уж полночь близится…» — запела она скрипучим голосом. — Я суп сварила знатный!

В зале начали аплодировать. Он отошел от края оркестровой ямы, пытаясь ретироваться за кулисы. Из суфлерской будки послышалось: «Узнает в графине мать!» Он оглянулся. Графина нигде не наблюдалось. Старуха угрожающе приближалась к нему с супницей в руках.

— «Я истомилась! Я исстрадалась! Тоска грызет меня и гложет… А если мне в ответ часы пробьют, что он убийца, соблазнитель? Ах, страшно, страшно мне!..» — опять заверещала она.

Зрители начали недовольно переглядываться.

— Узнает в графине мать же! — высунулся суфлер. — Не учите ничего!

— Нет тут никакого графина! — зашипел он. — Только старуха и супница!

— Старуха и есть графиня, олух!

— Ах, вот вы ж матушка моя! — попытался пропеть он, поняв, что от него требуется. — Родненькая! Узнаю!

Старуха радостно потянула его к столу, на котором обнаружились две глубокие тарелки. Да, из сервиза «Мадонна», понятное дело. Рядом стояли две стопочки и графинчик с водочкой. «И как я графин то не заметил!» — мелькнула мысль. Но тут на сцену полезли скелеты из ямы.

— В одно рыло пить надумал?! — возопили они.

Скелетица вдарила по арфе, издав воинственный клич, оттолкнула инструмент в сторону и присоединилась к коллегам. Перкуссионист взял очередные две тарелки и тоже полез на сцену. Стало понятно, что следует бежать. Он обернулся: позади маячила черная пустота закулисья. «Эх, была не была!» И он рванул прочь со сцены.

— Держите его! — взревела толпа скелетов. — Держите Германа!

— «Уж полночь близится…» — пропел кто-то густым басом.

Послышался звон разбитых тарелок и завывание флейтистки…

***

В гримерку вплыла Ольга Владленовна Серова-Неземная. Длинное светло-голубое платье колоколом колыхалось вокруг крупной фигуры. На голове блестел то ли кокошник, то ли диадема — странное блестящее украшение.

— Горе-то какое! — низким голосом пропела Ольга Владленовна, плеснула коньяку в ту же водочную рюмку и выпила. — Простите, ребята, перенервничали мы! На его месте мог быть любой из нас!

— Так был-то именно Регода, — встрял Герман, — вопрос: почему. Как думаете, почему его убили? Да еще таким способом — старинным испанским.

Серова-Неземная повертела рюмку в руке, задумавшись.

— Сложный вопрос вы задали… Про меня вот сплетни вам, наверное, уже рассказали. Ну, что я вешаюсь ему на шею. На самом деле, ребята, мне не хватает песен, а денег особо нет. Думаю, вдруг подешевле напишет или вообще бесплатно.

— И как? — поинтересовалась Оля, оторвавшись от протокола.

— Никак! — Ольга Владленовна опять плеснула коньяку. — Никак! Мне почти семьдесят, ребята. Я заслуженная артистка, пела когда-то давно у Бабкиной. И сейчас хорошо пою. Но я уже никто. Живу на пенсию. Если на концерты приглашают, то ничего за это не платят. «Спасибо, — говорят, — скажи, что зовем». Нынче про березки петь немодно. Думала, попросить что-то у Регоды. А он мне те же ставки, что и всем. Жаль его, конечно, но сволочь он та еще.

— Его не любили, это мы поняли. Но по этой причине полстраны могло бы убить другую половину населения. Кто мог убить? Вы тут сидели с Лисняком все время. Кто-то сюда заходил? Или вы выходили?

— Да, мы с Русланчиком тут сидели. Таня заглянула — кольцо забрала. Тимка забегал — не знал, какая гримерка его. Он и к Регоде забегал. Тот пил сидел со своей спонсоршей. Тоже великая певица нашлась! Новодел! Потом народ начал подтягиваться. Ближе к антракту. А уж в самом антракте Тимка услышал, как вы полицию вызываете. К нам сюда влетел с криком: «Ребята, Регоду убили!»

— У вас кто-нибудь Испанией увлекается? Историей Испании? Историей оружия, пыток? — гнул свою линию Николаев.

— Испанией? Нет, не знаю.

— Кто струну мог взять? Барабанные палочки?

— Струны для рояля лежали в темном углу. Мы уже это обсудили с ребятами. Там, где закрытая после потопа гримерка. Там же валялись и барабаны. Тут кто-то до нас выступал. Их сложили в углу. Три, вроде, было барабана. С ними и палочки. Понимаете, мы друг за другом ведь не следим. Главное, свой выход на сцену не пропустить. В антракте хотели немного выпить, отметить первое отделение. После второго нам в буфете разрешили банкет сделать. Вот, Иришкин папа помогал, — она показала на Игоря. — Кстати, сколько продуктов пропадет! Эх, не каждый раз нам банкеты устраивают…

— Вам накроют там, не волнуйтесь, — успокоил Николаев. — Сейчас всех допросим, и вас проводят к столу. Попросите, пожалуйста, сюда пройти Елену Пахомову, ту, которая первой выступала.

Серова-Неземная выплыла из гримерки и гаркнула: «Авила, заходи в пыточную!»

— Интересный у вас псевдоним, — заметил Герман.

— А, ничего интересного, — мотнула головой Пахомова. — Работала в эскорте. Нам там всем придумывали красивые имена, загадочные. Так клиентам больше нравилось. Авила — это провинция в Испании. Мне хотелось чего-то в испанском духе, наткнулась на это название и сразу взяла. Дальше по алфавиту даже не смотрела.

— Вы увлекаетесь Испанией? — тут же перебил Елену Николаев.

— Увлекаюсь? Наверное, можно и так сказать. Я испанскую спецшколу закончила. Зачем, до сих пор непонятно. Никак не пригодилось.

— Как вы петь начали?

— О, это мой постоянный клиент устроил. Я его часто сопровождала на мероприятия. Нравилась я ему. А я напевать люблю. Сядем в машину — я тихонько пою что-нибудь. Как-то его пригласили на открытие караоке-клуба. Он мне и говорит: «Иди спой. Ты же умеешь». Я пошла. Мне хлопали. Несколько песен спела с успехом. Ну он меня и начал продвигать как певицу. Но это требует больших денег. Не стал мой спонсор сильно в мою раскрутку вкладываться — ушел интерес. А я в сцену влюбилась! Это ж наркотик! Конечно, денег мало. В эскорте зарабатывала куда больше. Но для них я уже стара, — Елена засмеялась. — А тут ничего, прижилась. На свадьбах пою, в ресторанах на банкетах. Мой-то, типа продюсер, меня рекомендует знакомым. Они у него богатые. Поэтому не печалюсь особо.

Игорь кивнул.

— Поняли. Вы такую штуку как гаррота знаете?

— Это чем Регоду убили? Знаю. Слышала. Но если вы намекаете, что я его могла по этой причине убить, то ошибаетесь. Мой спонсор много знает про оружие, но он из-за этого никого не убивает. К тому же, мы тут все на виду. Я к Регоде в гримерку не заходила. Чего мне там делать? Песни я ему заказывала, на этом концерте как раз пела две. И чего мне к нему ходить? Смотреть, как он пьет? А если нет уважаемой Ларисы Петровны, то лапать начнет. Нет, мне такого счастья не надо.

— Что вы конкретно делали после выступления? Вы ведь первая выступали. Может, видели кого?

— Пошла в свою гримерку. По дороге, в коридоре перекинулись с Иркой парой слов. В гримерке сидели наши девчонки. С ними потрепались. В антракт всех звали в гримерку к Лисняку. Она самая большая. А я даже войти не успела, как вы обнаружили труп.

Когда «Авила» вышла, в комнате установилось молчание. Осталось допросить двух певиц из третьей гримерки. Не надо было быть Вангой, чтобы предсказать их показания: ничего не видели, не заметили, пели, сидели в гримерке, болтали, пили. Тамара Бродская именно так все в итоге и сказала:

— Я выступала третьей. Потом поболтала с Тимой в коридоре — он опоздал и только пришел. Рассказывал, что за прослушивание проходил. Для массовки на новогодний концерт на первом канале. Вместе с ним пошли в нашу гримерку — он не знал, где его место, ему Лисняк подсказал. Лариса выглянула из их с Регодой комнаты и сказала, чтоб в антракте у Лисняка собрались чуток выпить за первое отделение. Но немного, потому что после второго будет банкет. Она любит банкеты устраивать, потому что банкеты любит… любил Регода.

Последней показания давала Элла Витальская. Жгучая брюнетка двадцати трех лет выступала до Ларисы и теоретически могла что-то заметить после своего выступления, когда Регода остался в гримерке один.

— Конечно, я видела Ларису. Она стояла у кулис, ждала свой выход. Я с ней несколько лет назад на курсах вокала познакомились. С ней и Регодой. Меня мама водила заниматься. Хотела из меня звезду сделать. Короче говоря, я ее видела перед выступлением. В коридоре люди ходили. Тима к Тане походил, спрашивал что-то про порядок выступлений во втором отделении. Лисняк вылезал на минуту отсюда. Зазывал к себе выпить. Они тут с Неземной заседали. Старые сплетники. Мне с ними неинтересно. В итоге я пошла в свою гримерку. С девчонками потрепались. В начале антракта пошли к Лисняку. Тут уж не откажешь — приглашение от Ларисы игнорировать нельзя. Там обычно все ей кланяются, благодарят и Регоду славят, — Элла усмехнулась.

— А вот в вашей гримерке все сидели? Все были на месте? — спросил Герман.

— Нет, точно не все сразу… Тима постоянно заходил-выходил. Ира, вроде, все время сидела. Ленка сидела, когда я вошла, потом куда-то выходила. Тамара, кажется, была постоянно. Но времени до антракта оставалось немного. На финальной песне Ларисы все зашевелились.

Элла вышла. Всей компании разрешили пойти в буфет под надзором полицейского. В гримерку Оля оттуда принесла закусок на подносе и присоединилась к Игорю с Германом. На столе они разложили записки с предполагаемым временем убийства и примерным временем выступлений.

— Смотрите, что получается, — начал Николаев, — Регода был задушен либо во время выступления Эллы, либо во время выступления Ларисы. Во время выступления Эллы вместе с ним в гримерке была Лариса, но она вышла оттуда еще когда Элла выступала. Опять у нас получается, что убить мог кто угодно, включая саму Ларису и Эллу тоже. Только Татьяна у нас с алиби, которое базируется лишь на том, что она постоянно находилась возле кулис.

— Чисто теоретически, — заметил Герман, дожевывая бутерброд с салями, — у нее была возможность убить. Татьяну видели все урывками. Никто постоянно рядом с ней не стоял. Некоторые по пятнадцать минут выступали. За это время можно вполне успеть.

— Не забывай, что шанс у убийцы существовал только в конце выступления Эллы либо во время выступления Ларисы, — Игорь по примеру друга взялся за бутерброд. — В конце выступления Эллы Татьяна не стала бы бежать к Регоде, чтобы его задушить. Слишком рискованно — скоро следовало объявлять Ларису. А вот во время выступления Ларисы, ты прав, она вполне могла… Никто бы не заметил, что она отошла в конце первого отделения от кулис. Свидетелей тому нет, что может говорить, как о том, что действительно не уходила оттуда, так и о том, что не обратили на это внимания.

Опять повисло молчание. Троица принялась жевать бутерброды, думая о совершенном, практически на их глазах, преступлении. Отпечатков пальцев на гарроте, конечно, убийца не оставил. В гримерке отпечатков было полно. Вот только они вообще ни о чем не говорили, так как там все успели побывать. Ленина условная любовь к Испании тоже не являлась доказательством.

— Меня смущает пока один момент, — после длинной паузы произнесла Оля. — Когда убийца успел сделать гарроту. Да, незаметно войти в гримерку и придушить можно. Но когда он ее незаметно сделал? Надо взять струну, палочки из темного угла. Крепко накрутить струну на палочки. Где-то эту штуку спрятать, а потом взять и с ней идти в гримерку. Вот ведь задача! И угол тот темный, но не до такой степени, чтобы не заметить человека, который там долго копается.

— Верно, — кивнул Герман. — Я об этом думал. Непонятно.

— А если убийца сделал гарроту заранее? — медленно заговорил Игорь. — Да хотя бы во время репетиции. Или вообще дома. Мы почему-то решили, что делал он ее здесь. Из подручного материала, так сказать. А если он ее сделал заранее, то этот вопрос снимается. Принес в сумке. Или принесла. Потом с этой сумкой пошел или пошла к Регоде. И дело сделано — обратно уже нести необязательно. Пальчики стер и вышел, так сказать, налегке.

***

За кулисами царил полумрак. Ходили люди, проходя мимо говорили: «Отличное выступление! Молодец!», «Здорово!», «Как всегда, умничка!» Из зала слышались аплодисменты. Первые мгновения, как всегда бывало, его сущность и новая личность вступали в некоторое противоречие друг с другом, но вскоре произошло полное погружение. Со сцены позвали:

— Еще раз на поклон, дорогая!

Вышла. Из зала протягивали шикарный букет роз. Ох, как это приятно: красивое платье, с прической стилистка расстаралась, цветы… Все-таки, из этого мира сложно выйти. Советуют — есть более надежные способы заработать, смени работу. А как тут сменишь, когда так и тянет на сцену, петь. А после слушать аплодисменты… Вон, кто-то «браво» кричит! Перед глазами мелькнуло странное видение: какой-то скелет в цилиндре с тарелками в костлявых руках. Ужас, привидится же такое в темном зале…

— Достаточно, я следующего объявляю, — прошипела Таня на ухо.

Пришлось ретироваться обратно за кулисы, хотя появился порыв спеть еще, так и оставаться на сцене в лучах славы. Но сборный концерт — это тебе не сольник. Тут все строго. Тех, кто тянул одеяло на себя, никогда не любили, и старались поменьше приглашать на совместные выступления. Ничего, есть еще возможность выступить во втором отделении…

***

— Придется народ отпускать, — вздохнул Игорь. — У нас нет причин держать их тут всю ночь. Да и нам ехать нужно. Завтра продолжим.

— Давайте заглянем еще разок в гримерку Регоды, — предложил Герман. — Иногда замечаешь то, чего не увидел сразу.

Втроем они вышли в коридор. Закрыв гримерку, Николаев сдернул бумажку с комнаты, где произошло убийство.

— Оглядимся тут напоследок, — объяснил он полицейскому, стоявшему у входа. — Потом опечатаем снова.

Внутри словно все застыло, как в сказке про спящую красавицу. Труп увезли, но в воздухе продолжал витать запах смерти. Герман никогда не смог бы описать это ощущение, которое он ловил каждый раз в помещении, где кого-то убили. Иногда он даже начинал верить в существование души отдельно от тела…

— Итак, он лежал возле стола, — начал Игорь. — По мнению экспертов он сидел на стуле спиной к двери. К нему подошли, накинули удавку и затянули. На столе мы видим закуски, два бокала и три рюмки. Вон колбасная нарезка валяется, банка с огурцами открыта. Лимончик порезали… На одном бокале и на рюмке есть отпечатки Ларисы Швейко, на остальных — отпечатки Регоды. Но на одной из рюмок только отпечатки его пальцев — из нее не пили. Представляется так: убийца вошел в комнату, Регода его или ее увидел, сел налить вошедшему, а тот в этот момент и набросил гарроту. Так как Регода был уже пьян, сильно он сопротивляться не мог.

Оля медленно обходила комнату, внимательно разглядывая все предметы. Трюмо Ларисы было завалено косметикой, расческами, использованными ватными дисками. Там же валялись две одноразовые маски со следами губной помады. В углу комнаты стояла открытая коробка с игристым — двух бутылок не хватало. Рядом с трюмо Регоды стоял ящик с коньяком — без одной бутылки. Эта бутылка с остатками коньяка валялась на полу, видимо, из нее и пытался наливать убитый своему гостю.

На трюмо Регоды лежала «бабочка», стояли лак для волос и одеколон. Стопкой у самого зеркала лежали ноты, на которых были рукой Регоды сделаны пометки красной ручкой.

— Лариса сказала, что ему заказали новую песню. Он пытался писать, но не получалось. Это Регоду жутко бесило. Он постоянно подходил к этим листкам с нотами и что-то правил. Не нравились ему стихи, мол, опять «любовь-морковь», банальные рифмы.

— Могу его понять, — проворчал Герман. — А тут у нас на столе что? — он подошел ближе. — Это не ноты, это стихотворение.

— Наверное, тоже попросили песню написать, — прокомментировала Оля. — Тут текст про отца. «Ты меня оставил в мире одинокой, бросил, словно сломанную куклу. Быстро позабыто прошлое-былое, бросил папа дочку как-то выживать…» И дальше тут в том же духе. Грустное стихотворение.

Игорь подошел ближе, посмотреть на листок бумаги.

— А писал он, кстати, новую песню именно на эти стихи. Там слова есть на нотах. И что нам это дает? — спросил он скорее самого себя. — Лариса не знала, кто ему заказал эту песню. Регода не говорил, а она особо не расспрашивала, потому что он много кому писал — ее не очень интересовал очередной заказ.

— Да, нам ничего не дают эти ноты, — согласился Герман, — но я бы спросил на всякий случай, может, кто знает, чей заказ выполнял Регода прямо перед своей смертью. Такие совпадения для кино, однако, и в жизни часто обнаруживается связь. Мы не можем нащупать причину для убийства. «Все не любили» — это не причина.

— Ты прав, — Игорь кивнул. — Причины толком нет. И подозреваемых нет. С таким же успехом можно всех подозревать. Нашли бы причину, сразу бы дело сдвинулось. Пошли сходим в третью гримерку. Обыскивать ее нет причин, но осмотреться не помешает.

Они снова вышли в коридор.

— Сейчас сходим в дальнюю гримерку, потом здесь опечатаем, — Игорь обратился к полицейскому: — Никого сюда не пускайте, а лучше пусть пока сидят в буфете. Скоро отпустим.

В темном углу коридора лежали сложенные один на другой барабаны. Рядом с ними стоял старый пыльный стол. Струны для рояля были завернуты в равную в нескольких местах, пожелтевшую бумагу.

— Струну для гарроты аккуратно вынули в перчатках, — прокомментировал Игорь. — Сейчас многие носят перчатки, можно ходить в них постоянно, вообще никого не удивляя.

— Точно, сильно облегчили жизнь преступникам, — хмыкнул Герман. — Раньше им про перчатки помнить следовало, в голове держать. А сейчас кругом объявления: «Наденьте перчатки! Не забудьте про перчатки!»

В третьей гримерке забыли выключить свет, и она, в отличие от первой, воплощала собой сплошной праздник. На стульях висели платья для второго отделения, на столах стояли склянки с духами, в углу были свалены сумки, а вдоль стены красовались кроссовки, кеды и туфли, которые их хозяйки сменили на обувь для сцены. Посредине, как и в других гримерках, стоял овальный стол. На столе возвышалась початая бутылка с игристым и две нетронутые нарезки с сыром.

— Тут не особо гуляли, — заметил Игорь. — Планировали на банкете расслабиться. Так Ирка и говорила.

Оля опять пошла осторожно обходить комнату. Возле одного трюмо она споткнулась о выпиравшую из пола паркетину и оперлась рукой о столик, чтобы удержать равновесие.

— Ух! — воскликнула она. — Надеюсь, здесь мои отпечатки не помешают! Какое старое здание. Сплошная рухлядь!

И тут Герман перебил Олю:

— Смотрите, на столе лежал айпад! Ты его сдвинула, и он «проснулся»!

Оля посмотрела на столик. Действительно, перед ее глазами светился экран, на котором был четко виден текст.

— Вот те нате! — Оля поводила пальцем по экрану. — А тут стихотворение, которое мы видели у Регоды. То, на которое он писал музыку.

— Чей это столик? — встрял Игорь. — Надо выяснить. Сейчас попрошу всех, кто здесь располагался, подойти.

В буфете царило оживление. Артисты успели выпить, расслабиться и обсуждали происшествие уже довольно спокойно. Правда, Лариса спала на диванчике у стены, и направить «банкет» в более печальное русло не имела возможности. Игорь по очереди тряханул за плечо обитателей третьей гримерки, и они послушно потопали вслед за ним.

— Что-то случилось? — заплетающимся языком спросил Лисняк.

— Уточняем кое-какие детали, не волнуйтесь, — успокоил Герман композитора и ретировался из буфета.

— Чей айпад лежит на трюмо? — сразу перешел к делу Игорь, когда вся компания зашла за кулисы.

Женщины и Тима переглянулись.

— Мой, — тихо ответила Элла Витальская. — Я всегда ношу его в сумочке. Почитать, сфотографировать, в сети початиться.

— Хорошо, тогда, Элла, пойдемте в нашу гримерку, я задам вам пару вопросов, — Игорь открыл дверь, пропуская девушку вперед. — Остальные пока оставайтесь здесь.

Послышались недовольные вздохи, но пришлось подчиниться.

— Вопрос простой, Элла. Не волнуйтесь. Просто приходится все уточнять. Так уж положено, — Николаев был вежлив и старался зря певицу не пугать. — У Регоды на столе лежало стихотворение. На него он писал музыку. Тоже самое стихотворение случайно мы увидели на «проснувшемся» айпаде. Вы его заказали убитому?

Элла грустно покачала головой.

— Я. Песни нужны, я и попросила. Ему, правда, текст не нравился. Говорил, ни толком рифмы, ни ритма. Совсем непрофессионал писал. А писала я сама. Но мне важен был именно мой текст.

— Почему? Тексты, я так понимаю, тоже могут профессионалы для вас написать, — Игорь из-за увлечения дочери пением был немного знаком со всей этой кухней.

— Да, конечно. Но, понимаете, меня папа бросил. Точнее, маму бросил, когда она забеременела. Маме тяжело пришлось. Она тогда училась в институте. Помочь некому — мамины родители умерли к тому моменту. Бабушка старенькая помогала, как могла. Короче говоря, захотелось спеть про таких папаш песню. Слова сами написались.

— Понятно, спасибо, — Игорь прошелся по комнате. — Получается, вы своего отца даже не знаете, не видели никогда… Эх, бывают же мужики!

— Не видела, не знаю, — Элла помолчала. — Мама не рассказывала о нем. Никогда ни слова. Мне интересно, кто он. Но, с другой стороны, пусть это его мучает. Он же знал о ребенке. Мама ему пробовала писать, звонить. Говорит, он быстро женился, переехал. Так что домашний телефон не отвечал и по адресу старому уже жили другие люди.

— Хорошо, Элла, Идите обратно в буфет. Скоро можно будет домой ехать. Сейчас мы все бумаги просмотрим, на всякий пожарный — чтобы все подписи стояли под показаниями, все данные у нас остались… А то потом не оберешься.

Элла вышла, а Оля начала просматривать бумаги, передавая их Николаеву.

— О-па! — произнесла она. — Опять совпадение! И опять связано с Эллой!

— Что тут? — Игорь и Герман вздрогнули и обернулись к Оле.

— Элла родилась в Муроме. Я копировала паспорта у администратора, чтобы потом переписывать данные для протоколов, и не терять время. Короче, вот копия. Здесь написано, что Элла родилась в Муроме. А помните, Регода родом откуда-то из тех краев. Точно Муром упоминался!

Игорь порылся у себя в бумагах.

— Да, Регода и зарегистрирован там. Кто-то говорил, что у него в Муроме жена по-прежнему живет. Что будем делать? Сейчас посреди ночи уже тяжело будет раздобыть точную информацию. — Он посмотрел на часы. — С утра поедем к маме Эллы. Но девушку пугать не следует. Место рождения и стихотворения про папу не являются доказательствами.

Следующий день начался с визита к маме певицы. Та удивленно открыла детективам дверь.

— Извините, но нам придется вас побеспокоить. Убит композитор Регода. Есть несколько вопросов.

— Я тут при чем? — женщина выглядела взволнованной.

— Расскажите нам, кто отец вашей дочери.

Женщина совсем растерялась. Она попятилась к стене и начала медленно сползать на пол, зарыв руками лицо. Герман и Оля подняли ее и усадили на табуретку.

— Таблетку дать? — спросила Оля. — Водички?

— Не надо, — женщина оторвала руки от лица. — Отец Эллы — Регода. Я не видела его несколько лет. Когда сообщила ему, что забеременела, он тут же меня бросил. Я пыталась его искать, чтоб он хоть как-то мне помогал… хоть первое время. Он сгинул. Я пришла в музыкальное училище, где он тогда учился. Там мне одна преподавательница сказала, что он женился весьма удачно. Отец жены имел прекрасные связи в Москве и перевел его в Гнесинку. Сама я сюда переехала вскоре после родов — в Муроме особо не заработаешь. А в Москве разве ж кого найдешь. И представьте, когда я повела Эллу заниматься вокалом — ей в музыкалке прочили отличное будущее, видимо, гены папаши, — мы встретили там Регоду. Я ей ничего не сказала. А чего говорить-то? Он сам ничтожество. Особо ничего из себя не представляет. Никак ей бы не помог. Тем более, у него там покровительница. Как коршун — следит за всеми, кто к нему приближается. А меня он не узнал. Я сильно постарела, располнела — мимо посмотрел. Сам он обрюзг, конечно, но узнаваем. Держит себя в форме для сцены…

— Элла песню про папу, бросившего дочку, написала, — произнес Игорь. — Ему отдала, песню написать. Думаете, это случайно? Может, она узнала что-то? Уж больно странное совпадение.

Женщина совсем обмякла. В ее глазах застыли слезы.

— Совпадение. Это совпадение. Она хотела сначала Лисняку отдать. Но Лисняк плохо умеет раскручивать певцов. А Регода на все концерты их пропихивает. Ей посоветовали ему отдать сначала. Если много запросит, то уже тогда искать другие варианты. Причем, он ругал текст ужасно, — она ухмыльнулась. — Но ведь Регода любое вытягивает. Кстати, и денег не запросил! Еще бы! — она сжала кулаки.

— Почему «еще бы»? — зацепилась за последнюю фразу Оля.

— Этот гад спал с ней! Он сделал ее своей любовницей! Обещал превратить ее в звезду!

— Лариса знала?

— Не-е-т! Что вы! Зачем терять мешок с деньгами! Эллочке квартиру снял, чтобы спокойно встречаться. Она, дурочка, надеялась, он пить бросит… А я сначала не догадывалась, кто это. Но Элла мне, на всякий случай, сделала дубликат ключей от квартиры. Я решила съездить, посмотреть хоть на новое жилище дочки. Заодно пирожки ее любимые сделала… Открыла дверь. А они там. Меня не увидели, — она вздохнула. — Я и ушла.

Женщина встала, выпрямила плечи и, посмотрев прямо в глаза Николаеву, произнесла:

— Я его убила. Меня никто не заметил. Я даже не ожидала, что так легко окажется. Внизу не спросили билета — я сказала, что по пригласительному. Мест в зале свободных было полно. Меня и пропустили. Тем более, концерт уже шел. За кулисами я там бывала раньше. Помогала на репетиции Элле переодеваться. Прошла в первую гримерку. Он там сидит. Думала, искать придется — а он тут. Лыка уже не вязал. «Проходи, — кричит, — налью!» И за бутылку. Я гарроту накинула и… задушила. Он не пикнул… Только хрипел и то не долго. Бросила гарроту и ушла. Там у них есть лестница из буфета. Меня никто поэтому и не видел. Я случайно про нее узнала — тоже на репетиции. Заблудилась и вышла на нее.

— Простите, а как вы о таком замысловатом способе удушения узнали? — не выдержал Герман.

— Я историк по образованию. Очень увлекалась Испанией. Одна курсовая была даже посвящена оружию и методам пыток. На репетиции увидела барабаны и струны. Вспомнила. Забрала домой. Тут уж, при помощи интернета соорудила.

***

Элла плакала в кабинете Николаева.

— Я знала, что это сделала мама. И я догадалась, почему, — всхлипывая говорила она. — Мне просто сразу вспомнилось, откуда я родом и откуда Владислав. Я его не любила, но мне приятно было его внимание. К тому же, Лариса — противная. Хотелось ей нос утереть… А маму я заметила. Когда она выходила из гримерки Регоды, я еще стояла в коридоре после выступления. Со мной кто-то заговорил, но боковым зрением я ее увидела. Не успела ни догнать, ни набрать ей — спросить, что стряслось. Вы ведь практически сразу его обнаружили. А я-то не предполагала, что мама сделала. Но после того, как выяснилось, что Регода убит, я все поняла. А уж про гарроту, когда сказали… Я вспомнила мамино увлечение Испанским оружием. И мама у меня вполне задушить в силах. Она, когда тесто месит, я всегда удивляюсь, сколько сил у нее в руках… Я старалась выглядеть спокойной. Не показывать, как переживаю — и за маму, и за Славу… — она опять заплакала.

***

Нравилось ему петь. В этот раз человеческая жизнь преподнесла ему сюрприз: он превратился в певицу! Ну и ладно, что пожилую и не особо популярную. Ему было все равно! «Нам песня строить и жить помогает!» — распевала тихонько Серова-Неземная, шагая по аллеям кладбища после похорон композитора Регоды.

— Не особо ты расстраиваешься, — догнал ее Лесняк. — Ты вообще какая-то странная в последнее время.

— А чего печалиться? Вся жизнь впереди — надейся и жди! А Регоду все равно никто не любил. Только Эльку жалко.

— Ей это на пользу пошло. Теперь она известная певица. Скандалы подогревают интерес публики, — проворчал Лисняк. — Пошли что ли помянем? У меня коньячок дома.

— А пошли! — и Ольга Владленовна схватила Руслана под руку. — Вперед, мой друг, вперед!

В кустах ей померещилась скелетица с арфой, но такие глюки не мешали наслаждаться жизнью в теле и возможностью петь!

В рассказе использованы арии из оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама», а также отрывки из недописанных песен автора.

В поисках золотой рыбки

Погода стояла ужасная. С моря дул сильнейший ветер так, что уши закладывало от его завываний, а рекламные щиты норовили сорваться и, в лучшем случае, расплющить припаркованную машину, а в худшем — придавить случайного прохожего, который вышел, несмотря на предупреждения МЧС, прогуляться. Гигантские волны обрушивались на берег. Иногда брызги долетали до тротуара, обдавая неприятной, соленой, холодной водой. Герман шел вперед, в прямом смысле слова, наперекор погоде. Машину ему не дали из-за отсутствия таковой — уехала еще днем, увозя начальство на совещание. Пришлось добраться до последней остановки на автобусе, а дальше общественный транспорт не ходил: эллинги располагались на отшибе и, несмотря на построенные вокруг маленькие гостиницы, туристам приходилось либо топать до места проживания пешком, либо брать такси. Впрочем, в основном они приезжали в эти края на своих машинах, зная о своеобразии выбранного места для отдыха.

Летом до эллингов Герман часто гулял в охотку: красивое побережье, не изгаженное массовым туризмом, ласкало взгляд; крикливые чайки нагло прогуливались по дикому пляжу, прикрикивая друг на друга, как на рынке; бездомные собаки с чипом на болтающемся ухе трусили по своим делам, не удосуживаясь даже гавкнуть на проходившего мимо человека. Однако, когда лето заканчивалось и начинались дожди, дорогу размывало — становилось ужасно грязно, и не каждая машина могла пробраться в те края. Гостинички пустовали, кафе стояли закрытые, а вот в эллингах кто-то всегда жил, несмотря на осенне-зимние холода. Были постройки, обитаемые на постоянной основе и практически легально. Но многие сдавались только на лето. И после туда заселялись бомжующие элементы или путешествующие хиппари, не обращавшие внимание на удобства, а точнее, на их отсутствие…

Размышления Германа, топавшего по лужам к эллингам, прервал звонок мобильника.

— Да, Оль, — отозвался он, увидев номер судмедэксперта. — Дела? Хреново дела. Иду в ад… Да, блин, сигнал отсюда поступил от какой-то хипперши. Говорит, мужик лежит мертвый в одном из эллингов. Тут еще и адресов нет. Сейчас дойду, буду ей звонить — она обещала встретить у гостиницы «Морское раздолье» и провести… Тебе ехать? По-хорошему, если мужик, действительно, мертв, а не пьян в дупель или обкурен до бессознательного состояния, ты нужна. Я сейчас дойду и наберу тебе. Придется ехать — бери такси. Тут все развезло, и погода — дрянь.

Вскоре показалась искомая гостиница. Ярко-розовый фасад плохо гармонировал с темным от туч небом, зато несколько десятков метров до и после «Раздолья» были заасфальтированы. Спрятавшись под козырьком возле входа в гостиничку, Герман набрал номер хипперши.

— Здравствуйте. Я по вашему сигналу. Стою возле входа.

Женщина пришла минут через пять, точнее, приехала на велосипеде. Велосипед мотыляло из стороны в сторону, но управлялась она с ним ловко, лавируя между колдобинами и объезжая особо большие лужи. По асфальту хипперша пронеслась, будто рвалась к финишу на велогонках, и чуть ни на ходу спрыгнула на землю, остановившись возле клацавшего зубами от холода Германа. Таким образом, перед ним материализовалась женщина неопределенного, но точно немолодого, возраста, с фиолетовыми дредами на голове. Она была очень худощава. На ногах красовались высокие грубые ботинки на толстой подошве, на теле — несколько разноцветных хламид разной длины и толщины.

— Привет! — гаркнула она. — Пошли, тут недалеко.

Продолжать ехать на велосипеде хипперше, видимо, не позволила совесть: стало неудобно перед представителем власти, шедшем пешим ходом. Герман решил времени не терять и, несмотря на завывания ветра и сумасшедшие крики чаек, попробовал пораспросить попутчицу.

— Так, расскажите подробнее, что произошло? — прокричал он.

— Тело! Тело лежит в соседнем эллинге!

— С чего вы взяли, что это труп? Может, выпил человек лишнего или еще чего? И как вас зовут, простите? В журнале не записано, — Герман уже пожалел о том, что не дотерпел с разговором до помещения: в горло залетал ледяной ветер, прерывая речь на полуслове, и слышно было плоховато, несмотря на попытки говорить громче.

Хипперше тоже беседа давалась с трудом.

— Давайте дойдем до меня! Я расскажу! Потом к нему пройдем! — мудро предложила она.

— Сначала к нему! Мне необходимо удостовериться, труп это или не труп, вызывать ли бригаду. Пока будем их ждать, вы и доложите. Если не труп, то и докладывать нечего!

Минут через десять они дошли до нужного места. Эллинги там стояли совсем близко к воде. Дощатые помосты постоянно накрывали волны и для прохода оставалась лишь узкая полоска дорожки, засыпанная местными асфальтовой крошкой. Несмотря на бушующую непогоду, возле некоторых эллингов сидели за пластиковыми, летними столиками жители, кутаясь в пледы и попивая горячее красное вино, а то и чего покрепче. Хипперша помахала им рукой и остановилась возле деревянной халупы.

— Здесь! Вот, смотрите! — Она толкнула дверь. — Было открыто, дверь мотало туда-сюда. Я и заглянула. На полу мужик лежит. Всё в крови.

И в самом деле, Герман сразу увидел крупное тело, распластавшееся по деревянному полу, успевшему пропитаться кровью. Он прошел внутрь и пощупал пульс. Сомнений не оставалось: мертвее не бывает. И отчего бы мужик ни умер, следовало вызывать подмогу.

— Пойдемте к вам. Вызову народ, а вы мне пока все и расскажете, — предложил Герман.

Хипповская халупа выглядела куда солиднее: в два этажа, утепленная, и даже неплохо обставленная.

— Оформляли? — кивнул на окружающую обстановку Герман. — Жаль ведь будет расставаться с таким помещением.

— Да, тут некоторым оформили. Это у нас «гараж для постройки, ремонта и хранения лодочных средств» в документах называется, — женщина рассмеялась. — Меня Барбара зовут, — неожиданно решила представиться она. — Живу здесь лет пять примерно. Квартиру в Питере сдала и шикую, — она опять расхохоталась. — Да вы садитесь. Сейчас чаю горячего вам вскипячу. И коньячку плесну.

— Коньячку не надо, я на службе, — отказался от горячительного Герман, присаживаясь на тахту и вынимая мобильник. — Выезжайте, здесь труп, — сказал он в трубку. — Ольгу захватите, тут не пройти… ну и не проехать, почти. Готовьтесь. Да, от остановки пилить полчаса. Машина не вернулась еще? Нет? Тогда своим ходом. «Наша служба и опасна, и трудна», — попытался напомнить он коллегам и снова обратился к хипперше. — Сейчас поедут как-нибудь. А Барбара — это ваше настоящее имя?

— Нет, конечно! Елена Витальевна я, не поверите, Петрова. До боли банально. — «Барбара» поставила перед Германом складной столик, поставила на него две чашки и рюмку. — Я не на службе, коньячку шарахну.

Герману стало немного завидно: хотелось погреться не только чаем.

— А, давайте и мне! Пока коллеги доберутся сюда, могу себе позволить. Потом кофейку, если есть… Вы раньше соседа своего видели? Знакомы?

Барбара поставила на стол вторую коньячницу.

— Да. Нет, — и опять засмеялась. — Видела на днях. Думаю, пару дней назад он приехал. Но не знакомы. Соседний эллинг только на лето сдают. Задешево. Хозяином там мужик… в самом расцвете сил, лет сорока, — она улыбнулась собственной шутке. — Я с ним тоже незнакома, потому что он сюда приходит редко: приводит отдыхающих и потом заходит, когда они съезжают. Прибирать женщина ходит. Тоже дважды — перед приездом гостей и после их отъезда. Пока те живут, они прибирают сами. У нас здесь так: дружим, выпиваем, тусуемся одной, своей компанией тех, кто живет постоянно. Ходим друг к другу в гости, ездим за продуктами… А эти — сдающие или временно проживающие — сами по себе. Хотят — потусуются с нами маленько, не хотят — мы не навязываемся. Но вот этот мертвый — он приблудный. Его хозяин не заселял. Говорю ж, он только летом сдает.

— Почему вы не заявили, не забеспокоились, что чужой человек заселился? — Герман знал ответ наперед, но ради проформы все-таки спросил.

Сняв пару верхних кофт, Барбара уселась в кресло и со смешком ответила:

— Мы на бомжей и путешествующих нищебродов не капаем. Пусть хозяин сам за своей халупой смотрит. А им чего — пожили несколько дней и дальше в путь. Этот, правда, на бомжа или нищего не был похож совсем: одет хорошо и лощеный такой… Но, опять же, наше дело — сторона. Мало ли, зачем заселился. Мы сигнализируем, если чего нарушается уж совсем не по закону, — последняя фраза прозвучала несколько нелогично, но Барбару легкое несоответствие не смутило. — К тому же, кто его разберет — заселял его хозяин, не заселял. Мы ж не следим круглые сутки за чужими домами.

Через некоторое время у Германа снова зазвонил телефон.

— После «Морского раздолья» идите дальше, никуда не сворачивая, — начал объяснять он дорогу. — Пройдете минут десять, не доходя до пирса. Эллинг вам нужен двухэтажный, с надписью во всю стену «Нет пути к миру, мир есть путь». Я в нем сижу. Тело — в соседнем.

Вскоре возле двери материализовались Оля и Серега. Они отказались пить чай, предложенный радушной хозяйкой, и отправились осматривать труп. Соседний эллинг освещала тусклая лампочка под потолком, обрамленная выцветшим желтым абажуром. Уже темнело, поэтому Серега включил на телефоне фонарик — иначе особо ничего толком не разглядишь.

— Я вам сейчас нормальный фонарь принесу. — Барбара пошла в свой домик и вышла оттуда с большим, мощным фонарем. — У нас без такого не проживешь: темень кругом. Сколько жаловались, а фонарей не ставят. Только вокруг гостиниц сами хозяева свет проведут и все.

При свете фонаря Оля осмотрела труп, а Серега начал писать протокол, усевшись на колченогий стул за накрытый старой клеенкой кухонный стол.

— Забили чем-то тяжелым, — констатировала Ольга. — Несколько ударов сзади по голове и спине.

— Веслом, — добавил Герман. — Вот, нашел. На нем надо поискать отпечаточки. А кровь особо и не смывали — видна отчетливо. Когда умер, Оль?

— Думаю, не больше пяти-шести часов прошло.

— Получается, посреди бела дня? Зашел, веслом помахал и ушел… — оторвался от протокола Серега. — Никто ни криков не слыхал, ни ссоры…

— Смотри, думаю, тут два варианта. Либо убитый знал убийцу, впустил его и спокойно повернулся к нему спиной. Тот взял весло и нанес несколько ударов. Либо дверь была открыта, убийца вошел и ударил. Но так как тело лежало посреди помещения, убитый не полз, не перемещался, то, значит, убийца подошел к нему близко. — Герман прошелся по эллингу. — Слышите? Тут бесшумно не прокрадешься. Берем за основу вариант первый — убийца и убитый были знакомы… Так, вызываем труповозку, такси к гостинице, здесь все опечатываем. Завтра вернемся допрашивать местных. Кстати, документов при убитом нет. Предстоит еще выяснить, кто это. И, да, в первую очередь надо связаться с хозяином эллинга.

***

Порой казалось — вечность никогда не принесет ему облегчения. В отсутствующей голове крутились обрывки человеческих слов, слышались вздохи и даже машины иногда сигналили откуда-то издалека. Несуществующее тело пыталось присесть, да нечем и не на что. Люди бы не поняли: сядь на песок, как на пляже, и посиди — подумай о бренности бытия. Однако на песок в пустыне сесть было невозможно, обладай ты пятой точкой или не обладай. Дело заключалось в том, что песок обладал зыбучестью… Хотя, он же не мог проверить и сесть, а людей или кого бы то ни было с пятой точкой здесь не наблюдалось. Да, там вдали стерегли выход из пустыни Волк и Львица, обладавшие телами. Так у них был оазис: никакой тебе пустыни, море и, скорее всего, песок, на который вполне можно присесть.

«Бренность» — это смертность, а думать о бренности в пустыне — еще одна нелепица. А вот «бытие» — вещь как раз весьма лепая. Это ведь вечная и бесконечная субстанция, начало и основа существования мира, его сущность, то есть, бытие — это и есть пустыня. Именно поэтому невозможна «бренность бытия». Бренность в принципе является придумкой людской, потому что они верят в смерть. Но даже если смерть есть, то бытие не смертно… Он сам удивился логичности своих размышлений. Не всегда так ладно выходило. Удалось чуть отвлечься и забыть про вечное солнце и про желание выйти к людям. Но потом, как обычно, нахлынуло — нестерпимо захотелось найти портал. Выход официальный охранялся Волком и Львицей. Не смотри, что балдеют в своем оазисе: чуть чего — уши востро, тут же учуют его небренное, бестелесное тело! Еще хуже случается, когда он выходит через портал в мираже, а их за ним в мир людской отправляют. Так бывало раз в сто лет, но ведь бывало же и оттого не легче делается. А потом люди начинают плести свои легенды о говорящих животных, оборотнях, вампирах и прочей, как они выражаются, нечисти…

Впереди что-то начало вырисовываться. Странное. Сущности оставалось одно — продвигаться навстречу неизвестному и надеяться на лучшее. Лучшим в его случае являлся мираж и обнаружение в нем портала. Настоящего портала, не ложного. В ложный сунешься — всю охоту отобьют в ближайшие миллионы условных лет искать выход. Помнится, как-то ломился в шкаф: был точно уверен, что через шкаф пройдет. Нет, насмехались над ним, причем, злобно!

Ага, теперь нечто стало похоже на рыбацкую хижину. Обычно дома побольше в миражах используют, а тут — развалина какая-то старая. Он подошел ближе. Сидит старуха перед разбитым корытом, на Бабу Ягу похожа. Впрочем, неудивительно. Хорошо, избенка нормальная, хоть и старая, — не на курьих ногах. Ох, насмотрелся он!..

— Чего встал, старый! — из воспоминаний его выдернул громкий окрик старухи. — Рыбу принес? С чем на рынок идти? А, старая калоша! — И она замахнулась на него клюкой.

«Та-ак, уже в теле!» — пронеслось в голове. Он огляделся: в руке у него сеть дырявая, на ногах сапоги, штаны старые, латанные-перелатанные в них заправлены… От лицезрения собственной наружности и новоявленного миража его снова отвлек крик:

— Иди обратно к морю! И без улова не возвращайся! Лентяй! Лишь бы на печи лежать! Кота покормить нечем! Ступай, старая развалина! Ни на что не способен! Как подруги удачно замуж повыходили: у одной муж до генерала дослужился, у другой — помещик земского чукотского округа, у третьей — просто олигарх, владелец судов-пароходов… Да что говорить с тобой, дурень! Ступай, лови рыбу, инженер проклятый!

Почему «инженер» он не понял, но пришлось «ступать». Он покрутился на месте, определяясь, куда направиться удить. Мгновенно нарисовался берег моря. Вот и славно. Удить рыбу — не худший вариант. Глядишь, и портал рядышком образуется. Потянув за собой тяжелую сеть, побрел он к морю. Погода стояла ясная — ни облачка. У берега пришлось напрячь мозговые извилины: как забрасывать невод ему было неведомо. Потоптался, покрутил-повертел сеть в руках и начал запихивать ее в воду. Вскоре стал весь мокрый — несмотря на отсутствие волн, вода заливалась в сапоги, замочила рукава рубахи. Драный, тяжелый невод нехотя сползал с песка в море.

— Угу, — пробормотал он. — Теперь еще обратно его тащи. Хорошо бы рыба попалась, а то старуха со свету сживет.

Чтобы вытащить сеть, пришлось войти в воду — иначе никак не получалось. Вдруг в неводе что-то засверкало, аж глазам больно стало. Большая золотая рыбина трепыхалось в сети, не имея никакой возможности выскочить из нее обратно в морские глубины.

— Чего таращишься?! — неожиданно гаркнула она человеческим голосом. — Правил что ли не знаешь?

— Каких правил? — пробормотал он.

— Пушкинских, идиот необразованный, — продолжала верещать рыбина. — Загадывай желание и отпускай меня обратно в море.

— Хочу найти портал в человечий мир, — бодро загадал он.

Рыба громко вздохнула.

— Дурень! Первое желание звучит так: «Хочу новое корыто для старухи». Понял?

Он кивнул.

— Повтори, дурень! Кивает стоит…

— Хочу новое корыто для старухи, — послушно повторил он.

— Окей! Теперь отпускай меня, будет тебе новое корыто.

Без всякой помощи с его стороны, рыбина махнула хвостом и выпрыгнула из невода.

***

Сев в такси, Герман продиктовал адрес отделения — несмотря на то, что рабочий день формально закончился, ему не терпелось начать работу над делом. Оля и Серега проявили солидарность и поехали вместе с ним. По дороге Герман набрал телефон участкового, на чьей территории находился эллинг убитого.

— Привет, у тебя там мужика убили… Уже в курсе? Чей это эллинг, хозяина знаешь? — Герман начал делать пометки в блокноте. — Отлично. Нам бы выяснить, кто убитый, документиков-то нет. Без понятия? Жаль…

— Ну что он тебе сказал? — поинтересовалась Оля.

— Продиктовал адрес хозяина. А про убитого ничего сказать не может. Непонятно, откуда он взялся, почему туда поселился. Но есть шанс, что хозяин эллинга в курсе.

— Давайте сейчас к нему смотаемся, — предложил Серега.

Таксисту велели поменять маршрут, хотя и не сильно — жил хозяин в городе, в том же районе, где отделение. В темноте ехать по колдобинам большого удовольствия никому не доставляло, но, миновав последнюю остановку автобуса, дорога пошла уже нормальная, улучшаясь все больше и больше по мере продвижения к центру.

Хозяин эллинга, Юрий Дмитриевич Присядко, жил в собственном домике, огороженном глухим зеленым забором. За забором громко лаяла «злая» собака, на деле оказавшаяся безвинным корги. Присядко радушия не проявил и отвечал на вопросы прямо во дворе, не пригласив гостей в дом.

— Эллинг мой. Сдаю я его летом. Сейчас не сдаю и туда хожу редко — погода не способствует. Весной приберусь, всего делов-то.

— Без вашего ведома кто-то может ведь и заселиться? — предположил Герман. — Бывало такое?

— Нет, — помотал головой Присядко. — Я прочно закрываю дверь, войти нелегко. Ни разу никто не заселялся. Я бы заметил сразу, что кто-то был в помещении. Но не бывало такого.

— Убитый все-таки в ваш эллинг проник, причем дверь не выламывал. Ключи можно от замка раздобыть?

Недовольно фыркнув, Присядко пошел в дом. Однако вышел он несколько обескураженный.

— У меня две связки ключей: на второй дубликаты на всякий случай, — Юрий Дмитриевич растеряно разводил руками. — Первая связка на месте, а второй нет. Как я мог не заметить!.. Впрочем, неудивительно — запасным я обычно не пользуюсь, только летом туристам выдаю…

— Так, придется вам нас пригласить в дом, — Герман начал двигаться к двери. — Вопросики накопились, заодно покажете, где ключи хранили.

Дом внутри выглядел несколько аскетично: минимум самой необходимой мебели. На второй этаж вела наружная лестница и, как потом выяснилось, там помещения хозяин тоже сдавал. Сейчас они пустовали — несезон есть несезон. Гостей Присядко усадил в рядок на диван, а сам сел в кресло напротив.

— Начнем с пропавших ключей, — Герман понимал, что чаю им тут не предложат, уж не говоря о коньяке, и сразу приступил к делу. — Где они лежали и когда вы их видели в последний раз?

Присядко встал и пошел к шкафчику у входа.

— В шкафу храню вообще-то обувь. Но вот здесь, на верхних полочках, — всякую мелочь. Запасные ключи тут и лежали. Я их не проверяю — зачем. Если нужно дать кому-то, лезу туда и беру. Никогда вообще не было с этим проблем… — Присядко пошел обратно к креслу. — В последний раз я их видел… подождите, подумаю… Сейчас у нас ноябрь… Значит, в последний раз я их давал женщине, которая в эллинге убиралась. Последние туристы оттуда съехали десятого октября, убиралась она на следующий день. Я туристов проводил, ключи забрал, ей завез. После уборки она привезла их сюда. Все.

— Хорошо, теперь поговорим о двух последних днях. Примерно пару дней назад, по показаниям соседки, появился в вашем эллинге убитый. Вспомните, чем вы занимались, как сюда могли проникнуть, чтобы забрать ключи.

В комнате установилась тишина. Присядко почесал в голове, позакатывал глаза к потолку и начал медленно говорить, восстанавливая в памяти события последних дней.

— Жизнь моя довольно однообразна, а вот вспоминаю, что делал, с трудом, — заметил он философски. — Так, три дня назад я ездил в магазин и на рынок за продуктами. Делаю я это пару раз в неделю. Полдня меня не было. Но дверь и калитку я запер. Никто не вламывался, все как обычно… Остальные дни сидел дома. Не то, чтобы просто сидел в кресле, нет. По саду работал — листья прибирал, дорожку чистил. Обычные дела… — Присядко опять задумался. — Есть один момент. Пожалуй, единственный, когда могли войти. Как раз два дня назад. Утром. Соседский парнишка часто берет мою собаку — она ему очень нравится, и он выгуливает ее по утрам. Понятно, что она и так целый день гуляет, но парню в удовольствие, почему не разрешить. Значит, Степка взял Лизу, а я отправился на второй этаж — там надо было водопровод проверить, последние туристы жаловались, а все недосуг. Был на втором этаже с полчаса где-то. Только в это время мог кто-то незаметно войти и забрать ключи.

— Забравший должен был знать, где они, — заметил Серега. — И дежурить у входа, чтобы корги забрали гулять, а вы пошли наверх. Это ж каким провидцем надо быть…

И верно — картина складывалась весьма странная. Некий человек, весьма солидного вида, приезжает в городок на юге в несезон. Он хочет поселиться в эллинг, который сдают летом, то есть, в ноябре там не очень комфортно. Он идет к хозяину, чтобы украсть у того ключи, причем удачно подгадывает момент.

— А зачем красть ключи? — продолжил размышлять уже вслух Герман. — Вы ведь ему спокойно бы сдали этот эллинг. Еще и порадовались бы неожиданной прибыли.

Присядко согласно кивнул. Картина для всех рисовалась крайне нелогичная, даже бессмысленная.

— Может, убитый от кого-то прятался? — предположила Оля. — Раз его убили, он мог скрываться и решил спрятаться в эллинге, который вообще не соответствует его статусу, где его искать не станут.

— Мысль хорошая, но ничего не дает, — заметил Герман. — Все вопросы остаются: почему именно в ту постройку, почему красть ключи, как подгадал момент кражи… Ладно, мы пойдем, — начал вставать он с дивана. — Хотя, подождите. Никогда не знаешь, что пригодится. Расскажите, откуда у вас эллинг, откуда вы сами родом, родственники близкие, друзья — все такое, что может помочь вычислить убитого, а может и убийцу.

— Рассказывать особо нечего, — пожал плечами Юрий Дмитриевич. — В этом доме жили мои родители, они оба умерли, теперь живу я. Женат не был, детей нет. Эллинг купил уж лет десять назад у рыбака. Если надо, посмотрю его фамилию — так уж и не упомню, но документы остались, конечно. Купил, чтобы сдавать. Тогда тот район начали приводить в порядок, туристы туда поехали, а рыбак продавал дешево. Я чуток подремонтировал домик и все. Вот и вся история. Друзей особых у меня нет. Бывает с соседями поболтаем, но я не сильно общительный. Мне собаки и телевизора хватает.

— Документы на эллинг, действительно, покажите. Тут не знаешь, за что ухватиться, — вздохнул Герман, а хозяин пошел к двери, за которой оказалась кладовка, где был установлен крепкий сейф.

— Ого, у вас там как! — прокомментировал Серега.

— Деньги приходится иногда дома хранить. Сейчас-то с карточками стало проще, а раньше много наличных ходило, — объяснил Присядко покупку сейфа. — Заодно и документы там храню. Вообще вещь полезная — если пожар, например, все останется в сохранности. — Он встал спиной к своим гостям, открыл дверцу сейфа и зашелестел бумажками. — Вот, нашел.

Герман быстро просмотрел документы о продаже эллинга, числившегося, как и сказала Барбара, гаражом для постройки, ремонта и хранения лодочных средств.

— Мужик тот на самом деле был рыбаком и чинил лодки, — сказал Юрий Дмитриевич. — Но работы становилось все меньше, он и решил продать постройку. Так он мне, по крайней мере, тогда объяснил.

— Куда потом делся, небось не знаете? — спросил Серега.

— Нет, зачем оно мне? Рыбак за раз вывез вещи на старом минивэне, часть оставил — сказал, что это ему не нужно. Лодка вот до сих пор стоит у причала, сгнила вся. Я ее сначала пытался поддерживать в нормальном состоянии, но сил это отнимает, а толку? Туристам как-то давал, но после того, как однажды они спьяну на ней чуть ни потонули, прекратил. Весла от лодки остались. Одно потонуло, второе я затащил в эллинг, в угол поставил для антуража. Сундук еще оставался. Его тоже для антуража… Вроде все. Остальное он вывез, но там в основном были его личные вещи, посуда какая-то… не густо в общем вещичек.

Герман сфотографировал договор о покупке эллинга, решив назавтра проверить по базе бывшего хозяина.

— На безрыбье и рак рыба, — объяснил он коллегам свой интерес, выйдя на улицу. — Пока сплошные белые пятна в этом деле.

— Думаю, многое сразу прояснится, когда мы установим личность убитого, — сказала Оля. — По отпечаткам пальцев может чего пришлют.

На улице моросил дождь, но такси вызывать не стали: так никакой зарплаты не хватит кататься туда-сюда. Город затих: туристы давно разъехались, а местные предпочитали в такую погоду вечерами сидеть по домам. Летом в темноте всегда светились многочисленные магазинчики и кафе. Сейчас они стояли с закрытыми ставнями и надписью «закрыто» на дверях. «И чего сюда этого мужика принесло», — в очередной раз подумал Герман…

***

Старуха сидела перед новеньким корытом — аж блестело оно на ярком солнце. И вот спрашивается: зачем корыто? Почему корыто? С этими вопросами старуха была полностью согласна.

— Зачем, ирод, попросил корыто, когда есть стиральные машины? Просил бы крутую стиралку! Хотя и стиралка не нужна — мы не так много стираем.

— Рыбка настаивала. Говорила, надо по пушкинским правилам загадывать, — начал он оправдываться, переминаясь с ноги на ногу. — Мне-то все равно.

— Именно! — взревела старуха. — Тебе все равно! Как тут жена исстрадалась, ему безразлично. Наколдовал корыто, а кому стирать в нем? Мне! Мне пряжу свою прясть, стирать. А ты что, старый дурень, делать будешь? На печи лежать? Так ты забыл — у нас землянка, а в ней нет печи, лежать тебе не на чем!

В ушах от крика зазвенело: не привычно было его ухо к крикам людским. Но пришлось терпеть — пока не понятно, где выход из миража прячется.

— Хорошо, чего ты хочешь? — он понял, что лучше пока старухе не перечить. Вроде, надо избу просить вместо землянки, но лучше уточнить.

— Изверг! Дом проси на Рублевке.

Напрягшись, он вспомнил престижный район, где жили русские олигархи.

— Тебе зачем на Рублевке? Там все очень дорого, — попытался воспротивиться, хотя знал, чем дело кончится. И, правда, понеслось:

— Умный что ли очень? Сказано: дом проси! — тут старуха призадумалась. — Погодь! Вертайся назад. Сразу в комплекте проси, два в одном, типа, по акции. Дом и чтоб из крестьян перевели сразу в дворянки.

— А если она откажется акцию проводить? — спросил он, вспомнив, что и у рыбы золотой нрав был крепкий.

— Твои проблемы, седой. Без дома и титула не возвращайся.

По большому счету он бы и рад не возвращаться. Но миражи — штука непростая. С одной стороны, найти сложно, с другой стороны, потом выйти по своей воле тоже нелегко. Пришлось брести обратно к морю. Сзади волочился невод, задевавший за колючки и камни. Опять неожиданно, прямо перед носом разверзлось море. На сей раз оно бурлило сильнее чем в предыдущий. Пена изрыгалась из пучин, волны накатывались на пустынный берег. Он начал закидывать невод — дело шло не ахти. И тут, где-то сбоку мелькнула полоска золотого цвета, а потом и сама рыбка, усевшись на гребень волны, нагло уставилась на него.

— Чего, обратно отправила? — спросила она с ухмылкой. — Давай, говори, чего хочет ненасытная старуха.

Он поковырял мыском сапога в песке. Подумалось: «Почему я не в лаптях?», но размышлять на эту тему было недосуг.

— Хочет дом на Рублевке и дворянский титул. Надоело быть черною крестьянкой, — ему показалось, что скоро он начнет говорить стихами. В таком случае, проникнув в людской мир, можно стать поэтом. И даже классиком мировой литературы. Он помнил, как выступал Маяковский: громкоголосо, в яркой желтой кофте… Эх… Для этого надо не просто стать поэтом, а в Маяковского переродиться. Впрочем, закончил Владимир плохо. Не стоит. Судьба поэтов на Руси всегда вызывала в нем протест против такой горькой доли. А нерусич Байрон? Тоже нелегка судьбинушка. М-да…

Размышления прервала золотая:

— Сделаю. Там как раз сейчас пустует один особняк — хозяина пристрелили, родни нет. Все равно отойдет государству. Я похлопочу. С титулом и подавно проблем не будет. Попрошу кореша из Императорского дома Романовых выписать бумагу. Так что, не печалься типа, ступай себе с богом.

Ходить туда-сюда откровенно надоело. Он поглядывал по сторонам в поисках портала, но ничего на него похожего не наблюдалось. Скоро песок закончился и в одно мгновение перед ним раскинулся лес, вдоль которого тянулась заасфальтированная дорога. На дороге стоял указатель «Барвиха Luxury Village, 500 метров». Ладно, расстояние небольшое, можно попробовать пройти. Немного погодя, он увидел дом. Ворота стояли распахнутыми, и он рискнул зайти во двор. На крыльце стояла старуха, правда, маленько оттюнингованная: грудь и губы подкачаны, морщинки разглажены, волосишки покрашены в модный блондинистый цвет. Несмотря на летний антураж, на старухе красовалась норковая шубейка. Пальцы были унизаны кольцами с бриллиантами, на ногах — лабутены.

— Ага! — увидела она «старика». — Приперся! Где шатался?

— Ты сама меня к рыбке отправила, дом этот просить и титул.

— Чаво?! Ты не обнаглел ли, старикашка поганый! — старуха топнула ногой, «шпилька» отломилась. — О, подделку впарили, — она с сожалением посмотрела на некондиционный «лабутен». — Короче, старикан, все, конечно, хорошо, но нынче на Рублевке жить уже не модно. И титул я зря выпрашивала дворянский — его любой, оказывается, купить может. Придется тебе обратно топать к рыбе своей.

— Чего просить? — уточнил он.

— Хочу быть председателем правления Лукойла и Газпрома. Вольным.

— Сразу обоих председателем? И что значит «вольным»?

— Надо подстраховаться. Не понятно, что лучше — нефть или газ, возьмем оба направления, — старуха смешно подпрыгивала на одной ноге, пытаясь снять второй лабутен, но ему было не до смеха. — По поводу вольности — это к Пушкину, у него спроси.

Пришлось отступить на прежние позиции: на дорогу, что, по логике, должна была привести его обратно к морю. Хотя, где мираж, а где логика… Но побрел. Хорошо, сеть оставил в последнюю ходку на берегу — тащить не пришлось, уж больно тяжеленная…

***

Следующий день начался с поисков предыдущего владельца эллинга. Так как особых зацепок не было, приходилось тянуть за любую ниточку. Серега поехал допрашивать жильцов соседних построек: вдруг, кто чего видел — все-таки посреди бела дня убийство произошло. А Герман остался выяснять информацию про убитого и бывшего хозяина. Написав и позвонив, куда надо, он получил первую весточку, но она была несколько странной и мало что проясняла.

— Оль, придется ехать, — сказал Герман судмедэксперту, которая сидела с ним в одном кабинете. — Там непонятная ситуация. Рыбак пропал.

— Как пропал? — не поняла Оля.

— В том и вопрос! Последние сведения о нем датируются тем самым днем, когда он подписал договор о продаже эллинга Присядко. За ним еще числилась квартира на первом этаже старого дома. Дом снесли некоторое время спустя, но рыбака не смогли никуда переселить, потому что… не нашли! Он исчез. Родственников у него, видимо, близких не было, поэтому его никто не искал. То есть, получается, — Герман сверился с информацией на экране компьютера, — Алексей Борисович Тихонов существовал в природе во время продажи эллинга, почти десять лет назад. Дом, где у него была квартира, снесли через пару лет после этого. Чисто формально дело о пропаже Тихонова открыли и также формально закрыли. Но какие-то сведения, конечно, собирали, не особо, правда, напрягаясь. Вот поеду выяснять.

По дороге в отделение, которое когда-то занималось делом Тихонова, Германа не покидала одна мысль: действующих лиц в этой драме пока всего трое. Однако из них двое отсутствуют: одного убили, второй пропал много лет назад. Лишь Присядко был жив-здоров, хотя и пребывал в некотором шоке от происходившего…

В отделении перед Германом положили тонкую папку. В ней хранились все документы по пропавшему Тихонову. Ребята честно попытались выполнить необходимые процедуры для поиска. Первый подшитый документ констатировал отсутствие жильца по адресу его регистрации: те, кто занимался расселением, не хотели рисковать и оставлять человека без жилплощади — мало ли, вдруг он просто уехал в долгосрочную командировку, а потом вернется и подаст на них в суд. Как раз документ о закрытии дела развязывал им руки. Следующим документом оказалась бумага о попытке найти каких-то родственников Тихонова. Но женился он еще в девяностых, развелся. Единственного ребенка усыновил новый муж бывшей супруги. Она ничего о нем не слышала, так как не общалась с ним с момента оформления согласия на усыновление. Родители умерли. Других родственников не обнаружили. Бывшая жена никого назвать, кроме, родителей, не смогла.

Отчасти Герман даже зауважал коллег: они сделали, что могли. Видимо, поднажала строительная организация, не желавшая скандала на свою голову. Несколько бумажек являли собой протокол допроса соседей Тихонова. Тут хоть что-то появилось конкретное. Алексей Борисович квартирку свою сдавал долгое время (почему-то Герман не удивился: кто в этом городе не сдает). Соседи толком сказать, жил ли он вообще когда-либо в этом помещении, не могли. Квартиру и эллинг, судя по документам, Тихонов купил после развода, оставив жене двушку в Москве. В девяностые цены на них были копеечные — удивляться нечему, кроме самого факта переезда из столицы. По логике, после продажи эллинга Тихонов должен был переехать в квартиру, но соседи его там не видели. А так как они понятия не имели о его сделке, то и не обращали внимания на пустующую квартиру, ведь туристы снимали ее не постоянно — она периодически пустовала в течение года.

— В итоге, что мы имеем, — рассказывал Оле и Сереге Герман в обеденный перерыв, поедая заказанную пиццу, — Тихонов пропал в период между продажей эллинга и сносом дома. Дело закрыли, так как найти его не удалось. В девяностые он жил в Москве, развелся и переехал сюда. Вот и вся история… Серег, тебе удалось что-то узнать?

— Опросил, думаю, всех, кто мог что-то видеть, благо народу сейчас крайне мало, — Серега хлебнул кофе из картонного стаканчика и продолжил: — Убийцу не видели. Вроде, день на дворе, а в этот момент никто не сидел на улице. Кто в магазин пошел, кто дома время коротал — короче, возле того эллинга не сидели и мимо не ходили. Правда, убитого видели. Даже нашелся парень, который три дня назад видел, как убитый спокойно входил в эллинг с небольшой сумкой в руках. Ничего странного не заподозрил не только потому, что там всякие шатаются, а конкретно этот эллинг сдается — в нем никто не живет постоянно. Но и потому что мужик выглядел солидно: в годах, прилично одет. Некоторые его потом заметили с пакетом с продуктами в руках — он шел со стороны палатки, торгующей круглый год. В палатку я тоже зашел. Мужика там помнили весьма приблизительно. Видно им, понимаешь ли, из окошка не ахти. Все, — выдохнув, Серега взялся за пиццу.

— Узнать бы, кто это, — пробормотала Оля.

— Отпечатки пальцев пробивают ребята по базе. Пока пусто. Никаких других особых примет. Даже зацепиться не за что. Но в системе его фото висит. Если объявят в розыск — мало ли, может хоть его родня начнет искать, то сразу обнаружат, — Герман вздохнул: странное дело никак не хотело проясняться. — М-да, всегда для поиска убийцы нужно найти мотив для убийства. А тут как найти мотив, когда убитого мы не знаем.

Два дня Герман пытался выяснить хоть что-то, но так как не понимал, что выяснять, то в основном обсуждал с коллегами версии, одна нелепее другой. Но на третий день, неожиданно, к нему в кабинет ворвался Серега с бумажкой в руках.

— Убитым является, ребята, угадайте кто? — крикнул он радостно.

Оля без энтузиазма предположила, что это председатель российской масонской ложи.

— Понимаешь, я бы назвала какую-нибудь кинозвезду или важного политика, но мы видели убитого, поэтому никто из знаменитостей мне в голову не приходит.

— Ладно, выкладывай, — буркнул Герман. — Оля права. Кто там может быть эдакий.

— И тем не менее! — казалось, Серега выступает на сцене. Он выдержал паузу и, не дождавшись других предположений, произнес: — Аркадий Абрамович Романов!

— Олигарх? Тот самый? — удивился Герман. — Что он у нас тут забыл?

— Совершенно непубличная личность, — заметила Оля. — Понятно, почему его никто не признал. Хотя сейчас его лицо кажется знакомым: иногда мелькал в Интернет-новостях.

— Короче, — Серега сел на стул, устав ораторствовать, — заявила в полицию жена Романова. Он уехал, сказав, что по делам. Из аэропорта звонил, потом, приземлившись, писал ей в чат. И своим помощникам звонил. Прошло два дня, и Романов исчез. Его попытались искать своими силами, не устраивая шумихи. Выяснили, куда он улетел, что его никто не сопровождал, а летел он холокостером, простите, лоукостером в экономклассе с ручной кладью. Здесь его следы терялись. Не удивлюсь, если олигарх на общественном транспорте из аэропорта поехал. И вот, когда стало понятно, что своими силами не справиться, заявили в полицию. Жена настояла.

— Афигеть! У нас олигарха замочили! — Оля чуть не захлопала в ладоши. — Вот вам и мотив, точнее, целая куча мотивов. У богатых людей всегда полно врагов.

Герман нахмурился: искать врагов московского олигарха ему совсем не хотелось.

— Так, Оля, тебе задание: найди о Романове в Сети всю информацию, которую только сможешь. Особенно о прошлом. Что-то должно его связывать с нашим городом. На жену и помощников надежды мало. Да и как мы их отсюда допросим. Сами будем копать. Ну а ты, Сереж, копай Присядко и Тихонова. Тоже самое — что их могло в прошлом связывать с Романовым. Пусть самые дикие теории, но чем-то подпитанные. Ищите, скорее, интуитивно, — вряд ли, найдете прямую информацию, указывающую на их связь…

Разговор прервал телефонный звонок. Это бы не удивило, если бы не то, что звонил аппарат на столе. Тот, что с проводом. Тот, по которому практически никогда никто не звонил…

— Радецкий слушает, — гаркнул в трубку слегка опешивший Герман. — Да, понял. Хорошо. Принято, — отрывочно отвечал он. Коллеги застыли в ожидании.

— Ну что ж, — повесив трубку, медленно протянул Герман, — к нам едет ревизор.

— Кто едет? — переспросил Серега.

— Из Москвы завтра приезжает следственная бригада. Нам велено сидеть тихо и ждать москвичей. Потому как человека убили непростого, нам со свиным рылом в такое дело ход заказан. Как я догадываюсь, они еще и хотят вовремя прикрыть то, что не следует раскрывать всему честному народу.

Оля подняла взгляд от компьютера.

— Жаль, мне было бы любопытно потянуть за ниточки. Интересная история. Не каждый день тут олигархов убивают.

— А мы и не будем ничего останавливать. До завтра, по крайней мере. Точнее, до послезавтра — пока они прилетят, пока до нас доедут, тоже ведь путь неблизкий… Таким образом, у нас два неполных дня есть: сегодня и завтра. План остается в силе. Ты, Оля, сиди здесь и копай в Интернете. Серега, копай по Присядко и Тихонову. Особо к себе внимание не привлекайте, максимально действуйте самостоятельно, не запрашивая у коллег документов. Если чего надо — через меня или через общую доступную базу. Поковыряйте все, что сможете. В крайнем случае, валите на меня: мол, нам приказали, мы делаем. А я буду говорить, что приказал до звонка, а после уже отменить указания не успел — вы уж все и узнали.

— Все мы вряд ли узнаем, — хмыкнул Серега, — но любопытство — двигатель прогресса. Так что я помчался копать в базе.

Оставив Ольгу шуровать в Сети, Герман поехал еще раз к эллингам. Погода в тот день была солнечной и, несмотря на не успевшую высохнуть грязь, идти по дороге стало несколько веселей. У эллингов царило оживление: жители повылезали греться на солнышке, захватив, как водится, бутылочку горячительного и закуски. Они кутались в пледы и кофты, громко болтали, слушали музыку, смотрели на бликующее, яркое море… Герман опять задумался: почему олигарх поселился именно здесь, почему четко знал, где взять ключи — а в том, что именно убитый их вытащил у Присядко, он почему-то не сомневался. Все выглядело четко продуманным, не спонтанным. А значит и убийца не был случайным маньяком, проходившем мимо эллинга. Это подтверждало изначальную теорию, основанную на позе убитого, — Романов знал, ждал гостя. Правда, явно не ожидал, что его в итоге убьют… Звонок мобильника прервал размышления Германа.

— Да, Оль, слушаю.

— Есть что обсудить, — сказала она тихо. — В начале девяностых Романов открыл свой первый магазин. Он специализировался на продаже рыболовной снасти. Предприятие было открыто как ТОО — товарищество с ограниченной ответственностью. Нигде не могу найти сведений о том, кто был его партнером. Зато нашла давнее интервью Романова, где он говорит, в ответ на вопрос журналиста о его хобби, что увлечен рыболовной ловлей, имеет сеть соответствующих магазинов, и что когда-то у него даже был партнер по кличке «рыбак»…

— А не наш ли это пропавший Тихонов? — прошептал в трубку Герман.

— Вот и я о том подумала, — прошептала в ответ Оля.

***

На море бушевал шторм. Вода стала черного цвета. Она подкатывала к его ногам, шурша песком и галькой, захватывая все большую часть берега. «Чего делать-то? — подумал он. — Надо попробовать позвать рыбу».

— Рыбка! — закричал он. Голос потонул в грохоте волн. — Рыба! — заорал он еще громче. — Золотая рыба!!!

— Чего разорался? — На гребне волны поблескивала искомая рыбина. Она постукивала плавником по воде, на которой из-за этого возникали золотистые искры. — Опять старуха недовольна? Еще чего-то хочет?

— Да, — понурил он голову, — хочет. Просит сделать ее вольным председателем правления «Газпрома» и «Лукойла». А вообще выглядит старуха неплохо: причесочку соорудила, приоделась — так даже терпимо смотреть на нее стало. Но недовольна.

— Сварливая баба, — согласилась рыба, — вечно ей мало! А потом будет рыдать и удивляться профуканному счастью. И кого попрекать будет? Конечно, тебя — ты окажешься крайним. Такова ее долюшка.

— А моя какова? — непроизвольно поинтересовался он, вспомнив о портале.

— Твоя? Твоя в пустыне куковать, сам знаешь. Ладно, бог с ней, пусть побудет вольным председателем правления «Газпрома» и «Лукойла». Ступай. Но обратно я тебя не жду. Старуха попросит сделать ее владычицей морскою, и чтобы я была у нее на посылках. Знаем эту песенку, слыхали. Поэтому сразу скажи: тут отказ выйдет, а ей обратно возле разбитого корыта куковать. А если довольствуется вольным правлением над газом и нефтью, то могут, понятно, свои убрать, но обратно к корыту зато не вернется.

Побрел он снова к дороге с указателем на Барвиху. Однако вместо леса и шоссе увидел высокое офисное здание с надписью «Газпром-Лукойл» и светящимся лозунгом: «Нет пути к миру, мир есть путь».

— Не здесь ли портал, — подумалось.

Уж больно походил небоскреб, стоявший посреди пустыни, на огромный такой портал к людям. Возле входа стояла охрана, дальше — двери на фотоэлементах, впускавших в чрево здания сотрудников.

— Куды, дед, прешь? — окрикнули его строго. — В лаптях, а туда же.

Он глянул вниз: и верно — на ногах вместо сапог лапти. Хотя сапоги тут не спасли бы, видок у него явно не менеджерский. У одного из охранников зазвонил телефон.

— Старика пустить? Ладно, пустим. В правление проводить? Проводим, — охранник строго глянул на «старика». — Велели тебя пустить. Егор тебя в правление проводит.

Внутри стояла прохлада: кондиционеры работали на славу. Мимо проходили холеные девы и мужи в деловых костюмах. В центре большого холла шелестел фонтан, брызгая нефтью, отчего слегка пованивало. Вокруг фонтана был проложен газопровод. Так как он ничем брызгать не мог, на нем просто большими буквами написали «ГАЗ».

Его провели в прозрачный лифт, который быстро понесся ввысь. На нужном этаже охранник Егор пошел с ним к нужной двери.

— Старика привел, — отчитался он правлению и отправился обратно к лифту.

— Заходи, — послышался знакомый голос, — чудило!

Старуха преобразилась с последней встречи еще сильнее: платиновые локоны аккуратно лежали на черном облегающем платье, глаза стали неестественно большими, а талия непропорционально всему телу — узкой. На ногах, вместо лабутенов, теперь красовались изящные туфли-лодочки.

— Хочу стать владычицей морскою! — припечатала бывшая старуха, чье естество нынче выдавал лишь противный, скрипучий голос. — Будем нефть качать из морских глубин и там же прокладывать трубопровод с газом. Но не по всему миру идут нам в этом навстречу. Придется подтолкнуть процесс. Для этого мне надо повелевать золотой рыбкой. А то ты, дурень, к ней все ходишь, но толку от тебя — чуть. Сама буду ей желания диктовать!

Сидевшие за овальным столом из натурального дерева захлопали. Кто-то крикнул «браво». В комнату принесли поднос с заморскими винами и пряниками.

— Ступай, короче, — старуха подняла бокал с вином. — Будем здоровы, господа!

Идти к рыбе было бесполезно. Он вышел в коридор к лифтам и задумался, но долго ему стоять без дела не дали и вытолкали взашей из здания. Побрел он к синему морю. Неподалеку показалась землянка. «Не зайти ли в нее? Вдруг чего полезное. К рыбе за отказом всегда успеется сходить». Он подошел к убогому жилищу. Возле входа стояло новенькое корыто и перевернутая лодченка. «Эх, была не была!» — он всегда боялся заходить в такие помещения — портал-то мог оказаться ложным. Ввалившись внутрь он увидел мужика, чем-то походившего на тех, которые сидели в правлении «Газпром-Лукойла» — холеный, хорошо одетый, в солидных годах.

— Вы кто? — спросил мужик.

— Присядко, — неожиданно для самого себя ответил он. — Я от рыбака.

***

В кабинете Герман выложил на стол пакеты с наборами суши — пиццей питаться надоело. Оля подняла большой палец: оценила смену обеденного меню.

— Рассказывай, Оль. Я прям в нетерпении!

— Погоди. Сейчас Серега придет. Он основное расскажет. Я ему, когда доложила о своих находках, поняла, что попала в точку. Короче, он тоже чего-то нарыл. Скоро будет.

Герман разложил наборы по столам, выдал Оле палочки и, насупившись, принялся есть.

— Ладно, — улыбнулась Оля, — начну. «Рыбак» или Тихонов Алексей Борисович имел такое прозвище не только из-за любви к рыболовной ловле. Он имел удивительную способность заставлять людей исполнять его желания. Его отправляли за хорошее вознаграждение выбивать из должников деньги, из чиновников нужные разрешения и так далее. Серега это выудил из старого дела — Тихонова в девяносто четвертом привлекали к суду по громкому убийству. Но доказать его вину не удалось. Впрочем, несмотря на то, что дело замяли, ему пришлось уехать из Москвы. Тихонов развелся и переехал сюда. В том старом деле есть и справочка о месте работы. Где он числился, как ты думаешь?

— В товариществе Романова? — предположил Герман.

— В нем самом, — подтвердила Оля. — Дело, в котором фигурировал Тихонов, было оцифровано и лежит в архиве, так как по нему много бандюков проходило, которые сейчас стали солидными людьми. Да и дело то так и не раскрыли: никого не посадили, всех отмазали адвокаты.

— Интересно, а Присядко… — начал Герман, но тут в комнату вошел Серега.

— Присядко? Сейчас я вам и про него расскажу, — услышав последнюю фразу, сказал он. — Когда я наткнулся на Тихонова, который числился в судебных архивах по старому делу, то начал внимательно читать все бумаги. Конечно, всюду фигурировала фамилия потерпевшего. Что за фамилия? Правильно — Присядко. Конечно, это не наш Присядко, а его отец. Выяснить этот факт было не сложно. Среди свидетелей, проходивших по делу, был — там-та-ра-рам — Романов. Итак, пазл сложился. Отца Присядко жестоко убили в девяносто четвертом, вытряхивая из него деньги. Несмотря на царивший тогда беспредел, арестовали сразу несколько человек — того, кому он был должен, его подельников и Тихонова. На них всех были только косвенные улики, но так как они к тому моменту уже успели засветиться в разных плохих делах, включая пытки должников утюгами и другими подручными средствами, их решили приструнить. После того, как дело закрыли, они все на некоторое время залегли на дно.

— Итак, мы имеем: Присядко, который мстит Романову, который помог дружку своими показаниями выпутаться из передряги. Но у нас нет доказательств. — Герман призадумался. Можно, конечно, поприжать Присядко и, если у того слабая нервная система, то он сам расколется. А если не слабая? Судя по его поведению, он вполне себя контролирует… — Придется доложить о наших находках. Дальше распутать нам без помощи со стороны Москвы будет сложно.

На следующий день москвичи прибыли в отделение после обеда. Они летели ранним рейсом — шуму смерть Романова наделала много, и действовать следовало быстро. Герман доложил о собственных находках и тут сошлись у них в одну картину недостающие детали.

— Дело в том, что мы выяснили: перед отъездом Романов по почте получил письмо. Его жена точно помнит, как вынимала из ящика разную чепуху и в том числе вынула этот конверт. Удивилась, но отдала мужу — мало ли. А тот прочитал и сильно расстроился. Обратный адрес указан не был, но сотрудники почты посмотрели, откуда оно пришло — отсюда, из вашего города. Здесь наш сотрудник, зайдя в первое же отделение, узнал, кто отправлял послание. Присядко на почте опознали: у них клиентов мало, они его запомнили. Ваши сотрудники уже пошли за ним. Пока, конечно, факт убийства не доказан, но слишком много на него выводит моментиков.

Московские коллеги управились быстро: Присядко долго юлить не смог.

— Вот краткое содержание протокола допроса, — объявил вечером Герман Оле и Сереге. — Присядко много лет вынашивал планы мести участникам убийства его отца. Ему даже удалось найти свидетеля тех событий — старенького мужичка, которому хотелось в конце жизни облегчить совесть. Тот и сказал, что непосредственным убийцей был Тихонов, а главным свидетелем защиты был Романов, обеспечивший другу алиби. Тихонову пришлось уехать — он все деньги заплатил адвокатам, остался без гроша. Даже дружок Романов не побрезговал взять с него мзду и постоянно его шантажировал. Тихонов развелся, оставил квартиру жене, согласился отказаться от сына… Здесь вел тихий образ жизни, в полном соответствии со своей фамилией. Присядко нашел Тихонова давно, но следил за ним, чтобы найти удобный момент для убийства. А тут «рыбак» решил продавать эллинг. Присядко понял, что это его шанс — ведь в квартире тот не жил. Соседи по эллингу о продаже знали, а вот соседи по дому нет. О пропаже Тихонова узнали только после того, как дом решили сносить.

— Он убил Тихонова?! — вскрикнула Оля. — Вот это да! Куда дел труп?

— Труп тупо закопал за пределами города. Кстати, завтра поедет место показывать — недалеко от эллингов. Так вот. Потом Присядко потратил годы на поиски Романова. Тут было непросто — слишком уж большой фигурой он стал, к тому же скрытной. Поступил Присядко очень просто. Он поехал в Москву и выследил возле офиса Романова. Офис у того огромный, с большой вывеской у всех на виду. Присядко повезло — потратив буквально несколько дней, он увидел, как Романов садится в машину. Присядко тут же завел свою, взятую на прокат тачку, и поехал за своим врагом. Романов с девяностых жил в Барвихе. У него и другая недвига была, но за границей. А здесь он никуда с Рублевки не переезжал, лишь достраивал и улучшал свои владения. А Барвиха хоть и элитная местность, но с адресочками. Присядко написал письмо от имени «рыбака» и вызвал сюда Романова. Письмо нашли в сейфе — Романов мудро не стал его уничтожать. В нем говорилось, куда приехать, где и когда взять ключи от эллинга, в котором следовало ждать шантажиста. Да-да, якобы Тихонов, будучи на мели, пожелал получить от бывшего дружка денег, так как та история теперь могла навредить и ему.

— Романов мог как-то иначе решить вопрос, — встрял Серега. — Странно, что он поехал один, без охраны…

— Сложно сказать, чем он руководствовался. Может на склоне лет вспомнил о былой дружбе, решил мирно обсудить ситуацию. Этого мы уж теперь не узнаем. Но нарвался он в итоге на Присядко, который сумел отомстить и второму своему врагу, — Герман вздохнул. — Нам, ребята, велели об этой истории молчать. Есть люди, которые не хотят ворошить прошлое. Как правильно заметил Серега, в том старом деле фигурировало много ныне здравствующих и довольно известных персон…

***

В пустыне палило солнце. В этот раз он в людском мире поступил странно: самоубился. Первый такой случай в его долгой истории.

Невеста для демона

На двери кафе висела табличка «Закрыто на спецобслуживание», но Герман уверенно толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь. Тут же к нему навстречу, кряхтя, встал охранник. Герман показал удостоверение.

— Что у вас стряслось? Вызывали полицию, сказали убийство. Сейчас подъедут сотрудники. Я был неподалеку, решил ребят не ждать. Так что случилось?

Охранник вздохнул и печально помотал головой.

— Ужас! У нас сегодня свадьба… должна была быть… Представляете, жениха убили. Бывали драки, ссоры. Всякое бывало, но чтобы убийство… В моей практике впервые. Давно трупов не видал. В последний раз на службе. А как в охранники пошел — первый.

— Дай Бог, последний, — спокойно прокомментировал Герман, который их повидал достаточно, даже поделиться был готов. — Итак, давайте пока вы мне опишите обстановочку, а потом я уж пойду к гостям.

— Сразу скажу, как труп обнаружили, я сразу позвонил в полицию и скорую, велел всем гостям и работникам оставаться на своих местах. Скорая уже приехала, врач констатировал смерть. Курят они возле служебного входа, вас ждут. Никто ничего не трогал. Я запер служебный вход и сел здесь. Как все было… Значится, пришли сначала…

Хельге хотелось пышной свадьбы. Наверное, чуть ни каждой женщине мечтается, хоть раз в жизни, надеть белое платье с кринолином, фату на голову и чтоб жених тащил на руках некоторое расстояние, независимо от веса невесты и телосложения жениха. Ей исполнилось сорок три и даже имелось двое детей, однако, того самого раза не случилось, так как отец детей поматросил и бросил. Они познакомились, когда Хельге было всего восемнадцать. Она влюбилась и прощала на первых порах многое: и пьянки, и побои, и вечное безденежье. Все ей советовали с ним расстаться, но в итоге ушел именно он, оставив Хельгу с двумя маленькими детьми на руках.

Когда Толя сделал Хельге предложение, она мгновенно вспомнила о несостоявшейся в молодости свадьбе и решила гулять по полной программе. Дурные предзнаменования начали появляться сразу. Из-за того, что Хельга не желала ждать ни минуты, дата бракосочетания попадала на тринадцатое мая, пятницу. Даже сотрудница ЗАГСа советовала дату сдвинуть, но следующий свободный, удобный день попадал уже на июнь, а Хельга, нет, ждать не хотела.

После регистрации она планировала отметить свадьбу у теплого моря, пригласив туда всех гостей, а потом остаться там на медовый месяц — это ведь так романтично! Но многие отказались срываться из Питера — кто, может, просто не хотел, кто по работе был занят, у кого семья и дети. Получилось всего четыре человека, не считая жениха и невесты. Вместо шикарного ресторана в южном городке удалось забронировать только маленькое кафе: праздник планировался на двадцать первое мая, и уже понаехали отдыхающие, закрываться ради свадьбы никто не хотел. А перед самой регистрацией, двенадцатого мая, Толя неудачно упал с мотоцикла, сломав себе ногу — о том, чтобы нести невесту на руках, речи теперь вообще не шло.

— …пришли сначала невеста и ее мать. Проверили меню, заплатили деньги. Потом подъехал жених со своим другом. Они привезли спиртное. Вообще-то наша хозяйка не хотела им выделять все кафе, но они согласились на наш минимум — как за двадцать человек, причем щедро заказали и оставили крупный аванс. Зарина и согласилась. К шести приехали молодой человек с девушкой. Как я понял, дети невесты.

— То есть, в шесть вечера жених еще был жив? — встрял Герман с вопросом.

— Да, вполне! Я сижу у входа, но, видите, у нас тут проход в общий зал портьерой закрывается. Сейчас-то она закрыта, а тогда я не закрывал, чтобы носить бутылки было удобнее и курить они постоянно выходили. Думал, подожду, когда уж рассядутся. Если драка начинается, официанты меня сразу зовут. А вот здесь сидеть нужно — входную дверь, если мы открыты и есть люди внутри, запирать права не имеем, народ часто на объявление внимания не обращает и вваливается внутрь. Я им сразу от ворот поворот.

— Так что случилось дальше?

— Невеста постоянно кричала: «Давайте выпьем по аперитиву!» и народ пил. Закуски уже кое-какие стояли — они велели все накрыть к семи, поэтому часть блюд ребята успели поставить на стол. Гости за стол не садились, но выпивали и закусывали. Сначала я не понял, почему не садятся — вроде народ в комплекте. Оказалось, подружку невесты ждали. Но ту свалил ротавирус. Это я услышал, как с ней говорила мать невесты — она сюда вышла, в зале плохо мобильный принимал. Я так понял, подруга пыталась лекарства глотать, да не помогло. Короче, уж где-то половина седьмого была. Невеста официантов спросила, все ли готово к столу. Они просили минут пятнадцать — салаты доделывали.

Хельга внешне пошла в финскую родню: натуральная блондинка с голубыми глазами и дородной фигурой. Отец умер, когда ей исполнилось десять лет, и они с матерью вернулись в Россию. В Финляндии мама оставаться не хотела: с финном она познакомилась в свое время будучи в командировке, но ни его, ни Финляндию не любила. Дом в глухой финской деревне мать в начале девяностых продала и купила в Питере хорошую квартиру, чтобы отселиться от родителей.

Мужчинам Хельга всегда нравилась. Если бы про блондинок говорили «жгучая», то это было бы про нее. Однако в личной жизни не складывалось, и когда появился молодой, двадцативосьмилетний Толик, Хельга не поверила своему счастью. Родня и подруги ей не советовали за него замуж выходить: молодой парень, думали они, позарился на богатую даму. Красота красотой, а разница в пятнадцать лет и приданное немалое — Хельга управляла собственной компанией, торговавшей детскими товарами. Но переубедить Хельгу не удавалось.

В течение месяца, оставшегося до регистрации, она бегала по магазинам и примеряла платья. Одновременно невеста бронировала билеты и номера в отеле тем, кто соизволил принять ее приглашение на свадьбу. Они с Толей поехали на юг пораньше, чтобы найти достойный ресторан, не предполагая, что это станет проблемой. В шикарном отеле, где они остановились, был свой ресторан, но, как на зло, он оказался занят — в нем проходила конференция маркетологов, и подвинуть их никуда было нельзя. «Кафе так кафе!» — решила Хельга и заплатила кучу денег за меню, в котором фигурировали сплошные деликатесы, от устриц до рябчиков на горячее. А уж спиртное они с Толей достали самое изысканное — даже французское шампанское «Вдова Клико» за какие-то совершенно неимоверные деньги.

Пыль в глаза пускать было особенно некому: Толя рос сиротой, и к нему приехал только его близкий друг по детскому дому. К Хельге, ворча, прибыли мать и двое детей. Они брак этот не одобряли, но, повздыхав, приняли решение в свадьбе поучаствовать. Подруга Хельги согласилась присутствовать, так как Хельга пообещала ей оплатить и билеты, и отель, а на халяву, подумала подруга, и уксусная свадьба сойдет.

— Вот примерно с половины седьмого до без десяти жениха и убили. После половины я не могу ручаться, что видел жениха. А без десяти его обнаружил друг в туалете. Зарезанным нашим кухонным ножом. Тем, что мясо режут.

— Спасибо, — поблагодарил Герман охранника, и тут в кафе вошли судмедэксперт Оля и старший лейтенант Серега Волков.

— Драка в хостеле, — сообщил Серега. — Остальным велели туда ехать. А мы тут пока разберемся. Протокольчики составим, пофоткаем.

В зале за столом сидело пятеро. Официанты и повар стояли у входа на кухню.

— Здравствуйте, — Герман махнул удостоверением. — Оставайтесь, где сидите. Мы сначала осмотрим тело. — И он направился по указателю к туалетам.

В мужском туалете на полу лежал убитый. В его левом боку торчал здоровый мясницкий нож. Все вокруг было залито кровью. В этот момент в туалет зашел врач.

— Мертв, мертвее не бывает, — сказал он. — Нож воткнули прямо под сердце. Тесак острый, прошел, прости Господи, как по маслу. Огромная кровопотеря.

— Поняли, — кивнул Герман, — надо ножик глянуть, но что-то мне подсказывает, что пальчиков на нем не будет. Оля, сделай фото, и к нам — допросим народ по свежим следам.

Отодвинув от себя тарелки, Герман положил на стол папку, приготовил ручку и диктофон. Серега уселся справа.

— Мальчики, угощайтесь, — предложила миниатюрная женщина с короткими волосами замысловатой розово-сиреневой расцветки.

— Нет уж, спасибо. Сначала поговорим. Давайте с вас и начнем. Представьтесь и расскажите, что вы видели с шести до семи вечера.

Женщина оказалась хозяйкой ресторана. Она отсутствовала в указанное время в зале — помогала повару.

— Понимаете, народу мало, а заказ сделали большой, — объяснила она. — Повару нашему и его помощнику еще предстояло готовить горячие закуски, основное блюдо, чай-кофе. А на десерт — огромный свадебный торт. Он был готов заранее. Ну я решила помочь ребятам. Часто так делаю: я дипломированный повар. Да и что мне в зале делать. Поэтому я не видела ничего, пока не началась суматоха. Сюда наш официант прибежал и сказал, что жениха зарезали.

— Сразу повара с его помощником позовите, — велел Герман. — Про нож надо уточнить.

Тут же в зале материализовались работники кухни.

— Итак, мог ли кто-то взять нож с кухни? Вы из нее отлучались? — но в этот момент Герман понял, что его смущает. — Простите, одну секунду, — не дал он сказать ни слова кулинарам. — Вы, наверное, мать невесты? — обратился он к пожилой женщине, сидевшей слева от него. Та кивнула. — А вы кто? — спросил он парня и девушку, сидевших рядом с ней.

— Кира и Егор, — ответила девушка. — Мы дети Хельги.

— Та-а-к, — протянул Герман и повернул голову направо. Возле него сидел Серега, далее хозяйка кафе, а потом — еще один молодой парень. — А невеста, простите, где?

***

В пустыне стало особенно жарко. Конечно, иллюзия — как может быть в нигде холодно или тепло. Условное солнце, условное тело, но воспоминания о мире людей часто принимали совершенно реалистичный вид. Вот как сейчас — жара, марево стоит, обжигает несуществующую кожу несуществующими лучами несуществующего солнца. Наказание было тяжким, и только удачные попытки прорваться к людям как-то примеряли с горьким существованием.

Вдали марево начало сгущаться. Не мираж ли возникает, превращая пространство вокруг в воздушные замки? Хорошо бы! Он прорывался в людской мир, обретал тело, мог есть и пить, разговаривать. А главное, он надеялся, что, однажды, выйдет отсюда и затеряется среди людей навсегда. Увы, он знал, что его найдут. Отыщут и вернут. У тех, кто властвует над ним, сил и возможностей куда больше, чем у него. От людей истина спрятана. От него нет. Он знает все, но не может практически ничего: высшее наказание в полной неспособности действовать самостоятельно сколько-то вечное время. И за что? Ну предал кого-то, а то он один такой единственный…

Марево продолжало уплотняться и вскоре перед ним, и правда, возник мираж. Миленько так: рощица, усадьба вдалеке. Однако милое в пустыне есть синоним чего-то жуткого. Все шиворот-навыворот. Чем милее, тем страшнее. Но портал там, внутри. Придется опять рискнуть, и он нырнул в лесок, став на тропу, что вела к усадьбе. Как ни странно, до дома удалось дойти без приключений. С другой стороны, чего он удивляется — обычно странности и страшности предпочитали устраивать внутри зданий.

Только он зашел внутрь, как входная дверь захлопнулась у него за спиной. «Ага, вот оно, началось!» — подумал он даже с каким-то удовольствием. За окнами внезапно потемнело, и раздались далекие раскаты грома. Эх, хотелось бы сейчас под дождь! Он подергал дверь, естественно, она не открылась. Ладно, придется исследовать дом. Если повезет, свой дождь он получит у людей.

В большом холле было пусто; здоровая люстра не светила, зато позвякивала от души своими хрустальными подвесками. Сам собой возник вопрос, куда идти: налево, направо или наверх, по лестнице на второй этаж. Он представил себя богатырем (непросто, но зачем нам воображение) и попробовал рассуждать в их стиле: типа, направо пойдешь — жену найдёшь, налево — коня потеряешь, прямо — сам пропадёшь. Вариантов у надписей на камне встречалось несколько, но суть всегда оставалась прежней: прямо лучше не ходить. Коня у сущности не было, так что он порешил идти за женой. Женщины, кстати, в миражах постоянно попадались злючие и вредные. Посмотрим, что день грядущий нам готовит, и он шагнул направо.

В небольшой комнате, возле окна при свете свечи девушка писала письмо. Выглядела она не злобливо, даже напротив — смиренно и возвышенно. Он подошел поближе. Девушка макала перо в чернильницу и, периодически поглядывая в окно, писала строку за строкой. «Ладно, пусть пишет», — подумал он и огляделся в поисках другой двери. Но тут девушка вздрогнула, бросила перо и посмотрела прямо на него. Эх, засекли! И очеловечивание произошло: теперь на Сущности блестели начищенные сапоги, ноги обтягивали темно-синие панталоны, а на верхней части тела красовался красный двубортный мундир с позолоченными пуговицами. Сбоку висела шпага…

— Поручик! Как вам не стыдно врываться в сей час ко мне в спальню! — взревела девица громким голосом, совершенно не соответствовавшем ее милейшей внешности.

— Простите, сударыня! — Он рухнул на одно колено, вспомнив, как попал во времена наполеоновской войны в будуар к какой-то даме, прячась там от русских солдат. — Не желал нарушить ваш покой ни в коей мере! Скрываюсь от темных сил-с!

Последняя «с» далась ему с трудом, и он не был уверен, что оно тут уместно, однако, вырвалась.

— Вы подлец и негодяй! — припечатала девица. — Я тут к вам пишу, между прочим. Чего же боле? А вы меня наказываете презреньем!

В голове мелькало что-то до боли знакомое, но никак не формировалось в четкие мысли. Единственное, что ему было понятно — девица сердится и пресильно.

— Позвольте-с, то стучит мое сердце от любви-с к вам! Подзабыл лишь ваше имя, но сие не есть презрение никак! Сие удар сабли, которую враги обрушили о мою несчастную голову-с!

На одном колене становилось стоять все неудобнее, но он понимал, что пока не время вставать.

— Меня зовут Татьяна! — гаркнула девушка. — Зачем вы посетили нас в глуши забытого селенья?!

— Видите ли-с, мы-с тут-с, — бормотал он, не понимая, чем ему может угрожать кидавшая на него свирепые взгляды Татьяна, — припав к вашим ногам-с, просим великодушно-с, — тут он вспомнил, что справа обещали жену и выпалил: — стать нашей женой-с!

Девица охнула и стала обмахиваться платком.

— Вставайте, негодник, — милостиво позволила она. — Ладно, ради вашей любви, отпущу. Замуж за вас, к сожалению, не могу, так как другому отдана и бла-бла-бла. Не ваша я суженная. Ступайте дальше, коли жениться приспичило. Может там, кто есть. — И она махнула рукой в дальний конец комнаты, где обнаружилась следующая дверь.

— Благодарю, матушка, — он вскочил на ноги и, бряцая шпагой, помчался к выходу. Из-за спины доносилось бормотание девицы и скрип пера:

— Кто ты, мой ангел ли хранитель, или коварный искуситель: мои сомненья разреши. Быть может, это все пустое, обман неопытной души! И суждено совсем иное…

***

Народ начал крутить головами и пожимать плечами.

— Так где у нас невеста? — повторил вопрос Герман. — Я сразу понял, чего-то здесь недоставало. Чего-то важного. Можно сказать, самого главного. Поехали с самого начала. Кто и во сколько ее видел?

— В туалете надо глянуть, — предложила Зарина, хозяйка кафе. — Может ей плохо от нервов.

— Нет, я проходил мимо женского туалета. Дверь была открыта, и там было пусто. Я автоматически сканирую пространство, уж поверьте мне — невеста явно там не затерялась, тем более, в своем наряде. — Герман сверился с бумажкой на столе. — Елена Федоровна, — обратился он к матери невесты, — когда вы видели дочь последний раз.

Женщина вздрогнула.

— Мы, когда Толика нашли, — заговорила она дрожащим голосом, — все здесь сидели. Кроме ребят, — она показала в сторону официантов. — Они постоянно ходили туда-сюда. Так вот, Хельга ужасно зарыдала. Официант побежал сообщить охраннику. Тот велел нам всем оставаться здесь, а сам пошел вызывать скорую и полицию. Потом я плохо помню. Мы молчали, а Хельга всхлипывала… Врач пришел. Вышел из туалета и его начали спрашивать, как там Толик. Он сказал, что Толик мертв и надо дождаться полицию. Вы вошли минут через десять. Примерно. Я не смотрела на часы, может и больше времени прошло. Или меньше. Мы еще и выпили много за это время. Голова плохо соображает.

— А я маму вообще не помню, — вступила в разговор Кира. — Да, слышала всхлипывания, но я в телефон тупила. И он тоже тупил, — она показала на брата.

— Я в наушниках сидел. Даже не слышал ничего, — Егор пожал плечами. — Снял их только узнать, что случилось — меня Кира пихать в бок начала.

— А вы не сильно расстроены, — заметил Герман. — Вам все равно? Человек умер. Ваша мать пропала.

Кира передернула плечами.

— Мне этот Толик был по полному барабану. Зачем мама замуж за него собралась, не знаю. Понятно дураку, что он альфонс…

— Это неправда! — выкрикнул друг жениха, но Кира продолжила говорить:

— Чего неправда? Жили бы без росписи. Так ему ничего официально не полагалось бы после маминой смерти.

— Простите, но убили-то Анатолия, — вмешался Герман.

— В том-то и дело! — снова заговорил друг Толи. — Меня зовут Семен. Мы с Толяном с детства знакомы. Хороший пацан. А кому его убить приспичило, этих вот деток спросите. Они его ненавидели. Или мамашу. Она вид только делает, что хорошо к нему относится, а сама постоянно Хельге скандалы закатывала из-за свадьбы. Причем, убили беззащитного человека. Толян из-за костылей был неповоротлив, с трудом ходил. Уроды!

— Я понял, — кивнул Герман. — Скажите теперь вы, когда видели Хельгу. Я так понял, что Елена Федоровна может поручиться более-менее точно за присутствие здесь дочери до приезда врача. Егор и Кира вообще ни за что не могут поручиться. А вы как?

На какое-то время установилась тишина: Семен думал над вопросом. Наконец, он нарушил молчание:

— Я тоже до прихода врача точно видел Хельгу за столом. Она пила коньяк и плакала. Когда пришел врач, я смотрел на него, и в сторону туалета. Врач быстро вышел и сказал, что Толян мертвый. Я выпил водки. Потом вы пришли. Вот тоже в этот промежуток не помню Хельгу, потому что перестал в ее сторону смотреть. Жутко стало жаль Толяна.

Официанты вообще, как выяснилось, особо на новобрачную внимания не обращали, перешептываясь между собой — обсуждали происшествие. Зарина чатилась в телефоне — писала подруге про убийство. Повар с помощником сидели на кухне. Скорая уже уехала, но врач оставил Герману свой номер телефона, и следователь быстро уточнил время его приезда. Получалось следующее: Анатолий был убит в восемнадцать пятьдесят-пятьдесят пять, скорая приехала в девятнадцать ноль семь, а уже в девятнадцать десять врач констатировал смерть. Получается, что Хельга исчезла в период примерно с девятнадцати десяти до девятнадцати двадцати пяти, когда в зал от охранника вышел Герман.

— Чтобы выйти из кафе, Хельге пришлось бы пройти либо мимо меня и охранника, либо мимо врача и санитаров, которые курили возле служебного входа. Скажите, Зарина, другие выходы тут есть?

— Нет, больше нету.

Неожиданно взял слово один из официантов:

— Здесь есть заколоченная дверь. Вряд ли она чем-то поможет. Вот она, в кладовке. — Официант показывал куда-то за спину Германа.

— Пошли, посмотрим. — Герман встал и направился к темному помещению.

Внутри кладовки царила кромешная тьма, но Зарина нащупала выключатель, и сбоку, действительно, Герман увидел дверь, которую, на первый взгляд, давным-давно не открывали. Однако едва он ее толкнул, как дверь легко поддалась и распахнулась. Выйдя на улицу Герман обнаружил, что доски, которыми когда-то заколотили дверь, валялись рядом на газоне.

— Странная у нас невеста. Серега, объяви ее в розыск. Времени не так много прошло, могут обнаружить. С остальными мы, тем не менее, продолжим разговор.

— Но зачем маме убивать Толю? — удивленно спросила Кира. — Она так готовилась к свадьбе… так его любила. Странно.

— Да, странно, — согласился Герман, — но найти… вашу мать не помешало бы. А мы вернемся к убийству. Извините, мы прервали повара. Вопрос заключался в том, как могли взять нож. Выходили ли вы из кухни, заходил ли кто туда. Постарайтесь вспомнить все подробности. Давайте снова сядем за стол.

Все послушно расселись по местам, а повар остался стоять, по привычке считая себя здесь работником, которому с гостями за столом сидеть не полагается.

— Пока вы искали невесту, я повспоминал, чего мы делали и когда. Доставка приезжала, и мы выходили из кухни. Но это было до шести, я точно помню, потому что первые гости в шесть начали приходить и сверять меню. Зарина к нам пару раз заходила уточнить нюансы по блюдам. Так что после их прихода мы уже отсюда не отлучались. Простите, даже в туалет. Не принято у нас такое: встал к разделочному столу, к плите, изволь готовить. Мы так привыкли — дело профессиональной этики.

— Получается, все вы ходили-бродили по кафе, никто ничего не видел, — Герман делал пометки в блокноте. — Так, давайте вспомним, кто и когда заходил в мужской и женский туалет. Вообще в том направлении ходил. Елена Федоровна?

— Я в самом начале зашла, когда мы с Хельгочкой, — она опять всхлипнула, — приехали. Поправить прическу, губы подкрасить. Все, потом только в этом зале была.

— Кира?

— А я и прическу не поправляла, — девушка хмыкнула. — Не ходила в туалет вообще.

— Егор?

— Я тоже не ходил. Вот сейчас уже хотел бы, а туда идти боюсь.

— Зарина? — Герман повернул голову направо.

— Ох, мне не до туалета было. Я сначала им счет оформляла, деньги пересчитывала, потом помогала на кухне.

— Семен?

— Я первый раз пошел как раз, когда обнаружил… Толяна. Когда мы приехали, то носили коробки с бутылками, потом тут выпили с Хельгой. Потом Толян пошел в туалет. Я даже не заметил, что он не вернулся — думал, он курит, еще немного обиделся, что он меня не позвал. Подумал про туалет и решил сходить, пока тут все не началось, а то неудобно будет посреди тостов. А там, блин, Толян…

— Официанты?

— Нет, не ходили. Нам тоже не до того. Привыкли, как дядя Митя сказал… то есть, наш повар как сказал. Мы во время обслуживания не ходим в туалет.

— Так, что у нас получается, — Герман окинул присутствовавших взглядом, — никто, по вашим словам, в туалет не ходил или ходил, но в начале вечера. Никто ни за кем не следил, поэтому, если кто-то врет, мы этого не знаем. Нож, по логике, красть было некому. Мы могли бы подозревать работников кафе, но у них вообще нет никакого мотива убивать Анатолия. Тем не менее, со всех вас, Зарина, мы берем подписку о невыезде, пока будет расследоваться дело. Могут понадобиться дополнительные показания, подписи и так далее, поэтому город не покидайте.

— Куда мы денемся? Самая работа, — пробормотала хозяйка кафе.

— Остальные сейчас поедут в гостиницу. Но к вам то же требование: находиться в городе. Более того, я бы вас попросил и от отеля далеко не уходить. У вас обратные билеты на когда?

— Мы все улетаем в следующее воскресенье, — ответила Елена Федоровна. — Хотели отдохнуть… Отдохнули…

— Ну вот пока и отдыхайте. Но никаких экскурсий за пределы города, уж будьте любезны, сидеть на месте. Если Хельга выйдет на связь, сразу звоните мне. Сейчас я вам раздам карточки с моим телефоном.

— А вдруг маму тоже убили? — прошептала Кира, впервые обеспокоенно посмотрев на Германа.

— Вряд ли. Судя по всему, она отсюда вышла по собственной воле, причем, доски явно от двери отодрали заранее. Эта дверь не видна от служебного входа и от главного подавно. Но если бы их отдирали, когда тут гости собрались, то в зале было бы слышно, несмотря на музыку. Значит, отодрали заранее, когда в кафе никого не было. Тем не менее, уборщица могла бы заметить, что дверь теперь открыта — такой шанс существовал. Значит, отодрали чуть ни сегодня. Кстати, Зарина, вы сегодня во сколько открылись?

— В двенадцать, как обычно. Не хотели посетителей упускать. Уборщица убирает все после закрытия накануне вечером — она еще в одном месте работает, поэтому ей так удобнее. Мы приходим к одиннадцати, за час до открытия.

— Получается, доски от двери отодрали сегодня утром, перед вашим приходом. Хельга где была утром? — обратился он к родне.

— Они в одном номере с Толей жили, — ответила Елена Федоровна. — Но я знаю, что Хельгочка на два была записана к парикмахеру на укладку. Вряд ли она с утра сюда ездила, да и Толик бы не понял…

— А мама точно деревяшки не отдирала, — задумчиво произнесла Кира. — Она вчера вечером делала маникюр. Она и меня записала. Так вот, у мамы были длинные ногти с шикарным маникюром, очень сомневаюсь, что с такими ногтями она бы доски отрывала и их не повредила. А с ногтями все сегодня вечером было в порядке!

— Согласен, — кивнул Герман, — я тоже не думаю, что доски отдирала невеста. Там руками-то не оторвешь, нужен инструмент… Так пока и постановим: есть еще один человек, который зачем-то заранее договорился с Хельгой о побеге. Некий демонический персонаж, который сам не убивал, так как посторонних здесь не видели, но явно имеет к убийству отношение.

***

В следующей комнате стояла кромешная тьма. Он постоял немного у двери, пока глаза не привыкли к темноте. Затем он различил окно, в которое ярко светила полная луна (когда он вошел, луна точно не светила, иначе в комнате было бы сразу гораздо светлее, но в миражах и не такое бывает), а возле окна — кровать, на которой лежала девушка. Насколько злобная, только время покажет. И тут она начала подниматься на постели. Повернула голову и увидела его. Он хотел рухнуть на одно колено, но вдруг обнаружил, что на нем теперь длинный черный плащ, черная жилетка, под которой белоснежная рубашка под горло, черные брюки и туфли вместо сапог. Шпага отсутствовала.

Девушка села на кровати и улыбнулась.

— С чем пожаловал? — ласково спросила она.

Ох, не к добру эти нежные интонации! Он посмотрел на девицу внимательнее: светло-розовая, длинная ночная сорочка, босые ноги свесились с кровати, но ступни не касались пола. Он пробежал взглядом наверх, и заметил несколько красных пятен на сорочке. Однако главное его ждало выше: то, чего сразу он почему-то не заметил. Лицо девицы было не просто бледным — синюшным, а улыбка обнажала клыки! «Божечки, божечки! — залепетал он, обращаясь к своему губителю, но слова — дело привычки. — Это ж вампирица!»

Девица встала и протянула к нему руки; жуткая улыбка не сходила с ее лица.

— Я теперь твоя невеста, — радостно прошипела она. — Возьми меня в жены, и мы будем вечно счастливы, дорогой мой! На день будем уходить в наши склепы, а ночами будем пировать, наполняя бокалы кровью безвинных жертв!

Он сделал шаг назад. Так, мыслить следовало быстрее. Такую жену ему не хотелось бы. Сам-то он кровушкой не брезговал. В иных своих ипостасях бывал самим графом Дракулой, но сейчас чувствовал — эта девица сильнее его и обманом берет. Есть склепы, из которых не выйдешь ни днем, ни ночью. Поставит на вход свою печать с заклятием, и все — не то, что в людской мир не попасть, а и в мираж не вернуться. Тут даже пустыня раем покажется. Впрочем, что есть рай… Философские размышления резко прервали.

— Пойдем жениться, — девица коснулась его рукава. — В церкви сумеем повенчаться, и никакие осиновые колы нам не страшны. Надо торопиться. Иначе, как закукарекает петух, так уж не пустят нас в церковь, засосет в склеп, в могилу холодную, — ее передернуло, зрачки расширились, а ногти на руках начали стремительно расти (ноги он решил не проверять, сосредоточив взгляд на верхней части тела девицы).

«Мотать надо отсюда, — подумал он и постарался осмотреть комнату в поисках двери. — Не куснула бы! Одежда на мне Дракулова, а силы-то не его! В мираже я, особо ни на что не способный!»

— Убежать от меня захотел?! — взревела девица, поднимаясь в воздух. — Бросить невесту?!

Она начала летать над ним, с каждым кругом набирая скорость. Голова закружилась. Следовало срочно предпринять какие-то действия, а то засосет в мираж — не выберешься.

— Лапонька, что ты! Не собирался я тебя бросать! — запричитал он. — Такой красавицы не сыскать! Но я бы хотел на венчании видеть тебя в черном платье, как положено. Вуаль. Накидка. Маникюр, в конце концов. В сорочке не гоже жениться.

Девица спустилась обратно на пол, и удивленно на него посмотрела.

— А ты прав! Что ж я о платье не подумала!

Бросившись к огромному дубовому шкафу, она распахнула его дверцы и начала выбрасывать оттуда одежду. Пока «невеста» занялась делом, он спокойно осмотрел помещение. В комнате светлело, и на дальней стене вдруг начали проявляться очертания дверей. Одна за другой они постепенно заполнили все пространство стены. Очередная задачка — он точно знал, что откроется лишь одна.

— Ага! — закричала девица. — Побег! Обман! Ложь!

Оставалось бежать наугад: она разгадала его замысел и явно намеревалась бросить примерку, чтобы задержать жениха-предателя. Он глянул на двери. Третья справа была заколочена досками крест-накрест. Логики никакой в миражах не существовало: могла оказаться открытой, а могла, и в самом деле, быть заколоченной. Но на других дверях он никаких особенностей не видел. Стоило рискнуть с этой. У Сущности обычно с наитием было все в порядке. Он рванул через всю комнату, путаясь в полах плаща. Позади летела дева — он чувствовал, что она снова левитировала. «Скорость левитации равна силе гравитации, помноженной на…» — вспоминал он формулу, чтобы определить, успеет ли добежать до двери, но тут вдали громко закукарекал петух. Он обернулся: девица громко стукнулась об пол. Рванул к двери — все равно из комнаты стоило выйти. Попытался толкнуть ее руками, однако, они прошли насквозь, а за ними и тело. Получилось!

***

Несмотря на поздний час, отправив свидетелей в гостиницу, Герман, Оля и Серега собирались вернуться в отделение — обсудить все по горячим следам. Их остановила Зарина.

— Оставайтесь здесь. Смотрите, сколько наготовили, — она обвела руками стол. — Я вам оставлю ключи от служебного входа: будете уходить, запрете. Уборщице я позвонила, попросила прийти завтра вечером. Мы сами с утра с ребятами приберемся. А то ж вы голодные, куда вам уходить отсюда. Опять же, вдруг чего понадобится посмотреть. И просьба к вам. Пожалуйста, особо не распространяйтесь про убийство. Отпугнет посетителей.

В словах хозяйки было здравое зерно, и с ее предложением решили согласиться. Бутылки на столе остались только открытые — остальные гости забрали с собой. Не пропадать же добру, да и наверняка сидят сейчас, продолжают пить, как говорится, от стресса…

— Налить? — предложил Серега. — Мы уже не на службе, рабочий день закончился, — улыбнулся он.

— Давай, коньячок хороший, — Герман протянул чистый бокал из-под вина, но тут уж не до этикета, а идти за чистым коньячным на кухню было откровенно лень.

— Мне сухого, красного, — Оля нашла еще один чистый винный бокал.

— Итак, давайте посмотрим, что у нас тут делается. — Герман просмотрел свои записи. — Единственным подозреваемым является Хельга, так как она сбежала и явно по собственной воле. Кто-то помог невесте, отломав доски от двери, а значит, этот кто-то, назовем его демоном, знал о запланированном убийстве. Сам демон тут отсутствовал, то есть, не является убийцей. Возникает несколько вопросов. — Герман поставил на чистом листе бумаги цифру «1». — Первое, как водится, мотив. Мотива у невесты нет, про демона не знаем. Второе, как взяли нож с кухни, если оттуда не уходили повара. Третье, зачем Хельга вообще сбежала, если после этого обвинение сразу ляжет на нее.

— Пока объявления с ее фоткой сделают, пока развесят, — проворчал Серега, — много времени, как всегда, упускаем. Где сейчас ее ловить? В общественных местах, где заметит полиция? В аэропорту? Она запросто может отсидеться у кого-то дома. Скорее всего, у нашего «демона». Или, еще вариант. Они сразу свалили из города на машине. Ищи-свищи их. То есть, обвинения Хельга могла не бояться.

— Но как она умудрилась его зарезать? — покачал головой Герман. — Ладно, кровью не запачкалась. Но она уж очень приметна в своем платье. Ее бы заметили на входе или выходе из туалета. Хорошо, не заметили. Мотив какой? Если бы все наоборот: Хельга молодая и бедная, а Анатолий в годах и с деньгами. Тогда мотив ясен. А тут что? Шиворот-навыворот.

Дожевав кусок буженины, Оля вступила в беседу:

— Я думала про мотив. А что если мы не все знаем? И видим лишь то, что лежит на поверхности? Мы видим то, что нам хотят показать. Пока неважно, кто хочет. Важен сам факт. Мы видим богатую женщину, молодого человека без особых средств, причем, сироту. Он в нее влюбляется, и ее родня постоянно говорит, что он альфонс, погнавшийся за деньгами. Друг Толи, напротив, заявляет, что он хороший человек и искренне полюбил. Если бы Хельга хотела от Толи избавиться, она бы просто не стала бы за него выходить замуж. Выйти замуж ради самой свадьбы, а потом убить жениха за ненадобностью? Нет. Это уж слишком! Зачем он ей понадобился? И, Серега, да, она могла успеть сбежать за то небольшое время, которое прошло после ее исчезновения из кафе и объявления ее в розыск. Ты прав. Но все равно непонятно, зачем бежать, навлекая на себя подозрения? Не пытается ли она, таким образом, его снять с кого-то другого? Причем, не с демона, как мы назвали ее незнакомого помощника, а с кого-то, кто был здесь и на самом деле убил Анатолия.

Все трое заработали челюстями, обдумывая слова Оли, одновременно поглощая пищу — аппетит проснулся немалый. Герман вывалил себе на тарелку гору «оливье» и помотал ложкой в воздухе.

— Интересные у тебя, Оля, мысли! — он воткнул ложку обратно в салатницу. — Завтра первым делом пробьем инфу про Хельгу и Анатолия. Благо, нынче узнать о финансовом состоянии фирмы несложно. И про Толю уточним: где работал, чем увлекался. Стоит еще разок с Семеном побеседовать. Ты права, мы можем упускать что-то важное, ориентируясь лишь на слова родни, а они и сами могут быть не в курсе.

Следующее утро преподнесло сюрприз: компания Хельги уже несколько месяцев была в постоянном минусе. Она барахталась кое-как на плаву за счет кредитов и распродаж, но в целом положение не вселяло большого оптимизма. Анатолий работал в небольшом магазинчике по продаже запчастей и зарабатывал, действительно, скромные деньги.

— Может, он наследство получил? — предположила Оля. — Знаете, как в кино: нашелся у сироты некий богатый дедушка, который смертельно болен и хочет оставить свои богатства неожиданно найденному внуку.

— Отличная идея, — засмеялся Серега. — Где мой богатый, больной дедушка? Хоть я и не сирота, но был бы рад, если бы таковой нашелся.

— Так, слушайте, хватит ржать, — вмешался Герман. — Мы выяснили, что Хельга перестала быть богатой дамой. Это важно. Поехали в отель. Опросим родню. Судя по тому, что они продолжали считать Анатолия альфонсом, они вряд ли знали о финансовом положении Хельги, тем более, она вовсю швырялась деньгами перед свадьбой. Но уточнить нюансики стоит.

Конечно, мать и дети невесты выглядели ошарашенными. Как и полагал Герман, они понятия не имели об истинном положении дел на фирме Хельги.

— У мамы не ИП. Она мне рассказывала, что не несет ответственности по долгам своей компании, а ипэшники несут, — попыталась объяснить их неведение Кира, — поэтому мама открыла ООО. У нее полно сбережений. То есть, фирма могла быть в долгах, но маминых средств это никак не касалось. Видимо, мама надеялась выкрутиться и не хотела нас беспокоить — на жизнь-то все равно хватало.

Неплохое объяснение, которое никак не помогало понять мотив убийства, не говоря уж о причинах побега Хельги.

— Ну что ж, — проворчал Герман, когда они вышли из отеля, — осталось подождать бумаг из Питера, которые мы запросили по Хельге и Анатолию. Что-то, может, коллеги накопают. Пошли к Семену, вон он сидит у бассейна, нас ждет.

Семен тоже не знал о проблемах на фирме невесты друга. И про Толину жизнь не добавил ничего существенного.

— Толины родители погибли в автокатастрофе, когда ему было, по-моему, лет пять. Родственников я его не знаю. Он говорил, что дедушки и бабушки у него были старенькие — Толя у родителей был поздним ребенком. Поэтому они не могли его взять к себе. А больше ни с кем из родни он никогда не общался. Наверное, близких других и не было. После детдома нам выделили однокомнатные квартиры под Питером. Но денег не хватало, и мы сразу пошли работать. Толе нравилось возиться с машинами, поэтому он с удовольствием торговал запчастями — разбирался, мог посоветовать. Денег скопил на хороший мотоцикл. Короче, жили мы не тужили.

— А как он с Хельгой познакомился? Разный ведь круг общения, — спросила Оля.

— О, совершенно банальная история! Как в кино! — заулыбался Семен. — Она ехала на машине мимо его магазина, машина заглохла, и Хельга пошла в магазин просить помочь. Посмотреть, что случилось. Толя и пошел. Он ей все починил. Там деталька какая-то что ли накрылась, я уж не помню, честно говоря, что-то по мелочи. Она его телефон попросила на всякий случай: мол, еще сломается, позвоню. Потом позвонила, но не из-за поломки — пригласила в ресторан, якобы, в качестве благодарности. Толику Хельга понравилась, и он, понимая, что его кадрят, согласился. А там понеслось.

— Но вы считаете, что жениться он решил не из-за денег? Почему вы так уверены?

— Сложно сказать, я не великий психолог. Мы с Толей дружили, он бы намекнул, где-то проговорился. Я его спрашивал, между прочим, почему он помоложе не найдет. Неужели, говорю, дело в деньгах. Да, так ему влепил однажды прямо в лоб. Толик не обиделся. Знал, что я искренне. Ответил так. Типа, рос без матери, видимо, думает, поэтому ему понравилась женщина старше. Плюс, она реально эффектная. И такая, как сказать, ну, заводная. Веселая. Вопрос с деньгами его тревожил, конечно. Но он намекнул недавно, что скоро все решится, и его перестанут попрекать. Скорее всего, Хельга Толика пристроила на работу хорошую. Или к себе, или к знакомым. На крутое место. Это правильно. Он бы нормально зарабатывал, пошел бы учиться, например, на заочку, на менеджера. И в итоге, все бы забыли, с чего он начинал когда-то. Я за Толика только радовался. Такой вариант самый верный. И Хельга молодец, наверняка помогла ему устроиться куда-то… — Семен вздохнул. — Только сейчас все это бесполезно.

На работе Герман сразу пошел смотреть почту и обнаружил бумаги по Хельге и Анатолию. Он тут же сел их изучать. Прошлое неудавшейся невесты раскрывалось перед глазами: дети от мужчины, в которого по молодости влюбилась, потом, судя по сведениям в пенсионном фонде, где только не работала — продавщицей, официанткой, парикмахером. Умудрилась окончить вечернее отделение института. Открыла свою компанию. Сначала работала одна, но дело раскрутилось. За последние два года несколько раз ее компания вкладывала деньги в чужой бизнес. Неудачно. Видимо, пыталась расширяться, но вложения себя не окупали. Судя по выписке из личного счета, дела и там шли не ахти до того, как некоторое время назад на него стали поступать деньги из Израиля. Довольно приличные суммы. Ну что тут подозрительного — могла официально что-то не проводить. Дела шли плохо, деньги бы списывали автоматически в счет погашения долга, поэтому просила переводить на свою карточку…

Про Толю тоже ничего нового. Родни у него, действительно, не осталось. На банковской карте движение по зарплате, обычные траты. Выбивалось только обручальное кольцо, на которое он бухнул кучу денег.

— И это его хорошо характеризует, — развел руками Герман. — Хотел сам оплатить расходы, которые обычно лежат на женихе. М-да. Пусто!

— А кто деньги Хельге начал переводить? Может, это таинственный демон? — предположила Оля.

— Во-первых, мы можем узнать из нашего банка, кто отправитель, но не более — повода посылать официальный запрос в израильский банк у нас нет. Во-вторых, какая тут связь с демоном? Даже если дело там нечисто, это уж дела налоговой, но связи с убийством Анатолия не вижу. Могла, конечно, бежать с этим израильским благодетелем. И снова вопрос — Толя тут причем. Замуж за него идти никто не принуждал, опять же, убивать ради этого слишком сильная мера. Проще просто развестись, если уж замуж вышла.

— Ты цепляешься за единственный, относительно странный момент, — поддержал коллегу Серега. — И он странный только для проверяющих органов. А и для них вряд ли интересен: выяснится, что родственник по доброте душевной переводит. Поди докажи обратное.

— Ладно, странность есть, пусть и ни о чем. Запрошу, какой такой условный «Ливенсон» переводил деньги, — решил добить эту непонятно куда ведущую ниточку Герман. — Узнаем только фамилию, имя и номер счета. Дальше не продвинемся.

— Сам говорил, обращай внимание на то, что выпадает из общей картины, — обиженно ответила Оля. — Больше ведь ничего не выпадает… Да, я еще про нож подумала, — заметив ехидные взгляды коллег, Оля насупилась.

— Говори уж. Прости. Мы реально не продвигаемся, стоим на месте. Тут не Израиль странный, а само дело.

— Короче, ребят, а почему мы решили, что нож брали с кухни кафе?

***

Ввалившись в третью комнату, он увидел перед собой хоромы или палаты… Ох, давно не попадал во времена правления князя Владимира, подзабыл, как там у них это называется… Светлица? Наверное.

Перед зеркалом сидела красна девица с длинной русой косой, в ярко-желтом сарафане. И эта тоже с виду производила самое положительное впечатление. Ему стало обидно: вот так, выберешь правый путь, пойдешь за женой, а тебе подсовывают сплошной брак. И тут девица увидела его в зеркале. Замахала руками, закричала:

— Ох, ты ж, старик упрямый! Не видать тебе Людмилы!

К собственному изумлению он заметил, как уменьшился в росте, превратившись в карлика. Пол теперь подметала длиннющая, седая бородища. Вот же напасть! Кто же за такого замуж пойдет.

— Девица, я ж не претендую. Не хочешь за меня идти, не надо. Только не серчай!

Откуда ни возьмись, появились наложницы в прозрачных шароварах и блестящих топиках, едва прикрывавших грудь. Они принялись танцевать, и при каждом взмахе их рук на огромном столе, материализовавшемся посреди комнаты, возникали блюда с яствами.

— Ага! Уже и свадебный стол накрываешь! — девица уперла руки в боки. — Лгун! Ты себя в зеркало видел? Уродец! Старикан проклятый!

Ему стало обидно: он-то чем провинился? Причем, сказал же, не настаивает. Вполне обойдется без этого ежедневного крика над ухом. Выход бы найти. Нащупать, где портальчик притаился. А вот ничего пока похожего не видать.

Пока суть да дело, стол весь уставили едой, и наложницы потащили к нему Людмилу и его самого. За бороду постоянно дергали, наступали на нее — короче, никакого уважения к сединам. Наконец, усадили Люду, рядом на стул положили несколько подушек, на них взгромоздили Сущность. Так хоть он над столом возвышался, а то с его новым росточком ни поесть толком, ни невесту приобнять.

— Какой приобнять, недомерок! — опять заголосила Людмила. — Руки убери, сказала!

— Все-все, это я случайно. Вот они, ручки, — он потряс ладошками над тарелкой. — На виду. Ничего дурного.

Перед ним плюхнули миску с черной икрой. Рядом поставили блины. Эх, вкусно! Любил он икру красную и черную поболе баклажанной, хотя в разные людские эпохи пользовались они различным спросом. А стоит ли вкушать? В иных миражах вся еда — сплошь яд. Да и знал он, что пока остается бестелесным. В миражах эта подлость чуть ни самая большая: навредить ему могут, могут боль причинить, заставить страдать. Но доброго ничегошеньки от них не дождешься: ни вкуса пищи не почувствуешь, если она не отрава, ни радости какой-никакой. Одно хорошо — где-то прячется портал. Замиражируют его как следует, а он, раз, и в дамках! Куда судьбинушка вертанет, куда выкинет — тайна за семью замками. А все ж веселее, чем по пустыне бродить или в мираже врагов вычислять. Вот, возьмем Людмилу. Сидит пока тихо, только ругается, а настоящего зла не делает. С другой стороны, пока не делает. Кто ее знает. Никто. И это нервирует. Хоть у него нет нервов, а неприятно, говорят, не восстанавливаются…

Тут вдруг снега намело, еду посдувало, а Людка шапку с него сдернула, на себя надела и исчезла, поганка. Его кто-то хвать за бороду и давай таскать за нее. Пригляделся — точно, богатырь. Нет чтобы пойти прямо и сгинуть. Не-ет! Сюда пошел. Тоже, дурак, жену ищет.

Стало совсем неприятно, затошнило от такой болтанки. Не в космонавты, чай, готовится, зачем так за бороду мотылять! В глазах помутилось, голова закружилась, и бросил его богатырь в какое-то адское никуда. «Неужто в портал попал?» — успел подумать и очутился напротив женщины в теле, но весьма привлекательной. «Нешто четвертая?» — мелькнуло и погасло, вытесненное новым человеческим мозгом.

— Я все сделала, как мы договорились, — сказала она.

***

— А где его брали по-твоему? — хором спросили Герман и Серега.

— Принесли с собой, вот где, — гордо парировала Оля. — Почему мы решили, что взяли с кухни? Потому что мясницкий тесак? Так его можно купить и принести в кафе. А все подумают, что он с кухни. И тогда решается вопрос с тем, как взяли нож так, что повара не заметили. А пронести в кафе нет проблем. Это вам не аэропорт.

— И точно! Лоханулись мы, — признал Герман, — повар нож не опознавал. Надо его вызвать, пусть поглядит.

Повар приехал быстро. Посмотрев на тесак, он почесал в голове и задумался.

— Задачка! Набор ножей наш, но такие везде продаются. Никаких меток на нем нет. Хм, знаете, определю точно! А то даже боюсь подвести вас. Сейчас вернусь в кафе и ножи пересчитаю. У нас несколько наборов, но все они учтены у Зарины. Мы, если что закупаем, оставляем счета, квитанции. Если что ломается, списываем. То есть, на балансе все ножи, какие есть. Сверю с реальным положением дел и перезвоню.

Буквально через час повар доложил, что все ножи на месте, вообще все, до единого. Получается, ножик пронес кто-то из гостей. Убийца, запланировавший свое черное дело заранее. И опять всплыл вопрос о мотиве. Вопрос, на который никто не мог ответить.

— Собираем консилиум. Мозговой штурм, — объявил Герман, позвав Серегу и Олю в свой небольшой кабинет.

Обычно заказывалась доставка пиццы — тут не до обеда, и большие стаканы с кофе. Традицию нарушать не стали.

— Так, проверим, пишут ли нам что-то о таинственном израильтянине. Ага, есть. Только это баба. Прости, Оль. Женщина. Наталья… ого-го!

— Что??? — На него смотрели четыре вытаращенных глаза.

— Фамилия у Натальи Семакова.

— Это ж фамилия Толи… — прошептала Оля.

— Вот именно! Сверим-ка кое-что. — Он зашелестел распечатками. — Есть! Переводы начались до знакомства Хельги с Анатолием. Пока я ничего не понимаю, но твоя, Оля, зацепочка сработала, потому что сейчас — это уже не маленькая странность, а большое совпадение! И есть повод запросить коллег из славного Израиля.

Некоторое время Герман печатал письмо руководству с просьбой выяснить, кто такая Наталья Семакова и почему она переводила деньги Хельге. Конечно, Наталья могла оказаться лишь однофамилицей Толи, но в такое совпадение Герман не верил.

— Пока мы ждем ответа, а ждать мы его можем долго, к сожалению, давайте еще что-то, варианты, за что еще дергать? — Герман протянул руку за куском Маргариты.

Оля взяла карточки из библиотечного каталога, которые использовала иногда в работе, и подписала на каждой имя всех участников произошедшего, а также тех, кто косвенно им встречался по ходу расследования. Разложив их перед собой, Оля прочитала вслух имена:

— Анатолий, Семен, Хельга, Елена Федоровна, Кира и Егор. Это положим в одну сторону. Отец Хельгиных детей, Наталья, демон. Положим их в середину. С другой стороны положим работников ресторана. Я никого не потеряла? — Оля внимательно смотрела на карточки.

— Ну, если всех перечислять, еще была подруга Хельги, у которой ротавирус, — сказал Серега с набитым ртом.

— Ага, — Оля подписала карточку и положила ее в середину. — Получается, мы не отработали отца детей и подругу. По Наталье запрос отправлен, демона мы не знаем, поэтому пока по нему отправлять запрос некуда, если только к дьяволу.

— Так, по батюшке нерадивому, на самом деле, я запрашивал, — Герман вытер руки о салфетку и вытащил очередную бумажку. — Спился окончательно. Квартиру свою продал, купил комнату в коммуналке. Живет на остатки денег с продажи квартиры. Детей спрашивал — отец с ними вообще не общается уже много лет. Они его даже не помнят. Подруга. Я уточнил в отеле: она, действительно, вызывала врача, жаловалась на рвоту. Сами знаете, у нас тут ротавирус у приезжих — святое дело. Лежит до сих пор в номере. Я ее набирал. Она в шоке от произошедшего. К ней Елена Федоровна заходила вчера вечером, рассказала, что случилось.

На компьютере пискнуло оповещение о пришедшем письме. Израильские коллеги долго тянуть не стали и скинули россиянам из своей электронной базы информацию о Наталье.

— Переехала в Израиль в 1990 году, — читал с экрана Герман, — вышла замуж за владельца ювелирной фабрики. Тот умер год назад. Она унаследовала все его состояние, а оно огромно. Миллионер! Еще прислали ее телефон и мейл.

— Я же говорила, наследство! — Оля захлопала в ладоши. — Не дедушка нашелся, а бабушка или тетя, короче, Толе крупно повезло!

— Толе крупно не повезло, — заметил Серега, — но его потенциальной родственнице я бы позвонил.

— Попробуем, — Герман начал вбивать номер в телефон. — Алло, простите, из России беспокоят. Вы знакомы с Анатолием Семаковым? Ага, ага… Понимаете, я из полиции, его убили вчера, а у его невесты переводы от вас, — тараторил Герман, стараясь быстро выложить важную информацию до того, как Наталья с испугу положит трубку. — Мы запрашивали израильских коллег, они нам прислали ваши координаты… Так, ага… Почему? Угу… Записываю. Спасибо… Да, конечно. Я вам вышлю все подробности. Мы можем рассчитывать, что вы дадите показания? Ага… Да, это мой номер. Звоните. Примите соболезнования. — Он положил телефон и посмотрел на Олю. — Фильм говоришь. Кино.

— Что она сказала? — испуганно спросила Оля.

— У Натальи рак. Несколько лет уже тянется. После смерти мужа ей стало хуже. А главное она поняла, что совершенно одинока: детей своих не было, а с сестрой она не общалась с момента отъезда в Израиль — та это сильно не одобряла и прервала все контакты. Но позже Наталье сообщили родители о гибели сестры и мужа. Родители давно умерли, но Наталья знала о существовании племянника. Толю нашла ее подруга, которая по делам ездила постоянно в Россию. Оставила ему мейл Натальи, и тот начал писать тетке. По состоянию здоровья Наталья лететь в Питер не могла, но переписка завязалась, и она начала переводить племяннику крупные суммы денег на карточку. Карточка, как он сказал, жены, потому что своей у него нет — бедствует. Наталья не была здесь с момента отъезда, и не знает, что у нас даже бомжи подаяние на карточки принимают. Поверила и переводила. Собралась оформить на него наследство. Хотела сюда приехать, чтобы напоследок познакомиться, несмотря на болезнь — все равно недолго осталось. Вот такая история. Женщина в шоке! Но приехать обещала. Показания заверит там.

— Б-р-р! — потряс головой Серега. — Вообще ничего не понял. Кому она в итоге-то деньги переводила?

— Хороший вопрос. Не Хельге ли?

— Ей, понятное дело, — Оля посмотрела на свои карточки. — Получается, Хельга узнала о Наталье. Дела у нее шли все хуже, и она прикинулась Толей, до которого, почему-то информация о тетке не дошла, а дошла до Хельги. Писала от его имени. Получала денежки. Но потом Наталья решила приехать. Хельга нашла Толю, женила его на себе. Убила. Теперь наследство получит она.

— Наталья ей его не завещает.

— Почему нет? Она та самая несчастная жена, которая и так получала переводы, а теперь она еще более несчастная. Кстати, на Толика дом свой в Израиле Наталья уже успела переписать. И квартиру родителей в Питере. Она чувствовала дикую вину перед парнем, которого лишила в свое время наследства, воспользовавшись тем, что он находился в детдоме, — и Герман замолчал, начав крутить ручку.

— Ребят, правда, мы ведь убийцу не поймали. У Хельги появился мотив. Но поди докажи, что это она вместо Толи писала — Толя-то убит, а мейл — это не письмо от руки. Наталья, как я поняла, понятия не имела, кто ей пишет. И ее показания, по большому счету ничего не доказывают. Лишь махинации с деньгами. — Оля явно расстроилась, ведь дело разваливалось на глазах.

— Так, завтра поутру всех причастных вызываем на место убийства. На десять назначайте. Я с Зариной договорюсь, — постановил Герман. — Всех приводите, включая больную подругу. Нам, сами знаете, чем больше бумаг и показаний, тем лучше — отчет писать придется. Поэтому тоже пусть расскажет чего-нибудь.

Утром все собрались в кафе. Зарина предложила чай и кофе, но Герман решил сначала оформить бумаги, получив показания, основанные на последней информации. Кто знает, может, чего проявится случайно.

— У нас нет только ваших паспортных данных, — обратился он к подруге Хельги. — Давайте, Ольга перепишет.

Женщина протянула Оле паспорт.

— Какой он у вас странный, — повертела документ Оля. — Загран? Мне внутренний нужен, с регистрацией.

— Я не местная, — несколько неуместно захохотала подруга. — У меня гражданство Израиля. А таким как я наше консульство дает, да, аналог вашего заграна. И регистрации тут у меня нет. Могу израильский дать, но там тем более не принято ставить прописку. — И она снисходительно посмотрела на окружающих.

Силой воли Герман сдерживал эмоции и показывал, как мог, взглядом, чтобы Оля и Серега молчали.

— Да, давайте мы спишем оба номера, — миролюбиво сказал он. — у нас тут впервые такое. Я потом уточню у начальства, какой писать, — продолжал он строить из себя идиота-полицейского. — И адрес продиктуйте ваш израильский.

Задав несколько вопросов, Герман посмотрел на свой телефон.

— Ох, мне надо срочно позвонить. Извините, сейчас вернусь, совсем забыл.

На улице он набрал номер Натальи.

— Простите, Бога ради, а как зовут вашу подругу, которая Толю нашла в Питере? Понятно. Да, мы тут с ней столкнулись. Я вам еще сегодня перезвоню, не волнуйтесь, пожалуйста.

В кафе Герман вернулся с несколько менее придурковатым видом и серьезно спросил:

— И как это вы так удачно разыскали Толю, что парень ни копейки от своей израильской тети не получил, зато регулярно получала ваша подруга Хельга?

Странная женщина снова расхохоталась каким-то дьявольским смехом. «Вот он, демон! — с ужасом подумала Оля. — В женском обличье!»

Но главные новости их ждали впереди.

— А в чем я виновата? — скривила подруга Хельги губы в улыбке. — Я сказала Хельге про то, что разыскиваю Анатолия по просьбе его умирающей богатой тетки. Все. Моей вины нет в том, что Хельга ничего не сказала Толику, и писала письма Наталье от его имени.

— Но вы-то об этом знали?

— Нет, ничего не знала. Больше ничего без адвоката не скажу! — припечатала она и уставилась в потолок.

— Бабуля, бабуля! Надо все рассказать! Я так больше не могу! — неожиданно Кира разрыдалась уронила голову на стол. Слышались ее всхлипывания и стоны: — Не могу больше, не могу…

Елена Федоровна встала.

— Хорошо. Толю убила я.

***

Зарина повесила на двери табличку «Закрыто» и вернулась в кафе.

— Ребят, ну рассказывайте ваш бразильский сериал. А то тут все без меня произошло. Так неудачно я отошла!

— На самом деле, история ужасная. И парня жаль! — Оля покачала головой. — В общем, зная, что подруга ездит часто по делам в Россию, Наталья попросила ее разузнать про своего племянника и сказала, по какой причине. Впрочем, о причине подруге было несложно догадаться, так как общались они с Натальей давно. В Питере подруга все рассказала Хельге, предложив огромные деньги прикарманить. Хельга легко согласилась, завела новый мейл и начала писать с него Наталье. Та, получив от подруги подтверждение, что Толя найден и пишет ей, ничего вообще не заподозрила. «Толя» писал, что он бедствует, и Наталью это не удивляло — сирота, беднота. Женился по огромной любви, вот она — его жена Хельга и тоже бедствует. А вот и ее карточка. Денег Наталья переводила много, так как не хотела, чтобы после ее смерти племяннику пришлось платить большие налоги — хотела большую часть успеть перевести при жизни.

— И тут везение Хельгу, которая честно часть денег отдавала подруге, оставило, — продолжил историю Герман. — Наталья решила переписать на Толю недвижимость, а заодно приехать в Питер, повидаться с ним напоследок. Срочно Хельга принялась искать настоящего Толю. Это не составило труда: она знала его имя и фамилию, через свои знакомства узнала его адрес. Потом инсценировала знакомство. Женить Толю на себе оказалось делом не сложным. А вот здесь начинается самый ужас. Хельга Толю не любила. Ее семья восприняла его в штыки, думая, что он позарился на деньги Хельги. Вместе с подругой они составили план и посвятили в него мать и детей. Те согласились разыграть спектакль. Чтобы упростить задачу, Толю накануне регистрации сбила машина. Номер в темноте никто не запомнил, и ее не нашли. Хельга говорит, за рулем была подруга, но доказать это практически невозможно. Нож, действительно, пронесли в кафе с собой специально, чтобы запутать следствие. Удар согласилась нанести Елена Федоровна. Она до пенсии работала в операционной, поэтому, куда наносить удар знала точно. Заколоченную дверь раскурочивала подруга, которая специально вызвала накануне врача, дабы иметь причину не явиться в кафе. Хельга скрылась, чтобы отвести подозрения от матери. Расчет был верен: на Хельгу доказательств нет. Она планировала объяснить свое исчезновение тем, что была пьяна и очень расстроена. Мол, поймала такси и уехала, куда глаза глядят. А потом опомнилась и подумала, что ее будут подозревать из-за того, что она бежала. А потом опять подумала и решила сознаться, что, да, убежала с горя, но вернулась. Про дверь не подумали — с одной стороны, Хельга не хотела, чтобы кто-то из непосвященных видел, как она уходила. С другой стороны, надеялась, что про дверь-то в чулане никто и не вспомнит. Исчезла и исчезла. Дети Хельги должны были пудрить мозги другим свидетелям и полиции. Сначала у них это получилось: например, Семен потом сказал, что реально велся на их слова. Он выпил, был в шоке, на время особо не смотрел, а их показания непроизвольно притупляли его внимание.

— Какой кошмар! — Зарина не верила своим ушам. — И что теперь будет с ними?

— К сожалению, прижать подругу Хельги сложно. Против нее дала показания Наталья и Хельга, но адвокат у дамы серьезный. Соучастие в убийстве, думаю, отмажет. Дети знали и давали ложные показания. Но срок будет небольшой. Хельга… Соучастие в убийстве вляпают. Она созналась, желая выгородить мать и переложить часть вины на подругу. Она получит много, потому что принимала самое активное участие в деле. Но максимум получит Елена Федоровна, хладнокровный убийца своего зятя. Можно сказать, наемный убийца…

— Короче, все они демоны, — печально произнесла Оля. — Страшная история.

***

По дороге вдоль моря ехала машина. За рулем — женщина. Условный срок? Огромный штраф? Дьявол с ними! Иногда она смутно вспоминала какое-то странное место и понимала — то, что с ней происходит, гораздо лучше!

Песок просыпался

Зима на курорте — радость полиции. Герман спокойно шел по пустынной набережной. Новогодний наплыв закончился и теперь можно мирно ждать прихода поздней весны, когда сюда снова рванут толпы отдыхающих. «Люди, по своей сути, не так уж плохи, — размышлял Герман. — Но зло неожиданно вселяется в них, а когда выходит, то бывает слишком поздно». Январское яркое солнце даже чуть припекало, и не верилось, что зло притаилось где-то неподалеку и лишь ждет своего часа…

— Слушаю! — звонок отвлек от созерцания моря, в которое с гиканьем понесся какой-то любитель холодной воды. — Да, я неподалеку. Понял.

Герман чертыхнулся и набрал номер своей коллеги, судмедэксперта Оли.

— Оль, бокальчик вина на набережной срывается или задерживается, в зависимости от исхода дела. Мне придется подойти в ресторан «Филеас Фогг». Там хозяйка неожиданно умерла. Скорая уже едет… Ты тоже подойдешь? Ну, давай. Если ничего криминального, сразу вместе и уйдем пить запланированное вино, — он засмеялся. — Да, ты права. А если криминальное, то вместе пойдем расследовать. Но я надеюсь, не нашего ведомства происшествие.

«Филеас Фогг» находился в пяти минутах ходьбы, чуть выше от набережной. Ресторан считался дорогим и пафосным, поэтому Герман туда заходил всего однажды, да и то не поесть, а на презентацию какой-то книжки, которую издала его бывшая одноклассница.

Возле входа в ресторан стояла скульптура, изображавшая воздушный шар, а внутри, облокотившись на стойку администратора, стоял сам Филеас Фогг рядом с огромным баром-глобусом.

— Здравствуйте, — Герман показал администратору, у которого на бейджике было написано «Михаил», удостоверение. — Что у вас случилось?

Парень вздохнул.

— Ужас! Эльвира умерла… Хозяйка ресторана. Молодая совсем. Врачи велели полицию вызвать. Бог знает, что думают.

— Ладно, ведите. Поглядим, — Герману тоже захотелось вздохнуть: врачи крайне редко вызывали полицию без нужды. Они и сами были замотаны до предела из-за кучи бумажек, которые следовало заполнить на каждый вызов, и необходимости мотаться по всему городу. Оптимизация…

В большом зале ресторана Герман не задержался — его провели в кабинет хозяйки, где она и сидела в странной позе за столом. Впрочем, трупы всегда, по опыту Германа, имели странные позы. Это логично. За другим столом, стоявшем перпендикулярно хозяйскому, сидели врач и санитар.

— О, приветствую! — Врач широко улыбнулся и поднялся навстречу Герману пожать руку. — Небось домой шел, а, Герман Борисыч? Вот и я тоже. Однако наша и ваша служба такова, что не отвертишься. Да, так вот, дорогой товарищ, почему я полицию вызвал. Видишь ли, странный тут моментик. Есть у меня подозрение на наркотики. Народ утверждает, что умершая, — врач кивнул в сторону трупа, — ничего, никогда, ни в жизнь. Скажи наркотикам нет, как говорится. Исповедовала самый, что ни на есть, здоровый образ жизни. Даже спиртное не пила. А зря! Ой, прости, Герман, устал и шучу неуместно…

— Я тебя понимаю, ничего страшного. А почему ты грешишь на наркотик?

— Пройдусь по порядку. Женщина, вроде, реально была здорова. Ни на что не жаловалась, по утрам бегала, давление в норме и веса избыточного более чем нет. Конечно, сердце отказывает и у таких тоже — нервная работа, проверки санэпидемстанции, шумные клиенты. Но! — врач воздел указательный палец. — Бледность, суженные зрачки, а глаза были открыты, признаки судорог. Я спросил, как она себя вела перед смертью. Сотрудники говорят, что Эльвира постоянно просила принести ей воды, говорила быстро и очень спутанно, а для нее это вообще не характерно, весь день ничего не ела, а обычно ест мало, но строго по часам, стараясь не нарушать режим. Главное, что заметили сотрудники, — она постоянно срывалась на крик или громко смеялась, а потом резко уходила в себя. Никогда ничего похожего за ней не замечали — очень спокойная, сдержанная женщина.

— Понятно. Давай, я все это оформлю. Кабинет опечатаем. Вы проводите вскрытие, тогда точно будет понятно, случайность это, вызванная плохим самочувствием, или отравление наркотиком. Хотя, странно. Я тоже знаю, что Эльвира самый последний человек, которого можно заподозрить в наркомании. Кстати, сразу выясним, — Герман повернулся к администратору. — Что Эльвира сегодня пила и ела? Вообще с утра ничего? Или вы не в курсе?

— Обычно кто-то из ребят ей приносит еду. Но сегодня народу крайне мало, поэтому у нас один официант. Я Эльвире принес с утра кофе и омлет с зеленью. А вот потом она уже ничего не ела, только воду с лимоном просила постоянно.

— Так, пока мы дело открывать не можем — ничего конкретного у нас нет, кроме догадок. Давайте труп на вскрытие, и жду заключение.

Когда все вышли из кабинета, в ресторан зашла Оля. В двух словах Герман ей описал ситуацию.

— Жаль, я ее не успела посмотреть, — Оля покачала головой. — Ну что, идем по винишку?

— Оставайтесь у нас, — услышал последнюю фразу Михаил. — За счет заведения!

— Ой, что-то сегодня не хочется… — начал было отказываться Герман, но Оля его прервала:

— Когда мы здесь еще посидим. Давай!

Их проводили к столику в дальнем конце ресторана, рядом с большими витринными окнами. Изнутри казалось, что на улице лето: зеленые кипарисы, спокойная гладь моря и солнце, клонившееся к закату. Герману очень захотелось, чтобы смерть Эльвиры имела простые, понятные причины: нервы, сердце. И никаких наркотиков.

Минут через десять к ним направился администратор Михаил.

— Извините, вас спрашивает вон та пара. Можно им к вам присоединиться?

Герман посмотрел на людей, появившихся в зале. И глаза его расширились от удивления: за прошедшие с их знакомства три года, он не раз вспоминал ту встречу, и в какой-то момент твердо уверовал, что большая часть воспоминаний ему приснилась.

— Это кто? — спросила Оля.

— Волк и Львица, — пробормотал Герман. — Игнат и Изабелла. Твое первое убийство, — и повернулся к Михаилу: — Да, мы их знаем, спасибо.

Парочка выглядела точно, как три года назад: высокие, крепкие, оба с длинными волосами — у Изабеллы рыжие, у Игната черные. На лице Изабеллы играла улыбка, Игнат был по обыкновению суров.

— Добрый день, — хором сказали они, но садиться не стали и с подозрением посмотрели на Олю.

— Это Ольга, судмедэксперт нашего отделения. Она в курсе, я ей даже гномон показывал. То дело с убийством в спа было ее первым, — представил Ольгу Герман. — Так что садитесь, рассказывайте, как жизнь.

— Очень приятно, — Изабелла улыбнулась еще шире и села за стол.

Игнат ничего не сказал, но уселся рядом с подругой.

— А давайте поедим! — бодро предложила Изабелла, и Герман тут же вспомнил о сильной прожорливости парочки.

— Можно… — промямлила Оля, пожав плечами.

— Мы платим, — припечатал Игнат и подозвал официанта. — Нам на всех нарезки рыбной, мясной, вот этих салатов каждому, и вот этих тоже. Жюльены, — он быстро листал меню, — мне на горячее стейк. Остальные пусть сами говорят, — и Игнат громко захлопнул папку.

— О-о-о, мне тоже мяска, — заворковала Изабелла, — телятину с картофельно-трюфельным кремом, корнишонами и грибами.

— А мы пока ограничимся закусками, — твердо сказал Герман, не любивший никому быть должным, ни ресторану, который обещал вино «за счет заведения», ни странным знакомцам, которые явно чего-то от него хотели.

— Выпьем за встречу! — Игнату и Изабелле тоже успели налить вина, и они, как всегда, с энтузиазмом предложили тост.

Раздался перезвон бокалов. Вино, надо отдать ему должное, было великолепным.

— Опять Сущность тут у вас бродит, — неожиданно сказал Игнат. — Не просто, как бывало, ненадолго сюда пришел. Обычно мы его быстро обратно возвращаем. На сей раз, застрял. Не выкалупливается. Не выковыривается. Ну, вы поняли. Кстати, к гномону давно ходили?

— Давно, — кивнул Герман, по правде говоря, не ходивший к солнечным часам с той самой поры, когда показывал их Оле.

— Печально, — сурово произнес Игнат.

— Плохо, — подтвердила Изабелла.

— Мы сегодня то место навестили. Тени от гномона нет. Портал открыт. Гуляй, не хочу. Сущность и гуляет. Вот раздолье. А вы не следите.

— Предположим, я бы проверял гномон. И как я выясню, в ком сидит ваша Сущность?

— Она такая же ваша, как и наша, — съязвила Изабелла. — Преступления бы лучше анализировали, может, догадались бы. Вот сегодня, что тут случилось?

— Сердечный приступ, — буркнул Герман.

— А если не сердечный приступ? — спросил Игнат. — А если чего похуже?

— Возможно. Вскрытие сделают, станет ясно. Но легче, лично мне, искать Сущность не будет.

Официант принес закуски, и все за столом замолчали.

— Приятного! — пожелал юноша и удалился за вторым подносом съестного.

— Простите, что вмешиваюсь, — не удержалась Оля, — но ведь Герман прав. Как мы можем понять, кто есть кто. И имеет ли это вообще значение? Мы ловим преступника, а откуда он взялся — неважно. В тот раз, три года назад, женщина исчезла из камеры. Замки были на месте, на видео пусто. Но с тех пор у нас такого не бывало. Значит, Сущность возвращалась в ваш мир иначе. Человеческому взгляду незаметно.

— Хорошо бы ваших упырьков посмотреть, — хмыкнул Игнат. — Узнать, что там с убийцами, которых вы ловили, сталось.

Герман вздохнул.

— Слушайте, это займет кучу времени. Вот я ездил в Ярославль, например, по обмену с коллегами. Там при мне было совершено убийство. Три человека замешаны. Их искать?

— Это когда мужик на ценной книжке помешался? — спросила Оля, вспомнив про бутылку оливкового масла, которую ей Герман привез в подарок с места преступления.

— О какой ценной книге речь? — встрял Игнат.

Дожевав, Герман ответил:

— Если коротко, то убили владельца магазина, потому что он совсем дела магазина забросил из-за древнего фолианта. Там что-то про устройство мира…

— Ага, вот оно! — щелкнула пальцами Изабелла. — Фолиант хранителей истины! Думаю, убили Сущность. Его отбросило обратно в пустыню. Так тоже бывает и частенько.

У Германа зазвонил телефон.

— Да, слушаю… Понял. Завтра с утра откроем дело. Ордер нужен на обыск. Надеюсь, за ночь здесь ничего никуда не исчезнет, но без ордера шуровать не рискну. Спасибо!

— Что там? — спросила Оля, а парочка молча уставилась прямо ему в глаза.

— Нашли наркотик. «Белый китаец», на основе фентанила. Завтра откроем дело и вернемся сюда.

— Давайте сегодня вернемся, — ласково сказала Изабелла. — Ночкой. Вряд ли могли что-то попрятать, пока открыты. А ночкой темной, а ночкой лунной захотят замести следочки. — И она нежно провела рукой по ноге Игната.

***

Они сразу заметили, что вход открыт. Но если он постоянно охранялся, значит, распахнулся извне. Из пустыни мимо Волка и Львицы пройти можно было только в одном случае — убив их, убрав с дороги. А из мира людей портал открывался, когда там долго находилась Сущность, в чьем-то теле, в чужом обличии. Так случалось раз в столетия, и приходилось отправляться в путь, на поиски.

Море, возле которого жили Волк и Львица со своими стаей и прайдом, забурлило, запенилось, а небо медленно, но верно, покрывалось тучами. Конечно, из любой тюрьмы пытались сбежать, а пустыня — тюрьма для каждого, кто отбывал там вечное наказание. Всегда бесплотные души бродили по пустыне в поисках выхода, обретения человекости. Однако стражи в оазисе несли службу верно и преданно. Лишь миражи пускали сущности в свои порталы, но сие случалось крайне редко — пропускали миражи неохотно, давая сложные задания, пудря мозги, запутывая и запугивая.

Когда какой-то из сущностей удавалось прорваться в человеческий мир, ее вскорости выбрасывало оттуда обратно в пустыню: мгновенно обнаружив побег, портал захлопывали, а он, перед тем, как закрыться, затягивал беглеца назад. Волк и Львица с удивлением смотрели на основной открытый снаружи портал, потому что он единственный не являлся миражом, а был самым что ни на есть реальным выходом. Потому и стерегли его пуще глаза.

— Получается, портал в мираже захлопнулся, но Сущность не втянул… — недовольно прорычал Волк. — Придется нам с тобой опять идти к людям. Как вспомню, так вздрогну.

— Может, пустыня его сама затянет через основную дверь? — с надеждой спросила Львица, тоже не любившая рядиться в человека.

— Нам нельзя ждать. Натворит там у людей всякого. Он становится сильнее, и деяния его…

— Множатся? — подсказала Львица слово.

— Нет, пожалуй, я бы сказал, укрупняются во зле. Помню, как давно, когда-то, он отравил Александра Македонского, и целая империя рухнула в одночасье. Тогда мы к людям выходили с братом. Сумели утащить сюда Сущность через главную дверь, но то его преступление сильно повлияло на ход истории.

— Разве не все предопределено? — Львица считалась молоденькой в общем контексте бытия, и Волк не удивился вопросу.

— Предопределено, дорогая. И бегство, и деяния той Сущности, которую стережем мы, и которую считают самой тварью из всех, предопределены. Если бы зло исчезло совсем, как люди определяли бы добро? Когда долго у них царит спокойствие, их это развращает. И это тоже было предопределено при создании мира. Но, дорогая, когда портал открывается с той стороны, а мираж не затягивает обратно Сущность, в свою очередь предопределен наш выход к людям.

***

Э, нет, самовольничать ночью в ресторане служителю порядка не годится. Герман резко воспротивился обыску в ночное время, да еще и без ордера. Оля его поддержала — закон есть закон. Во время трапезы Герман вежливо поинтересовался, где остановились Игнат и Изабелла, памятуя о старом пансионате, в котором они жили в свое последнее посещение его родного южного городка.

— Мы поселились в гостинице «Приморская», неподалеку, потому и зашли сюда поесть, — ответила Изабелла. — А тут такое совпадение — и вы здесь!

Герман в это совпадение не верил, но выяснять правду не стал: правда и так яснее ясного.

— «Приморская» — крутая! — поддержала беседу Оля.

— Да, решили шикануть! — Изабелла снова улыбнулась во весь рот, обнажив ряд ровных, белоснежных зубов.

Оставшийся вечер разговор вращался вокруг разных тем, не возвращаясь к ночным прогулкам и распоясавшейся Сущности. «И Слава Богу!» — подумал Герман, немного уставший от потустороннего мира, с этим бы разобраться…

Рано утром они с Олей просмотрели заключение патологоанатома. Действительно, причиной смерти стала остановка сердца, но в желудке нашлось довольно приличное количество «Белого китайца». Врач считал, что, скорее всего, хозяйка ресторана, и правда, не была наркоманкой. Именно поэтому доза сильного вещества оказалась для нее смертельной. «Белый китаец» даже для наркоманов со стажем опасен — слишком сильно действует на организм, а уж что говорить о человеке, ведущем здоровый образ жизни. В мейле от себя врач прибавил: «Если бы сразу сделать промывание желудка, Эльвира вполне могла бы выжить. Но она на недомогание не обратила должного внимания. Скорее всего, подозрений никаких не было. Значит, наркотик могли подсыпать нарочно. Но это мое частное мнение. Расследуйте там. Удачи!»

— Что ж, оформляем бумаги и вперед! — Герман забарабанил по клавишам, обосновывая перед начальством необходимость открытия дела.

— Помощь нужна? — в кабинет ввалился Серега. — Говорят вчера хозяйка «Филеас Фогг» умерла при странных обстоятельствах.

— Слухами земля полнится, — философски изрек Герман, — но, если делать нечего, пошли с нами. Вот почитай заключение, пока я тут допечатаю.

На улице опять было солнечно: погода продолжала радовать. От отделения до ресторана предстояло идти минут тридцать, и все трое единогласно решили прогуляться.

— Я посмотрела данные в базе, — по дороге просветила коллег Оля. — Эльвире тридцать восемь! Прикиньте! Выглядит… выглядела здорово! Я ее как-то встретила случайно в мэрии: высокая, стройная, прямо фотомодель. Но одинокая. Ну, официально не замужем. Детишек нет…

— Такое часто происходит с красивыми бизнесвумен, — изрек Серега. — Им не до нас, мужиков. И не каждый к ним подкатит.

— Ладно вам. Может у нее был бойфренд, — встрял Герман. — Сейчас попробуем выяснить.

Они подошли к ресторану. Как ни странно, он работал.

— Работнички не сильно, видимо, тоскуют. Продолжают деньги зарабатывать, — прокомментировал Герман, толкая тяжелую дверь.

Навстречу вышел вчерашний администратор Михаил. Он поздоровался и тут же спросил, есть ли какие новости о смерти начальницы.

— Новости есть, — кивнул Герман. — Поэтому давайте составим списочек всех, кто вчера здесь работал. А потом мы осмотрим кабинет Эльвиры и поговорим с каждым из вас отдельно. Если кого сегодня нет, за это время вызвоните и попросите прийти.

Михаил выглядел растерянным, но, потерев лоб, он сосредоточился и начал диктовать:

— Начнем с меня. Я работал. Официант Коля. Он вас как раз вчера обслуживал. Бармен Василий. Теперь кухня… Посудомойка Икара. Повар Олег. Два его помощника Евгений и Эдуард. Так… еще уборщица тетя Люся. Все. Сейчас народу очень мало. Даже охранника нет. У нас, если что вдруг, есть тревожная кнопка, но обычно все в порядке. Это в сезон всякое бывает. Сейчас к нам ходят мало, в основном, люди солидные, часто в годах. Короче, ведут себя пристойно.

— Ну ничего себе! Три повара при этом на кухне, — удивился Серега. — Официант и бармен… Не так уж, наверное, и мало людей приходит.

— Понимаете, ресторан большой. Мы не сгоняем людей в кучу. Одни могут сесть в одном конце, другие в другом. Одному бегать тут неудобно. Еще ведь и кабинеты есть отдельные. Иногда компания приходит. Короче, Эльвира всегда говорила: минимум двое официантов, минимум трое готовят. Женька у нас по десертам в основном. Их, кстати, часто заказывают на вынос. Важно поддерживать уровень ресторана. Поэтому минимальное количество людей выдерживаем. Работаем все дни, не меняемся. Выходной один — в понедельник. Иначе сильно упадет зарплата. Но вчера Юра отпросился. Это второй официант. А сегодня-то их опять двое. Вчера я на подхвате был. Помогал Коле, если что.

— Поняли. Спасибо. Пошли в кабинет. — Герман зашагал первым, так как уже помнил, куда надо идти.

Михаилу велели предупредить работников, чтобы готовились отвечать на вопросы. А сами служители порядка принялись осматривать кабинет. На столе и в столе Эльвиры аккуратно лежали деловые бумаги. В шкафу стояли подарочные издания книг по кулинарии и толстые папки со счетами. Там же было отделение для одежды, где хозяйка хранила запасной деловой костюм, две светлых блузки, длинное вечернее платье и пару туфель на высоченных шпильках.

— Ничего интересного, а читать бумаги будем вечно. Давайте приглашать сотрудников, — предложил Герман. — С кого начнем?

Оля посмотрела на список и предложила начать с бармена.

— У него отличный обзор: видит, кто входит и выходит, весь зал у него, как на ладони. Постоянно стоит на своем рабочем месте. По логике, должен быть сейчас не сильно занят, а потому не часто отвлекался на приготовление напитков.

С доводами согласились и попросили Михаила позвать бармена. Тот вошел буквально через минуту: среднего роста, с короткой стрижкой, лет тридцати. Внешность совершенно обычная, без изюминки. Не тянул ни на наркомана, ни на наркодилера.

— Садитесь. — Махнул рукой Герман. Сам он сел на место Эльвиры, а Оля с Серегой за стол переговоров справа от него. Василий уселся напротив, поэтому всем троим наблюдать за ним было удобно. — Расскажите, пожалуйста, о вчерашнем дне с самого начала и до конца. Что вы видели, кого видели. Конечно, про Эльвиру.

Василий откашлялся. Видно было, что ему неловко, но не как человеку в чем-то виноватому, а как непривычному к общению с полицией.

— У нас завтраки. Открываемся в десять, а прийти надо к девяти. Я проверяю все запасы, посуду, раскладываю на витрину выпечку, которую не надо заказывать на кухне, а можно сразу забрать у меня. У Эльвиры строго: хоть и время с запасом, а все должны прийти за час до открытия. Она сама также приходит. Обычно завтракает в ресторане, в зале, но садится сбоку. Там ее не особо видно, это отгороженные друг от друга столики. Попросила стакан воды, капучино и омлет с зеленью.

— Кто готовил?

— Я налил и отнес ей воду. Михаил принес с кухни омлет. Я сделал капучино, когда Эльвира уже поела — она просит его варить после еды. Там как-то вредно что ли сразу запивать. В общем, я смотрю — доела. Начинаю варить. Это быстро. И отнес.

— Она выглядела странно? Плохо себя чувствовала? — продолжал спрашивать Герман.

— Нет, с утра вела себя как обычно. Позавтракав, прошла на кухню, потом к себе в кабинет.

— Весь день там провела? — уточнила Оля.

— Иногда выходила. Вот тогда странности я заметил… А, еще воду постоянно просила. Я даже предложил сразу графин ей отнести. Да, так вот… Выходила и что-то говорила Коле, официанту. Но спутанно так. Он старался не подавать виду… мало ли. Но после трех примерно, точно не скажу, Эльвира вообще не выходила сюда. В шесть тридцать ее обнаружил Михаил, наш администратор. Она успела его вызвать и отключилась…

После Василия вызвали уборщицу, которая, по логике, должна постоянно ходить по ресторану и прибираться. Ее рассказ ничего принципиального к предыдущему не добавлял. Эльвира завтракала, много пила (тетя Люся видела, как в кабинет носили воду) и странно себя вела. Официант Коля видел даже меньше — он занимался клиентами, которые, пусть и в малом количестве, но присутствовали, а еду и воду в кабинет начальнице носил Михаил. Настало время кухни. Первым пришел Евгений, главный по десертам.

— С утра я готовил для витрины, а потом поступил заказ на доставку, причем большой. Поэтому никакого отношения к приготовлению завтрака для Эльвиры не имел, — объяснил он. — Я с ней вообще редко общаюсь. Когда она приходит… приходила на кухню, Эльвира обычно разговаривала с Олегом, нашим шефом. Моей работой была довольна и не более. Сама-то она сладкое не ест, может, поэтому я ее особо не интересовал — нет нареканий и ладно.

Второй помощник повара тоже, как выяснилось, общался с хозяйкой мало.

— Поздоровается вежливо — вот и весь разговор, — сказал он. — Готовит ей почти всегда Олег, за редким исключением, если в этот момент надо срочно готовить для важного посетителя. Но он меню с ней оговаривает заранее, поэтому такое происходит нечасто. Я и рад — у Эльвиры какое-то специальное питание, заморочишься. А Олег приноровился, он тут с самого начала работает.

— А кто тут работал до вас? — спросил Герман.

— Ой, не знаю… Ресторан открылся четыре года назад. Но первые два помощника шефа Эльвире не понравились, и она быстро на их место нашла нас с Женей. Насколько я знаю, с самого начала тут работает Василий и Олег. Остальные приходили уже при мне. На сезон набирают временную публику, а мы работаем круглый год.

Так как шеф-повар готовил для ВИП-клиентов, которые расположились в отдельном кабинете, видимо, надолго, следующей позвали Икару. Посудомойка, скорее, походила на ученого или учительницу — строгое лицо, очки, короткая модная стрижка.

— Свои чашки и бокалы бармены моют сами в посудомойке, которая у них стоит в баре. Если только летом, когда у них много заказов, мне относят. Но в сезон нас здесь двое моет. Что-то странное? Хм… Эльвира расстроенная была. Я заметила. Еще подумала: «Наверное, какие-то неприятности». Но потом забыла про это, честно говоря.

— А когда она выглядела расстроенной? После завтрака или сразу с утра? Говорят, она странно себя потом вела, а с утра, вроде, как обычно.

— Нет, прямо с утра, до завтрака. Она всегда на кухню заходит, с Олегом оговаривает, что из продуктов есть, что надо докупить. Свое меню на день утверждает. Ест она мало, но по часам. И вот тогда я заметила, что расстроена. Понимаете, остальные у нас мужики — они могут и не видеть таких вещей, а я по-женски заметила.

— А что у Эльвиры с личной жизнью? — решил спросить Герман у внимательной по женскому вопросу Икары. — Или она все время на работе?

— Почти постоянно на работе, — кивнула Икара, — но у нее есть мужчина. Это я вам точно говорю! — посудомойке явно не с кем было посплетничать, а тут такая благодарная публика. — Но он, думаю, женат!

— Почему? — чуть ни хором спросили служители порядка.

— Во-первых, — загнула один палец Икара и гордо посмотрела на несведущих полицейских, — она с ним нигде не появляется, а мероприятий тут бывает достаточно, и она на большинстве присутствует. Люди приходят с парой, Эльвира всегда одна. Во-вторых, ей несколько раз звонили при мне, и она начинала разговаривать очень ласково, но сразу быстро уходила. А по работе она совсем иначе говорит и, если уходит уединиться, то с нормальной скоростью. В-третьих, ей приносят цветы и подарки. Я как-то вышла к главному входу, а как раз принесли коробку красивую и огромный букет роз. Так вот, там были сплошь сердечки и записка вложена «Любимой Элечке от С.» Понимаете? Нет? Он не стал свое полное имя писать! — припечатала Икара, которую смело можно было брать на работу в полицию.

***

Вторым признаком того, что дело плохо, были остановившиеся песочные часы. В мире пустыни времени не существовало, но некие его измерения незримо присутствовали: часы, связанные с природой — песочные, цветочные, солнечные. В мире людей они немедленно сигнализировали об открывшемся или закрывшемся портале, так как оттуда никакие порталы миражей или главный реальный портал видны не были. И те, кто покидал по тем или иным причинам пустыню, могли судить по этим часам, разбросанным по всей земле, что происходит.

Песочные часы возникли у открытого портала неожиданно. Вдруг, в какой-то момент, Волк и Львица увидели в мареве огромную колбу, в которой весь песок уже пересыпался в нижний отдел. Обычно часы сами переворачивались и все начиналось сначала. Но теперь они висели в воздухе и отказывались двигаться.

— А какой период времени часы отсчитывают? — спросила Львица.

— У нас нет отсчета времени, — ответил Волк подруге. — Песок сыпется, пока в мироустройстве все идет своим чередом. Но, когда Сущность покидает пустыню и долго скитается по земле, не возвращаясь обратно, когда порталы захлопываются, не всосав ее обратно, когда наш, основной вход, наоборот, распахивается, причем снаружи, песок быстро просыпается вниз, а колба не переворачивается, застывая.

— Мы можем ее качнуть? — Львица посмотрела на свои сильные лапы.

— Увы, нет. Часы перевернутся сами, когда дверь захлопнется. А ты уже знаешь, что это произойдет, когда мы вернем сюда Сущность. Она устала, вымотана долгим пребыванием в пустыне и краткими набегами на мир людей, ведь поиск порталов в миражах и насильное водворение обратно ее тоже ослабляет. Однако, чем дольше она задерживается там, тем сильнее становится.

— Как мы найдем ее? В прошлый раз было нелегко!

— Мы пойдем к одним из немногих действующих часов. Помнишь, тот городок у моря и солнечные часы на холме? Туда и двинемся.

Из стаи и прайда Волк вызвал двоих, самых испытанных и опытных стражей.

— Вам выпало нелегкое задание, — объявил он им. — Мы уйдем из пустыни и будем искать Сущность, чтобы вернуть ее обратно. Вам предстоит денно и нощно следить за выходом, так как он теперь постоянно открыт. Вам предстоит смотреть за часами. Как только они опять перевернутся и вниз посыплется песок, вы поймете, что дело сделано, и мы скоро вернемся. Тогда ждите нас с распахнутой дверью, чтобы мы смогли войти, а потом мы вновь запрем главный портал. Следите за другими сущностями: вы должны учуять их приближение, а прийти они захотят, поняв, что их силы увеличились, а выход открыт. Сейчас настало время дежурства, без устали, без сна и отдыха.

Волк и Львица повернулись мордами к выходу и медленно пошли в марево, постепенно исчезая из виду… Оставшиеся волки и львы выстроились полукругом, заслонив собой выход. Дежурные выдвинулись вперед. По пустыне прокатилось негромкое, но суровое рычание. Начавшие было возникать миражи развеялись. Сущности, разбросанные на долгие пески друг от друга, все поняли: выход, как и прежде, находился под охраной.

***

Наконец в кабинет зашел шеф-повар. Олег словно сошел с картинки: высокий, довольно полный, с лихо закрученными седыми усами и в приплюснутом белом колпаке. С ним начали с того же: как проходил день Эльвиры.

— Утром она, как обычно, зашла к нам на кухню. Обсудили, какие продукты надо бы закупить, что уже списать из-за срока годности. Она всегда в это вникала сама, и заказывала у поставщиков. Такой уж был характер… Перфекционистка… — он вздохнул. — мы обсудили ее меню на день. У Эльвиры были проблемы с желудком, хотя она старалась их ни с кем не обсуждать, но я знал. Сделал ей омлет из одного яйца с зеленью. Позже мне Михаил, наш администратор, сказал, что она есть не хочет. Я забеспокоился: Эльвира старалась есть строго по часам, даже когда уезжала по делам. Когда выдалась минутка, пошел к ней сюда, в кабинет.

— Во сколько это было? — уточнил Герман.

— Примерно около двух. Эльвира всегда обедает в час, но я раньше не смог к ней подойти. Она была очень бледной, выглядела нездоровой. Я ей сказал: «Может тебе домой пойти?» — мы на ты, когда нет рядом никого. А она: «Да, видимо, грипп или, не дай Бог, ковид. Пойду чуть позже». Таблетки приняла какие-то жаропонижающие. И все, больше я Эльвиру живой не видел. — Олег печально покачал головой.

— Извините, такой еще вопрос. Нам тут нашептали, что у нее был какой-то мужчина и, скорее всего, женатый.

— Ох, это Икара? Сует свой нос везде! Отвечу. Сейчас-то уже чего скрывать… Да, у Эльвиры был любовник. Почему я знаю: именно он меня ей и рекомендовал. Сам я не собирался уходить с работы — я в московском ресторане высокой кухни служил. А тут Александр Сергеевич как насядет! Его Александром назвали в честь Пушкина, потому что Сергеевич… Так вот, он отельер. Владеет в Москве тремя гостиницами и здесь, на юге, построил несколько. Говорит мне вдруг: «Я своей любимой женщине решил подарить ресторан». Я, дурак, спрашиваю: «Жене что ли?» А тот засмеялся: «Нет. Любовнице. Разводиться я не буду, куда мне мою бросать в пятьдесят-то лет с двумя взрослыми детьми. А Эле надо оставить что-то, дело какое-нибудь». Короче, ехать я не планировал, но жена, как узнала, начала канючить: «Поехали, поехали, мы же хотели жить у моря». Мы сюда с ней съездили, все посмотрели и приняли решение.

— Вы нам, на всякий случай, оставьте координаты тезки Пушкина. Мало ли. Тут подозрение на убийство, отравление сильным наркотиком. Придется за все ниточки дергать, — Герман специально сказал Олегу правду: и чтобы тот телефончик отельера с большим энтузиазмом дал, и чтобы подумал в сторону наркотика, кто мог его подсунуть Эльвире.

— Телефон дам. — Олег посмотрел в своем мобильном и продиктовал номер. — Сашка сейчас здесь. Вы не удивляйтесь, я его знаю с института гостиничного хозяйства. Учились вместе когда-то. Но поаккуратнее, пожалуйста. Он с женой не часто приезжает, но сейчас именно такой случай… Про наркотики… Ох, — опять охнул повар, — ничего себе! А то я и думаю, чего вы нас допрашиваете. Могу точно сказать: у нас тут наркоманов нет. И смерти Эле никто не желал. Зачем? Зачем ее убивать? Она строгая, спуску работникам не дает. Но за это не убивают, ведь так?

— Всякое бывает… — проворчал Герман. — А жена вашего друга не в курсе была их отношений?

— Нет, Сашка ее берег. Понимаете, давний брак. Элю он отправлял в Италию, Францию учиться ресторанному делу. Но сталкивать женщин он не хотел категорически! Ресторан полностью принадлежит Эльвире. Саша сказал так: «Если я вдруг помру, моя доля отойдет жене, а этого допустить нельзя». Так что тут все оформлено на Элю.

— Кому же бизнес отойдет? — спросила Оля.

— Родители у Эли пожилые, они вряд ли. Сестра есть. Она может возьмется за дело. Все здесь живут.

— Ага, еще и сестра… — Герман пометил себе в блокноте. — Спасибо. Очень нам многое прояснили. Правда, без намека на убийцу, однако, появились новые лица.

— Не за что. Никто из них Эле зла не желал. — И Олег, чуть ссутулившись, покинул кабинет.

Какое-то время Герман просматривал свои записи.

— Слушайте, не собаку же вызывать наркотики искать, — отвлекся он от бумажек. — Бред какой-то. Есть жена любовника Эльвиры, которая могла о ней все-таки узнать и хотеть убрать с дороги. Пути господни неисповедимы: сегодня муж не хочет разводиться, а завтра захочет; сегодня любовнице только ресторан принадлежит, а завтра — она уже наследница его состояния. Есть сестра, которая, на первый взгляд, не проявляет к управлению рестораном никакого внимания. Пути снова неисповедимы: в душе может сильно хотела. Да, убивать человека из-за этого не станешь. Но…

— Пути неисповедимы, — перебил Серега, — поэтому вполне могут и убить.

— Главное, ты прав, вовсе не в потенциальной злобности персонажей, а в том, что вчера здесь никого из них не видели. Если только кто-то в шапке невидимке прошел.

В этот момент у Германа зазвонил телефон.

— Слушаю! Да, Изабелла. Мы в ресторане. К вам подойти? Хорошо, заглянем. — Он дал отбой и посмотрел на Олю. — Нам с тобой надо бы заглянуть к нашим знакомым. Прости, Серега, тебя не берем — они не любят незнакомцев. Но информацию дать полезную могут.

Серега не обиделся: информаторы у всех свои, и в подавляющем большинстве случаев они не хотят светиться. Он и сам пока планировал поспрашать народ, узнать, кто у них может промышлять «Белым китайцем».

Номер Игната и Изабеллы в «Приморской» отличало от комнаты в пансионате «Свердлов» многое, но только не здоровые мусорные мешки с упаковками из-под еды.

— Какие вы молодцы! Что ни случись, а аппетит отменный! — не удержался от ехидства Герман.

— Садитесь-садитесь! И вас угостим, — Изабелла улыбнулась и потянула Германа за рукав к креслу. — И вас, Оленька, угостим. Садитесь рядышком.

Оля и Герман утонули в широких креслах и уставились на круглый журнальный стол, уставленный разной едой. В животах заурчало — как-никак обеденное время, а с утра не ели. Изабелла тут же начала раскладывать на тарелки закуски, а Игнат достал из пакета бутылку с вином и принялся выкручивать пробку штопором.

— Вы нам что-то рассказать хотели? — нетерпеливо спросил Герман.

— Да, сейчас выпьем за здоровье ныне живущих и приступим.

Герман знал, что от этих двоих отделаться трудно и смирился с перспективой есть и пить посреди рабочего дня.

— Итак, что мы узнали, — поставив бокал на стол, сказал Игнат.

— Вчера ночкой лунною… — пропела Изабелла.

— Так вы вчера таки пошли по ресторану лазить? — нахмурился Герман.

— Ну пошли. Не бойтесь, нас не увидели бы, — заверила Изабелла. — Зато мы от души пошарили там.

— Не сомневаюсь, — буркнул следователь.

— Мы нашли наркотик! — гордо сообщил Игнат.

— Собака, простите, нам бы тоже нашла.

— Не факт! Видите ли, мы с Изабеллой провели небольшое исследование, и оказалось, что прячут от в том числе собак, «Белого китайца» в числе прочего в сахаре. Еще используют перец и горчичный порошок, но мы решили начать с сахарного песка, как наиболее вероятного варианта. Вы, Герман, верно заметили — в какой-то степени, я собака, — Игнат ухмыльнулся. — У Изабеллы, поверьте, чутье не хуже. Но мы, как бы выразиться, продвинутые в этом плане. Что ваши, обычные собаки не унюхают, то мы запросто!

— Короче, в сахарном песке эта гадость, — прервала пылкую речь друга Изабелла.

— Чего ж они от нее не избавились? — удивленно спросила Оля.

— Полагаю, от жадности, — ответил Игнат. — Штука дорогая.

— Может быть и другая причина, — задумчиво произнес Герман, — если высыпать целый пакет сахара в помойку, его могут найти и удивиться: чего это целый пакет выбросили. А учитывая происшествие, могли и нам доложить. Конечно, можно было унести подальше от ресторана, но я бы на месте преступника опасался разгуливать с наркотиком, пусть и зарытом в сахарный песок. Преступник обычно нервный и параноидальный.

— Мы вам что предлагаем-то, — Изабелла помахала куском колбасы и отправила его в рот. — Вы сейчас поешьте, попейте, а потом идите в ресторан. Песочек стоит в мисочке в баре. Мисочку мы пометили незаметненько — я маркером светло-коричневым мазнула. В глаза не бросается, но, если знать, заметите. Там стоит несколько мисочек: их несут на стол, когда кофе или чай просят с сахаром. Все они накрыты крышкой. Она не завинчивается и легко открывается, как на любой сахарнице. Внутри еще ложечка. Но это неважно. Вы, короче, спихните сахарницу на пол и закричите так, будто вы случайно: «Надо же, песок просыпался!»

— Сообразим, — прервал спектакль Герман. — Спасибо, попробуем. Сущность свою не учуяли пока?

— Думаем, она рядом. Чуем, конечно. Здесь где-то бродит. Но в кого засела, пока не поймем.

По дороге обратно в ресторан Герман обсуждал с Олей, как лучше подойти к бару, чтобы «случайно» смахнуть сахарницу. Она стоит внутри бара, а зачем им внутрь? Короче, задачка. Решили действовать при помощи отвлекающего маневра.

— Покажите, пожалуйста, нам, где у вас хранятся спиртные напитки, — попросил Герман бармена. — Буквально на минуту вас отвлечем, все равно клиентов пока нет.

Василий особо не понимал, зачем полиции понадобился склад со спиртным, но подчинился — а куда деваться. Как только он отошел от бара, Оля зашла за стойку и, разглядев маленький мазок маркера, шарахнула ладонью по несчастной сахарнице. Та грохнулась на пол. Разбиться сахарница не могла, так как была сделана из пластмассы, но песок рассыпался лихо.

— Надо же! — всплеснула руками Оля. — Песок просыпался! — фразу Изабеллы она произнесла автоматически, чувствуя себя полной идиоткой.

Однако куда большим идиотом себя показал Василий: он рванул к выходу. Герман хотел его чуток попреследовать для тонуса, но Михаил подставил бармену подножку, и преследование прекратилось, не успев толком начаться.

Василия повели привычным маршрутом — в кабинет Эльвиры. Герман хотел его допросить по горячим следам, чтобы он не успел ничего придумать. В то же время Оля аккуратно собрала сахарный песок в пакет для вещдоков.

— И куда это мы так бежали? — спросил Герман ласково Василия. — И что у нас в сахаре?

Василий насупился и молчал.

— Видите ли, Василий, в сахарном песке наркотик, причем тот же, каким отравили Эльвиру. Упираться можно, но не советую. Все против вас, — Герман не стал говорить, откуда добыл сведения. В отчете потом напишет что-нибудь. Да, в конце концов, скажет, информаторы напели, кому «Белого китайца» сплавили.

Блемкнул телефон, и Герман открыл пришедшее от Сереги сообщение. «Мне шепнули, кто берет китайчика. Выйди на минуту. Не хочу писать». Посмотрев на сидевшего в наручниках Василия, Герман взял ключи со стола.

— Посиди покамест. Бежать не советую.

Он запер кабинет, и остался стоять около двери. Вскоре подошел Серега.

— Не поверишь! — зашептал он. — Покупает мужик по прозвищу «Пушкин». Ходит слушок, что продают в «Прибрежной» и, не поверишь, в этом ресторане.

— Поверю. Мы нашли тут немного в сахарном песке в баре. А вот кто у нас «Пушкин»?

— Отельер Александр Сергеевич?

— Думаю, да. Пошли дожимать бармена.

Василий сидел, опустив низко голову.

— Рассказывай, зачем и как убил Эльвиру. Что она тебе сделала плохого? — с укоризной в голосе спросил Герман.

— Ничего, — еле слышно прошептал Василий. — Ничего, — обреченно повторил он. — Меня попросили.

— Кто попросил? — и Герман, и Серега понимали, что сейчас надо давить. Чуть позже он успокоится, возьмет себя в руки и замолчит, не желая сдавать ни себя, никого другого. По сути-то, можно уйти в несознанку: не знал про наркотик, не ведал, кто-то подложил…

— Пушкин, — одними губами произнес Василий. — любовник Эльвиры.

— И зачем ему травить любимую женщину?

— Любимую? Он никого не любит, поняли?! — Василия прорвало, и он начал говорить, практически не останавливаясь, без передышки…

Вечером Александра Сергеевича взяли. Герман понимал, что с приговором будет очень много сложностей: в отеле и ресторане нашли пакетики с сахаром, в которых прятали «Белого китайца», но прямых свидетельств против «Пушкина» не было, о чем он и твердил при задержании. Только показания Василия свидетельствовали против, однако, как заметил адвокат, мгновенно позвонивший в полицию, бармен просто пытался свалить с себя часть вины за убийство.

В номере Изабеллы и Игната после задержания «Пушкина» собралась все та же компания.

— Рассказывай! — попросила Оля, которой при допросе в кабинете не было.

— Ужасная, ребята, история. По словам Василия Александр Сергеевич устроил его в ресторан с одним условием — толкать «китайца». Василию пришлось согласиться, так как когда-то «Пушкин» отмазал его от тюремного срока, который тот мог получить по глупости. Они с приятелями по универу спьяну полезли грабить минимаркет, и им шили групповое вооруженное нападение — у одного из них был нож. Никто не пострадал, но полиция по вызову приехала мгновенно, ребят арестовали. Александр Сергеевич помог, но предупредил, что должок будет платежом красен. Бармен согласился и продавал замаскированные в сахарных пакетиках наркотики.

— А Эльвира ничего не знала? — ахнула Оля.

— Нет. Более того, ей ресторан не от любви большой открыли, а как раз для отмывания денег. Александр Сергеевич частенько в ресторан заглядывал не только, чтоб на любимую посмотреть, но и дела поделать. Всех поставщиков Эльвире мягко рекомендовал тоже он. Она, ничего не подозревая, принимала товар, списывала… короче, делала то, что ему от нее и было нужно.

— Убил-то зачем, гадина? — спросила Изабелла, привычно наполняя тарелки снедью.

— Она узнала. Кто-то ей намекнул, что могут быть неприятности из-за таких дел. Эльвира не поверила, но решила из лучших побуждений предупредить Александра. Как говорит Василий, она думала, его хотят подставить. Однако «Пушкин» понимал, что Элю надо убирать или рассказать ей правду. Зная о ее принципах, он был уверен, что она правду не примет. Оставлять в живых было опасно, ведь Эльвиру попытались использовать против него раз, попробуют и другой. Слишком велик был риск. О ресторане Александр Сергеевич не беспокоился: когда он его открывал, то оформил на себя генеральную доверенность, которая ему давала право действовать от имени Эльвиры, а в случае смерти, взять управление на себя. Она тогда не видела в этом ничего дурного, наоборот, считала свой бизнес подстрахованным с его стороны.

— Вот и вся любовь, подарки, розы, — расстроилась Оля. — Воздушные замки! А как Василий убил-то Элю в итоге? Она же ничего не ела в тот день.

— Ела. Омлет угрозы не представлял, да и подсыпать туда Василий ничего не смог бы. Но Эльвира, практически не нарушавшая свою диету, каждый день просила ей делать капучино. Так как в воде «китайчик» не растворяется, он им посыпал «шапку» на кофе, а сверху и так малозаметные белые крупинки присыпал корицей. Доза была большой даже для наркомана. Сначала, как водится, Эля почувствовала прилив радости, но у нее быстро появились плохие симптомы, которые она, по полному незнанию эффекта от наркотика, отнесла на грипп и ковид. Врач считает, что выпитые ею жаропонижающие только усугубили ее состояние.

Выходя из гостиницы, почти в полночь, Герман и Оля увидели скорую. В больницу с приступом забирали жену «Пушкина», на которую обрушилось сразу две беды: она узнала, что ее мужа подозревают в хранении и распространении наркотиков, и что у него несколько лет была любовница.

Для действий Василия суд не нашел никаких смягчающих обстоятельств. По городу прокатились аресты — удалось схватить нескольких наркодилеров. Александра Сергеевича увезли в Москву. У него нашлись покровители, которые очень хотели замять дело. Но срок ему все же дали, хотя организацию убийства Эльвиры адвокату удалось с него снять.

***

На следующий день Герман с Олей пошли к солнечным часам. Гномон, как и положено, отбрасывал тень.

— Забрали они его все-таки, — тихо сказала Оля.

— Надеюсь. Пусть хоть немного, но меньше стало бродить зла под солнцем, — ответил Герман, не зная, насколько он не прав: именно под солнцем теперь зло и бродило….

***

Огромные песочные часы, вздымавшиеся к небу, с бешенной скоростью начали переворачиваться. Зашуршал песок. Дежурные быстро встали в дверной проем, не давая порталу захлопнуться. Из марева вынырнули две морды. Волк и Львица быстрыми скачками приближались к входу в пустыню.

— Успели! — выдохнули они и потрясли мордами, смахивая с шерсти пот и песок.

Где-то вдали бестелесный он снова брел под раскаленным солнцем. Несуществующие глаза лихорадочно искали новый мираж.

Примечания

1

Все записано изысканно государевым писарем под диктовку Германа Игнатьевича накануне

2

Внимание! Начинай! Быстро!

3

Какой кошмар!

4

Настоящие слова Л. Н. Толстого

Content

Виктория Балашова
Вино с нотками смерти

Затмение солнечных часов

Вино с нотками смерти

Англичанка умирает под Рождество

Ресторан повышенной готовности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Хранители истины

Иллюзия миража

Безмолвные показания нот

В поисках золотой рыбки

Невеста для демона

Песок просыпался

Примечания