Лорен Бьюкес

Сияющие

© Т. Чамата, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Мэттью

Харпер

17 июля 1974

Он сжимает в потной ладони пластиковую оранжевую лошадку, спрятав руку в карман пиджака. Для самого разгара лета одежда слишком уж теплая, но у него давно вошло в привычку переодеваться в рабочее, когда он выходит на дело. В частности – в джинсы. Его шаг уверенный и твердый, несмотря на хромоту, – по нему видно, что он вышел не на бесцельную прогулку. Харпер Кертис далеко не бездельник. И время не ждет. За редкими исключениями.

На земле, скрестив ноги, сидит девочка. У нее голые коленки, белые, острые, словно птичьи косточки, и на них виднеются следы от травы. Заслышав шорох гравия, она вскидывает на него взгляд, но ненадолго. Все, что он успевает увидеть, – карие глаза под занавесью спутанных грязных волос, а потом она вновь возвращается к своему занятию.

Харпер немного разочарован; он надеялся, что глаза у нее будут синими – как озеро вдали от побережья, где бескрайние воды становятся похожи на океан. А коричневый – цвет мелководья и поднятой со дна грязи, в которой ни черта нельзя разглядеть.

– Что ты делаешь, золотце? – интересуется он у девочки с фальшивым энтузиазмом и присаживается рядом с ней в жиденькую траву. Да уж, он в жизни не встречал детей с таким гнездом на голове. Ее словно изрядно помотало по пыльной буре, а потом выбросило вместе с мусором, который остался валяться вокруг. Его много: проржавевшие консервные банки, стоящее на боку велосипедное колесо с выскочившими из обода спицами, щербатая чайная чашка, которую девочка поставила перед собой вверх дном, из-за чего серебристые цветочки у ободка утонули в траве. Ручка у чашки сколота – на ее месте осталась лишь пара притупившихся обрубков. – Пьешь чай?

– Нет, – бурчит она в скругленный воротничок своей клетчатой рубашки. Для ребенка с веснушками она слишком серьезная. Ей это совсем не идет.

– Ну и ладно, – говорит Харпер. – Я все равно больше люблю кофе. Не нальете мне чашечку, мадам? Черный, пожалуйста, и три ложки сахара. – Он тянется к обшарпанному фарфору, но девочка с возгласом шлепает его по руке. Из-под перевернутой чашки раздается низкое, весьма недовольное жужжание. – Господи, что у тебя там?

– Не чай, я же сказала! Я играю в цирк!

– Правда? – Он улыбается, нарочито глуповато и беззаботно, показывая, что не обижается, и ей не стоит принимать все так близко к сердцу. Но ладонь саднит от удара.

Девочка смотрит на него с подозрением. Не потому, что боится его – или того, что он может с ней сделать, – а потому что злится на него за недогадливость.

Теперь, оглядевшись, он действительно замечает раскинувшийся вокруг них разваливающийся цирк: его арену, выведенную на земле пальцем, канат в виде сплющенной соломинки для питья, устроенной на паре жестяных банок, и колесо обозрения – стоящее у куста погнутое велосипедное колесо, которое девочка подперла камнем, а между спиц засунула вырванных из журналов бумажных человечков.

А ведь этот камень прекрасно бы уместился у него в кулаке. И велосипедная спица легко проколола бы девочке глаз – прошла бы насквозь, словно через желе.

Он сильнее стискивает лошадку в кармане. Яростное жужжание, доносящееся из-под чашки, вибрацией расходится по позвоночнику, отдается в паху.

Чашка подпрыгивает, и девочка тут же прижимает ее к земле.

– Ой! – смеется она, и наваждение рассеивается.

– Да уж, еще какой «ой»! Кто там у тебя? Лев? – Он легонько толкает ее плечом, и ее недовольство сменяется на улыбку, пусть и почти незаметную. – Так ты, значит, дрессировщица? Будешь учить его прыгать через горящие кольца?

Она улыбается шире, сверкая белоснежными зубками. На ее округлых щеках россыпью выделяются яркие веснушки.

– Не-а, после прошлого раза Рэйчел не разрешает мне играть со спичками.

Один из клычков у нее вырос неровно: слегка налезая на резец. А благодаря улыбке даже мутная грязь карих глаз кажется сущей мелочью – теперь в них виднеется блеск, от которого трепещет сердце. Зря он сомневался в Доме. Она идеальна, как и все остальные. Его сияющая девочка.

– Я Харпер, – представляется он, затаив дыхание, и протягивает руку. Она пожимает ее, придерживая чашку свободной ладонью.

– А вы незнакомец? – спрашивает она.

– Уже нет. Я ведь сказал, как меня зовут.

– А я Кирби. Кирби Мазрахи. Но когда вырасту, буду Лори Стар.

– Это когда ты приедешь в Голливуд?

Она подтягивает чашку поближе, вызывая в запертом насекомом новую вспышку гнева, и Харпер понимает: не стоило это говорить.

– А вы точно не незнакомец?

– Ну, ты же хочешь выступать в цирке? Кем же Лори Стар будет? Воздушной гимнасткой? Наездницей на слонах? Клоуном? – Он прикладывает палец к верхней губе, шевеля им. – Или дамой с усами?

К его облегчению, Кирби хихикает.

– Ну не-е-ет!

– Будешь укрощать львов! Метать ножи! Глотать факелы!

– Я буду ходить по канату. Я даже немножко умею! Хотите, покажу?

Она хочет подняться, но он перебивает ее, охваченный отчаянием:

– Нет, подожди! Можно посмотреть на твоего льва?

– Да там не лев, если честно.

– А вдруг ты обманываешь? – не сдается он.

– Ладно, но только осторожно, а то он улетит. – Она самую чуточку приподнимает чашку. Харпер, уложив голову на землю, щурится, заглядывая внутрь, и вдыхает успокаивающий запах примятой травы и чернозема. Под чашкой кто-то шевелится. У него мохнатые лапки и черно-желтое тельце; его усики касаются края чашки, и Кирби, ахнув, вновь прижимает ее к земле.

– Ничего себе, какой большой шмель, – говорит он, присаживаясь на корточки.

– Знаю, – гордо отвечает ему Кирби.

– А ты нехило его разозлила.

– По-моему, он не хочет выступать в цирке.

– Хочешь, покажу тебе фокус? Ты мне только доверься.

– А какой?

– Тебе же нужен канатоходец?

– Нет, мне…

Но он уже поднял чашку и накрыл взвинченного шмеля ладонями. Глухой звук, с которым отрываются его крылышки, напоминает о вишне, которую Харпер целое лето собирал в Рапид-Сити, – с точно таким же звуком он срывал ее с черенков. Он ведь колесил по стране в поисках работы словно ужаленный. Пока не нашел Дом.

– Что ты делаешь?! – кричит Кирби.

– Так, теперь нам нужна липучка для мух. Натянем ее между банками, и наш шмелек сможет по ней ходить, но точно не упадет. Есть у тебя липучка?

Он усаживает шмеля на край чашки. Тот цепляется за нее лапками.

– Зачем ты с ним так?! – Она бьет его по руке открытыми ладонями быстро и буйно.

Такая реакция его удивляет.

– Мы же играем в цирк?

– Ты все испортил! Уходи! Уходи-уходи-уходи-уходи! – повторяет она, продолжая его колотить.

– Ну хватит, хватит, – смеется он, но она не останавливается. Он перехватывает ее руку. – Сказал же. Заканчивай-ка ты нахрен, малышка.

– А ты не ругайся! – кричит она и вдруг начинает рыдать. Не этого он ожидал от их первой встречи – хотя планировать их всегда довольно бессмысленно. Дети непредсказуемы, и это так утомляет. Поэтому он их и не любит. Лучше дождаться, пока они подрастут – вот тогда-то все будет по-другому.

– Ну ладно, ладно, прости. Только не плачь, хорошо? У меня для тебя подарок. Не плачь, пожалуйста. Смотри. – Он не знает, что еще делать, поэтому достает из кармана лошадку. Точнее, пытается, потому что ее голова за что-то цепляется, и ему приходится выдергивать ее силой. – На, бери. – Он пихает лошадку девочке в руки. Как талисман – один из тех, что связывают все воедино. Не поэтому ли он взял ее с собой? Лишь на мгновение в его мыслях мелькает сомнение.

– Что это?

– Лошадка. Не видишь, что ли? Лошадка-то явно лучше, чем какой-то дурацкий шмель, согласись?

– Но она игрушечная!

– Да знаю я, чтоб тебя. Бери уже, а? Это подарок.

– Не хочу. – Она шмыгает носом.

– Ладно, это не подарок, а вклад. Я отдам тебе лошадку, а ты будешь ее охранять, как в банке.

Солнце припекает затылок. В пиджаке становится слишком жарко. Ему сложно собраться с мыслями и хочется поскорее уйти.

Шмель, свалившись с края чашки в траву, заваливается на спинку и беспомощно сучит лапками в воздухе.

– Ладно.

Ее слова успокаивают его. Все так, как и должно быть.

– Самое главное – не потеряй ее, хорошо? Я за ней вернусь. Договорились?

– А зачем?

– Потому что она мне очень нужна. Сколько тебе лет?

– Шесть, но через три месяца будет семь.

– Вот и отлично. Просто чудесно. Самое то. Планета вертится, как твое колесо обозрения. Когда подрастешь, мы снова встретимся. Не забывай обо мне, золотце, ладно? Я обязательно за тобой вернусь.

Он встает и отряхивает джинсы, а потом разворачивается и быстро уходит, лишь немного прихрамывая. Девочка провожает его взглядом – он переходит дорогу, а потом идет к железнодорожным путям и вскоре скрывается среди растущих вокруг деревьев. Только тогда она смотрит на пластиковую лошадку, влажную от его пота, и кричит ему вслед:

– Да? Как будто мне нужна твоя дурацкая лошадь!

Она бросает ее на землю, и игрушка, отскочив, падает рядом с велосипедным колесом обозрения. Под безучастным взглядом ее нарисованных глаз по земле ползет шмель, сумевший перевернуться.

Но за лошадкой Кирби еще вернется.

Куда она денется.

Харпер

20 ноября 1931

Песок проваливается под ногами – не песок даже, а зловонное льдистое месиво, от которого ботинки с носками насквозь промокли. Харпер ругается себе под нос, тихо, так, чтобы не услышали его преследователи. В темноте раздаются их крики: «Где он? Вы его поймали?» Если бы не было так чертовски холодно, он бы рискнул уйти по воде. Но его и так трясет от дующего с озера ветра, заползающего под рубашку, – залитое кровью пальто пришлось бросить за баром.

Он пробирается дальше по пляжу, чавкая грязью, среди сваленного повсюду мусора и гниющей древесины. У самой кромки воды стоит какая-то халупа из картонных коробок, склеенных между собой просмоленной лентой, – неплохое место, чтобы укрыться. Сквозь щели коробок просачивается свет фонаря, и вся развалюха будто бы светится. Харпер не понимает, почему люди вообще уходят жить так близко к воде. Может, думают, что все и так пошло под откос, и хуже уже просто не будет. Ну да, ведь никто не придет и не насрет им под дверь. И уровень воды не поднимется после дождя, ко всем чертям смыв их насквозь провонявшее жилище. Проклятый Гувервилль[1]. Пристанище всеми забытых людей, для которых неудачи стали привычным делом. Никто не будет скучать по ним. И уж точно никто не будет скучать по сраному Джимми Грэбу.

Он не ожидал, что кровь будет хлестать из Грэба так сильно. Но урод сам напросился – дрался бы честно, и ничего бы с ним не случилось. Но нет, он был пьяным в стельку жирдяем, который не придумал ничего лучше, чем полезть к яйцам Харпера, потому что не смог ему врезать. Ублюдок даже успел схватить его за штаны своими жирными пальцами. А на грязные приемы отвечать нужно еще грязнее. Харпер не виноват, что острый осколок стекла задел артерию. Он-то метил Грэбу в лицо.

А все из-за того, что хренов туберкулезник начал кашлять на карты. Нет, Грэб, конечно, стер кровь рукавом, но все знали, что он заразный – видели, как он постоянно отхаркивается в испачканный кровью платок. Болезни, разруха да шалящие нервы. Вот что погубит Америку.

Но разве докажешь это «мэру» Клейтону и его геройской шайке самовлюбленных линчевателей? В подобных местах плюют на законы. Как и на деньги, и на собственное достоинство. Можно было бы догадаться – он же видел висящие на каждом втором магазине вывески о взыскании имущества банком. Стоило посмотреть правде в глаза: американцы сами на это напросились.

По пляжу скользит тусклый луч фонаря, ненадолго останавливаясь на следах, которые Харпер оставил в грязи. Но вскоре он пропадает и вспыхивает в другой стороне, а дверь халупы отворяется, и пляж заливает светом. На пороге стоит женщина, тощая, как помойная крыса. В свете керосиновой лампы ее лицо кажется серым и дряхлым, как и у всех местных жителей, словно пыльные бури унесли за собой не только посевы, но и остатки человеческой индивидуальности.

На ее острых плечах болтается темный пиджак, который был велик ей на несколько размеров. Шерстяной, теплый. Словно шаль. Харпер сразу понимает, что отберет его, – и лишь затем замечает, что женщина слепа. У нее пустой взгляд, гнилые зубы, а изо рта несет кислой капустой. Она касается его руки.

– Что такое? – спрашивает она. – Что за крики?

– Бешеный пес сбежал, – отвечает ей Харпер. – Они его ловят. Идите лучшей домой. – Он мог бы сорвать с нее пиджак и уйти. Но вдруг она закричит? Вдруг будет сопротивляться?

Она стискивает его руку сильнее.

– Стойте, – произносит она. – Это вы? Бартек, это вы?

– Нет, мэм. Не я. – Он пытается отцепить от себя ее пальцы. Но она продолжает, и голос ее становится громче. Такой привлекает внимание.

– Это вы. Это ведь вы. Он предупреждал, что вы скоро придете! – В ее голосе слышны истеричные нотки. – Он сказал, что…

– Тише, все хорошо, – говорит Харпер. Прижать ее к навесу за шею, навалившись всем весом, не составляет труда. Он просто хочет, чтобы она замолчала. Сложно кричать со сдавленным горлом. Женщина распахивает рот, пытаясь вздохнуть. Ее глаза лезут из орбит. Глотка под рукой содрогается. Она стискивает его рубашку, будто выжимает мокрую тряпку, а потом хрупкие костлявые пальцы разжимаются, и она безвольно оседает, привалившись к стене. Харпер склоняется вместе с ней, осторожно укладывая на землю, и снимает с нее пиджак.

В лачуге он замечает мальчишку. Тот смотрит на него огромными глазами.

– Чего пялишься? – шипит ему Харпер, натягивая пиджак. Он слишком большой, но его это не волнует. В кармане что-то бренчит. Может, ему повезло, и там мелочь? Нет, как он выяснит позже, его находка окажется куда ценнее, чем деньги.

– Иди, принеси маме попить. Не видишь, ей плохо.

Мальчишка смотрит на него не моргая – а потом вдруг заходится криком, привлекая лучи фонарей. Их свет падает на лачугу и лежащую на песке женщину, но Харпер уже бежит прочь.

– Вон он! – кричит кто-то из приспешников Клейтона, а может, и самопровозглашенный мэр собственной персоной, и преследователи бросаются к пляжу.

Харпер мчится по лабиринту из хлипких лачуг и палаток, жмущихся так тесно друг к другу, что между ними не протолкнешь и тележку. «Муравьи – и те живут лучше», – думает он, сворачивая в сторону Рэндольф-стрит.

И тут же оказывается, что некоторые люди и сами ведут себя как муравьи.

Брезент, на который он наступил, проваливается под ногами, и он падает в узкую яму, длинную и очень глубокую. Видимо, она служит кому-то домом, а брезент был подобием крыши.

Приземляется он неудачно: левая рука задевает деревянный настил, служащий кроватью, и что-то резко трещит, словно лопнувшая струна. От удара Харпера ведет в сторону, и он всей грудью врезается в самодельную плиту. Дух вышибает; лодыжка болит, будто в нее всадили пулю, но выстрела он не слышал. Не получается ни закричать, ни вздохнуть – сверху падает парусина, сковывая его по рукам и ногам.

Так Клейтон с дружками его и находят – барахтающимся в полотне и проклинающим сраного бродяжку, у которого не хватило рук и мозгов построить нормальную халупу. Собравшиеся у края ямы мужики светят вниз своими фонариками. В их свете от них видны одни только силуэты.

– Нельзя приходить в чужой монастырь со своим уставом, – нравоучительно говорит ему Клейтон.

Харпер с трудом глотает воздух. От каждого вздоха становится больно. Он сломал ребро, это точно, но ноге еще хуже.

– Соседей нужно уважать, и они будут уважать тебя, – продолжает свою проповедь Клейтон. То же самое он говорит на собраниях, когда убеждает людей, что нужно наладить отношения с местными предпринимателями. А потом эти предприниматели жалуются в администрацию, и на всех халупах в округе появляется уведомление о необходимости освободить землю в течение недели.

– Сложно кого-то уважать с того света, – смеется Харпер, но хрипло, и живот стягивает болью.

Он опасается, что мужики принесли ружья, но успокаивает себя: вряд ли они на это пойдут. А потом свет фонаря смещается в сторону, и он замечает в их руках трубы и молотки. Снова становится страшно.

– Ну что, сдадите меня властям? – с надеждой спрашивает он.

– Не, – отвечает Клейтон. – Нечего им здесь делать. – Он взмахивает рукой с фонариком. – Вытаскивайте его, ребята. А то узкоглазый скоро вернется, а в его яме всякие отбросы валяются.

За мостом на горизонте появляются первые лучи рассветного солнца, и вместе с ними приходит спасение. Помощники Клейтона не успевают к нему спуститься – с неба на них обрушивается обжигающе-ледяной ливень. А где-то среди трущоб раздается крик:

– Полиция! Это облава!

Клейтон оборачивается посоветоваться с дружками. Они что-то орут и размахивают руками, как обезьяны, а потом сквозь дождь прорывается пламя, заревом освещая все вокруг, и разговоры стихают.

– А ну не трожь!.. – доносится с противоположной стороны Рэндольф-стрит, а потом кто-то вопит: – У них керосин!

– Ну, чего ждете? – спрашивает Харпер негромко. Дождь и раздающиеся крики заглушают его голос.

– Сиди на месте. – Клейтон грозит ему обломком трубы, но его подельники расходятся. – Мы с тобой еще не закончили.

Не обращая внимания на хрипы, вырывающиеся из груди, Харпер приподнимается на локтях. Один край брезентовой крыши все еще цепляется за крепление, вбитое в землю, и Харпер дергает ткань, заранее понимая, что чуда можно не ждать. Но гвозди выдерживают.

Где-то над головой раздается голос дражайшего мэра, который пытается перекричать шум драки.

– Где судебное постановление?! Что, думаете, можете просто прийти и жечь наши дома? Мы и так уже все потеряли!

Харпер стискивает тяжелый брезент в кулаке, опирается здоровой ногой на перевернутую плиту и резко подтягивается. Лодыжка задевает стену ямы – и взрывается ослепительной болью. Его рвет, и он отплевывается от вязкой слюны и кровавой желчи. Но ткань из рук не выпускает – просто моргает, пока не пропадают пляшущие перед глазами черные точки.

За барабанной дробью дождя криков почти не слышно. Времени мало. Харпер карабкается вверх по мокрому сальному брезенту, как по канату. Еще год назад сил бы ему не хватило – но трех месяцев в Нью-Йорке на строительстве моста Трайборо достаточно, чтобы руки стали как у орангутана, которого он как-то видел на сельской ярмарке ломающим арбузы пополам.

Брезент подозрительно трещит, и Харпер боится, что сейчас снова рухнет в проклятую дыру. Но ткань выдерживает, и он кое-как вылезает из ямы, навалившись грудью на торчащие из крепления гвозди. Да и плевать. Чуть позже, когда он осмотрит царапины, то решит, что они похожи на следы от ногтей какой-нибудь запальчивой шлюхи.

Но пока он лежит под хлещущим спину дождем, уткнувшись лицом в грязь. Крики раздаются где-то вдали, но в воздухе чадит дым, а всполохи горящих повсюду лачуг разгоняют серость рассвета. Откуда-то доносится обрывочная мелодия; видимо, жители близлежащих домов открыли окна, наслаждаясь зрелищем.

Харпер ползет в грязи на четвереньках. Каждое движение обжигает болью – а может, его пожирает настоящее пламя. Костер, из которого он восстанет перерожденным.

Где-то на земле находится палка, и Харпер поднимается, опираясь на нее. Он хромает; левая нога подворачивается, волочится за ним бесполезной тряпкой. Но он не останавливается. Так и идет сквозь тьму и сквозь дождь, оставляя за спиной пылающие трущобы.

У всего в этой жизни есть причина. Ему пришлось сбежать – и он пришел в Дом. Он взял пиджак – и от Дома нашелся ключ.

Кирби

18 июля 1974

Раннее утро опускается на землю тяжелыми, темными сумерками; это странное время – последние электрички давно уже перестали ходить, дороги опустели, но птицы еще не начали петь. Ночь дышит жаром. От душного влажного воздуха на улице полно насекомых: мотыльки и мошки выстукивают неровную дробь о фонарь на крыльце; где-то под потолком тонко пищит комар.

Кирби лежит в кровати, поглаживая нейлоновую гриву лошадки, и вслушивается в стоны пустого дома. Он урчит, словно голодный желудок, – «утихомиривается», как говорит мама. Но мамы нет дома. На улице стоит глубокая ночь, – или раннее утро, – а Кирби не ела ничего с прошлого завтрака, который состоял из застарелых кукурузных хлопьев, и в стонах дома нет ничего тихого или мирного.

– Он просто старый. Ветер гуляет, наверное, – шепчет Кирби лошадке. Но входная дверь хлопает, хотя заперта на засов. И пол скрипит, словно к Кирби крадется грабитель с большим черным мешком, в который он ее засунет. А может, и не грабитель. Может, это ожившая кукла из того страшного фильма, который ей запрещали смотреть, перебирает по полу своими пластиковыми ножками.

Кирби выбирается из-под одеяла.

– Я пойду проверю, хорошо? – говорит она лошадке, потому что не может просто лежать и ждать, пока к ней придет жуткий монстр. Дверь в ее комнату расписана причудливыми цветами и переплетающимися виноградными лозами – мама Кирби разрисовала ее четыре месяца назад, когда они только въехали в дом. Кирби приближается к ней на цыпочках; она не знает, кто – или что – поднимается по лестнице, но она готова обороняться.

Прячась за дверью, как за щитом, она вслушивается в ночь, ковыряя ногтем шершавую краску. Она уже ободрала тигровую лилию до голого дерева. Кончики пальцев покалывает. Тишина звоном отдается в ушах.

– Рэйчел? – шепчет Кирби, совсем тихо, так, что слышит ее только лошадка.

Где-то совсем рядом раздается глухой стук, а потом грохот и звон разбитого стекла.

– Черт!

– Рэйчел? – громче повторяет Кирби. Сердце грохочет в груди, как ранняя электричка.

На мгновение воцаряется тишина. А потом раздается голос мамы:

– Иди спать, Кирби, все хорошо.

Кирби знает, что она врет. Но она хотя бы не Говорящая Тина, живая кукла-убийца.

Оставив в покое слезающую краску, она выходит в коридор, обходя осколки разбитой вазы. Среди увядших роз, плавающих в пованивающей воде измятыми лепестками и сморщенными бутонами, они блестят как алмазы. Мама оставила дверь приоткрытой.

С каждым новым переездом дома становятся все хуже и хуже. Их старость не скрыть даже за рисунками, которыми Рэйчел украшает шкафы, двери и даже пол, словно показывая: этот дом теперь их. Рисунки они с Кирби выбирают из большого серого графического альбома: там полно тигров, единорогов, ангелов и загорелых островитянок с цветами в волосах. По этим картинкам Кирби отличает один дом от другого. Здесь, например, на кухонном шкафчике над плитой нарисованы расплавленные часы, а значит, слева от них стоит холодильник, а ванная прячется под лестницей. Все дома отличаются друг от друга. Иногда в них есть сад, иногда у Кирби появляется собственный шкаф – иногда даже полки, если ей повезет, – и лишь одно остается неизменным: комната Рэйчел.

Про себя Кирби называет ее пиратской бухтой сокровищ. (Мама говорит, что пираты закапывают клады, а не хранят сокровища в бухтах, но это не мешает Кирби представлять волшебный потаенный залив, куда можно приплыть на большом корабле – но только если тебе повезет, только если под рукой окажется подходящая карта.)

По комнате разбросаны платья и шарфы, словно в ней закатила истерику вспыльчивая пиратская принцесса. На золотистых завитушках большого овального зеркала болтается разная бижутерия. Его Рэйчел всегда вешает в первую очередь после переезда, обязательно ударив молотком палец. Иногда они с Кирби играют в переодевалки, и Рэйчел наряжает ее в целую гору браслетов и ожерелий, а потом говорит, что она похожа на рождественскую елку – хотя они наполовину евреи, а те не празднуют Рождество.

Над окном висит украшение из цветного стекла. Днем, когда в окно светит солнце, его радужные блики пляшут по всей комнате, забираясь даже на стол для рисования и иллюстрации, над которыми Рэйчел работает.

Когда Кирби была совсем маленькой и они еще жили в городе, Рэйчел устанавливала вокруг стола ограду, чтобы Кирби спокойно ползала по комнате и не мешала. Раньше она рисовала для женских журналов, а сейчас «мой стиль никому больше не нужен, малышка, мода – дама капризная». Слово «дама» очень забавное. Оно нравится Кирби. Дама-рама-мама-мадама. А еще ей нравится подмигивающая официантка с двумя тарелками масляных блинчиков в руках, которую мама нарисовала для блинной «У Дорис» недалеко от магазинчика на углу.

Но сейчас радужное украшение холодно и мертво тускнеет, на лампе висит небрежно сброшенный желтый шарф, и во всей комнате царит уныние. Рэйчел лежит на кровати, закрыв лицо подушкой. Она даже не разделась – не сняла ни туфли, ни платье, и под черной кружевной тканью ее грудь часто подергивается, как от икоты. Кирби останавливается на пороге, но мама не замечает ее. Хочется что-то сказать, но нужные слова не приходят.

– Ты в обуви на кровати, – наконец выдавливает она хоть что-то.

Рэйчел убирает подушку в сторону и смотрит на дочь красными от слез глазами. От потекшей туши на ткани чернеет пятно.

– Прости, солнышко, – говорит Рэйчел. Почти что щебечет. (Почему-то это слово напоминает Кирби другое. «Щербатый». Как зубы Мелани Оттесен, когда та свалилась с каната. Как треснутые стаканы, из которых опасно пить.)

– Нужно разуться!

– Знаю, солнце, – вздыхает Рэйчел. – Не кричи.

Она поддевает ремешки носками черно-коричневых туфель, а потом сбрасывает их на пол. Перекатывается на живот.

– Почешешь мне спинку?

Кирби забирается на кровать и садится рядом, скрестив ноги. Мамины волосы пахнут сигаретами. Она проводит по тонкому кружеву платья кончиками ногтей.

– Почему ты плачешь?

– Я не плачу.

– Нет, плачешь.

Мама вздыхает.

– Раз в месяц с женщинами такое случается.

– Ты всегда так говоришь, – дуется Кирби, а потом, словно между прочим, добавляет: – А у меня есть лошадка.

– У меня денег не хватит купить тебе лошадку, – сонно произносит Рэйчел.

– Да нет, у меня она уже есть, – закатывая глаза, поясняет ей Кирби. – Оранжевая. У нее бабочки на боках, карие глаза и золотая грива, и она, эм, она немножко дурацкая.

Мама беспокойно оглядывается на нее через плечо.

– Кирби! Ты ее что, украла?

– Нет! Мне ее подарили. Хотя я не просила.

– Ну ладно. – Мама потирает глаза ладонью, размазывая тушь. Так она выглядит как разбойница.

– Так мне можно ее оставить?

– Конечно. Тебе все можно. Ну, почти. А с подарками делай все, что захочешь. Хоть ломай или бей на кусочки.

«Прямо как вазу в коридоре», – думает Кирби.

– Хорошо, – серьезно отвечает она. – У тебя волосы странно пахнут.

– Кто бы говорил! – Смех мамы тоже пляшет по комнате радугой. – Ты сама-то давно голову мыла?

Харпер

22 ноября 1931

Больница Милосердия свое название не оправдывает.

– Заплатить сможете? – резко интересуется из-за стекла уставшая женщина в регистратуре. – Если да, пройдете без очереди.

– А сколько ждать? – хрипит Харпер.

Женщина кивает в сторону приемного покоя. Скамеек там нет, поэтому людям приходится стоять; только некоторые сидят, а то и лежат на полу, подкошенные болезнью, усталостью или простой скукой. Во взглядах, которые они бросают на Харпера, видны то надежда, то ярость, то зыбкая шаткая смесь всего сразу. Но некоторые смотрят смиренно – как лошади, доживающие свои последние дни. Харпер видел таких на фермах: с торчащими острыми ребрами, словно трещины в мертвой земле, по которой они тащут плуг. Таких лошадей пристреливают.

Он достает из украденного пиджака помятую пятидолларовую купюру, которую нашел в кармане вместе с булавкой, тремя монетами по десять центов и ключом, тусклым и старым. Ключ показался ему странно знакомым – может, потому, что был таким же потертым, как и он сам.

– Ну что, на милосердие хватит, хозяйка? – спрашивает он, пихая купюру в окошко.

– Да. – Она выдерживает его взгляд. Хочет показать, что ей не стыдно брать с него деньги, но своим упорством лишь доказывает обратное.

Она звонит в колокольчик, и к ним выходит медсестра, постукивая по линолеуму широкими каблучками удобных туфель. «Э. Кэппел», судя по бейджику. Простушка, но симпатичная: с розовыми щеками и аккуратными каштановыми локонами, выглядывающими из-под белой шапочки. Только нос слишком вздернут. Как пятачок.

«Свинка», – думает Харпер.

– Идите за мной, – говорит она, не скрывая своего раздражения. Становится ясно: для нее он просто очередной отброс. Развернувшись, она быстро уходит, и Харпер кидается следом. Бедро простреливает болью на каждом шаге, но отставать он не собирается.

Палаты, мимо которых лежит их путь, забиты до отказа. Кое-где люди ютятся на кроватях по двое, лежа валетом. В воздухе пахнет болезнью.

Хотя в военных госпиталях бывало и хуже. Калеки на залитых кровью носилках, воняющие паленым мясом, гноем, дерьмом, рвотой и кислым лихорадочным потом. Вторящий им хор бесконечных мучительных стонов.

Был там парнишка из Миссури, которому оторвало ногу. Он так орал, что не давал никому спать, пока Харпер не подошел к нему, словно хотел успокоить. Но вместо этого тайком всадил придурку в раскуроченное бедро свой штык и резко дернул им вверх, перерезав артерию. Прямо как на армейских сборах, где он практиковался на соломенных чучелах. Воткнуть и повернуть. Выпусти человеку кишки – и он точно уже никуда не пойдет. Работать штыком Харперу всегда нравилось больше, чем стрелять. Так он точно знал, кого убивает. Помогало мириться с войной.

Жаль, здесь так не получится. Хотя от надоедливых пациентов можно избавиться и по-другому.

– Принесли бы им яду, – говорит Харпер, чтобы позлить пухленькую медсестру. – Они бы только спасибо сказали.

Та презрительно фыркает, открывая перед ним двери в платное крыло. Палаты тут чистенькие, рассчитанные на одного человека и в основном пустующие.

– Не искушайте. У нас тут уже не больница, а какой-то чумной двор. То тиф, то инфекции. Яд – предел мечтаний. Но только попробуйте заговорить о нем при хирургах.

В палате, мимо которой они проходят, Харпер замечает девушку, окруженную цветами. Она напоминает кинозвезду, хотя Чарли Чаплин уже давно променял Чикаго на Калифорнию, попутно забрав с собой всю киноиндустрию. Светлые кудри липнут к лицу, а в лучах бледного зимнего солнца она кажется еще бледнее, чем есть. Но когда Харпер останавливается перед дверью палаты, она приоткрывает глаза. А потом присаживается на кровати и солнечно улыбается, словно ждала его и очень даже не против немного с ним поболтать.

Сестру Кэппел такой вариант не устраивает. Она хватает его за локоть и ведет дальше.

– Хватит глазеть. Вот уж поклонников девке точно хватает.

– А кто это? – Харпер оглядывается через плечо.

– Да никто. Танцовщица. Отравилась радием, дура. Мажется им, когда выступает, чтобы светиться в темноте. Не волнуйтесь, скоро мы ее выпишем, вот тогда и насмотритесь. Во всей красе, так сказать, насколько я знаю.

Она заводит его в кабинет с белоснежными стенами, остро пахнущий антисептиком.

– Ну, садитесь. Посмотрим, что у вас тут.

Он с трудом забирается на стол для осмотра. Сестра Кэппел хмурится, разрезая грязную тряпку, которой он насколько мог туго перевязал ногу.

– Ну вы и идиот, – сообщает она. Уголки ее губ изгибаются в едва заметной усмешке: ей прекрасно известно, что она может говорить все, что вздумается. – Вот и чего вы ждали? Думали, само все пройдет?

Она права. К тому же последние пару дней он урывками спал на задворках, подстелив картонку и накрывшись украденным пиджаком, потому что возвращаться к своей палатке было чревато: там могли поджидать Клейтон с дружками, вооруженные обрезками труб и молотками.

Блестящие серебряные ножнички, тихо щелкая, разрезают тряпичную перевязь. На распухшей ноге от нее остались белые полосы, и так она похожа на вязанку ветчины. Ну и кто тут свинка?

«Вот же зараза, – горько думает Харпер. – Прошел всю войну без серьезных травм, а грохнулся в нору какого-то бомжа – и сразу калека».

Дверь распахивается, и в кабинете появляется доктор. Немолодой, с брюшком и убранными за уши густыми седыми волосами, похожими на львиную гриву.

– Ну-с, на что жалуетесь, сэр? – Он улыбается, но снисходительный тон все портит.

– Уж точно не на то, что всю ночь танцевал, обмазавшись краской.

– Да вам и не придется, судя по всему, – замечает доктор, все еще улыбаясь, и поворачивает опухшую ступню, обхватив ее обеими руками. А потом ловко, даже профессионально, уворачивается от взвывшего Харпера, который замахнулся на него кулаком. – Ну-ну, помашите мне тут, голубчик, и вас взашей выгонят, – усмехается доктор. – Никакие деньги вам не помогут.

Он снова сгибает его ступню, двигая ее вверх и вниз, но теперь Харпер стискивает зубы и сжимает кулаки, стараясь держать себя в узде.

– Пальцами пошевелить сможете? – спрашивает доктор, внимательно изучая его ногу. – Чудесно, чудесно. Это хорошо. Лучше, чем я думал. Замечательно. Вот, смотрите, – обращается он к сестре, зажимая дряблую кожу над пяткой. – Здесь должны быть сухожилия.

– Да, действительно, – медсестра тоже ощупывает пятку. – Вы правы.

– И что это значит? – спрашивает Харпер.

– Да то, что ближайшие пару месяцев вам стоит побыть в больнице, голубчик, но что-то мне подсказывает, что для вас это не вариант.

– У меня нет на это денег.

– И озабоченных воздыхателей, готовых раскошелиться на ваше здоровье, как у нашей светящейся девушки. – Доктор подмигивает. – Можем наложить вам гипс, вручить костыль и отправить восвояси. Но разрыв сухожилий так просто не вылечить. Нужно месяца полтора постельного режима, не меньше. Могу посоветовать одного башмачника, он специализируется на ортопедической обуви. Сделает вам что-нибудь на каблуке – это поможет.

– Я не могу просто лежать. Мне нужно работать. – В голос прокрадываются жалобные нотки, за которые Харпер на себя злится.

– Сейчас у всех проблемы с деньгами, мистер Харпер. Спросите в администрации, если не верите. Так что советую что-нибудь придумать. – Задумавшись, он прибавляет: – Сифилиса-то у вас нет небось?

– Нет.

– А жаль. В Алабаме как раз начали его исследовать, заплатили бы вам за лечение. Правда, у них программа только для негров.

– Я не негр.

– Не повезло, – пожимает плечами доктор.

– Я смогу ходить?

– О, разумеется, – говорит доктор. – Но на роль в спектакле у мистера Гершвина рассчитывать вам уже точно не придется.

Из больницы Харпер выходит, прихрамывая, с перевязанными ребрами, гипсом и ударной дозой морфина в крови. Первым делом он лезет в карман: проверить, сколько осталось денег. Два доллара с мелочью. Но затем пальцы проходятся по зазубренному краю ключа, и что-то в голове проясняется, щелкает, как приемник. Может, все дело в морфине. Может, просто настал подходящий момент.

Раньше он ни разу не замечал, как гудят уличные фонари: низко и глухо, вибрацией отдаваясь в ушах. До вечера еще далеко, и огни не горят, но Харперу все равно кажется, что они вспыхивают, когда он подходит ближе. Гул отдаляется, останавливается у фонаря чуть подальше, словно зовет за собой. «Сюда». Харпер готов поклясться: он слышит потрескивающую музыку и чей-то далекий голос, искаженный, словно плохо настроенное радио. Фонари гудят, и он следует за их гулом, пытаясь справиться с неповоротливым костылем.

Стейт-стрит приводит его к деловому центру Вест-Луп и плавно перетекает в Мэдисон-стрит, по обеим сторонам которой возвышаются сорокаэтажные небоскребы, делая ее похожей на каньон. Оттуда он сворачивает в Скид-Роу, где за два доллара можно снять койку на несколько дней. Но гул фонарей ведет его дальше, к Блэк Белт. Здесь полно сомнительных баров, откуда играет джаз, да захудалых кафешек, которые быстро сменяются нагромождением дешевых домов. На улице перед ними играют тощие дети в обносках, а на ступенях сидят старики с самокрутками, которые провожают его взглядами пристальных глаз.

Постепенно улица становится у́же, а дома начинают налезать друг на друга сильнее, отбрасывая на тротуар прохладную тень. Откуда-то из квартиры сверху доносится женский смех, резкий и неприятный. Повсюду, куда ни посмотри, Харпер замечает следы разрухи. Битые стекла в домах, написанные от руки вывески на витринах пустых магазинов: «Мы закрыты», «Закрыто на неопределенный срок», а один раз и вовсе одно лишь «Простите».

С озера дует холодный сырой ветер. Он прорезает тусклый пасмурный день и забирается прямо под пиджак. Чем дальше Харпер пробирается по складскому району, тем меньше ему попадается людей и тем громче играет заунывная, нежная музыка. Он знает ее. Это «Незнакомец из ниоткуда». Голос торопливо нашептывает ему: «Ну же, Харпер Кертис, ну же, вперед».

Подчиняясь музыке, он пересекает железную дорогу и выходит к Вест-Сайду, где находит целую улицу рабочих бараков – одинаковых деревянных домов с облупившейся краской, стоящих плечом к плечу. К одному из них Харпер подходит. В нем нет ничего выдающегося: большие выступающие окна забиты досками, а на заколоченной крест-накрест двери болтается табличка: «Закрыто под снос по распоряжению администрации города Чикаго». Вот вам бланк, господа избиратели, голосуйте. Герберт Гувер – ваш президент!

Музыка раздается из-за двери дома под номером 1818. Будто бы призывает войти.

Харпер дергает дверь, просунув руку через доски, но она заперта. Его захлестывает необъяснимое чувство: все было предрешено. На улице никого. Окна домов закрыты либо досками, либо плотными шторами. Издалека раздается шум машин, возгласы лоточника, торгующего орехами. «Горячие! Свежие! Не проходите, берите побольше!» – кричит он, но голос его звучит глухо, словно проходит сквозь толстое одеяло. Только музыка резким напоминанием вонзается в голову: ключ.

Харпер шарится по карману, и его пронзает неожиданный ужас: вдруг он его потерял? Но ключ оказывается на месте. Он бронзовый, с клеймом мануфактуры «Йель-энд-Таун». И замок на двери подходящий. Дрожащей рукой он вставляет ключ в скважину. Пытается повернуть – и ему удается.

Дверь открывается. За ней расстилается тьма, и какое-то время Харпер просто стоит, не в силах пошевелиться. Он не знает, что ждет впереди. Но потом пригибается, кое-как пропихивает через доски костыль и ступает, хромая, в глубину Дома.

Кирби

9 сентября 1980

Наступившая осень приносит с собой прохладные, ясные дни. Деревья еще не определились, что им делать с листвой, и стоят все пятнистые, желто-зелено-коричневые. Кирби не нужно быть гением, чтобы понять – Рэйчел уже накурилась. Во-первых, ее с головой выдает сладковатый запах, витающий в доме, а во-вторых, она суетливо расхаживает по двору, разглядывая что-то в разросшейся траве. Токио, радостно лая, скачет с ней рядом. Кирби не знает, почему Рэйчел дома, когда ее ждет очередной вояж.

Когда Кирби была маленькой – ну ладно, еще год назад, – она не знала, что такое этот «вояж», и думала, что это имя. Почему-то она решила, что Вояж был ее отцом и что Рэйчел хочет их познакомить. Но потом одноклассница Грейс Такер сказала, что ее мать просто ходит к разным мужчинам, потому что она проститутка. Кирби не знала, кто такие проститутки, но все равно разбила Грейс нос, а та в ответ выдернула ей клок волос.

Рэйчел, узнав об этом, смеялась до слез, хотя кожа головы у Кирби покраснела и ныла. Она не хотела смеяться, но не могла и остановиться: «Просто это очень смешно!» Потом она объяснила Кирби, что проститутки – это женщины, которые с помощью своего тела извлекают выгоду из тщеславия мужчин, а «вояж» нужен, чтобы отдохнуть душой. Она всегда объясняла все так, что Кирби путалась только сильнее. Уже потом она выяснила, что все, оказывается, совсем по-другому. Что проститутки занимаются сексом за деньги, а вояж – просто небольшой побег от реальности. Вот уж без чего Рэйчел могла бы и обойтись. Поменьше побегов, побольше реальной жизни, мама.

Кирби подзывает Токио пятью короткими свистками – она специально подобрала их так, чтобы можно было отличить призыв от других собачников в парке, где они обычно гуляют. Он подбегает к ней тут же, полный восторга, присущего только собакам. «Чистокровная дворняга» – так зовет его Рэйчел. Он худой, с вытянутой мордой и лоскутной рыжевато-белой шерстью, только вокруг глаз большие круги песчаного цвета. Его зовут Токио, потому что когда Кирби вырастет, она обязательно уедет в Японию, станет известной переводчицей хайку и будет пить зеленый чай и собирать коллекцию самурайских мечей. («Ну, всяк лучше, чем в Хиросиму», – сказала мама, когда про это узнала.) Она уже даже начала сочинять собственные хайку. Вот, например:

Лети, ракета,

И забери меня тоже.

Звезды ждут.

Или вот:

Фигуркой оригами

Она растворится

В собственных снах.

Когда она читает их вслух, Рэйчел воодушевленно ей аплодирует. Но Кирби кажется, что мама будет хлопать даже списку ингредиентов с коробки хлопьев, особенно когда накурится. В последнее время это случается все чаще и чаще.

Во всем виноват Вояж. Или как там его зовут. Рэйчел не хочет о нем говорить. Как будто Кирби не слышит, как в три утра к их дому подъезжает машина, не слышит приглушенных разговоров, неразборчивых, но напряженных, и как потом хлопает входная дверь, а мама на цыпочках ходит по дому, чтобы не разбудить ее. Как будто Кирби не догадывается, откуда они берут деньги. И ладно бы все началось в последнее время – но это длится годами.

По двору Рэйчел разложила все свои картины – даже большой портрет волшебницы Шалот в башне (Кирби ни за что не признается, но он нравится ей больше всего), который обычно стоит в чулане, где хранятся все рисунки, которые мама начинала и не закончила.

– Распродажу хочешь устроить? – спрашивает Кирби, хотя знает, что Рэйчел наверняка не обрадуется вопросу.

– Эх, дорогая, – вздыхает мама с отрешенной полуулыбкой. Она всегда так делает, когда Кирби ее разочаровывает. В последнее время это случается часто, особенно когда она говорит что-то не по возрасту зрелое. «Ты так растеряешь всю свою детскую непосредственность», – сказала мама две недели назад, так резко, словно ничего хуже быть не могло.

Что странно, настоящие проступки Кирби ее мало волнуют. Она постоянно дерется с одноклассниками, а один раз даже подожгла почтовый ящик соседа, мистера Партриджа, который вечно жаловался, что Токио якобы роется в его горохе. В тот раз Рэйчел ее отругала, но Кирби видела, что на самом деле она в полном восторге. Разумеется, они устроили знатное представление: орали друг на друга так, чтобы услышал «этот самовлюбленный святоша». «Ты что, не понимаешь, что помеха работе почты – федеральное преступление?!» – кричала тогда мама, а потом они обе валялись на полу от смеха, зажимая ладонями рты.

Рэйчел указывает на маленькую картину, лежащую между босыми ногами. Ногти на них выкрашены ярко-рыжим. Он ей совсем не идет.

– Как думаешь, не слишком жестоко получилось? – спрашивает она. – Не слишком кровожадно?

Кирби не понимает, о чем она. На картине матери изображены бледные женщины с длинными развевающимися волосами и непропорционально большими печальными глазами. Окружение их выписано зелеными, синими и серыми мазками. Никакой крови Кирби не видит. Глядя на творчество Рэйчел, она вспоминает слова своего учителя физкультуры. Она никак не могла перепрыгнуть козла, и он прокричал: «Да господи боже, хватит тебе так стараться!»

Кирби не знает, как ответить, чтобы не разозлить маму.

– По-моему, все нормально.

– Если нормально – значит, никак! – громко произносит Рэйчел, хватает ее за руки и кружит по траве среди картин. – «Нормально» – это посредственно. Приемлемо. Правильно. Жить нужно ярче и громче, дорогая моя!

Кирби выкручивается из ее хватки и смотрит на красивых девушек, тянущих тонкие руки к небу, словно в молитве.

– Эм… – произносит она. – Так что, мне помочь тебе убрать картины в кладовку?

– Эх, дорогая, – говорит мама с такой жалостью и пренебрежением, что Кирби не выдерживает. Она забегает в дом, грохоча ногами по лестнице, и забывает рассказать про мужчину с тусклыми русыми волосами, высоко натянутыми джинсами и кривым носом, как у боксера. Она видела его по пути домой: он стоял в тени платана рядом с заправкой Мэйсона, попивал колу через соломинку и смотрел на Кирби не отрываясь. От его взгляда по коже бежали мурашки и почему-то начинало подташнивать, как после какой-нибудь карусели.

А когда она ему помахала, активно и нарочито-радостно, словно хотела сказать: «Эй, мистер, я вижу, как ты пялишься, урод ты противный», он тоже поднял руку. И так и не опустил ее (жуть-то какая), пока она не свернула на улицу Риджленд, решив, что сегодня пойдет длинным путем, лишь бы поскорее укрыться от его взгляда.

Харпер

22 ноября 1931

Он снова чувствует себя мальчишкой, забравшимся в соседский дом. Он любил сидеть за столом, вслушиваясь в тишину, лежать в мягкой кровати, рыться в чужих вещах, выискивая секреты.

Он всегда понимал, когда хозяева дома; и в детстве, и позже, когда пробирался в заброшенные дома в поисках еды и забытых безделушек, которые можно было бы сдать в ломбард. Пустые дома ощущались иначе. Отсутствие людей словно пронизывало воздух.

От атмосферы, царящей в Доме, волосы на руках встают дыбом. Кто-то ждет Харпера внутри – и это точно не труп, на который он наткнулся в коридоре.

Висящая над лестницей люстра мягко освещает темный паркет, только отполированный и блестящий. Обои тоже новехонькие, темно-зеленые, с узором из бежевых ромбов; даже Харпер понимает, насколько они изысканные. Слева располагается современная кухня прямиком из каталога «Сирс». Шкафчики из меламина, тостер последней модели, холодильник и блестящий чайник, стоящий на плите. И все ждут только его.

Орудуя костылем, Харпер перешагивает лужу крови, разливающуюся по полу ковром, и подходит к мертвецу ближе. Он сжимает в руках подтаявшую замороженную индейку, а все его бугристое серо-розовое лицо испачкано кровью. Сам мужчина приземистый, коренастый, в хорошей рубашке, серых штанах с подтяжками и удобных ботинках. Пиджака на нем нет. Кто-то ударил его по голове, но среди расквашенного месива лица видны двойной подбородок, заросший щетиной, и раскрытые в ужасе глаза с лопнувшими капиллярами.

Пиджака на нем нет.

Хромая, Харпер обходит труп, следуя за музыкой в гостиную. Он бы не удивился, если бы там его встретил новый хозяин дома, восседающий в кресле перед камином, с кочергой, которой он проломил мужчине из коридора голову.

Гостиная оказывается пуста. Но огонь в камине горит, а кочерга действительно стоит рядом с дровницей, заполненной до отказа в ожидании его прихода. Золоченый граммофон из красного дерева играет знакомую песню. На пластинке написано: «Гершвин». Ну разумеется. Сквозь приоткрытые шторы виднеются окна, забитые дешевой фанерой, перекрывающей солнечный свет. Но зачем прятать такой дом за досками и предупреждением о сносе?

Чтобы никто другой не нашел.

На столике стоит хрустальный графин, полный янтарного алкоголя, а рядом с ним – один-единственный стакан. Сам столик застелен кружевной скатертью.

«Нет уж, – думает Харпер, – это нужно будет убрать». Как и тело, валяющееся в коридоре. Бартек – так, кажется, назвала его слепая женщина, которую Харпер задушил.

«Бартек был здесь чужим», – шелестит в голове чей-то голос. Но Харпер – он свой. Дом ждал его. Сам, лично, привел его к себе. А теперь словно шепчет: «Ты дома». Никогда еще Харпер не чувствовал себя дома – ни в проклятом месте, где вырос, ни в ночлежках, ни в жалких лачугах, по которым побросала его взрослая жизнь.

Он прислоняет костыль к креслу и наливает себе полный стакан из графина. Внутри звякает лед, лишь немного подтаявший. Он отпивает, неспешно, чтобы распробовать, и лишь потом сглатывает. Обжигающее тепло приятно прокатывается по горлу. Виски, «Канадиан Клаб». Лучший из тех, что можно достать контрабандой. Он вскидывает стакан в воздух, салютуя. Давненько он не пил ничего, кроме домашней сивухи, воняющей формальдегидом. Давненько не сидел в мягких креслах.

Но он не садится, хотя нога жутко ноет. Чувство, которое привело его сюда, не успокаивается.

«Это еще не все, сэр, идите сюда, – настаивает оно как зазывала. – Давайте, не пропустите. Вы даже не представляете, что вас ждет. Ну же, Харпер Кертис, ну же, вперед».

Харпер с трудом поднимается по ступеням, цепляясь за перила, натертые до такого блеска, что после него остаются отпечатки ладоней. Жирные, призрачные следы, исчезающие на глазах. Ногу приходится переставлять чуть ли не руками, а потом подтягивать за собой костыль. От усталости дыхание начинает сбиваться.

Он пробирается по коридору дальше. На пути встречается ванная: раковина в ней залита кровью, а на полу валяется мокрое скрученное полотенце, вокруг которого по черно-белой плитке растекается розоватая лужа. Но Харпер не обращает внимания ни на ванную, ни на лестницу, ведущую на чердак, ни на гостевую комнату, кровать в которой застелена, хотя на подушке заметная вмятина.

Главная спальня закрыта. Под дверью виднеется полоска мерцающего света. Харпер дергает дверную ручку – он бы не удивился, окажись комната заперта. Но замок щелкает, и он толкает дверь костылем. Когда она открывается, в глаза неожиданно бьет яркое летнее солнце. Оно освещает и скудную мебель: простой деревянный шкаф и кровать с железным каркасом.

Харпер щурится, и вскоре яркое солнце сменяется густыми черными тучами с серебристыми проблесками дождя, а затем алыми лучами заката, как в дешевой игрушке с быстро меняющимися картинками. Только вместо скачущей лошади или девки, соблазнительно стягивающей чулочки, перед глазами мелькают сезоны. На это невозможно смотреть. Харпер подходит к окну, чтобы задернуть шторы, но сначала выглядывает на улицу.

Дома по соседству меняются. Краска слезает и восстанавливается, потом снова слезает под напором снега, солнца и ветра, гоняющего по дороге мусор и листья. Разбитые окна скрываются под фанерой, а через мгновение уже стоят целые, и только на подоконниках вянут цветы. Пустырь зарастает, покрывается бетоном, через его трещины дикими пучками пробивается трава; мусор скапливается, пропадает, собирается снова, а вместе с ним на стенах появляются агрессивные надписи в кислотных цветах. Классики появляются на асфальте, их смывает ледяной дождь, но они выскакивают снова, уже в другом месте. Брошенный диван годами гниет на обочине, а потом вспыхивает огнем.

Харпер резко задергивает шторы, а потом оборачивается – и вот она, наконец-то. Вся его судьба, изложенная в единственной комнате.

На стенах не осталось живого места. По ним развешаны какие-то безделушки; часть из них приколочена, часть – прикручена проволокой. Все они едва заметно подрагивают, и дрожь эта отдается в зубах. На стенах виднеются соединяющие их линии, вновь и вновь выведенные мелом, чернилами, выцарапанные ножом по обоям.

«Созвездия», – подсказывает голос в его голове.

Рядом с талисманами подписаны имена. Чжинсук. Зора. Вилли. Кирби. Марго. Джулия. Кэтрин. Элис. Миша. Странные имена женщин, незнакомых ему.

Вот только имена написаны рукой Харпера.

И этого хватает, чтобы пришло осознание. Словно внутри отворяется дверь. Температура подскакивает, и ураган ненависти, огня и злобы проносится по всему телу. Перед глазами мелькают лица сияющих девушек, и он понимает, как они должны умереть. Голос вопит в голове: «Убей ее. Останови ее».

Он закрывает лицо ладонями, и костыль выпадает из рук. Пошатнувшись, тяжело заваливается на кровать – та скрипит под его весом. Во рту пересыхает. Перед глазами стоит кровавое зарево. От висящих на стене предметов исходит пульсация. Имена девушек звенят в ушах молитвенным хором. Головная боль нарастает, становится невыносимой.

Харпер отнимает от лица руки и через силу открывает глаза. С трудом поднимается на ноги, цепляясь за спинку кровати, и подходит к стене. Талисманы гудят и мерцают, словно в нетерпении. Они подзывают его, манят, и он тянется к ним рукой. Один из них выделяется четче, чем остальные. Он давит, просит внимания, как эрекция, требует побыстрее с ним разобраться. Харпер должен найти его. А вместе с ним – девушку, которой он принадлежит.

Ему кажется, что вся предыдущая жизнь прошла в пьяном бреду, а теперь пелена спала. Ясность накрывает его: как в момент прямо перед оргазмом, как в ту секунду, когда из горла Джимми Грэба брызнула кровь.

«Как в танце среди зарева светящейся краски».

Он подбирает кусок мела с каминной полки и подходит к окну. Он знает, где и что должен написать: под подоконником, прямо на обоях. Там есть подходящее место. «Сияющая девушка», – выводит он косым и неровным почерком поверх практически стершихся слов, которые были там до него.

Кирби

30 июля 1984

С первого взгляда может показаться, что она спит. Но только если до этого долго смотреть на солнце, проникающее сквозь кроны деревьев. Если решить, что ее майка изначально была бурого цвета. Если не заметить кружащих вокруг нее мух.

Рука ее небрежно закинута за голову, а лицо чуть повернуто, словно она к чему-то прислушивается. Бедра обращены в ту же сторону, а ноги сведены вместе и согнуты в коленях. Единственное, что портит безмятежность картины, – зияющая кровавая рана на животе.

Мелкие луговые цветочки, которые расстилаются вокруг тела желто-синим ковром, придают девушке романтичный вид, но на беззаботно закинутой руке виднеются следы борьбы. Между указательным и средним пальцем порез – глубокий, до самой кости. Она явно пыталась выхватить у нападавшего нож. На правой руке не хватает двух пальцев: мизинца и безымянного.

Лоб разбит – девушку били каким-то тупым предметом. Скорее всего, битой, но с равной вероятностью это могла быть рукоять топора или тяжелая ветка, потому что орудия убийства на месте преступления не нашли.

Судя по ссадинам на запястьях, она была связана, но потом веревки убрали. Или проволоку – веревка вряд ли бы оставила настолько глубокие следы. Лицо покрыто черной коркой крови, как панцирем. Ее вскрыли от груди до самого таза, двумя крупными росчерками, формирующими перевернутый крест, из-за которого полиция долго винила сатанистов и лишь потом переключилась на случайных грабителей. Странным казалось то, что убийца вытащил из тела желудок, вскрыл его и выпотрошил содержимое неподалеку, а кишки развесил по деревьям, как праздничные гирлянды. К моменту прибытия полиции они давно уже высохли и посерели. Значит, убийца не торопился, а криков девушки никто не слышал. Или слышал, но не решился помочь.

К уликам также были приобщены:

Белая кроссовка, испачканная в грязи, словно девушка убегала, поскользнулась, и она слетела с ноги. Найдена в десяти метрах от тела. Совпадает с окровавленной кроссовкой на трупе.

Кружевная майка на бретельках, разрезанная до середины, некогда белая. Выцветшие джинсовые шорты, в крови, моче и фекалиях.

Рюкзак, в котором обнаружены: учебник («Основополагающие методы математической экономики»), три ручки (две синие, одна красная), маркер (желтый), бальзам для губ с виноградным вкусом, полупустая упаковка жевательной резинки («Ригли», мятная, три пластинки), квадратная золотистая пудреница (зеркальце разбито, скорее всего при нападении), черная магнитофонная кассета, судя по подписи – «Жемчужина» Дженис Джоплин, ключи от «Альфа Фи», женского университетского общества, ежедневник с указанными сроками сдачи заданий, датой приема в центре планирования семьи, днями рождения друзей и телефонными номерами, которые полиция планово проверяет. Между страницами ежедневника найдено уведомление о просроченной сдаче библиотечной книги.

В газетах убийство называют самым жестоким за последние пятнадцать лет. Полиция проверяет все возможные зацепки и активно ищет свидетелей. Они надеются, что убийца найдется быстро. У такого зверского преступления просто обязан быть прецедент.

Кирби шумиху пропускает. Ее куда больше занимает Фред Такер – брат Грейс, старше Кирби на полтора года, – и его пенис, который он пытается в нее вставить.

– Не получается, – шумно выдыхает он. Тщедушная грудь часто вздымается.

– А ты постарайся, – шипит Кирби.

– Могла бы помочь!

– Да что тебе еще от меня надо? – раздраженно спрашивает она.

Она и так стащила у Рэйчел черные лакированные туфли на каблуках и даже надела золотисто-бежевую полупрозрачную сорочку – ее три дня назад удалось умыкнуть из «Маршалл Филд», сняв прямо с вешалки, а потом запрятав пустые плечики среди всевозможной одежды. Всю кровать она завалила лепестками роз, ради которых пришлось лезть в сад к мистеру Партриджу. Даже презервативы нашла она – позаимствовала из прикроватной тумбочки мамы, чтобы Фреду не пришлось позориться и их покупать. Она на весь день спровадила маму из дома. Даже тренировалась целоваться на тыльной стороне собственной ладони. С таким же результатом, правда, она могла себя щекотать. Нет, тут нужны чужие пальцы, чужие губы. Только с другими людьми можно по-настоящему все почувствовать.

– Я думал, у тебя это не первый раз. – Фред опускается на локти, наваливаясь на нее сверху. Это приятно, несмотря на его костлявые бедра и покрывающий тело пот.

– Я так сказала, чтобы ты не нервничал. – Кирби тянется к тумбочке Рэйчел и нащупывает пачку ее сигарет.

– Не кури, это некрасиво, – говорит он.

– Да? А заниматься сексом с малолеткой – красиво?

– Тебе же шестнадцать.

– Восьмого августа будет.

– Боже, – выдыхает он и поспешно скатывается с нее.

Кирби смотрит, как он взволнованно мечется по спальне, одетый только в носки и презерватив – член у него браво стоит и рвется в бой, – и неспешно затягивается. На самом деле курить ей не нравится. Но правильный реквизит – первый шаг к крутости. Она давно выработала подходящую формулу: на две пятых держать все под контролем, но так, чтобы никто не заметил стараний, и на три пятых делать вид, что ее ничего не заботит. Да и вообще, кого волнует, потеряет она сегодня девственность с Фредом Такером или нет? (Ее. Вот кого это волнует.)

Любуясь отпечатком помады, оставшимся на сигарете, она давит рвущийся из груди кашель.

– Расслабься, Фред. Сексом ради удовольствия занимаются, – замечает она с фальшивым спокойствием, хотя на самом деле думает только одно: «Не волнуйся, я же тебя люблю».

– Тогда почему у меня сейчас инфаркт будет? – спрашивает он, стискивая грудь. – Может, останемся просто друзьями?

Ей его жалко. И себя тоже. На мгновение она крепко жмурится, а потом тушит сигарету всего три затяжки спустя, словно глаза слезятся только от дыма.

– Хочешь, посмотрим чего-нибудь? – спрашивает она.

И они смотрят. И все полтора часа целуются, развалившись на диване, под голос Мэттью Бродерика, спасающего мир через компьютер. Они не замечают, когда фильм заканчивается и экран начинает рябить статикой, потому что пальцы Фреда оказываются внутри нее, а горячие губы прижимаются к ее коже. А потом она забирается на него сверху, и ей ожидаемо больно, но приятно – на это она и надеялась. Но мир не переворачивается с ног на голову, и уже после, когда они лежат вместе, целуясь и передавая друг другу одну сигарету, Фред кашляет и говорит:

– Если честно, я ожидал чего-то другого.

Первый секс сложно представить. Как и собственное убийство.

Джулия Мадригал – так звали мертвую девушку. Ей был двадцать один год, и она изучала экономику в Северо-Западном университете. Любила ходить в походы и играть в хоккей, потому что родилась и выросла в канадском городе Банф; часто ходила с друзьями по барам на Шеридан-роуд, потому что в Эванстоуне купить алкоголь было нельзя.

Она все хотела пойти волонтером в ассоциацию слепых студентов, чтобы начитывать им учебники под запись, но руки не доходили, как и до уроков гитары, на которой она освоила один аккорд. Зато она активно пробивалась на место главы их женского общества. Всегда говорила, что станет первой женщиной, которая возглавит банк «Голдман Сакс». Она хотела жить в большом доме с тремя детьми и мужем, обязательно успешным и интересным человеком – может, хирургом или каким-нибудь брокером. Уж точно не с Себастьяном; с ним было хорошо веселиться, но не идти под венец.

Девушкой она была шумной, особенно на вечеринках – прямо как ее отец. А шутила грубо и слегка пошловато, и смех ее кто-то считал раздражающим, а кто-то – достойным славы. Слышно его было во всем «Альфа Фи». Она бывала чрезмерно дотошной. Бывала узколобой всезнайкой, не признающей ничью правоту. Но когда перед ней вставала какая-то цель, удержать ее было невозможно. Разве что проломив голову и вытащив кишки из живота.

Ее смерть оставит неизгладимый след на всех, кто был с ней знаком, – и не только.

Ее отец так и не оправится от удара. Он начнет таять на глазах, пока не станет тенью того шумного и упрямого агента по продаже недвижимости, который устраивал барбекю и спорил, кто победил в сегодняшнем матче. Продажа домов перестанет интересовать его. Он начнет замолкать прямо посреди разговора с клиентами, глядя на стены, увешанные портретами счастливых семей, и на швы между плитками в ванной. Но он научится притворяться, скрывать печаль глубоко в душе. А когда вернется домой – внезапно начнет готовить. Станет мастером по французской кухне. Но еда для него навсегда потеряет вкус.

Ее мать замкнется в себе, заперев боль внутри, как ужасного монстра, которого способна успокоить одна только водка. Она откажется есть стряпню мужа. А когда они вернутся в Канаду, сменив большой дом на маленький, она уйдет жить в комнату для гостей. Вскоре он сдастся и перестанет прятать от нее бутылки. А двадцать лет спустя, когда у нее откажет печень, он будет сидеть рядом с ней в больнице Виннипега и гладить по руке, на память зачитывая рецепты, которые зазубрил, словно формулы, потому что им не о чем будет говорить.

Ее сестра уедет так далеко, как только сможет, и никогда не найдет себе места. Сначала сбежит в соседний штат, потом пересечет всю страну, потом и вовсе покинет ее. Станет гувернанткой в Португалии. Не очень хорошей. У нее не получится подружиться с детьми. Она будет слишком бояться, что с ними что-то случится.

После трехчасового допроса подтвердится алиби Себастьяна, с которым Джулия встречалась полтора месяца. Этому поспособствует свидетель и масляные пятна на шортах: он возился со своим мотоциклом, «Индиан-1974», и вся улица видела его в нараспашку открытом гараже. Смерть Джулии потрясет его, станет знаком, что он зря тратит жизнь на изучение коммерческой деятельности. Он вступит в студенческое движение против расовой сегрегации, начнет спать с девушками оттуда. Трагедия прошлого станет для женщин магнитом, против которого они не смогу устоять. У него даже появится музыкальная тема – «Лови момент, пока можешь» Дженис Джоплин.

Ее лучшая подруга перестанет спать по ночам, терзаемая совестью, потому что, несмотря на тоску и весь ужас, она все равно будет думать о циничной статистике: раз убили Джулию, с шансом в восемьдесят восемь процентов убьют и ее.

На другом конце города одиннадцатилетняя девочка, которая прочитала о деле в газетах, а Джулию видела только на старой фотографии из выпускного альбома, откроет для себя новый способ справиться с ужасом, в который повергнет ее убийство – да и с ужасом жизни в целом. Она найдет канцелярский нож и оставит кровавые полосы на руке чуть выше локтя, так, чтобы скрыть их под рукавами футболки.

А пять лет спустя придет очередь Кирби.

Харпер

24 ноября 1931

Он спит в гостевой комнате, плотно прикрыв дверь. Она должна уберечь его от гула развешанных по стене безделушек, но они отказываются отпускать его, настойчивые, как зудящая мошкара. Сон идет плохо, словно в горячке; когда Харпер с трудом поднимается и хромает по лестнице вниз, ему кажется, что прошло уже несколько дней.

Голова пухнет, как хлеб, вымоченный в скипидаре. Чужой голос пропал из мыслей, растворившись в моменте ослепительного озарения. Талисманы взывают к нему, когда он проходит мимо двери Комнаты. «Потерпите», – думает он. Он знает, чего они требуют, но пустота в желудке бурчит.

В блестящем новеньком холодильнике он находит только бутылку шампанского и помидор, потихоньку начинающий гнить. Прямо как труп в коридоре – тот уже зеленеет, и запах от него исходит ужасный. Зато трупное окоченение спало, и тело стало податливым, мягким. Индейку из его хватки высвободить оказывается несложно. Даже не приходится ломать трупу пальцы.

Харпер отмывает ее от засохшей крови мылом, а потом варит вместе с парой старых картофелин, которые обнаружились в ящике на кухне. Жены у мистера Бартека явно не было.

Пластинка для граммофона находится только одна – та, что уже была в нем. Харпер ставит ее повторно, чтобы что-то играло на фоне, пока он жадно вгрызается в птицу, сидя перед камином. На этикет ему наплевать – мясо он отрывает руками, а виски наливает по самую кромку стакана, не обращая внимания, что лед в графине давно растаял. Ему тепло, а полный живот, приятная легкость от выпитого и безвкусная музыка заставляют гул безделушек притихнуть.

Когда виски заканчивается, он идет за шампанским и пьет его из бутылки, пока не опустошает и ее тоже. А потом так и сидит, угрюмый и пьяный, смотрит на обглоданные птичьи кости, валяющиеся на полу, пока со стороны граммофона доносятся щелчки и жалобный скрип иглы, сбившейся с нужной дорожки. Только желание сходить в туалет заставляет его неохотно подняться.

По пути в сортир он спотыкается и хватается за диван; тот со скрипом проезжается по паркету, упирается ножкой в ковер, и Харпер замечает выглядывающий угол потрепанного синего чемодана.

Опершись о подлокотник, он вытаскивает чемодан за ручку. Пытается поднять его на диван, чтобы рассмотреть получше, но алкоголь и жирные пальцы мешают. Чемодан падает, и его дешевый замок не выдерживает. Все содержимое валится на пол: несколько пачек денег, красные и желтые бакелитовые фишки из казино, а еще – гроссбух в черной обложке, из которого торчит целая куча разноцветных бумажек.

Ругаясь, Харпер опускается на колени, машинально пытаясь запихнуть все обратно. Пачки денег толстые, как карточные колоды: банкноты в пять, десять, двадцать и сто долларов перетянуты резинками, а из-под разорванной обшивки чемодана выглядывают пять купюр по пять тысяч долларов. Он никогда не видел таких денег. Неудивительно, что кто-то проломил Бартеку голову. Но почему убийца не обыскал дом? Даже сквозь алкогольную дымку это кажется нелогичным.

Он внимательно осматривает банкноты. Они рассортированы, но на каждый номинал приходится несколько пачек, и чем-то они различаются. Харпер ощупывает их и решает, что дело в размере. А еще в бумаге, цвете печати, практически незаметных изменениях в изображениях и тексте. Но самое странное он замечает не сразу: даты выпуска не вписываются в реальность. «Прямо как вид за окном», – проносится в голове, и тут же он пытается затолкнуть мысль подальше. Просто, видимо, Бартек был фальшивомонетчиком. Или готовил реквизит для театра.

Отложив деньги, он берется за цветные бумажки. Расписки с тотализаторов, датированные с 1929-го по 1952-й. Все со скачек, но места разные – Арлингтон, Хотон, Линкольн Филдз, Вашингтон-парк. И все выигрышные, но без заоблачных сумм. Харпер Бартека понимает: будешь выигрывать слишком часто и много – и привлечешь к себе лишнее внимание, особенно в городе, где заправляет Капоне.

Каждой расписке соответствует запись в гроссбухе: сумма, дата и источник, выписанные аккуратными крупными буквами. Все указаны как прибыль: где 50 долларов, где 1200. Кроме одного адреса. Рядом с номером дома, 1818, красным цветом вписано: 600 долларов. Харпер листает гроссбух в поисках соответствующего документа и находит акт о покупке дома. Зарегистрирован он на Бартека Крола. 5 апреля 1930 года.

Харпер присаживается на корточки, скользя большим пальцем по краю пачки с десятками. Может, он и правда сошел с ума. Впрочем, неважно – главное, находка оказалась впечатляющей. Неудивительно, что мистеру Бартеку не хватало времени ходить за продуктами. Жаль только, что удача повернулась к нему спиной. В отличие от Харпера. Он и сам человек азартный.

Харпер оглядывается на коридор. Нужно будет избавиться от трупа, пока он не сгнил. Но это потом. Сначала он сходит на улицу. Проверит, окажется ли он прав в своих догадках.

В шкафу он находит одежду. Черные ботинки, рабочие джинсы, простая рубашка. Все – в точности по размеру. На всякий случай он вновь осматривает стену с висящими безделушками. Воздух вокруг пластиковой лошадки дрожит. Имя одной из девушек выделяется ярче остальных. Практически светится. Она ждет его. За порогом.

Спустившись вниз, он останавливается у входной двери и нервно встряхивает рукой, как боксер, готовящийся к удару. Перед глазами стоит лошадка. В кармане лежит ключ – Харпер проверил его трижды. Он готов выходить. Даже знает, что нужно делать. Он притворится мистером Бартеком. Будет действовать осторожно и хитро. Не зайдет далеко.

Он проворачивает ручку. Дверь распахивается, и его ослепляет свет, резкий, как салют в темном подвале, до смерти пугающий засевших там кошек.

Харпер перешагивает порог – и оказывается в совсем другом времени.

Кирби

3 января 1992

– Заведи себе новую собаку, – говорит мама. Она сидит на парапете, смотрит на озеро Мичиган и расстилающийся перед ним зимний пляж. Дыхание срывается с ее рта облачками – они похожи на пузыри, которыми в комиксах обозначают прямую речь. По телевизору обещали очередной снегопад, но пока его не предвидится.

– Не, – беспечно отвечает Кирби. – Мне и предыдущая-то была не нужна.

От скуки она подбирает палочки, разламывая их на части, пока они не станут слишком уж маленькими. Нет на свете вещей, которые можно обратить в ничто. Даже атом – сколько ни расщепляй его, он не исчезнет. Что-то всегда остается. Никуда не девается, даже разбитое на осколки. Прямо как Шалтай-Болтай. Рано или поздно придется его собирать. Или уйти не оглядываясь. Насрать на королевскую конницу и королевскую рать.

– Эх, дорогая, – вздыхает Рэйчел. Кирби ненавидит этот ее тон. Он провоцирует, и ее несет.

– Мохнатая, вонючая, постоянно лезет языком в лицо. Фу, гадость! – Она морщится. Все их разговоры идут по одной и той же кривой дорожке. Знакомой до тошноты, но вместе с тем и отрадной.

После того, что случилось, она пыталась сбежать – и из города, и от самой себя. Бросила учебу, хотя ей предлагали взять академический отпуск, продала машину, собрала вещи и просто уехала. Не слишком далеко, хотя иногда Калифорния казалась такой же незнакомой и странной, какой была бы Япония. Словно она оказалась в сериале, только смех то и дело звучал в неподходящих местах. Или сама она оказывалась не там, где нужно; слишком мрачная и ненормальная для Сан-Диего, слишком нормальная – или просто не такая, как все остальные, – для Лос-Анджелеса. Там нужны люди трагично надломленные, а не разбитые напрочь. Те, кто сам режет себе руки, выпуская внутреннюю боль, а не мошенники, над которыми ножом поорудовал кто-то другой.

Она могла бы уехать в Сиэтл или в Нью-Йорк, но в итоге вернулась к началу пути. Может, потому, что переездов хватило и в детстве. Или потянуло к семье. Или ей просто нужно было вернуться на место преступления.

Нападение привлекло к ней немало внимания. Букеты присылали все, даже совершенно незнакомые люди, и в таких количествах, что некуда было приткнуть. Но зачастую с цветами шли одни соболезнования. Никто не верил, что она выкарабкается, а в газетах писали полнейшую чушь.

Целый месяц люди вились вокруг нее роем, предлагая любую помощь. Но цветы увядают, и публика теряет интерес. Ее перевели из реанимации в обычную палату. Потом выписали. Жизнь вернулась в привычное русло – для всех, кроме нее. Но что было делать, если она не могла даже перевернуться в кровати, потому что просыпалась от резкой боли? Или застывала в агонии прямо посреди душа, когда действие обезболивающих внезапно заканчивалось, и ей казалось, что разошелся шов.

Потом рана загноилась. Пришлось вернуться в больницу еще на три недели. Живот у нее вздувался, словно там сидел инопланетянин.

– Грудолом заблудился, – пошутила она, когда разговаривала с очередным доктором. Они постоянно сменяли друг друга. – Ну как в «Чужом», помните? – Но ее шуток никто не понимал.

Друзей становилось все меньше и меньше. Они просто не знали, о чем говорить. Часто все разговоры сменялись неловко затянувшейся тишиной. Тех, кого не пугали жуткие раны, Кирби всегда могла оттолкнуть разговором об осложнениях, вызванных фекалиями, которые попали в ее кишечную полость. Неудивительно, что общение не задавалось. Люди меняли тему, скрывали свое любопытство, думая, что так будет лучше, но на самом деле ей нужно было с кем-то поговорить. Вывернуть себя наизнанку, так сказать.

Новые знакомые приходили только лишь поглазеть. Она знала, что не стоит отваживать их, но это было так просто! Иногда хватало всего лишь не ответить на телефонный звонок. Более настойчивых приходилось игнорировать дольше. А они обижались, удивлялись и злились. Оставляли сообщения на автоответчике, в которых кричали – или, что хуже, расстраивались. Потом ей надоело, и она попросту выкинула его. Понимала: рано или поздно люди это оценят. Дружба с ней походила на отпуск где-нибудь в тропиках – вот только вместо пляжей и солнышка приходилось сидеть в плену террористов. И она это даже не придумала, а видела в новостях. Она вообще часто читала истории про людей, с которыми случилось что-то ужасное. Истории про тех, кто выжил.

Кирби оказывала друзьям услугу, разрывая с ними контакты. Вот только от себя не сбежишь. Она осталась одна – пленница собственных мыслей. Интересно, можно заработать стокгольмский синдром по отношению к самой себе?

– Ну так что, мам?

Лед на озере движется и мелодично трещит, словно музыка ветра, собранная из осколков стекла.

– Эх, дорогая.

– Я все верну, обещаю. Месяцев через десять, даже раньше. У меня есть план.

Она вытаскивает из рюкзака папку. В ней лежит распечатка таблицы, которую она сделала, пока сидела в кофейне, – цветная, с красивым рукописным шрифтом. В конце концов, ее мама – дизайнер. Рэйчел забирает ее, внимательно вчитывается и рассматривает, словно изучает чье-то портфолио, а не бизнес-предложение.

– Кредиты за путешествия я почти выплатила. Сейчас отдаю сто пятьдесят в месяц, плюс остается тысяча долларов студенческого долга, так что жить можно. – Потому что отсрочку оплаты за обучение никто ей не предлагал. Она понимает, что тараторит, но все равно слишком нервничает и не может остановиться. – И вообще, частные детективы обычно берут куда больше.

Обычно по семьдесят пять долларов в час, а этот сказал, что можно заплатить триста за день, за неделю – тысячу двести. За месяц всего четыре. Денег хватило бы на три месяца, хотя детектив сказал, что и за один поймет, стоит ли копать дальше. Небольшая цена, чтобы найти ответы. Найти урода, который во всем виноват. Все равно полиция перестала с ней общаться. Видимо, интересоваться собственным делом нельзя – это мешает расследованию, и нормальные люди подобным не занимаются.

– Весьма занимательно, – вежливо произносит Рэйчел, закрывая папку и протягивая ее Кирби. Но она не хочет ее забирать. Куда больше ее занимают ломающиеся палочки. Хрусь. Мама кладет папку на парапет между ними. Картон тут же мокнет от снега.

– У меня дома так сыро, – говорит Рэйчел, окончательно закрывая тему.

– Арендодателю это скажи, мам.

– Ты же знаешь Бьюкенена, – мрачно смеется она. – Он не пошевелится, даже если стены обвалятся.

– Так снеси парочку и узнаешь. – Кирби не скрывает своего раздражения. Она не знает, как еще реагировать на бред, который несет мать.

– Я тут решила перенести студию в кухню. Там больше света. Мне в последнее время его не хватает. Может, у меня онхоцеркоз?

– Я же просила выкинуть медицинский справочник, мам. Хватит искать у себя болезни.

– Хотя нет, вряд ли. Я же не хожу к реке, откуда взяться речным паразитам? Наверное, у меня дистрофия Фукса.

– Или ты просто стареешь, вот и все, – не выдерживает Кирби. Но под грустным потерянным взглядом матери быстро сдается. – Давай помогу перенести вещи? Можем заглянуть в подвал, поискать что-нибудь на продажу. Там барахло целое состояние стоит. За один только набор для печати можно выручить пару тысяч. Заработаешь кучу денег, уйдешь на пару месяцев в отпуск. Наконец-то закончишь «Мертвого утенка».

Последняя мамина работа – жутковатая история о храбром утенке, который путешествует по миру и спрашивает мертвецов, что с ними случилось. Вот, например, отрывок:

– А как вы умерли, мистер Койот?

– Знаешь, Утенок, меня сбил самосвал.

Я поспешил, перебегая дорогу,

Зато теперь воронью пищи много.

Как же жаль, что вся жизнь пройдет мимо.

Но спасибо за то, что в ней было.

Все стишки заканчиваются одинаково. Животные умирают один хуже другого, но дают одинаковый ответ. А потом Утенок умирает сам и думает, что да, ему действительно жаль, но он рад жизни, которую прожил. История мрачная, псевдофилософская, и детская книжка из нее выйдет отличная. Как та дрянь про дерево, которое постоянно жертвовало собой, пока не превратилось в гниющую скамейку, разрисованную граффити. Как же Кирби ненавидела эту историю!

Рэйчел говорит, что это никак не связано с нападением. Во всем виноваты Америка и люди, которые почему-то бегут от смерти, хотя верят в Бога и загробную жизнь.

Она просто хочет показать им, что в смерти нет ничего страшного. Кем бы ты ни был, конец один.

По крайней мере, так она утверждает. Но работать над историей она начала, когда Кирби лежала в реанимации. А потом разорвала все рисунки, всех очаровательно искалеченных зверят, и начала заново. Все сочиняла и сочиняла истории, но так и не закончила книжку. Как будто детям нужно собрание сочинений, а не десяток страничек с рисунками.

– Значит, денег не дашь?

– Лучше займись чем-нибудь полезным, дорогая. – Рэйчел гладит ее по руке. – Жизнь продолжается. Найди себе дело. Вернись в университет.

– Ну да. От него-то много пользы.

– Да и вообще, – продолжает она, обратив мечтательный взгляд на озеро, – у меня нет никаких денег.

Кирби разжимает онемевшие пальцы, и сломанные палочки падают в снег. Она понимает: матери можно сказать что угодно. Ничего не изменится. Ведь невозможно оттолкнуть от себя человека, которого никогда не было рядом.

Мэл

29 апреля 1988

Белого мужика Малкольм замечает сразу. Стоит признать, светлой кожей в этом районе никого не удивишь, но обычно они приезжают на машинах, останавливаясь буквально на мгновение – забрать товар, отдать деньги. Иногда подходят и на своих двоих, конечно: и пропащие ребята с пожелтевшими глазами и бугристой кожей, и модные адвокатши в дорогущих костюмах, выбирающиеся из центра по вторникам, а в последнее время еще и субботам. Такое вот равноправие. Но обычно надолго они не задерживаются.

Этот парень просто стоит на крыльце заброшенного дома, как будто он там хозяин. Может, и правда хозяин. Ходят слухи, что администрация хочет благоустроить район Кабрини, но это как надо двинуться, чтобы заняться облагораживанием еще и в Энглвуде, где остались одни засранные развалины?

Мэл вообще не понимает, на кой черт их до сих пор забивают досками. Все равно все трубы, бронзовые ручки и прочее викторианское барахло давно растащили. Разбитые окна, прогнившие полы да целые поколения крыс – вот что осталось; бабульки, дедульки, мамашки, папашки и их крохотные крысеночки. Которых потом перестреляет какой-нибудь торчок, которому не хватило на тир. Улица – сущий кошмар. А учитывая, в каком она районе, это о многом говорит.

«Не, не риелтор», – решает Мэл, глядя, как мужчина спускается на потрескавшийся асфальт, еще сильнее стирая тусклые классики. Мэл уже успел неплохо закинуться – дурь осела в животе, медленно превращая содержимое в цемент. Так что настроение у него неплохое, и он сколько угодно может пялиться на какого-то странного белого мужика.

Тот переходит улицу, огибая древний диван, проходит под ржавеющим столбом; раньше там висело баскетбольное кольцо, но его сдернули дети. Самовредительство, вот что это. Себе же сделали хуже, придурки.

На полицейского мужчина тоже не похож. Одет он плохо, в болтающиеся темно-коричневые штаны и старомодный пиджак, еще и опирается на костыль. Видимо, надрался где-то не в том районе и попал в передрягу. А больничную трость заложил в ломбард, не иначе – откуда еще взяться громоздкому старому костылю? Хотя кто знает? Может, он вообще не ходил в больницу, потому что от кого-то скрывается. Псих какой-то.

Но интересный. И потенциально полезный. Может, скрывается от кого-то. Хрен знает, от мафии. Или жены! Место нашел отличное. В крысиных норах только и делать, что прятать деньги. Мэл оглядывает дома, размышляя. Можно будет полазить, когда белек свалит. Избавить его от лишних богатств, а то от них только проблемы. Никто и не узнает. Мэл для его же блага старается!

Но чем дольше он вглядывается в дома, пытаясь понять, из которого вышел мужчина, тем хуже ему становится. Видимо, из-за жара, который поднимается от асфальта. Воздух колышется. Почти что трясется. Не надо было брать товар у Тонила Робертса. Пацан и сам наркоты не гнушается, явно бодяжит как может. Живот болит, как будто туда засунули руку. Небольшое напоминание, что он не ел весь день и что – ну разумеется – с наркотиками ему не повезло. Мистер Полезный тем временем идет по улице, улыбаясь и отмахиваясь от лезущих к нему уличных детей. Нет, ладно, искать сейчас дом – плохая идея. По крайней мере, пока. Лучше Мэл подождет, пока белек вернется, там и посмотрит, куда идти. А сейчас – природа зовет.

На мужика он натыкается снова пару кварталов спустя. Просто везение, ничего больше. Ну и сам он стоит перед витриной аптеки и пялится в телевизор, даже не шевелится, как под гипнозом. У него словно припадок, и ему плевать, что он не дает людям пройти. Может, какие важные новости. Да хоть третья мировая война началась. Мэл подходит поближе – сама невинность, не иначе.

Но мистер Полезный смотрит рекламу. Одну за другой. Сливочный соус для пасты. Крем для лица. Майкл Джордан, поедающий пшеничные хлопья. Как будто он этих хлопьев в жизни не видел.

– Эй, ты как, норм? – спрашивает он: не хочет уходить, чтобы не упустить его, но и смелости похлопать по плечу не хватает. Мужчина оборачивается. Улыбка у него такая кровожадная, что хочется убежать.

– Просто невероятно, – говорит он.

– Это ты еще овсяные колечки не пробовал. Но ты мешаешь пройти. Подвинулся б хоть немного, а? – Он осторожно отводит его в сторону, и мимо проносится пацан на роликовых коньках. Мужчина провожает его взглядом.

– Да уж, дреды белым не идут, – соглашается Мэл. – Фактуры им не хватает. А эта тебе как? – Он почти поддевает его локтем, но вовремя отводит руку в сторону, а потом кивает в сторону девчонки, сиськи которой явно послал сам Господь Бог. Под обтягивающим топиком они аж подпрыгивают, но мужик на нее даже не смотрит.

Мэл чувствует, что он теряет интерес.

– Что, не нравится? Ну ничего, – говорит он, а потом добавляет, потому что ломка дает о себе знать: – Слушай, а доллара лишнего не найдется?

Мужик смотрит на него так, словно только сейчас заметил. Он, конечно, белый, но взгляд у него не презрительный. Он словно видит Мэла насквозь.

– Сейчас, – говорит он и вытаскивает из кармана пачку денег, перетянутую резинкой. Протягивает купюру с видом какого-то желторотика, который пытается впарить соду, а не нормальный товар, и Мэлу даже не нужно смотреть на деньги, чтобы почувствовать: что-то не так.

– Ты че, серьезно? – кривится он, когда замечает пять тысяч. – Мне что с ней делать, по-твоему?

Зря он вообще к нему подошел. Придурок просто отбитый.

– Так лучше? – Он находит среди купюр сотню, протягивает ему и внимательно смотрит. Хочется просто уйти, но, черт, если порадовать мужика – может, он еще немного расщедрится. Правда, Мэл понятия не имеет, что ему нужно.

– Да, еще как.

– В какую сторону Гувервилль? Он до сих пор у Грант-парка?

– Я даже не знаю, что это. Но дашь еще денег, и буду водить тебя по парку, пока не найдем.

– Просто скажи, как дотуда добраться.

– По зеленой ветке прямо до центра, – говорит Мэл, указывая на железную дорогу, которая виднеется между домов.

– Спасибо за помощь, – говорит он, а потом, к большому неудовольствию Мэла, убирает деньги в карман и явно собирается уходить.

– Эй, эй, погоди. – Он бежит за ним следом. – Ты же не местный, да? Могу устроить экскурсию. Покажу достопримечательности. Даже кисок раздобуду, каких захочешь. По-дружески, так сказать.

Мужик оборачивается к нему, улыбается – спокойно, как будто у него спросили погоду.

– Заканчивай, друг, а то я тебя прямо тут выпотрошу.

И это не пустые угрозы, как в гетто. Просто факт жизни. Он так легко это говорит – как шнурки завязывает. Мэл застывает на месте и больше за ним не бежит. Нет, пусть мужик катится ко всем чертям. Сумасшедший. С такими лучше не связываться.

Он смотрит на мистера Полезного, который хромает прочь, а потом опускает взгляд на фальшивую пятитысячную. Оставит ее себе на память. Может, даже сходит к тем развалюхам, поищет еще, пока мужик не вернулся. Но при мысли об этом внутри все сжимается. Ну, или не сходит. Особенно пока он под кайфом. Лучше побалует себя. Закупится грибами. Хватит с него говна, которое продает Тонил. Даже отсыпет чутка Рэддисону, братишке, если его встретит. Почему нет? Он сегодня щедрый. Да и денег хватит надолго.

Харпер

29 апреля 1988

Смириться с шумом оказывается тяжелее всего. Харпер вспоминает, как лежал в чавкающей грязи окопов, вслушиваясь в высокий свист очередного артобстрела, в глухие взрывы бомб где-то вдалеке, в скрипучий грохот проезжающих танков – но даже там было лучше. Будущее не такое шумное, как война, но в нем есть своя беспощадная ярость.

Плотность населения удивляет. Все вокруг – нагромождение домов, магазинов, людей. И машин. Город подстроился под них, и целые здания отводятся под парковки, поднимаясь этаж за этажом. Они пролетают мимо, слишком быстрые, слишком шумные. Железная дорога, когда-то связывавшая Чикаго со всем миром, теперь утихла, заглушенная ревом скоростной автострады (хотя это слово Харпер узнает позже). Бушующая река автомобилей несется вдаль, из неизвестности в неизвестность.

Гуляя по городу, он замечает проглядывающие тени прошлого. Выцветшие вывески, нарисованные от руки. Старый дом, разбитый на несколько квартир, а потом снова заброшенный. Заросшая прореха на месте бывшего склада. Разруха, но вместе с ней – обновление. Ряд магазинов, сменивших старый пустырь.

Товары за витринами удивляют. Их цены – шокируют. Он забредает в продуктовый магазин, но быстро уходит. Сбегает от длинных белых полок, флуоресцентных ламп и переизбытка коробок и банок с цветными фотографиями содержимого. Его подташнивает от одного только их вида.

Все это непривычно, но предсказуемо. Просто экстраполяция прошлого. Раз концертный зал можно уместить в граммофоне, то и кинотеатр поместится на экран в магазинной витрине; люди настолько привыкли к нему, что просто проходят мимо. Но встречаются и диковинки. Харпер долго зачарованно смотрит на гудящие крутящиеся щетки на автомойке.

Только люди остались прежними. Все те же жулики и засранцы, как бездомный парнишка с глазами навыкате, который счел его легкой добычей. Харпер прогнал его, но сначала убедился в том, какие деньги сейчас используются и куда его забросила жизнь. Точнее, «когда». Он нащупывает ключ в кармане. Его путь назад. Если он захочет вернуться.

Как и сказал мальчишка, Харпер садится на электричку до Рейвенсвуда. Она такая же, как и в 1931-м, только быстрее и безрассуднее. В повороты она бросается так резко, что Харпер цепляется за поручень даже сидя. Пассажиры стараются не смотреть на него. Иногда даже отсаживаются подальше. Две девки, похожие на потаскух, хихикают и показывают в его сторону пальцем. Он понимает: дело в одежде. Они одеты ярко, в блестящие вульгарные курточки и туфли с высокой шнуровкой. Но когда он встает, чтобы подойти к ним, их улыбки увядают, и они сходят на следующей же остановке, бормоча что-то между собой. Ему нет до них дела.

По пути на улицу ему встречается лестница. Костыль лязгает о металл, и какая-то негритянка в форме бросает в его сторону жалостливый взгляд, но помощи не предлагает.

Остановившись у металлических колонн железной дороги, он замечает светящиеся неоном вывески делового района. Они на порядок ярче, чем были, мерцают и перемигиваются, словно кричат: «Смотри сюда, нет же, сюда!» Перетягивание внимания – такой теперь новый порядок.

На то, чтобы понять, как работает светофор, уходит всего минута. Человечек красный, человечек зеленый. Поймут даже дети. А кем еще могут быть эти новые люди, всюду спешащие, шумные, хватающиеся за игрушки?

Палитра города изменилась – грязно-белый и бежевый сменился коричневым в сотнях оттенков. Как ржавчина. Как дерьмо. Он пробирается через парк и собственными глазами видит, что Гувервилля действительно нет – он пропал, не оставив за собой и следа.

Вид, открывающийся отсюда, нервирует. Городской пейзаж непривычный, неправильный. Сверкающие башни взмывают так высоко в небо, что их верхушки скрыты за облаками. Как в каком-то аду.

Потоки машин и людей напоминают ему жуков-короедов, копошащихся в дереве. Они вытачивают его сердцевину, оставляя за собой червоточины, и дерево умирает. И это прокаженное место тоже умрет – загниет и рухнет под собственным весом. Возможно, Харпер даже посмотрит на это. Зрелище выйдет что надо.

Но пока у него есть другая цель. Она пылает в его мыслях огнем. Он знает, куда идти, словно уже проходил этой дорогой.

Пересев на другой поезд, он погружается в недра города. В тоннелях лязг колес о рельсы усиливается. В окнах мелькают огни, на мгновение выхватывая лица пассажиров.

В конечном итоге дорога приводит его в Гайд-парк, к университету – отдушине розовощекого богатства среди чернокожей рабочей деревенщины. Предвкушение отдается в теле нервной дрожью.

Он покупает в греческой закусочной на углу кофе: черный, с тремя ложками сахара. Потом проходит мимо общежитий и устраивается на ближайшей скамейке. Его цель где-то рядом. Все так, как должно быть.

Щурясь, он приподнимает голову, будто наслаждается солнечными лучами, а не разглядывает лица проходящих мимо девушек. Блестящие волосы, яркие глаза, скрытые под густым макияжем и высокими прическами. Они вольны делать что захотят и носят это право так, словно каждое утро натягивают его вместе с носками. Но оно притупляет их.

А потом он видит ее. Она выходит из большой белой машины с вмятиной на двери, которая остановилась у здания всего в нескольких метрах от занятой им скамейки. Он не ожидал увидеть ее, и электрический разряд удивления пробирает до самых костей. Как любовь с первого взгляда.

Она совсем маленькая. Азиатка в голубых джинсах с белыми пятнами, с черными волосами, взбитыми в прическу, похожую на сахарную вату. Она открывает багажник и начинает вытаскивать оттуда картонные коробки, и вскоре к ней присоединяется мать, с трудом выбравшись из машины. Коробки тяжелые – одна из них лопается под тяжестью книг, но девушка лишь смеется, и становится видно: она не похожа на пустышек, расхаживающих по улицам. В ней бурлит жизнь, резкая, как хлыст.

Харпера никогда не тянуло к каким-то конкретным женщинам. Кому-то нравятся осиные талии, рыжие волосы, большие ягодицы, в которые можно впиться пальцами; но он довольствовался тем, что имел, когда подворачивалась возможность. Обычно он за нее платил. Но Дом требует большего. Ему нужен потенциал; он хочет погасить пламя, пылающее в глазах. Харпер знает, как ему угодить. Для этого понадобится нож. Острый, как штык.

Он откидывается на скамью и принимается скручивать сигарету. Делает вид, что смотрит на голубей, дерущихся с чайками за вытащенный из мусорки кусок бутерброда – каждый сам за себя. Он не смотрит на дочь с матерью, суетящихся над коробками. Но он слышит их разговоры, а когда задумчиво опускает взгляд в землю – косится на них краем глаза.

– Все, это последняя, – произносит девушка – его девушка, – забирая из багажника открытую коробку. Что-то внутри привлекает ее внимание, и она за ногу вытаскивает оттуда куклу. Полностью голую. – Омма!

– Ну что? – спрашивает мать.

– Омма, я же просила отнести ее в Армию спасения. Зачем мне весь этот хлам?

– Это же твоя любимая кукла, – ругает ее мама. – Не выбрасывай ее. Оставишь внукам. Только не спеши с ними. Сначала найди хорошего парня. Врача или адвоката. Ты же у нас учишься на социопата.

– На социолога, омма.

– Какая разница. Все равно ты постоянно шляешься по злачным местам. Напрашиваешься на неприятности.

– Не преувеличивай. Там же люди живут.

– Конечно. Плохие люди, с оружием. Лучше бы ты изучала певцов. Или официантов. Или врачей. Вот и встретила бы хорошего доктора. Или их изучать неинтересно? Что, бедняцкие трущобы лучше?

– А давай я буду исследовать разницу между корейскими мамами и еврейскими? – Она рассеянно зарывается пальцами в длинные светлые волосы куклы.

– А давай я влеплю тебе пощечину, нахалка! Не смей дерзить матери, которая тебя вырастила! Слышала бы тебя бабушка…

– Прости, омма, – виновато говорит девушка. Разглядывает волосы куклы, накрученные на палец. – Помнишь, как я пыталась покрасить Барби в брюнетку?

– Гуталином! Пришлось ее выбросить…

– Тебя это не волнует? Единообразие человеческих устремлений?

Ее мать раздраженно машет рукой.

– Вот научилась заумным словам! Раз тебя это так волнует, бери детей, с которыми работаешь, и делайте черных Барби.

Девушка возвращает куклу в коробку.

– Неплохая идея, омма.

– Только не красьте их гуталином!

– Это не смешно. – Она перегибается через коробку и целует мать в щеку. Та отмахивается, стыдясь демонстрации чувств.

– Веди себя хорошо, – наказывает она, забираясь в машину. – Учись. Никаких мальчиков. Но врачей можно.

– И адвокатов. Ага, поняла. Пока, омма. Спасибо за помощь.

Девушка машет машине вслед. Та движется к парку, но потом резко разворачивается и возвращается. Мама опускает стекло.

– Чуть не забыла, – говорит она. – Это важно. В пятницу приезжай на ужин. И пей ханьяк. И позвони бабушке, когда закончишь разбирать вещи. Не забудешь, Чжинсук?

– Да, да, я помню. Пока, омма. Серьезно. приезжай же уже.

Она дожидается, пока машина скроется за поворотом. Потом беспомощно смотрит на коробку в руках и оставляет ее у мусорки, а сама скрывается в здании.

Чжинсук. Ее имя расходится по всему телу жаром. Харпер мог бы наброситься на нее прямо сейчас. Удушить в коридоре. Но вокруг слишком много свидетелей. И где-то в глубине души он понимает: нельзя. Не время.

– Эй, мужик, – не слишком дружелюбно окликает его какой-то блондин. Он нависает над Харпером, высокий и из-за этого излишне самоуверенный. На нем надеты футболка с номером и шорты до колен. Он явно обрезал их сам, и из них торчат белые нитки. – Долго еще сидеть будешь?

– Докурю и уйду, – отвечает Харпер, прикрывая ладонью эрекцию.

– Давай побыстрее. Охрана кампуса не любит, когда тут болтаются посторонние.

– Это свободный город, – замечает Харпер, хотя не знает, правда ли это.

– И что? Советую уйти, пока я не вернулся.

– Сейчас. – Харпер затягивается, словно доказывая свои слова, но не шевелится. Парню этого достаточно; он коротко кивает и уходит в сторону магазинов, только разок оглядывается через плечо. Харпер бросает сигарету на землю и встает со скамейки, словно намереваясь уйти. Но останавливается у мусорки рядом с коробкой Чжинсук.

Присев, он зарывается в гору игрушек. Он здесь ради них. Его ведет карта. Все должно сложиться воедино.

Когда он находит лошадку с желтой гривой, Чжинсук (имя песней звенит в голове) выходит из здания и виновато бежит к коробке.

– Эм, эй, простите, я передумала, – начинает извиняться она, а потом растерянно склоняет голову. С такого близкого расстояния Харпер замечает, что в одном ухе у нее болтается сережка – длинные серебряные цепочки с желтыми и синими звездочками. Они колышутся, когда она двигает головой. – Это мои вещи, – настойчиво произносит она.

– Знаю. – Он насмешливо отдает ей честь и отходит, опираясь на костыль. – Я принесу тебе что-нибудь еще.

Он сдержит свое обещание, но только в 1993-м, когда она давно уже будет работать в чикагском жилищном управлении. Она станет второй его жертвой. Полиция не найдет подарок, который он ей оставит. И не заметит бейсбольную карточку, которую он заберет.

Дэн

10 февраля 1992

Шрифт в газете «Чикаго Сан Таймс» отвратительный. И здание редакции не лучше: низкоэтажное страшилище, пристроившееся в тени небоскребов на набережной реки Чикаго на Уобаш-авеню. Внутри – та еще дыра. Столы старые, тяжелые и металлические, времен Второй мировой; они предназначены для печатных машинок, которые заменили компьютерами. Вентиляция забита чернильной пылью, которая поднимается в воздух от грохота печатных станков. Когда они работают, трясется все здание. У некоторых журналистов чернила бегут вместо крови; у работников «Сан Таймс» она оседает в легких. Иногда они жалуются в управление по охране труда.

В этом уродстве есть гордость. Особенно по сравнению со зданием «Трибьюн», стоящим через дорогу, – из-за своих неоготических башенок и подпорок оно похоже на храм новостей. «Сан Таймс» – один огромный офис, большое пространство, впритык заставленное столами. В самом их центре сидит редактор новостного отдела, а колумнисты и спортивные журналисты задвинуты на окраину. Повсюду бардак, суета. Народ перекрикивается, заглушая друг друга и потрескивающий радиоприемник, настроенный на полицейскую частоту. Голосят телевизоры, разрываются телефоны, пикают факсы, выплевывая будущие новости. В «Трибьюн» столы разделены перегородками.

«Сан Таймс» – газета рабочих, газета полицейских, газета сборщиков мусора. «Трибьюн» читают миллионеры, профессора и жители пригородов. Одни представляют юг, другие – север, и вместе им не сойтись. По крайней мере, пока богатые наглые студентики со связями не сваливаются им на головы в пору университетских производственных практик.

– А вот и мы! – нараспев кричит Мэтт Харрисон, шагая между столами. За ним, как утята за мамой-уткой, тянется молодежь с горящими глазами. – Грейте копиры! Готовьте документы! Думайте, какой кофе хотите заказать!

Дэн Веласкес с ворчанием утыкается в экран компьютера, игнорируя крякающих утяток, которых приводит в восторг настоящий офис редакции. Сам он восторга не испытывает. Он даже не понимает, зачем его вызвали. В принципе, он мог бы вообще сюда не являться.

Но редактор захотел лично обсудить планы на ближайший сезон, потому что потом Дэн улетит в Аризону на весенние сборы. Как будто его команде это поможет. Фанатеть от «Чикаго Кабс» могут только оптимисты без логики и здравого смысла. Они как истинно верующие. Может, он так и напишет. Обойдется намеком. Он ведь давно просил Харрисона дать ему нормальную колонку, а не спортивные новости. Авторские статьи – вот настоящая журналистика. Спорт (да даже кино!) мог бы стать аллегорией, отражающей состояние мира. Он мог бы поучаствовать в культурном дискурсе, высказать свое ценное мнение. Дэн думает об этом; ищет в себе ценное мнение. Хоть какую-нибудь мысль. Но не находит.

– Эй, Веласкес, я с тобой разговариваю, – говорит Харрисон. – Решил, какой кофе будешь?

– Что? – Он глядит на него из-под новых очков с бифокальными линзами. Они сбивают его с толку так же, как и новый текстовый редактор, установленный на компьютере. Чем им не угодил «Атекс»? Дэну он очень нравился. Как и печатные машинки «Оливетти». И его старые хреновы очки.

– Вот тебе практикантка, можешь заказывать. – Харрисон с апломбом указывает на девчонку, которой самое место в детском саду. Прическа у нее точно детсадовская: волосы взъерошенные, лезут повсюду, падают на шарф в разноцветную полоску. Перчатки точно такие же, без пальцев, на плечах болтается черная куртка с сильным излишком молний, и самое ужасное – нос у нее проколот. Она раздражает его чисто из принципа.

– Нет. Не-а. Никаких практикантов.

– Она сама к тебе попросилась. Прямо по имени назвала!

– Тем более. Ты посмотри на нее, она явно не увлекается спортом.

– Рада знакомству, – говорит девушка. – Меня зовут Кирби.

– А меня не волнует, потому что мы разговариваем в последний раз. Я тут вообще случайно. Сделай вид, что меня нет.

– Зря стараешься, Веласкес, – подмигивает Харрисон. – Она твоя. Не делай ничего, за что нас могут засудить. – Он уходит назначать практикантов остальным журналистам, которые, в отличие от него, хотят и умеют с ними работать.

– Садист! – кричит Дэн ему вслед, а потом неохотно поворачивается к девчонке. – Чудесно. Добро пожаловать. Ну, садись, что стоишь? Подозреваю, никаких мыслей на тему нынешнего состава «Чикаго Кабс» у тебя нет?

– Простите. Я не особо слежу за спортом.

– Так и знал. – Веласкес сверлит взглядом мигающий на экране курсор. Он над ним издевается. На бумаге хотя бы можно порисовать, написать что-нибудь, а потом скомкать и бросить редактору в голову. Но экран компьютера неприступен. Как и голова его редактора.

– Меня больше интересует криминалистика.

Он медленно поворачивается к ней в крутящемся кресле.

– Правда? Ну, у меня для тебя плохие новости. Я пишу про бейсбол.

– Но раньше вы занимались убийствами, – не уступает девчонка.

– Да, а еще я курил, пил, ел свинину, и шунта в груди у меня не было. Результат работы в криминальной хронике, кстати. Забудь об этом. Несостоявшимся панкушкам там не место.

– Туда не берут практикантов.

– И правильно делают. Ты просто представь, что будет, если выпустить толпу детей на место преступления? Господи!

– Поэтому вы – наилучший вариант из возможных. – Она пожимает плечами. – Кстати, именно вы освещали мое убийство.

Ее слова ошарашивают, но лишь на мгновение.

– Ладно, ладно, раз ты так хочешь освещать преступления, сначала нужно подучить терминологию. Не убийство, а попытку убийства. Неудачную. Так?

– Не уверена.

– Господи боже! – Он делает вид, что дергает себя за волосы. Их и так немного осталось. – Напомни, кто ты из вереницы безуспешных чикагских убийств?

– Кирби Мазрахи, – отвечает она, и он все вспоминает. Она снимает шарф; под ним – рваный шрам, оставленный маньяком. Нож задел артерию, но не перерезал ее – так, кажется, говорилось в отчете судмедэксперта.

– Девушка с псом, – говорит Дэн. Он тогда брал интервью у свидетеля, кубинского рыбака с трясущимися руками. Мелькает циничная мысль: перед телевизионщиками-то он сумел успокоиться.

Рыбак видел ее, когда она вышла из леса. Из ее горла хлестала кровь, серо-розовые кишки высовывались из-под рваной футболки, а в руках она держала собаку. Все думали, что она точно умрет. Некоторые газеты сразу так и писали.

– Хм, – произносит он впечатленно. – И что, ты хочешь раскрыть преступление? Привлечь убийцу к ответственности? Заглянуть в материалы своего дела?

– Нет. Я хочу узнать про остальных жертв.

Он откидывается на спинку скрипящего кресла. Вот теперь он действительно впечатлен – и заинтересован.

– Знаешь что, девочка? Позвони-ка Джиму Лефевру. Ходят слухи, что «Чикаго Кабс» хотят отправить Бэлла на скамью запасных – узнай, что он думает по этому поводу. А я пока подумаю, что делать с этими твоими «остальными».

Харпер

28 декабря 1931

«Чикаго Стар»

СМЕРТЕЛЬНЫЙ ТАНЕЦ СИЯЮЩЕЙ ДЕВУШКИ

Эдвин Суонсон

ЧИКАГО, ИЛЛИНОЙС – В момент написания данной статьи полиция прочесывает город в поисках убийцы Жанетт Клары, также известной под псевдонимом Сияющая девушка. Выступления юной танцовщицы из Франции пользовались скандальной славой: в своих номерах она пользовалась не одеждой, но веерами из перьев, прозрачными вуалями, воздушными шарами и прочими мелочами. Ее изуродованное тело было обнаружено утром воскресенья за клубом «Канзасский Джо», который специализируется на удовлетворении публики сомнительных вкусов.

Однако безвременная кончина уберегла ее от неминуемой медленной и мучительной смерти. Доктора, у которых наблюдалась мисс Клара, подозревали, что она страдает от отравления радиевой пылью, которую танцовщица использовала в номерах, чтобы придавать коже сияние светлячка.

«Я уже уста-а-ала слушать про радиевых девушек», – с больничной койки сообщила она в интервью с прессой на прошлой неделе. Ее ни капли не тронула история про фабричных работниц, которые отравились радиоактивными веществами, занимаясь окрашиванием светящихся циферблатов на предприятии в Нью-Джерси. От радиации пострадали пять женщин: излучение повредило их кровь, а затем проникло в кости. Суд обязал «Юнайтед Стейтс Радиум» выплатить штраф в 1 250 000 долларов, а также назначить 10 000 долларов единовременной компенсации каждой работнице и 600 долларов ежегодной пенсии. Однако вскоре девушки умерли, и нет ни одного свидетельства, что они были довольны выплатами за собственную смерть.

«Че-е-епуха-а-а, – фыркнула мисс Клара, постукивая красным ноготком по жемчужно-белым зубам. – По-вашему, у меня выпадают зу-у-убы? Я не умира-а-аю. Я даже не больна-а-а».

Однако она созналась, что на ногах и руках у нее иногда появляются «ма-а-аленькие волдыри-и-и» и что после каждого шоу она просит прислугу поскорее набрать ванну, поскольку у нее «горит» кожа.

Однако она отказалась обсуждать такие «ме-е-елочи», когда я посетил ее частную палату, заставленную букетами от поклонников. За лучшую медицинскую помощь (и, как поговаривают в больнице, за некоторые букеты) она заплатила деньгами, заработанными выступлениями.

Вместо этого она продемонстрировала мне крылья бабочки, которые сшила из газовой ткани и украсила блестками и радиевой краской – в них она планировала выступать.

Чтобы понять ее мотивы, нужно вспомнить, чем она занимается. Все артисты мечтают найти свою нишу, что-то особенное, что отличало бы их от легиона подражателей – или как минимум сделало бы первопроходцем. Став Сияющей девушкой, мисс Клара поднялась над морем заурядности, которое затягивает даже самых гибких и умелых танцовщиц. «А теперь я стану Сияющей ба-а-абочкой», – сказала она.

Также она выразила сожаление из-за отсутствия в ее жизни мужчины. «Они слышат про кра-а-аску и думают, что отра-а-авятся. Вы напишите в газете, пожа-а-алуйста, что я опьяняю, а не отравляю».

Врачи многократно предупреждали, что радиация проникла в ее кровь и кости и что она может лишиться ноги, однако молодая соблазнительница, которая когда-то танцевала в парижском кабаре «Фоли-Бержер» и в лондонском театре «Уиндмилл» (пусть и не в неглиже), а ныне приехала покорять Америку, заявила, что будет «танцева-а-ать, пока не умрет».

Увы, ее слова стали пророчеством. В субботу, закончив выступление в «Канзасском Джо», мисс Клара в последний раз вышла на бис, привычно послала воздушный поцелуй Бэну Стейплсу, вышибале, который охранял черный вход от чрезмерно активных фанатов, и больше несчастную никто не видел.

Следующим утром ее тело нашла Тэмми Херст, которая возвращалась домой после ночной смены на фабрике. Ее внимание привлекло необычное сияние, исходящее из переулка. Обнаружив изувеченный труп юной танцовщицы, под одеждой которой до сих пор светилась краска, мисс Херст сразу же поспешила в ближайшее отделение полиции, где в слезах сообщила о местонахождении тела.

Множество людей видело его в баре в ту ночь. Но Харпер не удивлен человеческому непостоянству. Особенно когда речь идет про богатеев из высшего общества, которые решили на одну ночь снизойти до трущоб. Их сопровождал скучающий полицейский; не по работе – он просто халтурил, одновременно играя роль телохранителя и гида, знающего места, где можно вкусить немного греха и разврата. Забавно, что в газетах не написали про это.

Затеряться в толпе было несложно, но костыль он оставил на улице. Он оказался удобной вещицей. Люди отводили взгляд. Недооценивали Харпера. Но в баре костыль бросился бы в глаза.

Харпер стоял у дальней стены, попивая пародию на джин – дитя сухого закона. На случай облавы он даже был налит в чайную чашку.

Богачи толпились у сцены, восторгаясь окружающими их плебеями, но только пока те не приближались к ним без разрешения. Для этого и нужен был полицейский. А сами они свистели и вопили, требуя поскорее начать выступление, и распалились только сильнее, когда на сцене появилась не «Мисс Клара Жанетт – сияющее чудо ночи, ярчайшая звезда на небосводе, лучезарная повелительница блаженства, эксклюзив этой недели!», а миниатюрная китаянка в скромном платьице, расшитом узорами. Она вышла из-за кулис и присела у края сцены, скрестив ноги, перед деревянным струнным инструментом. Свет померк, и даже самые пьяные и буйные толстосумы притихли в ожидании.

Девушка коснулась струн легкими щипками, забренчала звенящей мелодией, зловещей в своей необычности. Среди белой драпировки, свитой на сцене искусными кольцами, мелькнула тень – силуэт, с головы до пят укутанный в черное, как у арабов. Только глаза девушки на мгновение ярко блеснули, выхваченные светом улицы, когда коренастый вышибала неохотно впустил опоздавшего посетителя. Холодные, дикие – глаза животного, попавшего в свет фар. Харперу вспомнились ночные поездки с Эвереттом в Янктон, на ферму, куда они частенько наведывались.

Часть аудитории даже не заметила чужого присутствия. Но потом, подчиняясь почти неслышному музыкальному переливу, Сияющая девушка стянула длинную перчатку, открывая светящуюся руку. Зрители ахнули; какая-то женщина у самой сцены взвизгнула от восторга, и полицейский тут же завертел головой, проверяя, все ли ведут себя пристойно.

Протянув руку, девушка в изящном, чувственном танце изогнула запястье. Игриво скользнула ладонью по балахону, на мгновение оголяя плечико, животик, накрашенные губы, яркие, как светлячок. Потом медленно стянула вторую перчатку и бросила ее в толпу. Теперь на сцене сияли две руки, обнаженные до локтя. «Идите сюда», – манили они завороженных зрителей. И те подчинялись, как дети, толпились у сцены, толкались, выискивая местечко получше, бросали перчатку в воздух, передавали ее из рук в руки, как сувенир. Она приземлилась у ног Харпера – вся измятая, с извилистыми потеками радиоактивной краски, похожими на кишки.

– Так, ну-ка, забирать ничего нельзя, – сказал коренастый вышибала, выдергивая ее из рук Харпера. – Дай сюда. Это собственность мисс Клары.

На сцене руки добрались до вуали, отстегнули ее, и на плечи девушки упали кудри, обрамив островатое личико: губки бантиком, огромные голубые глаза с пышными ресницами, тоже светящимися от краски. Прелестная отрубленная головка, зловеще плывущая над сценой.

Мисс Клара повела бедрами, изгибая руки над головой, дождалась напряженного пика мелодии и резкого звука пальцевых тарелок в ее руках, а потом избавилась от еще одного предмета одежды – как бабочка, сбрасывающая очередной слой черного кокона. Но движения напоминали Харперу скорее змею, которая выворачивается из кожи.

Под балахоном скрывались изящные крылышки и костюм, расшитый бисером, как у узорчатой бабочки. Ее пальцы задрожали, ресницы прикрыли большие глаза, и она рухнула в драпировку, словно умирающий мотылек. А когда появилась снова, руки ее были вдеты в свободные рукава из газовой ткани. Над баром замерцал прожектор, отбрасывая на сцену расплывчатые силуэты бабочек. Жанетт окрыленно порхала по сцене, кружась среди иллюзорных насекомых – а Харпер думал о чуме и нашествии паразитов. Пальцы нашли в кармане сложенный нож.

– Зпасибо! Зпасибо! – тонким голоском юной девочки произнесла танцовщица в самом конце, когда осталась в одеянии из одной только краски и высоких каблуков. Руки она держала скрещенными на груди, как будто до этого не демонстрировала всем свои прелести. А потом она послала толпе воздушный поцелуй, под бурные возгласы одобрения оголяя розовые соски, и тут же захлопала ресницами, кокетливо хихикнув. Притворно смутившись, она поспешно прикрылась и убежала за кулисы, высоко закидывая высокие каблуки. А спустя мгновение вновь вышла на сцену, обошла ее кругом, высоко вскинув руки в триумфе. Она запрокидывала голову, и глаза у нее блестели – всем своим видом она требовала внимания, требовала упиваться ею, пока была такая возможность.

Ее жизнь стоила дешевых карамелек в помятой коробке, которую он весь вечер держал под пальто. Вышибала его не заметил – отвлекся на богатую даму, блюющую у главного входа под презрительный хохот мужа и друзей.

Он поджидал ее у задней двери. Она тащила за собой чемодан с реквизитом, кутаясь в теплое пальто, надетое на блестящий костюм, а на лице ее до сих пор светилась не до конца смытая краска, прочерченная дорожками пота. Свет от нее отбрасывал резкие тени, выхватывая впалые щеки. Угрюмая, вымотанная – она растеряла все силы, что демонстрировала на сцене, и на мгновение Харпер засомневался в себе. Но потом она увидела подарок, и лицо ее просияло ломкой жаждой. «Вот теперь, – подумал Харпер, – она обнажена до предела».

– Это мне? – спросила она, в своем очаровании позабыв про французский акцент, но быстро исправилась, скрывая бостонский выговор. – Как это ми-и-ило! Вы смотрели мой танец? Вам понра-а-авилось?

– Не особо, – ответил он, наслаждаясь мгновением разочарования, которое быстро скрылось под болью и удивлением.

Сломать ее было не сложно. И если она кричала – он не слышал, потому что весь мир сузился до единой точки, как будто он смотрел на него через замочную скважину, – никто так и не пришел к ней на помощь.

Уже позже, когда он склонился вытереть нож о пальто танцовщицы, сдерживая азартную дрожь в руках, то заметил ожоги: крохотные волдыри вздулись на нежной коже под глазами и вокруг губ, на запястьях и бедрах. «Смотри внимательно, – сказал он себе, продираясь через статику в мыслях. – Запоминай. Все до мельчайшей детали».

Он не стал трогать деньги – жалкую пачку купюр номиналом в один или два доллара, – но забрал крылья бабочки, завернутые в сорочку, и пошел, прихрамывая, за костылем, который спрятал за мусорным баком.

Вернувшись в Дом, он долго стоял под душем и мыл руки, пока они не покраснели, пока не заныли от трения; что угодно, лишь бы не заразиться. Пиджак он бросил отмокать в ванной – ему повезло, что на темной ткани не было видно крови.

Крылья он хотел повесить на столбик кровати. Но когда пришел – они уже висели на нем.

Знаки и символы. Как мигающий зеленый человечек, разрешающий перейти улицу.

Будущего и прошлого не существует.

Есть настоящее – и только оно.

Кирби

2 марта 1992

Вся ось коррупции вертится на пончиках с глазурью. По крайней мере, именно благодаря им Кирби получает доступ к файлам, которые не предназначены для ее глаз.

Она уже просмотрела все микрофиши в библиотеке Чикаго – двадцать лет новостей, мелькающих под щелкающей и трещащей линзой проекционного аппарата, собранные в отдельные бобины и убранные в соответствующие шкафчики.

Но архивы «Сан Таймс» значительно старше, а люди, которые там работают, способны найти что угодно – иногда кажется, что их таланты граничат с магией. Марисса, которая носит очки-«кошечки», свободные длинные юбки и питает тайную нежность к рок-группе «Грейтфул дэд»; Донна, которая никому не смотрит в глаза, и Анвар Четти, или попросту Чет, извечный любитель комиксов – с волнистыми черными волосами, падающими на лицо, серебряным перстнем в форме птичьего черепа, закрывающим половину кисти, и гардеробом в одних только черных оттенках.

Они все изгои, но лучше всех Кирби ладит с Четом, потому что он полная противоположность своим устремлениям. Низенький, полноватый парень из Индии – он никогда не сможет выбелить смуглую кожу до мертвецкой белизны, которая присуща его субкультуре. Иногда Кирби задумывается, насколько тяжело ему было влиться в сообщество готов-геев.

– Это не спортивные новости, – сообщает очевидное Чет, облокачиваясь на стойку.

– Да, но пончики… – Кирби открывает коробку и поворачивает ее этикеткой к нему. – И Дэн разрешил.

– Ну ладно, – говорит он, вытаскивая пончик. – Учти, мне просто интересно попытать силы. Не говори Мариссе, что я взял шоколадный.

Он скрывается в архиве, а обратно выходит с газетными вырезками в коричневых конвертах.

– Вот, как ты и просила. Все статьи Дэна. Если хочешь, чтобы я нашел всех женщин, которых зарезали за последние тридцать лет, придется подождать подольше.

– Хорошо, – говорит Кирби.

– В смысле, как минимум пару дней. Просьба серьезная. Но самые громкие дела я откопал. Держи.

– Спасибо, Чет. – Она пододвигает к нему коробку, и он берет еще один пончик. Он заслужил. Забрав конверты, Кирби скрывается в конференц-зале. На доске у двери нет записей о запланированных совещаниях, так что у нее есть время разобраться с добычей. И правда: она сидит над ней добрых полчаса, пока Харрисон не находит ее сидящей на столе, скрестив ноги, в окружении разложенных вырезок из газет.

– Привет, – невозмутимо бросает редактор. – Ноги со стола сними. Не хочу расстраивать, но твоего начальничка сегодня не будет.

– Знаю, – отвечает она. – Он попросил меня кое-что отыскать.

– Серьезно, он отправил тебя копать материалы? Практиканты существуют не для этого!

– Да я решила, что отскребу с папок плесень, засыплю ее в кофемашину. Всяк будет лучше, чем дрянь из кафетерия.

– Добро пожаловать в славный мир журналистики. Так что этому балаболу понадобилось?

Он оглядывает валяющиеся вокруг конверты и папки. «Официантка найдена мертвой», «Мать зарезали на глазах дочери», «В убийстве студентки замешаны бандиты», «Чудовищная находка в гавани»…

– Как-то мрачновато, – хмурится он. – Не совсем ваша тема, не находишь? Или в бейсболе правила поменялись?

Кирби не ведет даже бровью.

– Это к статье про то, что спорт помогает молодежи выплеснуть эмоции, которые могли бы привести к наркомании и бандитизму.

– Ага, ну да, – хмыкает Харрисон. – Вижу, статьи Дэна ты тоже изучаешь? – Он стучит пальцем по вырезке: «Полиция скрывает убийство».

Вот теперь Кирби ежится. Вряд ли Дэн думал, что она доберется до статьи, испортившей его отношения с полицией. Оказывается, в управлении не особо любят истории про собственных офицеров, которые под кокаином разряжают обойму табельного оружия в лицо уличной шлюхи. Чет сказал, что коп потом досрочно вышел на пенсию, а Дэн не мог даже припарковаться у участка, чтобы ему не порезали шины. Это приятная неожиданность: Кирби думала, что только она способна настроить против себя все полицейское управление Чикаго.

– Его не это добило, кстати. – Харрисон присаживается на стол рядом с ней, позабыв про собственные запреты. – И даже не статья про пытки.

– Чет мне про нее ничего не сказал.

– Потому что Дэн ее не закончил. Три месяца потратил на расследование в 1988-м. Жуткое дело. Подозреваемые в убийстве сознавались все как один, только вот покидали комнату для допросов с электрическими ожогами на гениталиях. По имеющимся сведениям. Это, кстати, самые важные слова в лексиконе журналиста.

– Я учту.

– С подозреваемыми никогда не церемонились, это почти что традиция. От полиции требуют результаты. Да они и сами уроды, что тут сказать. Все поголовно в чем-то да виноваты. Главное управление явно хотело закрыть на это глаза. Но Дэн не отступил. Он хотел узнать правду, а не «имеющиеся сведения». И что ж ты думаешь? Ему повезло, он нашел хорошего копа, который согласился обо всем рассказать. Прямо под запись, в открытую. А потом ночью у него зазвонил телефон. Сначала – просто молчание. Для большинства бы этого хватило. Но Дэн упрямец. Он не отвалит, пока его не заставят. Так что они перешли на угрозы. Только угрожали не ему, а его жене.

– Я не знала, что он был женат.

– «Был», в этом и дело. И звонки по ночам тут ни при чем. По имеющимся сведениям. Дэн не хотел уступать, но угрожали не только ему. Подозреваемый, который говорил про ожоги и побои, внезапно изменил показания. Утверждает, что тогда был под кайфом. А у дружка Дэна из полиции есть не только жена, но и дети, и он не мог ими рисковать. Так что двери захлопнулись у Дэна перед носом, а мы не могли выпустить в печать статью без надежных источников. Он не хотел сдаваться, но ему не оставили выбора. А потом от него ушла жена и начались проблемы с сердцем. Стресс. Разочарование. Когда он вернулся из больницы, я пытался перевести его в другой отдел, но он продолжил следить за появляющимися трупами. Кстати, забавно, но это ты стала последней каплей.

– Он мог бы и не сдаваться, – произносит Кирби со свирепостью, которая удивляет их обоих.

– Он не сдался. Просто выгорел. Справедливость – штука сложная. В теории она хороша, но на деле есть только практика. Когда каждый день с этим сталкиваешься… – Он пожимает плечами.

– Снова забалтываешь практикантов, Харрисон? – Виктория, фоторедактор, прислоняется к дверям, скрестив на груди руки. Как и всегда, она одета в мужскую рубашку, джинсы и туфли на каблуках; немного небрежно, но ей наплевать.

Редактор виновато втягивает голову в плечи.

– Ты ж меня знаешь, Вики.

– О да. Ты любишь вгонять всех в тоску своими историями и умными мыслями. – Но глаза у нее блестят, и Кирби неожиданно понимает, что шторы в комнате задернуты не просто так.

– Да мы все равно закончили, да?

– Да, – отвечает Кирби. – Не буду вам мешать. Только соберу вещи. – Она сгребает папки в кучу и бормочет: – Простите.

Не стоило этого говорить – словно она признается, что ей есть за что извиняться.

Виктория хмурится.

– Ничего, у меня все равно горы работы. Можем перенести встречу. – Она уходит, шагая легко, но быстро. Они смотрят ей вслед.

Харрисон шмыгает носом.

– Знаешь, ты хоть предупреждай, что лезешь искать материал для статьи.

– Хорошо. Можно считать, что я вас предупредила?

– Повремени с этой историей. Вот поднакопишь опыта, и можем поговорить. А пока запомни еще одно важное для журналиста слово: конфиденциальность. В общем, не рассказывай Дэну про наш разговор.

«И про то, что вы спите с фоторедактором», – думает Кирби.

– Ладно, я побежал. Давай в том же духе, пчелка. – Он уходит, явно намереваясь догнать Викторию.

– Конечно, – бормочет себе под нос Кирби и прячет папки в рюкзак.

Харпер

Любое время

Он раз за разом прокручивает ту ночь в голове, разлегшись в хозяйской спальне; водит кончиками пальцев по узорам пайеток на крыльях, пока мастурбирует, вспоминая мимолетное разочарование в ее глазах.

Этого Дому хватает. Пока что. Талисманы на стене успокоились. Давящая головная боль отступила. У него есть время освоиться и обжиться. И избавиться от пшека, гниющего в коридоре.

Он экспериментирует с днями, но после встречи с лупоглазым бездомным парнишкой старается не попадаться никому на глаза. Каждый раз город меняется. Районы появляются и пропадают, прикрываются симпатичным ремонтом, сбрасывают его, открывая истинную гниль. В городе появляются симптомы разрухи: уродливые рисунки на стенах, битые окна, копящийся мусор. Иногда получается найти дорогу, а иногда местность меняется настолько, что приходится строить путь от озера и ориентиров, которые получилось запомнить. Черный шпиль, похожие на кукурузу башни-близнецы, изгибы и повороты реки.

Даже в прогулках у него есть цель. Для начала он покупает еду в магазинах и закусочных, где никто его не узнает. С людьми он не разговаривает: не хочет запомниться. Ведет себя дружелюбно, но неприметно. Внимательно наблюдает за людьми, копируя их повадки. Вступает в диалог, когда нужно поесть или воспользоваться уборной, но уходит, как только получает то, что хотел.

Большое значение имеют даты. Он тщательно проверяет деньги. Легче всего ориентироваться на газеты, но внимательный глаз замечает и другие подсказки. Количество машин на дорогах. Таблички с названиями улиц, меняющиеся с желтых на зеленые. Избыток товаров. Отношение прохожих друг к другу: насколько враждебно или дружелюбно они настроены, насколько сторонятся незнакомцев.

В 1964-м он два дня проводит в аэропорту: спит на пластиковых сиденьях в зале ожидания, смотрит, как взлетают и приземляются самолеты; металлические чудовища пожирают людей с чемоданами, а потом выплевывают их обратно.

В 1972-м любопытство пересиливает, и он заговаривает со строителем, который спустился на перекур с лесов железного скелета Сирс-тауэр. Он возвращается через год, когда башню достраивают, и поднимается на самый верх. Смотрит на город – и чувствует себя богом.

Харпер аккуратно прощупывает границы. Стоит всего лишь подумать, и двери распахиваются в нужное время – хотя он не всегда понимает, подчиняется Дом его желаниям или сам навязывает их.

Возвращаться назад ему не нравится. Он боится остаться в прошлом, да и уйти дальше 1929-го не может. Будущее ограничено для него 1993-м: к этому времени район уже полностью разрушен, а дома пустуют, и никто не встает у него на пути. Может, это день Откровения, когда мир распадется на пламя и самородную серу. Он бы не отказался взглянуть.

Для мистера Бартека это предзнаменует конец пути. Харпер решает оставить его как можно дальше от времени, в котором он жил. Избавляться от трупа непросто. Он обвязывает его веревкой, протягивает ее под мышками и между ног. Сквозь одежду сочатся разлагающиеся внутренности, и когда он тащит тело к дверям, тяжело опираясь на костыль, за ним остается дорожка слизи.

Сосредоточившись на далеком будущем, Харпер вступает в предрассветные часы летнего дня 1993 года. На улице темно, птицы до сих пор не проснулись, но где-то недалеко брешет собака, разрывая безмолвие резким лаем. Какое-то время Харпер стоит на пороге, осматриваясь, а потом спускается на улицу, неряшливо дергая за собой труп.

Еще двадцать минут он потеет и загнанно дышит, волоча его к мусорке, которая стоит в переулке за пару улиц от дома. Но когда откидывает тяжелую металлическую крышку, то видит внутри другой труп. Его синеющее лицо опухло от удушения, между зубов виднеется розовый язык, затянутые поволокой глаза краснеют разорванными капиллярами, но Харпер узнает гриву волос. Это доктор, который лечил его в больнице Милосердия. Стоило бы удивиться, но воображение пасует. Тело доктора оказалось здесь, потому что так должно было быть, и этого достаточно.

Он забрасывает Бартека сверху и закидывает их мусором. Пусть вместе кормят червей.

Он всегда возвращается в свое время. Дом не принадлежит ему – он не принадлежит никому, – но когда Харпер ступает на порог с мыслями о времени, из которого он пришел, то узнает, что дни шли вперед, следуя стандартному курсу.

Он пропускает Новый год 1932-го, совершенно случайно, зато на следующий день идет в ресторан есть мясо. На обратном пути ему попадается юная темнокожая девочка, и тут же по телу проходит безошибочный электроразряд узнавания и неизбежности. Она – одна из тех самых.

На ступенях рядом с ней сидит маленький мальчик. Они оба кутаются в шарфы и куртки, вырывая из газет страницы и сворачивая их в самолетики.

– Привет, милая, – говорит Харпер как хороший сосед. – Что это вы делаете? Я думал, газеты нужно читать.

– Я и без вас читать умею, мистер, – отвечает девочка, поднимая на него дерзкие глаза. Ее взгляд обжигает, словно пощечина. Она старше, чем изначально казалось. Не девочка – практически юная женщина.

– Нельзя разговаривать с белыми, Зи, – шипит мальчик.

– Ничего страшного, зачем нам все эти формальности? – успокаивает Харпер. – К тому же это я с ней заговорил. Никто никого не оскорбляет, да, молодой человек?

– Мы делаем самолетики. – Она взмахивает рукой, отправляя самолетик в грациозный полет, но всего на секунду: потом он клюет носом и врезается в подмороженный тротуар.

Харпер хочет попросить у них самолетик, сказать что угодно, лишь бы не уходить, но из соседнего дома выходит женщина с картофелечисткой в руках, а за ее спиной хлопает сетчатая дверь. Она сверлит Харпера взглядом.

– Зора Эллис! Джеймс! Быстро домой.

– Говорил же, – бросает мальчик, одновременно довольный и огорченный.

– Ну ладно, еще увидимся, милая, – говорит Харпер.

Девочка холодно на него смотрит.

– Сомневаюсь, мистер. Папе это вряд ли понравится.

– Да, не стоит злить папу. Передавай ему привет, хорошо?

Он уходит, посвистывая и пряча трясущиеся руки в карманах. Какая разница. Он успеет ее найти. У него полно времени.

Но она не выходит из мыслей, Зора-Зора-Зора-Зора, и он ошибается; открывая дверь Дома, видит в коридоре проклятый труп, истекающий кровью и с замороженной индюшкой в руках. Он смотрит на него в шоке. А потом пятится, пригибаясь под накрест заколоченными досками, и закрывает за собой дверь.

Трясущимися руками он вставляет замок в скважину. Сосредоточенно думает о сегодняшней дате. Второе января 1932-го. К счастью, когда он открывает дверь толчком костыля, мистера Бартека больше нет. Вот он был, и вот его не стало – чем не замечательный фокус?

Он просто оступился; так, бывает, игла граммофона пропускает дорожку пластинки. Разумеется, его тянет в тот день. В начало пути. Он расслабился. Нужно будет стать осмотрительнее.

Но нетерпение не отступает. А сейчас, вернувшись в правильный день, он чувствует гул безделушек, жужжащих, как осиное гнездо. Он прячет в карман складной нож. Нужно найти Чжинсук. Выполнить данное ей обещание.

Она из тех девушек, что стремятся высоко в небеса. Он подарит ей крылья.

Дэн

2 марта 1992

По-хорошему, Дэну бы стоило готовиться к командировке. Весенние сборы начинаются завтра, а самолет в Аризону вылетает ранним утром, потому что такие билеты дешевле всего. Но сама необходимость собирать холостяцкие пожитки вгоняет в тоску.

Едва он успевает устроиться в кресле, чтобы пересмотреть лучшие моменты Зимних Олимпийских игр, как некогда нормальный дверной звонок издает свой предсмертный электронный хрип. Нужно его починить – и не только его. Дэну и так приходится менять местами батарейки между пультами от видеомагнитофона и телевизора. Поднявшись с дивана, он идет к двери и обнаруживает за ней Кирби, которая держит в руках три пивные бутылки.

– Привет, Дэн, можно войти?

– А что, у меня есть выбор?

– Пожалуйста. Тут жесть как холодно. А у меня есть пиво.

– Я не пью, забыла?

– Оно безалкогольное. Но могу сбегать до магазина, купить морковки.

– Нет, обойдусь, – говорит он, хотя называть безалкогольное варево «Миллер Шарпс» пивом могут только заядлые оптимисты. Но дверь он открывает. – Учти, убираться не буду.

– И не надо, – отвечает она, проскальзывая у него под рукой. – О, неплохая квартирка.

Дэн фыркает.

– Она хотя бы есть. Что неплохо само по себе.

– А ты живешь с матерью? – Он подготовился: почитал о ней в газетах, просмотрел собственные заметки, вспоминая основные детали. На распечатке интервью с ее матерью, Рэйчел, он написал: «Какая красавица! Постоянно отвлекается. (И отвлекает.) То и дело спрашивает про пса. Пытается справиться с горем?»

Нашлась даже любимая цитата из интервью с ней: «Мы это заслужили. Наше общество – отравленное беличье колесо». Разумеется, помощник редактора выкинул это на первом же чтении.

– У меня есть квартира рядом с Уикер-парк. Шумное место, учитывая, сколько там банд и наркоманов, но мне нравится. Люблю, когда рядом есть люди.

– Ну да, чем больше народа, тем безопаснее. Тогда к чему это? «Она хотя бы есть»?

– Просто поддерживаю разговор. Не у всех есть жилье.

– Предпочитаешь жить одна?

– Я не особо лажу с людьми. И мне снятся кошмары.

– Могу представить.

– Не можете.

Дэн согласно пожимает плечами. Что уж тут спорить?

– Ну, что раскопала в библиотеке?

– Кучу всего. – Она оставляет себе бутылку пива, а остальные протягивает ему. Потом присаживается, удерживая бутылку под мышкой, и снимает тяжелые черные ботинки. На диван она заваливается в одних носках, и, на взгляд Дэна, это слишком уж фамильярно.

Она расчищает журнальный столик, сгребая бумажки в сторону. Среди них – счета, еще счета, лотерейный билет из «Ридерз дайджест» с остатками позолоченного защитного слоя («Победа при любом раскладе!»), а еще – порножурнал «Хастлер», при виде которого Дэна передергивает от унижения. Он купил его в момент слабости, подстегнутый одиночеством и возбуждением – на тот момент это показалось наименее позорным решением. Но Кирби журнала не замечает. Или молчит из вежливости. Или жалеет его. О боги.

Она достает из сумки папку и выкладывает на стол вырезки из газет. Это оригиналы, не копии – Дэн не представляет, как она пронесла их мимо Харрисона. Он надевает очки и изучает статьи. Все они изобилуют сведениями об ужасных убийствах. Ножевые ранения, угнетающие детали – раньше он только о них и писал. Но сейчас они лишь приносят усталость.

– Ну, что думаете? – вызывающе интересуется Кирби.

– Ay bendito[2], девочка, – отвечает он, подбирая несколько вырезок. – Ты посмотри на жертв. Они же все разные. Начиная от черной проститутки, которую бросили на детской площадке, и заканчивая домохозяйкой, зарезанной у гаража, потому что хотели угнать машину. А это что, убийство 1957-го? Серьезно? Тут даже почерк не совпадает. Ее голову нашли в бочке. Кстати, ты сама говорила полиции, что нападавшему было около тридцати. Так что ты не нашла ничего полезного.

– Это пока. – Она бесстрастно пожимает плечами. – Начнем с широкого профиля и постепенно сузим круг поисков. У серийных убийц всегда есть определенный тип жертв. Я пытаюсь его отыскать. Банди любил студенток. С длинными волосами, пробором посередине, обязательно в брюках.

– Думаю, Банди мы можем убрать, – говорит Дэн и запоздало понимает, насколько бестактно звучат его слова.

– Бз-з-з, – пародирует Кирби жужжание электрического стула. Она абсолютно невозмутима, и от этого неуместная шутка становится только смешнее. Поразительно, как легко они обсуждают смерть. Даже шутят. Конечно, когда он работал с полицией, каждые две недели освещая ужасные преступления, они тоже не чурались черного юмора. Лягушки в кипящей воде; человек ко всему привыкает. Но те смерти не касались их лично.

– Ладно, ладно, очень смешно. Допустим, твой тип не охотится за легкой добычей. Проститутки, наркоманки и бездомные его не интересуют. Кто еще на тебя похож?

– Джулия Мадригал. Мы в одной возрастной группе: ей тоже было около двадцати. Студентка университета. Убита в лесу.

– Не то. Ее убийцы гниют в тюрьме округа Кук. Кто дальше?

– Я вас умоляю, вы же сами в это не верите.

– Уверена? Или ты просто не веришь, что Джулию убили чернокожие, потому что на тебя напал белый мужчина? – спрашивает Дэн.

– Что? Нет. Просто полиция и так плохо работает, а тут на них надавили. Она из хорошей обеспеченной семьи. Дело нужно было закрыть побыстрее.

– А как же почерк преступления? Раз на тебя напал тот же убийца, чего же он не украсил лес твоими кишками? С годами маньяки ведь расходятся только сильнее? Как тот каннибал, которого поймали в Милуоки.

– Вы про Дамера? Ну да. Нарастающая жестокость для них типична. Приходится изощряться, потому что насилие перестает приносить удовольствие. Нужно постоянно повышать ставки. – Она встает и начинает расхаживать по комнате, машет бутылкой: восемь с половиной шагов в одну сторону и обратно. – И он бы не остановился, Дэн. Просто ему помешали. Он же стандартный серийный убийца: частично импульсивный, частично организованный психопат.

– Вижу, ты подготовилась.

– Пришлось. Денег на частного детектива не хватило. Да и в результате они не заинтересованы, в отличие от меня. В общем: импульсивные убийцы спонтанны. Убивают, когда подворачивается возможность. Поэтому ловят их обычно быстрее. А вот организованные готовятся. Продумывают план. Стараются обездвижить жертву. От тел они избавляются, но любят издеваться над полицейскими. Иногда даже пишут в газеты, чтобы похвастаться, как Зодиак со своими криптограммами. А еще есть совсем чокнутые: они считают, что одержимы, как Б.Т.К. – его, кстати, до сих пор не поймали. Он писал все подряд. То хвалился убийствами, то раскаивался и сваливал все на демона в голове.

– Ну ладно, мисс ФБР. Тогда вот тебе вопрос на засыпку. Ты уверена, что это был серийный убийца? Не пойми неправильно, мужик, который пытался тебя… – Он спотыкается и неосознанно машет в ее сторону пивом, словно хочет выпустить ей кишки; потом понимает, что делает, и поспешно прикладывается к горлышку, жалея, что в пиве нет и пары процентов алкоголя. – …В общем, он больной урод, это точно. Но он мог напасть просто так, потому что ты подвернулась под руку. Это ведь основная версия, да? Что он обдолбался «ангельской пыли»?

Интервью с детективом Диггсом, записанное его практически нечитаемой скорописью, описывает все куда жестче: «Действовал под наркотиками. Жертве не стоило идти гулять в одиночестве». Как будто она сама напросилась, господи боже!

– Что, теперь вы решили взять у меня интервью? – Она подносит бутылку к губам и отпивает. Дэн замечает, что в отличие от его жалкого подобия она пьет настоящее пиво. – Чего же раньше не брали?

– Эй, ты лежала в больнице. Практически в коме. Меня к тебе не пускали. – Это правда, но только отчасти. Он бы мог пробиться к ней на прием одним только очарованием, которое помогало ему в сотнях дел. Медсестра Уильямс из приемного отделения закрыла бы на него глаза, пофлиртуй он немного. Всем нравится ощущать себя желанными. Но ему было наплевать – он уже выгорел, хотя и умудрился проработать потом целый год.

Но ситуация вгоняла его в депрессию. То детектив Диггс со своими намеками, то мать, которая вырвалась из оков изначального оцепенения и начала названивать ему ночами, потому что полиция не смогла найти виноватого. Она надеялась, что Дэн ей поможет – а потом начала орать в трубку, потому что он ничего не знал. Не ожидала, что ее личная трагедия окажется для него очередной жуткой историей про психанутых ублюдков, и он не в силах ответить на терзающие ее вопросы. Не мог же он сказать, что дал ей свой номер, просто потому что она оказалась красоткой.

К тому времени, как Кирби выписали из реанимации, Дэну осточертела ее история, и он не хотел писать продолжение. Да-да, он понимает, что у нее была собака, большое спасибо, мистер Мэттью Харрисон, это чудесно, ведь все любят собак, особенно когда они храбро погибают, защищая свою хозяйку. Прямо «Лэсси» и «Техасская резня бензопилой» в одном флаконе. Но никаких подвижек не было: ни зацепок, ни заявлений полиции, которые до сих пор не поймали больного урода, напавшего на девчонку, – он оставался на свободе, поджидая новую жертву. Так что насрать на собаку, и на все хреновое расследование тоже насрать.

Поэтому Харрисон назначил на дело Ричи, но к тому времени мать уже вбила себе в голову, что все журналисты козлы, и отказалась с ним разговаривать. В наказание Дэна заставили писать про перестрелки в Кей-тауне, которые оказались типичными разборками тупых бандюганов.

В этом году убийств стало еще больше. К счастью, Дэн больше не освещает криминальные новости. Чисто технически работать в спортивном отделе сложнее – ему постоянно приходится путешествовать, – зато это дает возможность уехать куда подальше и не думать о своей одинокой квартирке. Подлизываться к менеджерам не сложнее, чем подлизываться к полиции, зато в бейсболе нет утомительного однообразия убийства.

– Такая легкая отмазка, – недовольно говорит Кирби, возвращая его в настоящее. – Наркотики. Не употреблял он наркотики. Ну, или я с ними незнакома.

– А ты эксперт, да?

– Вы мою мать видели? С ней кто угодно подсел бы. Хотя мне наука наркотиков не особо дается.

– Это не работает, кстати. Зря ты все переводишь в шутку. Сразу становится ясно, чего ты пытаешься избежать.

– Годы работы в убойном отделе превратили его в знатока человеческой натуры, философа жизни, – произносит она, понизив голос, словно наговаривает текст для трейлера фильма.

– Как я и говорил, – замечает Дэн. Но у него горят щеки. Она цепляет его, и это бесит. Как в первые годы работы, когда он вел светскую хронику под руководством Лоис, старой крысы, которая так злилась, что он попал в ее отдел, что даже не называла по имени. Только твердила: «Джемма, скажи этому мальчишке, что объявления о свадьбах так не пишут!»

– Я была трудным подростком. Начала ходить в методистскую церковь, а мама постоянно бушевала, что лучше бы я пошла в синагогу. В общем, приходила я, вся такая набожная и всепрощающая, смывала травку в унитаз, а потом мы три часа орали друг на друга, она уходила и возвращалась только под утро. Дошло до того, что мне пришлось переехать к настоятелю Тодду с женой. Они как раз хотели устроить реабилитационный центр для проблемной молодежи.

– Дай угадаю: он попытался залезть к тебе в штаны?

– Господи, да с чего бы? – Она качает головой. – Не все священники любят малолеток. Нет, они были хорошими людьми. Просто мы не сходились характерами. Уж слишком они усердствовали. Хотели изменить мир – и пусть бы меняли, но на мне экспериментировать не обязательно. Да и непривычно было иметь отца, у меня же его никогда не было.

– Ага, логично.

– В этом же суть любой религии – оправдать ожидания, возложенные папашей с небес.

– Ну и кто тут начинающий философ?

– Теолог, попрошу. В общем, ничего с ними не вышло. Я думала, что хочу стабильной жизни, а она оказалась скучной до чертиков. И я стала делать все ровно наоборот.

– Связалась с плохой компанией.

– Основала плохую компанию, – ухмыляется она.

– Панк-рок и не до такого доводит. – Он салютует ей полупустой бутылкой.

– А то. Наркоманов я повидала немало. И он был на них не похож. – Она замолкает. Но Дэн знаком с этими паузами. Затишье, в котором стакан балансирует на краю стола, отчаянно борясь с гравитацией. Вот только гравитация всегда побеждает.

– И еще кое-что. В газетах про это не писали, только в полицейском отчете.

«Бинго», – думает Дэн.

– Да, так часто бывает. Они утаивают информацию, чтобы отличать звонящих в участок психопатов от настоящих свидетелей. – Он допивает пиво, избегая ее взгляда. Ему страшно услышать, что она скажет; он так и не прочитал статьи, описывающие ее дело, и в глубине души ворочается стыд.

– Он мне кое-что бросил. После… всего. Зажигалку, черную с серебром. Винтажную, ар-деко. С гравировкой: «В. Р.»

– Что это значит?

– Не знаю. Полиция сопоставляла ее с подозреваемыми и другими возможными жертвами.

– А отпечатки были?

– Ну конечно, но только частичные, так что пользы от них никакой. Все как всегда.

– Нашли бы какого-нибудь дряхлого перекупа, если отпечатки были бы в базе.

– Их не смогли отследить. И да, можете не уточнять, я уже прошлась по телефонной книге и обзвонила всех «В. Р.», которые живут в окрестностях Чикаго.

– И больше про зажигалку ничего не известно?

– Я общалась с одним коллекционером с дорожной выставки. Он сказал, что по описанию она похожа на «Ронсон Принцесс Делайт». Не самая редкая зажигалка, но пару сотен за нее выручить можно. У него была похожая, примерно того же времени выпуска, между тридцатыми и сороковыми. Хотел продать мне ее за двести пятьдесят долларов.

– Двести пятьдесят баксов? Видимо, не тем я занимаюсь по жизни.

– Бостонский душитель связывал девушек капроновыми чулками. Ночной охотник оставлял на месте преступления пентаграммы.

– Ты чересчур много про них знаешь. Нельзя постоянно копаться у них в головах, ничего хорошего из этого не выйдет.

– Но тогда я не выброшу его из своей собственной головы. Спрашивайте, не стесняйтесь, я все про них знаю. Обычно они начинают в возрасте от двадцати четырех до тридцати лет, но убивать будут долго, пока их не поймают. В основном это белые мужчины. Они не способны сопереживать людям, что выражается в антисоциальном поведении или в эгоистическом обаянии. Им свойственны склонность к насилию и ограблениям, издевательство над животными, трудное детство и проблемы с сексом. Но это не значит, что они становятся общественными изгоями. Известны случаи, когда убийцами оказывались достойные лидеры общественности, женатые и с детьми.

– А все вокруг каждый раз оказываются в шоке, хотя они улыбались и махали через забор, пока их славный соседушка выкапывал во дворе камеру пыток. – Дэн больше всего ненавидит людей, которым нет ни до чего дела: слишком часто он сталкивался с жертвами домашнего насилия. Да даже одного случая бы хватило.

Кирби заканчивает расхаживать и садится рядом с ним. Пружины дивана натужно стонут. Она тянется к последней бутылке, а потом вспоминает, что оно безалкогольное. Но все равно забирает.

– Пополам? – предлагает она.

– Мне хватит.

– Он сказал, что это подарок на память. Не мне, разумеется. Мертвые ничего не помнят. Он говорил про родных, про полицию, может, про все общество в целом. Он посылает мир на хрен. Потому что считает, что мы его не поймаем.

Впервые за всю ее речь в голосе слышится трещина, и Дэн с особой тщательностью подбирает слова. Телевизор приглушенно бормочет что-то о лыжниках, прыгающих с трамплина, но он старается не думать об этом странном аккомпанементе.

– В общем, скажу как есть, ладно? – пробует он, потому что знает: так надо. – Не тебе, девочка, ловить серийных убийц.

– И что, мне просто забыть? – Она снимает черно-белый пятнистый шарф, открывая шрам поперек горла. – Серьезно, Дэн?

– Нет, – отвечает он просто. Потому что она не сможет. Никто бы не смог. «Не зацикливайся на прошлом, – говорят люди. – Жизнь продолжается». Но этот сраный мир ежедневно забывает про творящийся в нем кошмар, и пора бы ему начать отвечать за поступки.

Он возвращается к теме:

– Ладно, значит, ты ради этого полезла копаться в статьях? Ищешь антикварные зажигалки?

– Вообще-то, – говорит она, повязывая шарф обратно, – ей меньше ста лет. Так что она винтажная, а не антикварная.

– Не умничай, – ворчит Дэн. Они перешагнули опасное обсуждение, и это радует.

– Но заголовок бы вышел хорошим, согласитесь.

– «Винтажный убийца»? Да просто блестяще.

– Вот-вот.

– Э, нет. Помочь я тебе помогу, но лезть в этот ящик Пандоры не стану. Я пишу про спорт.

– Забавное выражение, кстати. Учитывая, что в итоге ящик Пандоры все же открыли.

– Ну, я этого делать не буду. Мне через девять часов лететь в Аризону, смотреть, как мужики машут битами. А вот для тебя есть задание. Читай свои вырезки. Попроси библиотекарей поискать что-нибудь конкретное. Необычные находки на трупах, вещи, которые не вяжутся с убитыми, – что-то такое. На теле Мадригал ничего не нашли?

– Об этом нигде не сказано. Я пыталась связаться с родителями, но они переехали и сменили номер телефона.

– Ничего. Дело закрыто, так что информация должна быть в публичном доступе. Сходи в суд, проверь, там оно или нет. Поговори с ее друзьями, опроси свидетелей, можешь даже разыскать прокурора.

– Хорошо.

– И дай объявление в газету.

– «Разыскивается серийный убийца, белый, мужского пола. Хорошее времяпрепровождение и пожизненное заключение гарантируются». Ну да, он точно откликнется.

– Не буянь.

– Давно хотели меня осадить? – дразнит она.

– Через объявление можно найти близких погибшей. Полицейским плевать, но семья-то заметит все мелочи.

– Спасибо за совет, Дэн. Правда.

– Про работу тоже не забывай, у тебя все-таки практика. Пришлешь мне в гостиницу информацию о новом составе. И узнай уже, как играют в бейсбол.

– Да что узнавать. Берешь мяч. Берешь биту. Все просто.

– Уф…

– Шучу. Там хоть понятные правила, в отличие от этой фигни.

Какое-то время они просто сидят и смотрят, как мужчина в блестящем синем комбинезоне и шлеме, присев на корточки, несется по отвесному склону на двух пластиковых дощечках, а потом выпрямляется, и изгиб трамплина подкидывает его высоко в воздух.

– Кто вообще это придумал? – спрашивает Кирби.

«Вот уж действительно», – думает Дэн. Абсурд и изящество человеческих устремлений.

Зора

28 января 1943

Корабли возвышаются над равниной стальными громадинами, в любой момент готовыми покинуть причал и попрощаться с расстилающимися за ним замерзшими полями кукурузы. Они отправятся вниз по реке Иллинойс, через Миссисипи проплывут мимо Нового Орлеана и выйдут в Атлантический океан, а его бурные воды принесут их к вражеским берегам на другом конце света. Тогда в носовой части корабля распахнутся массивные двери, опустятся рампы, словно подъемные мосты, и в ледяную воду линии огня высадятся солдаты и танки.

Чикагская строительная компания «Чикаго Бридж-энд-Айрон» свое дело знает. Их корабли продуманы до последней детали, как и водонапорные башни, которыми они занимались до войны, но их строят в таких количествах, что даже не называют. Семь кораблей в месяц; каждый рассчитан на тридцать девять легких танков, «Стюартов», и двадцать средних, «Шерманов». Работа на верфи кипит круглосуточно: под лязг и бряцание они торопятся как можно быстрее выдать очередное танкодесантное судно. Люди работают всю ночь напролет: мужчины и женщины, греки, поляки, ирландцы, но только одна негритянка. «Законы Джима Кроу» о расовой сегрегации в Сенеке до сих пор здравствуют и процветают.

Сегодня на воду спускают очередной корабль. Чиновница из организации обслуживания вооруженных сил, натянувшая изящную шляпку, разбивает о нос танкодесантника LST-217 бутылку шампанского, хотя мачту до сих пор не подняли. Все хлопают, свистят, топают ногами, когда пять с половиной тысяч тонн металла отправляются вниз по рампе. Корабль входит в узкую реку боком – иначе не сможет развернуться. Он врезается в речной порт и безумно качается на поднявшихся волнах, пока они не успокаиваются.

На самом деле LST-217 спускают на воду уже второй раз, потому что он сел на мель в Миссисипи и его вернули на починку. Но это неважно. Людям нужен повод для праздника. Когда можно выпить и хорошенько потанцевать, боевой дух поднимается, как знамя на флагштоке.

Зоры Эллис Джордан нет в бригаде работников, которые «бросают корабль» своей ночной смены и идут напиваться. Дома ее ждут дети, четверо голодных ртов, и не ждет муж, который никогда уже не вернется с войны – его корабль подорвала незамеченная подводная лодка. С флота пришли его документы – прощальный подарок – и жалованье. Медалью его, чернокожего, не наградили, зато прислали письмо, в котором правительство выражало глубочайшие соболезнования и хвалило судового электрика за храбрую смерть и заслуги перед отечеством.

Раньше она работала прачкой в Чаннахоне, поселке рядом с Чикаго, но потом какая-то женщина принесла мужскую рубашку с обожженным воротником, и ей стало интересно, откуда такие следы. При приеме на работу перед ней поставили выбор: идти распиловщиком или сварщиком. Она спросила, где больше платят.

– Что, денег хочешь? – спросил начальник. Но Гарри погиб, а в правительственном письме не было сказано, на какие деньги теперь кормить, одевать и учить его детей.

Начальник сказал, что она не продержится и недели: «Цветные быстро отсюда сбегают». Но она крепче всех остальных. Может, потому, что женщина. Косые взгляды и грубые слова не беспокоят ее; все они меркнут перед пустотой, с которой она делит постель.

Но официального жилья для цветных не предоставляют и уж тем более не расселяют их семьи, поэтому ей приходится снимать маленький домик: две комнаты и туалет на улице, фермерское жилище в пригороде Сенеки. От работы до дома она ходит пешком, но час пути в одну сторону позволяет ей чаще видеть детей.

Она понимает: в Чикаго было бы легче. Ее брат, несмотря на эпилепсию, работает на почте. Он говорит, что помог бы с работой, а его жена помогла бы с детьми. Но возвращаться туда слишком больно. Весь город пронизан воспоминаниями о Гарри. Там живут не одни только белые, и иногда перед глазами мелькает лицо мертвого мужа – она бежит за ним, хватает за руку, но навстречу ей оборачиваются лишь незнакомцы. Она понимает, что наказывает себя. Понимает, что это всего лишь глупая гордость. И что? Этот балласт – единственное, что не дает ей опуститься на дно.

За час она зарабатывает доллар и двадцать центов, плюс пять центов за переработки. Поэтому, когда торжественный спуск завершен, а к двести семнадцатому причалу тащат следующее судно, Зора уже стоит на палубе очередного танкодесантника, вооружившись маской и сварочным аппаратом, а рядом сидит малышка Бланш Фаррингдон, которая безропотно подает электроды.

Корабли строятся поэтапно; над ними работают разнопрофильные команды, передавая дела из рук в руки. Зора предпочитает работать на палубе. В самом корабле слишком узко и тесно: раньше она варила листы обшивки, прокладывала основу для проводки и вентилей, которые заполняли водой балластные цистерны, помогающие плоскодонным судам удержаться на океанских волнах. Ей постоянно казалось, что она сидит внутри оболочки, оставшейся от огромного металлического жука. Но пару месяцев назад она сдала экзамен по воздушной сварке. Платят за нее больше, и работать можно на воздухе – но, главное, теперь она отвечает за сварку орудийных башен, которые будут разносить проклятых фашистов на ошметки.

На палубу падает снег. Большие пушистые хлопья оседают на плотной ткани их мужских курток и тают, оставляя за собой влажные пятна. Постепенно они впитываются глубже – так же, как искры сварочного аппарата прожигают ткань. Ее лицо защищает маска, но шею и грудь покрывают мелкие пятна ожогов. Но работа хотя бы ее согревает. Бланш мелко дрожит, и ее не спасают даже расставленные вокруг запасные горелки, включенные на полную силу.

– Так делать опасно, – резко говорит Зора. Она злится на Леонору, Роберта и Аниту – те ушли танцевать, бросив их здесь вдвоем.

– Мне все равно, – несчастно отвечает Бланш. Мороз разукрасил ее щеки румянцем. Между ними с Зорой до сих пор царит напряжение. Вчера Бланш пыталась поцеловать ее; встала на цыпочки, когда они пошли относить снаряжение в сарай, и прижалась к губам Зоры своими, стоило только снять маску. Поцелуй вышел невинным и робким, но полным очевидных намерений.

Внимание Зоре приятно. Бланш чудесная девушка, несмотря на худобу, общую бледность и безвольный подбородок; она немного тщеславная – один раз чуть не сожгла себе волосы, после чего начала убирать их в хвост, но краситься на работу не перестала, хотя макияж смывается по́том. Но Зора и так делит время между девятичасовыми рабочими сменами и уходом за детьми, и даже появись у нее лишняя минутка, ей это просто неинтересно.

Разумеется, предложение соблазнительное. Никто не целовал ее с того дня, как Гарри ушел на флот. Но крепкие руки, накачанные за время работы на верфи, не делают ее лесбиянкой, как и повсеместная нехватка мужчин.

Бланш совсем еще девочка. Чуть старше восемнадцати, и ко всему прочему – белая. Она не понимает, что делает, да и как Зора объяснит их отношения Гарри? Она говорит с ним, когда возвращается домой по утрам: рассказывает о детях, об изнурительном труде на кораблестроительной верфи, о том, что работа эта не только полезна, но и позволяет занять мысли и меньше по нему скучать. Хотя это «меньше» не вяжется с ноющей пустотой, которая всюду волочится следом.

Бланш суетится, приносит с другого конца палубы толстый кабель и бросает его Зоре под ноги.

– Я тебя люблю, – быстро шепчет она ей на ухо, но Зора делает вид, что не слышит. У нее толстый шлем – она действительно могла не заметить.

Следующие пять часов они работают молча, обмениваясь фразами только при острой необходимости: «подай», «принеси». Пока Зора наваривает крепление, Бланш придерживает обшивку, а потом сбивает шлак молотком. Бьет она сегодня топорно и невпопад. На это больно смотреть.

Наконец свисток оповещает о конце смены, освобождая от обоюдной агонии. Бланш бросается вниз по лестнице, а Зора идет следом: ее замедляют шлем и тяжелые мужские ботинки, которые она набила газетами, чтобы они сидели на ноге по размеру. Но однажды прямо у нее на глазах упавший ящик раздробил ступню женщине в мокасинах, и повторять чужих ошибок она не желает.

Зора спрыгивает на сухой док и лавирует в толпе пересменки. Из рупоров, висящих на столбах рядом с прожекторами, льется громкая музыка: бодрые воодушевляющие радиохиты. Бинг Кросби, которого сменяют Братья Миллс, а потом Джуди Гарленд. К тому времени как она убирает все инструменты и проходит мимо кораблей разной степени сборки, вокруг которых по траншеям ползают гусеничные краны, из громкоговорителей доносится голос Эла Декстера. «Детка с пистолетом». Что сердца, что пистолеты. «Положи их на место, детка». Зора не хотела обманывать малышку Бланш.

Постепенно толпа редеет: часть женщин уходит к казенным машинам, часть плетется к дешевым рабочим баракам. Деревянные кровати там многоярусные, такие же высокие, как койки в каютах танкодесантников.

Зора идет на север по Мэйн-стрит. Сенека, бывший поселок без кинотеатра и школы, разросся до оживленного трудового лагеря на одиннадцать тысяч человек. Война идет предприятиям на пользу. Обычно семьи рабочих селят в здании средней школы, но на нее это не распространяется.

Щебень хрустит под ногами, когда она переходит железнодорожные пути – они ведут к Рок-Айленду, и когда-то именно здесь проходил путь, окультуривший Запад. Вагоны, набитые мигрантами – белыми, мексиканцами, китайцами, но особенно черными, – приносили надежду. Спасаясь из ада, творящегося на юге, люди запрыгивали на поезд в Город мечты. Их приманивали вакансии, размещенные в «Чикаго Дефендер» – или сам «Дефендер», где папа Зоры проработал за линотипом тридцать шесть лет. Сейчас по железной дороге доставляют запчасти. А папа ее давно покоится под землей.

Она переходит шестое шоссе, над которым стоит жутковатая тишина, и поднимается на холм, где лежит кладбище Маунт-Хоуп. Она могла бы жить еще дальше. Но ненамного. Где-то на середине склона из-за деревьев навстречу выходит мужчина, опирающийся на костыль.

– Добрый вечер, мэм. Можно вас проводить? – спрашивает он.

– Не нужно, – отвечает она, качая головой. Она не представляет, что он мог тут забыть в это время суток. «Диверсант, – приходит первая мысль, навязанная работой, и только потом – насильник». – Но спасибо за предложение. День был тяжелым, а я возвращаюсь домой, к детям. К тому же сейчас не вечер, а утро.

И действительно. Время едва перевалило за шесть, хотя на улице все еще темно и холодно так, что стучат зубы.

– Ну что вы, мисс Зора. Неужели забыли меня? Я же говорил, что мы еще встретимся.

Она резко останавливается. Какого черта?

– Мистер, я устала и хочу отдохнуть. Я только что отработала девять часов, а дома меня ждут дети. Меня от вас в дрожь бросает. Так что валите отсюда и оставьте меня в покое. А не то я вам врежу.

– Не сможешь, – отвечает он ей. – Ты же сияешь. Ты мне нужна.

Он улыбается, как святой или как безумец, и, как ни парадоксально, это приносит извращенное чувство спокойствия.

– Мне сейчас не до комплиментов, сэр, и о Боге я говорить не желаю, если вы из иеговистов, – небрежно бросает она. Даже в дневном свете она не смогла бы узнать мужчину, который говорил с ней двенадцать лет назад на ступеньках ее квартиры. Хотя папа в тот день так долго рассказывал, что нужно соблюдать осторожность, что ужас и нелюбовь к белым мужчинам преследовали ее еще долгие годы. Однажды какой-то лавочник даже ударил ее, потому что она на него пялилась. Но она давно уже про это не вспоминала, а сейчас темнота и изнеможение пронизывают до костей. Все мышцы ноют, и сердце болит. Она не хочет тратить время на разговоры.

Усталость испаряется, когда краем глаза Зора замечает нож, который он достает из пиджака. Она оборачивается в удивлении – и практически подставляется под удар в живот. Ахнув, она сгибается пополам. Мужчина вытаскивает нож из ее тела, и ноги разъезжаются, как дрянная сварка.

– Нет! – кричит она, злясь на него и на собственное тело. Она хватает его за ремень, тянет вниз, и он пытается вновь поднять нож, но она бьет его с такой силой, что выбивает ему челюсть, а себе ломает три пальца. Кости хрустят, как лопающаяся на плите кукуруза.

– Шука! – орет он, шамкая: челюсть у него разбухает на глазах. Зора хватает его за волосы и бьет лицом о щебенку, а сама пытается забраться сверху.

В панике он вгоняет нож ей под мышку. Удар неумелый: глубины не хватает, чтобы достать до сердца, но она вскрикивает и отдергивается, инстинктивно хватаясь за бок. Пользуясь возможностью, он заваливается на нее, прижимает коленями за плечи к земле. Да, руки у Зоры накачанные, как у бойца, но на ринге она не бывала.

– У меня же дети, – говорит она, плача от боли. Нож задел легкое, и на губах ее пузырится кровь.

Никогда в жизни ей не было так страшно. Даже в четыре года, когда город вокруг бушевал в огне расовых беспорядков. Папа спасался бегством, закутав ее в пальто, потому что черных вытаскивали из трамваев и забивали до смерти прямо на улице.

Даже когда она думала, что Мартин, родившийся на пять недель раньше, умрет. Он был совсем крохотным, и она заперлась с ним в комнате, а остальных отослала прочь – и так и сидела, минута за минутой справляясь с горем, пока два месяца спустя не вытащила его с того света.

– Они только-только проснулись, – хрипит она через боль. – Сейчас Нелла приготовит малышам завтрак… соберет их в школу… хотя Мартин попытается одеться сам, но он всегда натягивает ботинки не на ту ногу. – Она кашляет, давясь от рыданий; понимает, что у нее истерика, но остановиться не может. – А близнецы… у них своя тайная жизнь. – Привести мысли в порядок не получается. – Такая ответственность… для одной Неллы. Она же не справится… Мне же всего… двадцать восемь… Я хочу видеть, как они вырастут. Пожалуйста…

Мужчина молча качает головой, и нож в его руках вонзается в плоть.

В карман рабочего комбинезона он вкладывает бейсбольную карточку. Джеки Робинсон, игрок второй базы в «Бруклин Доджерс». Он забрал ее у Чжинсук Оу. Сияющие звезды соединены воедино сквозь время. Это созвездие смерти.

Карточку он обменивает на металлическую литеру «З» из типографского набора, которую она носила в качестве талисмана. Подарок от папы, принесенный им из «Дефендера».

«Эти буквы нам хорошо послужили, – сказал он детям, раздавая каждому по литере с клеймом «Барнхарт бразерс энд Спиндлер», расформированной словолитни. – Но прогресс не остановить».

Для Зоры война закончена. Дальше прогресс справится без нее.

Кирби

13 апреля 1992

– Здоро́во, практикантка! – Мэтт Харрисон подходит к столу в сопровождении пожилого мужчины в синем костюме, который напоминает Кирби этакого щеголеватого дедушку.

– Здоро́во, редактор. – Она спокойно прикрывает папкой письмо, адресованное адвокату подростков, которых осудили за убийство Джулии Мадригал. Он у них один, общий: значит, парни не пошли друг против друга, чтобы сократить себе срок.

Ее рабочее место – временное убежище за столом какого-то культуролога, потому что Дэна в редакции почти не бывает и собственного стола у него нет. По идее, она должна собирать информацию по Самми Соса и Грегу Мэддоксу на случай, если «Чикаго Кабс» победят.

– Хочешь позаниматься настоящей журналистикой? – спрашивает Мэтт. Он перекатывается с пятки на носок: настроение у него явно отличное. Вот черт. Кирби жалеет, что в прошлый раз попалась ему на глаза.

– А мне не рано? – спрашивает она, но по голосу ясно, что подразумевает она «возможно».

– Слышала про потоп?

– Еще бы. Половину делового квартала эвакуировали.

– Ущерб оценивают в миллиарды долларов. В подвале Выставочного центра, говорят, рыба плавает. Теперь у нас есть не только Великий чикагский пожар, но и Великий чикагский потоп.

– Исторические шутки. Неплохо. Из-за чего затопило-то? Вроде случайно пробили старую угольную шахту, да?

– Ага, и вся река хлынула внутрь. Но это только один из вариантов. Знакомься, мистер Браун, – он указывает на разодетого старика. – У него есть другая версия развития событий. Не хочешь взять у него интервью? Если ты свободна, конечно.

– Серьезно?

– Обычно я предпочитаю, чтобы практиканты придерживались темы своего отдела, но у нас тут город затопило и вокруг жуткая неразбериха, так что рук не хватает.

– Ну ладно. – Кирби пожимает плечами.

– Вот умница! Мистер Браун, прошу, присаживайтесь. – Он отодвигает кресло, а сам встает рядом и складывает руки на груди. – Не обращайте на меня внимания. Я просто понаблюдаю.

– Секунду, только ручку найду. – Кирби лезет в ящик стола.

– Надеюсь, я не зря трачу время. – Старик недовольно смотрит на Мэтта. Брови у него тонкие, едва заметные, и из-за этого он кажется совсем хрупким. Руки дрожат – от Паркинсона или просто от старости. Ему лет восемьдесят, не меньше. Интересно, он специально приоделся, чтобы произвести впечатление?..

– Ну что вы. – Кирби, разыскав шариковую ручку, заносит ее над бумагой. – Итак, я готова. Давайте начнем. Скажите, что вы видели? – спрашивает она. – Где вы были, когда обвалился тоннель?

– Я этого не видел.

– Хорошо. Тогда скажите, зачем вы пришли? Вы из компании по ремонту мостов? Насколько мне известно, мэр Дэйли отдал подряд тем, кто предложил наименьшую цену.

– Все-то ты, оказывается, знаешь, – замечает Мэтт.

– Что в этом удивительного? – огрызается Кирби, но с улыбкой, чтобы не потревожить славного мистера Брауна.

– Не знаю я ни про какую компанию, – говорит дедушка. Голос его дрожит.

– Совет для юных интервьюеров: дай ему хоть слово вставить, – говорит Мэтт. – Веласкес, что, совсем тебя ничему не учит?

– Простите. Не расскажете, о чем вы хотели поговорить? Я слушаю.

Мистер Браун нервно оглядывается на Мэтта, и тот коротко кивает. Старик прикусывает губу, жует ее, тяжело вздыхает, а потом склоняется над столом и шипит:

– Во всем виноваты инопланетяне.

На мгновение воцаряется полнейшая тишина, и Кирби замечает, что вся редакция тоже умолкла.

– Ну-у-у, я, в общем, пошел, – с ухмылкой говорит Мэтт и уходит. Бросает ее наедине с безумным дедом, который кивает так часто и быстро, что голова буквально болтается на его тонкой шее.

– Да-да. Они не любят, когда люди лезут в реку. Это их дом. Инопланетяне – водородная жизнь, все это знают!

– Ну да. Все это знают. – За спиной Кирби демонстрирует остальной редакции средний палец и слышит, как люди сдерживают смешки.

– Если бы не пришельцы, мы бы не смогли развернуть течение реки. Все толкуют про инженеров, но ты им не верь, дочка. Они просто договорились с инопланетянами. Но к ним лучше не лезть. Если они могут развернуть реку и затопить город, только представь, на что еще они способны!

– Действительно, на что? – вздыхает Кирби.

– Сейчас расскажу. Записывай, – нетерпеливо машет рукой мистер Браун, и новостной отдел вокруг них сдерживает новую волну смеха.

Бар, куда они приходят, оказывается дешевым кабаком, пропахшим сигаретами и сомнительными подкатами.

– Какой ты все-таки засранец, – говорит Кирби и со всей силы бьет кием по белому шарику. Проверенная временем тактика, когда не осталось хороших вариантов. – Как будто у меня других не было!

Это Мэтт предложил собраться поиграть в бильярд после работы. Помимо Кирби, пришли Виктория, сам Мэтт и Чет. Эмма осталась работать – в отличие от них, она действительно пишет статью про наводнение.

– Считай это обрядом посвящения для практикантов. – Мэтт облокачивается о бар, попивая водку с лаймом и краем глаза поглядывая на телевизор, где включены новости. Он играет в команде Чета, но постоянно забывает про свою очередь.

– Браун к нам постоянно приходит, – объясняет Виктория. – Стоит произойти какому-нибудь наводнению, и он тут как тут. Но у нас таких куча. Как назвать толпу сумасшедших одним словом?

– Шизики? – предлагает Кирби.

– Каждый октябрь бездомная женщина приносит блокноты с какими-то нечитаемыми стихами. Местный экстрасенс постоянно названивает и предлагает помочь раскрыть убийство или поискать сбежавших домашних животных. Хорошо, что мне приходится разбираться только с подделками детского порно.

– Зато спортивному отделу не повезло. – Мэтт на мгновение отвлекается от новостей. – Тебе еще чудаки не звонили? Твой драгоценный Дэн даже трубку не берет, когда появляется на работе. А то они постоянно жалуются: то судьи у них паршивые, то менеджеры, то игроки, то поле, то вообще все в целом паршивое.

– Лично я люблю бабулю-расистку, которая приносит печенье, – говорит Чет.

– Почему их не разворачивают на входе?

– Давай-ка я тебе кое-что расскажу, практиканточка, – провозглашает Мэтт. Новости, играющие по телевизору, пошли по кругу, как будто в пятнадцать минут заголовков можно уложить историю всего мира.

– Ой-ой, – добродушно закатывает глаза Виктория.

Мэтт пропускает ее слова мимо ушей.

– Ты была в здании «Трибьюн»?

– Ну, мимо проходила, – отвечает Кирби. От ее удара белый биток отскакивает от края стола и врезается прямо в скопление шаров у левой лузы.

– Стой. Ты их просто гоняешь по столу, – произносит Виктория. Она поправляет руки Кирби на кие. – Так, теперь наклонись, прицелься, а когда будешь готова – медленно выдохни и бей.

– Спасибо, профессор. – Но в этот раз она попадает по четырнадцатому шару, и он мягко сваливается в угловую лузу. Кирби выпрямляется, ухмыляясь.

– Отлично, – говорит Виктория. – Осталось только научиться попадать по шарам нужного цвета.

Кирби осознает сказанное.

– Черт. У нас же цельные шары, а не полосатые. – Она опозоренно вешает голову и передает кий партнерше.

– Вы меня вообще, что ли, не слушаете? – жалобно тянет Мэтт.

– Слушаем! – одновременно восклицают они.

– Отлично. Короче. Раз вы были у здания «Трибьюн», то знаете, что нижний ярус башни включает в себя фрагменты исторических зданий. Пирамида Хеопса, Берлинская стена, Аламо, палата Британского парламента. Там даже есть камни с Антарктики и Луны. Видели?

– Как их до сих пор не украли? – спрашивает Кирби, уклоняясь от кия Чета.

– Не знаю. Какая разница?

– Суть в том, что это символ, – говорит Чет, так и не загнав шар в лузу. – Глобальный охват и сила печатного слова. Что, кстати, романтизированный идеал, потому что так было только во времена Чарльза Диккенса. Ну, или до изобретения телевидения.

Кирби смотрит на кий, мысленно приказывая бильярдному шару повиноваться. Тот приказ игнорирует. Она выпрямляется, раздраженно морщась.

– Как они вообще раздобыли камень с пирамиды Хеопса? Разве это не контрабанда исторических артефактов? Удивительно, как они избежали международного дипломатического скандала.

– И снова: какая разница?! – Мэтт взмахивает стаканом, подчеркивая слова, и Кирби понимает, что он изрядно напился. – Главное, что «Трибьюн» притягивает туристов! А мы притягиваем психопатов.

– Это потому, что у них здание охраняется. Приходится регистрироваться на входе. А к нам можно подняться на лифте.

– Мы – газета народа, Анвар. Наши двери всегда открыты! В этом и суть!

– Ну все, хватит с тебя алкоголя, Харрисон. – Виктория тащит редактора прочь. – Пойдем, купим тебе кофе. Оставь молодежь в покое.

Чет машет кием в сторону бильярдного стола.

– Продолжать будем?

– Не. Я отстойно играю. Пойдем лучше на воздух? Меня уже тошнит от сигаретного дыма.

* * *

Они выходят на улицу, и на какое-то время повисает неловкая тишина. Деловой район постепенно пустеет – клерки расходятся по домам, хотя большую часть привычных маршрутов затопило сегодняшним наводнением. Чет мнется и крутит перстень с птичьим черепом, сидящий на пальце.

– В общем, – заводит он разговор, – ты их научишься замечать. Чудаков. Главное – не смотреть им в глаза, а если с тобой заговорят, нужно как можно быстрее переключить их внимание на кого-то другого.

– Я учту, – говорит Кирби.

– Ты куришь? – с надеждой спрашивает Чет.

– Нет, я поэтому и хотела выйти из бара. Мне нельзя курить. Когда кашляю, живот слишком болит.

– А. Да. Точно. Я про это читал. Ну, в смысле, про тебя.

– Неудивительно.

– Потому что я библиотекарь?

– Ага. – Она берет себя в руки, чтобы не выдать искру надежды, и как можно спокойнее спрашивает: – Нашел что-нибудь интересное?

– Нет. Ну, вряд ли. – Он нервно смеется. – Ты лучше меня знаешь, ты же там была.

Она улавливает в его голосе трепет и ощущает знакомый прилив безысходности.

– Да уж, – с фальшивым весельем отвечает она. Это ситуацию не исправит, но ее бесит, что случившееся с ней вызывает такое благоговение. Что тут такого особенного? Женщин убивают каждый день.

– Но я тут подумал… – говорит он, пытаясь сгладить неловкость, но уже слишком поздно.

– Ну?

Он бросается с головой в воду:

– В общем, есть один графический роман, тебе он понравится. Про девушку, которая сталкивается с ужасной трагедией и создает себе целый воображаемый мир. Ее защищает один бездомный парень-супергерой, и там есть тотемные животные. В общем, классные комиксы. Правда.

– Да, очень… занимательно.

Она надеялась, что он будет вести себя как-то… спокойнее, может. Но это ее проблема, а не его. Он ни в чем не виноват. Самой нужно было заметить, к чему все идет.

– Я подумал, что тебе будет интересно, – несчастно говорит он. – Или полезно. Но это глупо, я уже понял.

– Принеси, когда дочитаешь. Я посмотрю, – говорит она, но имеет в виду другое: «Не надо. Пожалуйста, просто забудь об этом и никогда больше не вспоминай, потому что моя жизнь – никакой, блин, не комикс». Она меняет тему, спасаясь от черной дыры неловкости, распахнувшей пасть в воздухе между ними: – Значит, Виктория с Мэттом?

– Боже! – Его взгляд светлеет. – Да, они то сходятся, то расстаются. Вроде скрывают, но все о них знают.

Кирби пытается проникнуться духом офисных сплетен, но ей плевать. Она могла бы спросить Чета о личной жизни, но только подставилась бы под ответный вопрос. Последний парень был ее одногруппником с курса по философии науки: острый на язык, умный, с интересной внешностью. Но в постели он оказался невыносимо нежным. Целовал ее шрамы, словно мог испарить их волшебством своего языка.

– Лучше целуй повыше, – как-то предложила Кирби: ей надоело ждать, пока он закончит целовать шрамы, тянущиеся по животу. – Или пониже. Сам выбирай, малыш.

Неудивительно, что их отношения не продлились долго.

– Но они так притворяются, что между ними ничего нет. Даже мило, – находится со словами она, но Чет молчит, и между ними вновь повисает неловкая тишина.

– Кстати. – Он лезет в карман штанов. – Твое объявление? – Он передает ей вырезку из субботнего номера.

«Ищу информацию об убийстве женщин в Чикаго и окрестностях, 1970–1992 гг., необычные находки на местах преступлений. Конфиденциальность гарантируется. К. М., а/я 786, Уикер-парк, 60622».

Разумеется, Кирби подала объявление в «Сан Таймс», но не только: она разослала его по другим местным газетам, расклеила листовки в продуктовых магазинах, женских центрах и табачных от Эванстона до Скоки.

– Ага. Дэн предложил.

– Круто, – говорит он.

– Что? – раздраженно спрашивает Кирби.

– Осторожнее с этим.

– Да, да, конечно. Ладно, пойду я.

– Да. Я тоже, – говорит Чет. Они оба явно рады поскорее избавиться друг от друга. – Вернемся, попрощаемся с ними?

– Ничего, обойдутся. Тебе куда?

– На красную ветку.

– А мне в другую сторону.

Она врет. Просто не хочет идти с ним на станцию. Давно надо было понять: у нее не получается ладить с людьми.

Харпер

4 января 1932

– Слышали, что случилось с Сияющей девушкой? – спрашивает медсестра-свинка. В этот раз она представилась – так величаво, словно дарила подарок, перевязанный ленточкой. Этта Кэппел. Поразительно, как меняется жизнь, когда в кармане есть деньги. Например, вместо палаты, забитой пациентами, что скотный двор, можно остановиться в отдельной комнате. Линолеумные полы, шкаф с зеркалом, хороший вид из окна – богатые люди знают, что это такое. Не приходится даже просить – вместо них говорят деньги. Пять долларов за ночь, и во дворце болезни он чувствует себя королем.

– М-м-м-ф-фх! – Харпер нетерпеливо указывает на стеклянную ампулу морфина, лежащую на столике у кровати, которая наклонена под углом, чтобы ему было легче присесть.

– Убита в ночи, – взволнованно шепчет она, запихивая резиновый шланг ему в горло. Зубы удерживает металлический каркас: его вкрутили прямиком в челюсть, так что побриться не получается.

– Н-н-нгк.

– Ах, да не нойте. Повезло, что у вас просто вывих. О чем я говорила? А, танцовщица – ну, стоило ожидать, что она так закончит. Потаскушка. – Она щелкает ампулу, разгоняя воздушные пузырьки, а потом срезает кончик скальпелем и набирает морфин в шприц. Спрашивает, словно между прочим: – А вы на такие выступления ходите, мистер?

Харпер качает головой. Голос у нее переменился, что интересно. Харпер знаком с такими женщинами, как она. Смотрят на всех с высоты своей благонравственности. Он устраивается в кровати удобнее, дожидаясь, пока подействует обезболивающее.

На то, чтобы добраться сюда, ушло два дня агонии. Он прятался в сараях, рассасывал лед, грязный от копоти, долетавшей из доков, пока не запрыгнул на поезд из Сенеки в Чикаго. Вместе с ним ехали одни бомжи да бродяги – народ, которого синяками не напугать.

Железная конструкция на зубах помешает охоте на девушек. Он не сможет с ними заговорить. Придется на время залечь на дно. Придумать новый подход к делу.

Больше он в драку не полезет. Нужно придумать, как их можно связать.

Ну, хотя бы боль потихоньку проходит, утопая в морфине. Только чертова медсестра все крутится у постели, хотя смысла в этом нет никакого. Харпер не понимает, что ей здесь нужно. Лучше бы она поскорее ушла.

– Фто? – Он устало машет рукой.

– Просто проверяю, все ли у нас в порядке. Вы зовите, если что-то понадобится, ладно? Спросите Этту. – Она сжимает его ногу под покрывалом и выходит, цокая каблучками.

«Хрю-хрю», – думает он и забывается наркотическим сном.

* * *

Его держат в больнице три дня. Говорят, что нужно понаблюдать за состоянием – за состоянием его кошелька, не иначе. Время, проведенное в постели, оставило за собой зуд нетерпения. Как только его выписывают, он отправляется на прогулку – и плевать на металлический каркас вокруг челюсти. Больше его врасплох не застанут.

Он возвращается в прошлое, чтобы почитать про убийство. Газеты трубят о нем долго, а потом становится ясно, что нападение не связано с военными действиями, и про женщину забывают. Некролог печатает только «Дефендер», и там же Харпер выясняет, где ее похоронят. Не на кладбище, где он ее убил, – то предназначено только для белых, – а в Чикаго, в «Берр-Оук». Искушению противиться сложно, и он тоже приходит. Стоит позади – он единственный белый мужчина. А когда его спрашивают, что он здесь делает, он просто бормочет: «Ы щнаомы», и дурачье само придумывает историю за него.

– Вы вместе работали? И вы приехали к ней на похороны? Прямо из Сенеки? – Они смотрят на него изумленно.

– Вот бы побольше таких людей, – говорит женщина в шляпке, и его пропускают вперед. Отсюда видно гроб, лежащий в могиле среди моря лилий.

Детей он узнает сразу. Трехлетние близнецы играют среди надгробий, не понимая, что происходит, но какой-то родственник раздает им оплеухи и тащит, рыдающих, обратно к могиле; двенадцатилетняя девочка сверлит Харпера взглядом, будто все о нем знает, и держит за руку младшего брата. Тот даже не плачет – потрясение не позволяет, – но то и дело судорожно сухо вздыхает.

Харпер бросает пригоршню земли на крышку гроба. «Я это с тобой сделал», – думает он, и конструкция вокруг челюсти скрывает истинную природу его ужасной широкой ухмылки.

Видеть ее под землей и понимать, что никто его не подозревает, неимоверно приятно. Наслаждаться воспоминаниями об убийстве не мешает даже боль в челюсти. Но покой быстро сменяется беспокойством. Харпер не может оставаться в Доме надолго. Тотемы гудят, выгоняя его обратно. Нужно найти следующую жертву. Уж ради этого-то ему не обязательно никого очаровывать, ведь правда?

Он пропускает войну, которая быстро надоедает скудными талонами на еду и вечным страхом, написанным на человеческих лицах, и оказывается в 1950-м. Твердит себе, что просто хочет тут осмотреться, но понимает: его девушка где-то рядом. Он ее чувствует.

В животе тянет, как в день, когда он пришел к Дому. Осознание всегда врезается острым клинком, когда он находит нужное место и видит талисман, что висит в Комнате. Это игра. Девушки прячутся от него в разных местах и эпохах. Они подыгрывают, с готовностью ожидая судьбу, которую Харпер для них подготовил.

В том числе и она: сидит в кафе в старом районе Олд-таун, а на столе перед ней блокнот, бокал вина и сигарета. На ней облегающий свитер с рисунком из скачущих лошадей. Она рисует и улыбается, а черные волосы падают на лицо, перекрывая лица посетителей и проходящих мимо людей. Харпер подглядывает через плечо и видит наброски, на которые уходит по паре секунд, остроумные карикатуры прохожих.

Возможность подойти появляется мгновение спустя: девушка хмурится, вырывает листок, комкает и выкидывает. Он катится к тротуару, и Харпер делает вид, что замечает его случайно. Склонившись, подбирает его и распрямляет.

– Ой, ну что вы, не надо, – смеется девушка в ужасе, как будто ее застали заправляющей юбку в колготки, но пораженно смолкает, заметив металлическую проволоку на его челюсти.

Рисунок вышел хорошим. Забавным. Он точно улавливает суть тщеславной красавицы в парчовом жакете, стремительно шагающей неподалеку от них: острый подбородок, треугольнички миниатюрной груди и точно такая же угловатая собачка. Харпер возвращает его на стол. На носу у девушки он замечает чернильное пятнышко – она бездумно потерла его грязной рукой.

– Вы уони-и.

– Да. Спасибо, – говорит она, а потом привстает. – Постойте. Можно вас нарисовать? Пожалуйста?

Харпер качает головой и уходит – потому что заметил на столе зажигалку, черную с серебром, и не уверен, что сможет сдержаться. Вилли Роуз.

Ее время еще не пришло.

Дэн

9 мая 1992

Он уже к ней привык. И дело даже не в том, что теперь можно не тратить время на сбор информации прямо в дороге, и не в том, что она берет на себя телефонные разговоры с источниками цитирований. Рядом с ней просто приятно находиться.

В субботу он отводит ее на обед в «Козла», чтобы она «приобщилась к культуре», потому что следующий шаг – ложа прессы во время живой игры. По стенам бара развешаны телевизоры и спортивные сувениры, а за зелено-оранжевыми столиками сидят завсегдатаи, среди которых немало журналистов. Выпивка тут неплохая, а еда весьма хороша, пусть и нацелена на туристов. Особенно после пародии в «Субботнем вечере», где сыграл Джон Белуши. Оказывается, ее Кирби видела.

– Да, но этот бар давно пользуется скандальной славой, – говорит Дэн. – Он исторически связан с «Чикаго Кабс» – в 1945-м владелец привел на стадион Ригли своего козла. Даже купил ему билет, все такое, но от козла слишком сильно воняло, и его выгнали. Владелец так разозлился, что тут же поклялся: «Чикаго Кабс» никогда не победят в мировой серии. И они так ни разу и не победили.

– А я-то думала, что они просто не умеют играть.

– Только попробуй сказать так в ложе для прессы.

– Я прямо Элиза Дулитл от бейсбола.

– Кто?

– «Моя прекрасная леди», ты что, не видел? Учишь меня этикету, чтобы я могла выйти в свет.

– И работы предстоит много…

– Тебе бы и самому сменить имидж не помешало.

– Ну-ка?

– Легкая неряшливость тебе идет. Ты вполне себе ничего, но одежда оставляет желать лучшего.

– Так, подожди. Ты приударить за мной пытаешься или оскорбить? И кто бы говорил, девочка. Сама-то только и носишь, что футболки никому не известных групп.

– Это ты их не знаешь. Мне бы тебя поучить. На концерт сводить, что ли.

– Даже не надейся.

– Кстати об обучении. Вычитаешь мою домашку? А то скоро игра начнется, придется смотреть.

– Мне что, домашку за тебя делать? Здесь?

– Я уже сделала. Просто проверь на ошибки. И вообще, сам попробуй учиться, работать и искать серийного убийцу в свободное время.

– Подвижки есть, кстати?

– Не особо. На объявление пока никто не откликнулся. Но адвокат подсудимых по делу Мадригал назначила мне встречу.

– Я же просил поговорить с прокурором.

– Он повесил трубку. По-моему, он решил, что я снова хочу открыть дело.

– Ну, так и есть. Причем без всяких на то оснований.

– Ничего, они скоро появятся. Ну так что, прочитаешь эссе? А я пока принесу чего-нибудь выпить.

– Используешь ты меня, – ворчит Дэн недовольно, но все равно достает очки.

Эссе варьируются от размышлений на тему существования свободы воли (к своему разочарованию, Дэн выясняет, что ее нет) до истории эротики в поп-культуре. Кирби плюхается за столик с двумя бутылками – пиво для себя, диетическая кола для него, – и видит, как Дэн приподнимает брови, вчитываясь в текст.

– На выбор давали либо это, либо «пропаганду в военных фильмах двадцатого века», а я уже смотрела «Багз Банни против нацистов». Шедевр своего времени, кстати.

– Можешь не объяснять, чем ты руководствовалась, просто учти – ваш препод явно пытается затащить как можно больше студенток в постель.

– У нас ведет женщина, и нет, она не лесбиянка. Хотя, если так подумать, она упоминала, что подхалтуривает организатором оргий.

Она с такой легкостью вгоняет его в краску. Бесит.

– Ну все, молчи. Давай лучше обсудим твою любовь к запятым. Их нельзя пихать куда вздумается.

– Ага, профессор по гендерным исследованиям тоже так говорил.

– Сделаю вид, что я этого не слышал. Серьезно, пора постигнуть таинства пунктуации. И избавиться от сухого научного стиля. «Исходя из этого, мы можем контекстуализировать процесс в рамках постмодернистского подхода»… Что это за фигня?

– Ну, какие тексты, такой и стиль.

– Да, но в журналистике это тебя уничтожит. Выражайся проще. И лей меньше воды. А в целом неплохо. Не самые свежие мысли, но самобытность разовьется со временем. – Он смотрит на нее из-за очков. – Послушай, читать про эротику ранней киноэпохи и порнографию для чернокожих, конечно, весьма занимательно, но советую обсуждать домашку с одногруппниками, а не со мной.

– Ну уж нет, – машет рукой она. – Одногруппников я и на парах вижу. Хватает за глаза.

– Да ладно тебе. Думаю, если бы ты захотела, то запросто бы…

Она перебивает его:

– Что, подружилась бы с ними? Вот не надо, а? Я как поехавшая с катушек звезда, только без лимузина и халявных дизайнерских шмоток. Люди постоянно на меня пялятся. Они все знают и только об этом и говорят.

– Ну что ты так, девочка…

– У меня есть одна чудесная способность: никто не хочет со мной говорить. Просто магия. Подхожу я к кому-то, и все, разговору конец. А отхожу, и он продолжается, только потише.

– Рано или поздно это пройдет. Они молодые и глупые. А ты необычная.

– Я ненормальная. А это совсем другое. Я не должна была выжить. А раз уж смогла – значит, должна была измениться. Стать сраной трагической девицей, которую постоянно рисует моя мать.

– Да, на Офелию ты мало похожа. – Кирби приподнимает брови, и Дэн защищается: – Эй, я тоже с высшим образованием вообще-то. Только я не тратил студенческие годы на диетическую колу и спортивных писак.

– Я и не трачу. Это неотъемлемая часть моей производственной практики, за которую, кстати, тоже ставят оценки.

– А насчет писаки возразить ты не хочешь?

– Не-а.

– Чудесно, – воодушевленно произносит Дэн. – Давай-ка на этой печальной ноте мы переключимся на матч?

Бар забит народом, и все болельщики одеты в цвета своих команд.

– Как враждующие банды, – шепчет Кирби во время гимна. – Калеки с Кровавыми[3].

– Тш-ш, – шипит Дэн.

Как выясняется позже, ему нравится объяснять ей игру – не только основные правила, но и нюансы.

– Спасибо. Мой личный комментатор, – саркастически хмыкает она.

Бар подскакивает на ноги в едином порыве; кто от восторга, кто от разочарования. Рядом проливается пиво, чуть не залив Кирби ботинки.

– А вот это называется «хоум-ран». – Дэн толкает ее плечом, указывая на экран. – Не «гол».

Она пихает его кулаком, шутливо, но сильно, костяшками, и он отвечает под стать, не задумываясь: бьет с точно такой же силой. Он умеет давать сдачи – сестра научила. В свое время они немало дрались. И щипались. И катались по полу, дергая друг друга за волосы. Это насилие, подстегнутое любовью. Когда одними объятиями чувства не выразишь. Семейная визитная карточка.

– Ай, сволочь! – Она смотрит на него большими глазами. – Больно же.

– Блин, Кирби, прости. – Он паникует. – Я не хотел. Не подумал. Ну охренеть, Веласкес, вот это ты молодец: ударил девчонку, которая пережила самое страшное нападение за последние годы. Что дальше? Бить бабулек, пинать щенков?

– О, да ладно. Я не такая слабачка. – Она фыркает, но не сводит взгляда с экрана над баром – там в третий раз за игру крутят рекламу молока. Он понимает: ее расстроила не шутливая драка, а его реакция.

Ну, тут все легко. Он стучит костяшками пальцев по ее колену.

– Ну да. Ты у нас крепкий орешек.

Она косится на него, озорно улыбаясь.

– Еще какой. Все зубы переломать можно.

– Ого. Да ты, погляжу, не умеешь шутить, – широко ухмыляется он и практически подставляется под удар.

– Зато бить умею в отличие от тебя, – парирует Кирби.

– «Вполне себе ничего»? – качает головой он.

Вилли

15 октября 1954

В 1942 году под заброшенным стадионом Чикагского университета прошел первый в мире успешный запуск ядерного реактора. Чудо науки! Но очень быстро оно превратилось в чудо пропаганды.

Воображение порождает страх. И страх в этом не виноват. Просто таково его происхождение. Плодятся ночные кошмары. Союзники становятся врагами. Повсюду появляются диверсанты. Паранойя оправдывает все притеснения, и право на тайну частной жизни становится роскошью, ведь у красных есть атомная бомба.

Вилли Роуз ошибочно думает, что только в Голливуде перегибают палку. Уолт Дисней требует у альянса кинематографистов сохранения американских идеалов, иначе коммунисты превратят Микки Мауса в марксистскую крысу! Что за бред.

Разумеется, она слышала про разрушенные карьеры людей, которых внесли в черные списки, потому что они отказались присягать в верности Соединенным Штатам Америки и их идеалам. Но она ведь не Артур Миллер. И не Этель Розенберг[4], раз уж на то пошло.

Поэтому, явившись в среду на работу в «Крейк энд Мендельсон», расположенный на третьем этаже Фишер-билдинг, она совершенно не готова к двум комиксам, оставленным на ее рабочем столе, словно в чем-то ее упрекая.

«Американский боец. Шутки кончились – с этими двумя не до смеха! ИВАН ЯД и ЖЕСТКИЙ ТРОЦКИЙ». Супергерой в цветах американского флага и его юный напарник готовятся вступить в бой с двумя уродливыми розовыми мутантами, лезущими из тоннеля. На обложке второго комикса симпатичный секретный агент вырывает из рук женщины в красном платье пистолет, а на ковре рядом с ними истекает кровью бородатый советский солдат. Над камином висит пейзаж: заснеженная деревня под алым росчерком неба, а в окнах виднеются купола минаретов. «Секретные миссии адмирала Захария. Опасности! Интриги! Тайны! Драки!» Женщина напоминает саму Вилли: у нее точно такие же черные волосы. Намек очевиден. Очень смешно. Только она не смеется.

Присев в офисное кресло, которое опасно покачивается на неустойчивых колесиках, она внимательно пролистывает комикс. Потом поворачивается и свистит великану с редеющими волосами, в голубой рубашке с белым воротником, который смотрит на нее, устроившись рядом с кулером. Высоченный, а ума ноль. Тот еще козлина. Как-то сказал, что ее, женщину, взяли на должность архитектора, чтобы она попутно отвечала на телефонные звонки. За восемь месяцев работы Вилли отвечала на телефонные звонки ровно ноль раз.

– Знаешь, Стьюи, твои смешные комиксы совсем не смешные. – Она театральным жестом бросает их в мусорную корзину, придерживая обеими руками, словно они весят тонну. Висящее в офисе напряжение, которого она даже не замечала, испаряется: коллеги смеются. Типичная Вилли. Джордж делает вид, что бьет Стюарта в челюсть. Нокаут. Придурок поднимает руки, как бы сдаваясь, и все возвращаются к работе.

Возможно, у нее разыгралось воображение, но в вещах на столе явно копались. Чертежная ручка в 0,25 миллиметра лежит справа от рейсшины и логарифмической линейки, хотя она оставляет ее с другой стороны, потому что левша.

Господи, она ведь даже не социалистка! И уж тем более не входит в партию коммунистов. Но она художница – в последнее время хватает и этого. Художники ведь заводят дружбу с самыми разными людьми. Включая негров, левых радикалов и тех, кто умеет думать своей головой.

Да, она не понимает, как люди читают Уильяма Берроуза и откуда взялась шумиха, которую подняли вокруг «Чикаго ревью», рискнувших опубликовать написанную им порнографию – и что с того? Она и раньше не отличалась любовью к чтению. Но у нее действительно есть друзья с 57-й улицы – писатели, художники, скульпторы. И сама она продавала наброски на аллее художников. Обнаженные девушки – подруги, согласившиеся позировать. Среди рисунков есть вполне откровенные. Но это не делает ее коммунисткой! И что с того, что у нее есть свои тайны? В глазах общественности все они одинаковые. Коммуняки. Леваки. Гомосеки. Все одно.

Руки дрожат, и она поспешно берется за картонный макет домов, которые проектирует для района Вуд-хилл. Для них она нарисовала пятьдесят набросков, но в трехмерном пространстве работать легче. Пять макетов уже готово – они олицетворяют самые многообещающие идеи, слегка изменяющие детали изначального концептуального эскиза, который принес Джордж. Сложно проявлять оригинальность, когда начальник бюро наказал строго следовать плану. Нельзя заново изобрести колесо. Но можно заставить его крутиться по-своему.

Дома предназначаются для рабочего класса: они станут частью изолированного района, нагло содранного с Форест-Парка, с собственным деловым центром, банком и универмагом «Маршалл Филдс». Проект полностью отдали ей в руки, вплоть до мебели и освещения. Представить его она не сможет, зато будет руководить на этапе строительства. Но только потому, что остальные коллеги заняты проектированием офисов для какого-то сверхсекретного правительственного комплекса.

Район Вуд-хилл не в ее вкусе. Она ни за что бы не променяла свою квартиру в Олд-тауне, суету, экспрессию, оживленную яркость улиц и легкость, с которой можно привести домой красивую девушку. Но проектировать утопические дома ей нравится. В идеале она предпочла бы сделать их модульными, в стиле Джорджа и Уильяма Кеков, чтобы можно было что-нибудь поменять, модернизировать, связать воедино интерьер с экстерьером. В последнее время она заинтересовалась книгами о Марокко, и ей кажется, что закрытый внутренний дворик отлично подошел бы суровым чикагским зимам.

Забегая вперед, она уже написала акварель со своим любимым дизайном. На рисунке счастливая семья: мать, отец, двое детей, собака и «кадиллак» во дворе. Пейзаж простой и уютный, и разве она виновата, что у отца высокие скулы и он кажется слегка женственным?

Когда она только начинала работать, ее злило, что ей вечно достаются проекты захудалых домов. Но Вилли знает, как приструнить собственные амбиции. Она пыталась попасть в бюро Фрэнка Ллойда Райта, но ей отказали. (Ну, им же хуже – все равно поговаривают, что он разорился и больше не будет строить дома.) И на место Людвига Мис ван дер Роэ она тоже не метила. Вот и хорошо, учитывая, что в Чикаго этих будущих ван дер Роэ – что тараканов. Как «Три слепые мыши» через дорогу. Не в ее стиле. Да и Райт тот еще злобный старикашка.

Лучше бы она работала над общественными постройками. Какой-нибудь музей или больница – но работа далась ей боем, как и место в Массачусетском технологическом институте. «Крейк энд Мендельсон» единственные, кто позвал ее на повторное собеседование, и она не упустила свой шанс. Явилась в узкой черной юбке, вооружившись наглостью, юмором и портфолио, потому что хотела показать – взять ее могли за одни только прелести, но у нее есть и другие достоинства. Нужно пользоваться преимуществами, которыми награждает природа. И немного хитрить.

Но тут она сама виновата. Нечего было болтать про то, как плодотворно развитие пригородов повлияет на семьи рабочего класса. Ее радует, что районы строятся с оглядкой на крупные предприятия, и теперь не только офисные работники, но и простые работяги могут переехать из города, где в квартире для одной семьи теснится по десять. Теперь-то она понимает, как легко увидеть в ее речи поддержку рабочих, профсоюзов – и коммунизма. Лучше бы держала язык за зубами, честное слово.

Тревога расползается по телу ядом, как лишняя чашка кофе, потому что Стюарт то и дело кидает на нее обиженные косые взгляды. Она понимает, что оплошала. Он первый приставит ее к стенке. Потому что таковы теперь люди. Соседи подглядывают друг за другом из-за штор, школьные учителя доносят на собственных учеников, коллеги обвиняют товарищей в шпионаже.

Все потому, что она высмеяла его в первую неделю работы, когда они всем отделом отправились в бар, а он перебрал и пошел за ней в дамскую комнату. Попытался поцеловать ее своими сухими тонкими губами, вжимая в раковину с золотистыми кранами, выложенную черной плиткой. Задрал ей юбку, а сам полез расстегивать штаны, и зеркала в золоченых витиеватых рамах отразили его бестолковые суетливые копошения. Она попыталась его оттолкнуть, но он не поддался, и тогда она нащупала сумочку, которую поставила у раковины, потому что хотела поправить макияж. Схватила черную с серебром декоративную зажигалку – подарок, который купила себе в день, когда ее приняли в институт.

Стюарт, заорав, отшатнулся, прижимая к губам волдырь, быстро выскочивший на костистом запястье. Вилли никому ничего не сказала. Она любила болтать, но понимала, что иногда стоит заткнуться. Видимо, кто-то заметил, как он выходит из уборной, горя унижением, потому что в коллективе пошли слухи. После этого он люто ее возненавидел.

На обед она не идет, чтобы не столкнуться с ним в коридоре, хотя желудок урчит словно тигр. Но когда Мартин забирает Стюарта на совещание – хватает сумочку и спешно идет к дверям.

– Обед кончился, – говорит Джордж, демонстративно проверяя время.

– Я быстро. Ты даже не заметишь, как я выходила.

– Прямо как Флэш? – говорит он. Вот оно. Почти что признание.

– А то, – отвечает она, хотя даже не читала эти дурацкие комиксы. Нахально ему подмигнув, она выходит из кабинета, виляя бедрами, и направляется к лифту с золотыми дверями, цокая каблуками по блестящей мозаике, похожей на рыбью чешую.

– Все в порядке, мисс Роуз? – спрашивает швейцар, сидящий за стойкой администратора. Лысина у него такая же отполированная и блестящая, как люстры над готовой.

– Просто чудесно, Лоуренс, – отвечает она. – А у вас как дела?

– Да что-то простудился, мэм. Надо бы в аптеку сходить. А вы какая-то бледная. Надеюсь, не заболели. А то грипп – неприятная штука.

Она выходит из здания и прислоняется к колонне арки у главного входа, ощущая спиной вырезанных в камне рыб и драконов. Сердце колотится так, словно вот-вот выскочит из груди.

Хочется просто вернуться домой и свернуться калачиком в незаправленной постели. (Со среды из простыней еще не выветрился запах Сашиного тела.) Кошки пришли бы в восторг, что она так рано вернулась с работы. А в холодильнике до сих пор ждет полбутылки мерло. Но что подумают о ней остальные, если она уйдет среди бела дня? Что подумает Джордж?

«Господи, да возьми ты себя в руки», – велит себе она. Все вокруг и так уже смотрят – а некоторые желают помочь, что еще хуже. Вилли отталкивается от колонны, сбегая от бабульки с морщинистой шеей, которая приближается с явным намерением узнать, все ли в порядке. У ее прогулки есть конечная цель: бар в паре улиц отсюда, куда коллеги обычно не забредают.

Он расположен в полуподвале, и из окон видны только ботинки прохожих. Бармен удивляется ее появлению. Он только готовится к открытию: снимает с обшарпанных столов такие же обшарпанные стулья.

– Мы закрыты…

– Виски с лимоном. Без льда.

– Простите, но…

Она кладет на барную стойку двадцать долларов. Бармен, пожав плечами, достает с полки над баром бутылку и с чрезмерным старанием принимается за коктейль.

– Вы откуда? Местная? – спрашивает он с неохотой.

Она стучит купюрой по стойке.

– Оттуда, где много таких бумажек. Только заткнись и дай мне мой виски.

За баром висит узкое зеркало, в котором видны проходящие мимо ноги. Черные ботинки с декоративными дырочками и шнурками. Бежевые туфли на ремешке. Девочка в носочках и шнурованных башмачках. Мужчина, опирающийся на костыль. Он ей кого-то напоминает, но когда она поворачивается, чтобы его рассмотреть, мужчина успевает скрыться из вида. Ну и что? Зато ее виски готов.

Вилли опрокидывает его, а потом требует повторить. К концу третьего стакана она готова возвращаться обратно, поэтому пододвигает двадцатку бармену.

– Эй, а вторая?

– Даже не надейся, приятель, – отвечает она и возвращается на работу, покачиваясь на приятных волнах опьянения. Но когда подходит к зданию, от головокружения начинает подташнивать. Оно обрушивается на нее как внезапно начавшийся шторм. С каждым шагом голова болит все сильнее, и Вилли из последних сил натягивает жизнерадостную улыбку, когда открывает дверь в кабинет.

Боги, как она могла так ошибаться? Перепутала друзей с врагами. Стюарт смотрит на нее с беспокойством, а не презрением. Может, понимает, что в тот вечер зря не сдержался. Неожиданно она вспоминает: он ведь потом ни разу ей не грубил. Мартин злится, что ее не оказалось на месте, когда было нужно. А Джордж… Джордж ухмыляется и приподнимает брови. «И где же ты так долго была? – спрашивает он всем видом. – Не забывай: я наблюдаю».

Чертежи на кальке расплываются перед глазами. Она гневно чиркает тушью стены кухни. Все равно они кривые и нужно их переделать.

– Ты в порядке? – спрашивает Джордж, фамильярно укладывая руку ей на плечо. – Выглядишь как-то не очень. Может, пойдешь домой?

– Спасибо, у меня все чудесно.

Ничего остроумного в голову не приходит. Джордж, милый Джордж. Добрый, пушистый, безобидный Джордж. Она вспоминает, как однажды они задержались допоздна, работая над проектом Харта, и он нашел в кабинете Мартина бутылку шотландского виски. Они просидели за разговорами до двух часов ночи. О чем она говорила? Вилли пытается вспомнить. Кажется, про искусство, про Висконсин, где она выросла, про то, почему решила стать архитектором. И про любимые здания, над которыми хотелось бы поработать, – взмывающие в небеса башни Адлера и Салливана, их резные детали. А потом, разумеется, перешла к домам Пульмана, к заносчивости, с которой приходится мириться проживающим там рабочим. Джордж слушал ее и молчал. Собирал компромат.

Вилли цепенеет всем телом. Нужно переждать; когда все разойдутся, она сможет трезво оценить ситуацию. Вернуться в бар – или пойти прямо домой, уничтожать все, что может связать ее с оппозицией.

Наступает пять часов, и коллеги потихоньку начинают расходиться. Стюарт уходит одним из первых. Джордж задерживается, словно поджидает ее.

– Ты идешь, или мне оставить ключи? – У него слишком крупные зубы, и они с трудом помещаются в рот. Раньше она этого не замечала. Большие, широкие куски белой эмали.

– Иди. Хочу добить чертеж. Ну, или он меня добьет.

Он хмурится.

– Ты весь день над ним работаешь.

Она не выдерживает.

– Я же знаю, что это был ты.

– А?

– Комиксы. Это обидно и глупо. – Глаза наполняются злыми слезами, но она категорически отказывается смаргивать их.

– Комиксы? Да мы их который день из рук в руки передаем. Ты из-за них так завелась?

– А, – выдыхает она. От осознания, насколько сильно она ошибалась, спирает дыхание.

– Что, совесть нечиста? – Он сжимает ее плечо и перекидывает портфель в другую руку. – Не бойся, Вилли, я знаю, ты не коммунист.

– Спасибо, Джордж, я…

– Так, максимум им сочувствуешь. – Он не улыбается. Просто кладет ключи ей на стол. – Мы работаем над правительственным заказом, так что проблемы нам не нужны. Меня не волнует, что ты делаешь в свободное время, но научись убирать за собой. Договорились? – Он щелкает пальцами, словно взводит курок, и выскальзывает из кабинета.

Вилли остается сидеть, оглушенная его словами. Можно выкинуть оппозиционные журналы, порвать откровенные рисунки, сжечь простыни. Но как стереть собственную суть?

В дверь коротко барабанят костяшками пальцев, и она вздрагивает так, что едва ли не падает. Через матовое стекло с названием фирмы виднеется мужской профиль. «ФБР!» – думает она в первую очередь, и моментально становится стыдно. Ну и бред. Наверняка кто-то из коллег вернулся за забытыми вещами. Она оглядывается и замечает пиджак, висящий на кресле Эйба. Значит, это он. Небось потерял кошелек и проездной на автобус. Она снимает пиджак с кресла. Ей тоже пора домой – сидеть на работе больше нет смысла.

Она открывает дверь, но видит не Эйба, а ужасно худого мужчину с костылем. Сквозь проволоку и штыри, удерживающие челюсть, виднеется кривое подобие улыбки. Вилли отшатывается от него в отвращении и пытается закрыть дверь, но он успевает подставить костыль. Дверь врезается в нее со всей силы, отскакивает от лба; стекло идет трещинами. От удара Вилли налетает поясницей на металлический край тяжелого чертежного стола и сползает на пол. Только бы успеть добраться до большой лампы Стюарта, которой можно бы было отбиться…

Но встать не получается. Ноги не слушаются. Она всхлипывает, а мужчина, хромая, проходит внутрь, косо ухмыляясь сквозь проволоку, и тихо закрывает за собой дверь.

Дэн

1 июня 1992

Дэн и Кирби сидят на скамье запасных под навесом – привилегия журналистов. Перед ними расстилается бейсбольное поле; его невозможная зелень приятно контрастирует с дорожками теплого красно-коричневого песка, белой разлиновкой и плющом, обвивающим кирпичную ограду поля. Стадион пока пуст, хотя на соседних крышах уже собираются болельщики.

Остальные журналисты обустраиваются в ложе для прессы, которая возвышается над изгибами трибун с серыми пластиковыми сиденьями. Народ пока не пускают; до начала осталось добрых сорок минут, но лавочники уже вовсю готовят еду. В воздухе витает запах хот-догов. Дэн любит такие моменты: стадион полнится предвкушением. Еще бы Кирби не портила ему настроение своими выходками.

– Я тебе кто, бесплатный пропуск в библиотеку «Сан Таймс»? На работе нужно работать, – резковато говорит он. – А то зачета по практике не получишь.

– Я и работала! – возмущенно возражает Кирби. Она одета в какую-то непонятную панковскую безрукавку с высоким горлом, прикрывающим шрамы, – похоже на рясу священника, только без рукавов. Не лучший выбор для ложи прессы, где царствует дихотомия строгих рубашек и спортивных футболок. Он и так сомневался, стоит ли брать ее с собой. И вот – сомнения себя оправдали. Он старается не отвлекаться на светлые волоски на ее обнаженных руках.

– Я же дал тебе список вопросов. Надо было просто зачитать их с вопросительной интонацией. А в итоге Кевин с ребятами приходят и говорят, что пока я надрываюсь, пытаясь выудить из Лефевра какой-нибудь полезный комментарий, ты режешься в карты и флиртуешь с «Падрес» в раздевалке.

– Да задала я твои вопросы! А потом села играть с ними в покер. Я просто налаживаю контакты! В универе говорили, что на этом строится вся журналистика. И я не напрашивалась, Сандберг сам предложил. Я выиграла двадцатку.

– Думаешь, притворишься милой наивной девочкой и тебе все сойдет с рук? Всю жизнь так выкручиваться будешь?

– Думаю, что для начала взаимного интереса достаточно. Любопытство превыше всех заблуждений. Да и помериться шрамами иногда помогает.

Дэн слегка усмехается:

– Да, про это я слышал. Что, Самми Соса серьезно показал тебе задницу?

– Ого. А ты умеешь высасывать сенсации из пальца. Откуда такие слухи? На пояснице у него шрам, чуть выше бедра. И вообще, ты так говоришь, будто они не раздеваются у всех на глазах, когда идут в душевые. У него еще огромный синяк был, потому что он врезался в мусорный бак. Говорит, не заметил – хотел попрощаться с другом, повернулся и бам! Сказал, что иногда жуть какой неуклюжий.

– Ха. Учти, если он выронит мяч, я его процитирую.

– У меня даже записи есть. И еще кое-что интересное. Мы разговорились про путешествия, про то, как редко они бывают дома. Я им рассказала, как один раз в Лос-Анджелесе я осталась ночевать у девчонки, с которой познакомилась в видеопрокате, а она попыталась устроить групповушку со мной и своим парнем, и в итоге меня выперли на улицу в четыре часа утра. Я гуляла до рассвета, смотрела, как потихоньку просыпается город. Очень красиво. Да и история забавная.

– А мне ты ее не рассказывала.

– Считай, рассказала. Короче, не важно. Потом я сказала, что рада вернуться в Чикаго, и спросила Грега Мэддокса, как ему тут живется, а он начал увиливать.

– В смысле?

Кирби заглядывает в блокнот.

– Я все записала, когда ушла. Вот: «А где же мне еще жить? В Чикаго такой дружелюбный народ. Не только болельщики, но и таксисты, и носильщики в отелях, и простые прохожие. В других городах все ведут себя так, будто ты им должен». А потом он подмигнул и начал говорить про любимые ругательства.

– И ты не стала уточнять?

– Пыталась, но он постоянно переводил тему. Я просто подумала, что было бы неплохо написать мнение профессионального бейсболиста о Чикаго. Куда он рекомендует сходить, любимые рестораны, парки, клубы, все в этом духе. Но потом явился Лефевр, и они пошли готовиться к игре. А я как-то задумалась – с чего Мэддокс вообще об этом заговорил?

– Да, это точно.

– Думаешь, он хочет сменить команду?

– Как минимум думает в эту сторону. Бешеный пес всегда держит все под контролем. Ему нравится нарываться. Он знал, о чем говорит. Значит, за ним нужно приглядеть.

– Не повезет «Кабс», если он свалит.

– Ну, я его понимаю. Если хочешь полностью отдаться бейсболу, нужно искать наилучшие условия. Его же сейчас все хотят.

– Ого, даже так? А я думала, ты по девочкам.

– Ты же поняла, о чем речь, засранка.

– Да поняла я. – Она легко толкает его плечом. Ее рука нагрелась на солнце, и прикосновение обжигает даже через рубашку.

– Все, сенсационные новости кончились? – спрашивает он и незаметно отодвигается, а сам думает: «Ты серьезно, Веласкес? Тебе сколько, пятнадцать лет?»

– Потерпи, – отвечает она. – Вот позовут меня опять играть в покер…

– Да уж, лучше тебя, чем меня. Я ужасно блефую. – Да уж, и правда ужасно. – Ладно, пошли, пора подниматься.

– А оттуда нельзя посмотреть? – Кирби показывает на зеленое табло, установленное над центральной трибуной. Дэн и сам бы не отказался. Оно прекрасно: истинно американское, с четкими белыми буквами и окошками, которые открываются между пустыми ячейками, где потом появятся цифры.

– Губу закатай и даже не надейся. Это ручное табло, одно из последних. Его берегут как зеницу ока. Туда никого не пускают.

– А тебя пустили.

– Я заслужил.

– Ага, ври больше. Как ты прошел?

– Написал статью про мужика, который ведет счет. Он всю жизнь этим занимается. Живая легенда.

– А он разрешит мне перевернуть цифру?

– Очень сомневаюсь. И вообще, знаю я, как ты устроена. Ты хочешь туда попасть, только потому что это запрещено.

– На самом деле я думаю, что там внутри самые влиятельные люди Америки устроили тайный мужской клуб. Они планируют будущее страны, попивая коктейли на пару со стриптизершами, а на поле под ними ничего не подозревающие люди играют в бейсбол.

– Там даже мебели нет, только потертый пол и адская духота.

– Ну да, конечно. Ты просто не хочешь рассказывать про свой тайный клуб.

– Ладно, ладно, проведу я тебя. Но сначала тебе придется пройти обряд посвящения и выучить тайное рукопожатие.

– Обещаешь?

– Клянусь Всевышним. Но только при одном условии: когда поднимемся в ложу прессы, ты сделаешь вид, что я отчитал тебя за непрофессионализм и ты очень раскаиваешься.

– О да, раскаиваюсь, еще как. – Она улыбается. – Ловлю на слове, Дэн Веласкес.

– Поверь мне, я знаю.

Оказывается, он зря волновался, что она не впишется в атмосферу. Кирби выделяется среди журналистов, но это лишь придает ей шарма.

– Тут прямо как в ООН, только вид получше, – шутит она, оглядывая ряды телефонов и представителей СМИ, большинство из которых мужчины. Кто-то из них уже строчит заметки, а некоторые болтают по телефону, передавая всю информацию, собранную до начала игры.

– Да, но тут все куда серьезнее, – отвечает Дэн. Она смеется – ему этого достаточно.

– Ну да, кому нужен мир во всем мире, когда есть бейсбол?

– Это твоя практикантка? – интересуется Кевин. – Надо и себе завести. А стирать она умеет?

– Вещи я ей не доверю, – парирует Дэн. – Но цитаты она добывает хорошие.

– Не хочешь мне ее одолжить?

Дэн уже готов встать на ее защиту, но Кирби и сама может за себя постоять.

– Без проблем, но я хочу повышение зарплаты. Ноль, помноженный на два, – это сколько?

Люди вокруг смеются, что ожидаемо.

Игра идет полным ходом. Биты «Чикаго Кабс» стучат по мячам. Обстановка в ложе прессы накаляется, и все внимание приковано к полю. Они могут победить – в кои-то веки. Он рад, что Кирби тоже затягивает игра. Ее магия.

А потом Дэн зачитывает репортаж по телефону, перекрикивая гвалт остальных журналистов; при виде каракулей, начирканных в блокноте на скорую руку, Кирби замечает, что ему впору выписывать рецепты. «Кабс» берут свое в седьмом иннинге, когда игра сводится к яростному поединку питчеров – во многом благодаря стараниям нового «золотого мальчика», Мэддокса, Бешеного пса.

Дэн хлопает Кирби по плечу.

– Молодец, девочка. Видимо, есть в тебе зачатки таланта.

Харпер

26 февраля 1932

Харпер покупает новый костюм в магазине «Братья Байер и Проди» (презрение, с которым смотрят на него продавцы, пропадает при виде денег в его руках) и приглашает на ужин медсестру Этту и ее соседку по комнате из женского пансиона. Молли работает учительницей в Бриджпорте; по сравнению с высокомерной подругой она кажется грубоватой и резкой. «Я за вами присмотрю», – говорит она с лукавой улыбкой, будто Харпер не знает, что ее привлекает только обещание бесплатной еды. У нее поношенная обувь, а на темном пальто виднеются катышки, похожие на свалявшуюся овечью шерсть. Свинка и ягненок. Видимо, на ужин его ждут отбивные.

Возможность нормально поесть радует – ему надоело питаться пюре и булкой, вымоченной в молоке. Он похудел, пока заживала челюсть. Металлическую конструкцию пришлось проносить всего три недели, но жевать он не мог значительно дольше. Все рубашки провисают на нем мешком, а ребра выпирают так, как не выпирали с самого детства, когда синяки от отцовского ремня позволяли легко их пересчитать.

Он встречает девушек у остановки и сквозь метель ведет их по улице Ла Саль. Их путь пролегает мимо недавно открывшейся бесплатной столовой, очередь к которой тянется до середины улицы. Мужчин грызет стыд; все они смотрят себе под ноги, притоптывают в попытках согреться и шаркают, когда очередь продвигается. «Жаль», – думает Харпер. Он все надеется, что Клейтон, несчастная мразь, поднимет голову и заметит его – в компании двух женщин, в новом костюме, в кармане которого прячется пачка денег и нож. Но Клейтон упорно не поднимает глаз, весь серый и съежившийся, как вялый член.

Харпер мог бы вернуться и убить его. Найти спящим где-нибудь в подворотне. Позвать к себе, немного согреться. Какие обиды? Налить ему виски, сидя перед камином, – а потом забить до смерти гвоздодером, как Клейтон хотел сделать с Харпером. В первую очередь он выбил бы ему зубы.

– Тц, – цыкает Этта. – С каждым днем все хуже и хуже.

– Думаешь, это им плохо? – спрашивает подруга. – Администрация школы планирует перевести нас всех на расписки. И что нам теперь, бумажками зарплату выдавать будут, а не деньгами?

– Лучше б алкоголем платили, все равно конфискуют. Кому он теперь нужен? А нам бы было тепло и уютно. – Этта сжимает руку Харпера, вырывая его из фантазий. Он оборачивается и видит, что Клейтон пялится на него, стискивая шляпу в руках. Рот у него приоткрыт – вот-вот залетит муха.

Харпер поворачивается к нему вместе с девушками.

– Помашите-ка моему другу.

Молли кокетливо царапает воздух пальчиками, но Этта хмурится.

– Это еще кто?

– Старый знакомый, который пытался испортить мне жизнь. Вот и получил по заслугам.

– Кстати, мы тоже кое-что заслужили… – Молли подталкивает Этту, и та роется в сумочке, откуда извлекает небольшой пузырек с этикеткой медицинского спирта.

– Да, да, у меня есть для нас небольшой разогрев. – Она отпивает, а потом передает бутылочку Харперу, который сразу же вытирает горлышко о пиджак.

– Не волнуйся, никакой это не медицинский спирт. Наш больничный поставщик приторговывает им на стороне.

Но пойло крепкое, и Молли прикладывается к нему так охотно, что, когда они доходят до «Мадам Галли» на Ист-Иллинойс, ягненочку уже можно не наливать.

Когда они заходят в ресторан, в глаза тут же бросается большой шарж на итальянского оперного певца и развешанные на стенах фотографии улыбающихся театралов с автографами на лицах. Харперу они безразличны, но девушки одобрительно воркуют, а официант, в свою очередь, ничего не говорит про их потрепанные пальто, которые он забирает и вешает у входа.

Половина столиков уже занята юристами, актерами и прочей богемой. В зале тепло от каминов, расположенных по обеим сторонам, и гомона подходящих людей.

Официант усаживает их за столик у окна. Девушки садятся напротив Харпера, разглядывая стоящую посередине вазочку с фруктами. Судя по всему, мадам Галли закон не стесняет, потому что вскоре официант приносит бутылочку кьянти, которую достает из книжного шкафа, переделанного под винный.

В качестве основного блюда Харпер заказывает баранью отбивную. Этта следует его примеру, а вот Молли, дерзко сверкая глазами, просит принести ей филе. Харперу все равно. Какая разница? Пять блюд на человека в любом случае будут стоить ему полтора доллара, так что коварная девка может брать все, что пожелает.

Девушки наслаждаются поданными спагетти, накручивают на вилочки так, словно были для этого рождены. Но у Харпера паста то и дело соскальзывает с вилки, а чеснок обжигает рот. Шторы грязные от табачного дыма. Молодая женщина за соседним столом курит как паровоз, явно метя в космополиты. Такая же пустышка, как и ее галдящие спутники. Уроды, все до последнего, собрались здесь, разодетые и напыщенные, и врут друг другу по кругу.

Он вдруг понимает: прошло слишком много времени. Он не убивал уже месяц. Вилли была последней. Мир трещит по швам и сереет. Он чувствует, как его влечет к Дому, словно за нити, стягивающие позвонки. Он старается не заходить в Комнату, спит на диване внизу, но в последнее время все чаще и чаще ловит себя на том, что забредает туда, словно во сне, стоит на пороге и смотрит на талисманы. Скоро снова нужно будет идти на охоту.

А между тем скотинки, сидящие напротив, хлопают ресничками и пытаются переплюнуть друг друга в жеманности.

Этта отходит «припудрить носик», и ирландка подсаживается к нему. Прижимается к его колену своим.

– А вы просто находка, мистер Кертис. Не расскажете о себе?

– Что ты хочешь узнать?

– Откуда вы родом. Какая у вас семья. Вы были обручены? Женаты? Кем вы работаете. Все как обычно.

Стоит признать, смелость вопросов впечатляет.

– У меня есть Дом. – Ему хочется рискнуть, а она выпила столько, что завтра не вспомнит и собственное имя, что уж говорить про чьи-то странные заявления.

– Так у вас есть недвижимость, – нараспев тянет она.

– Он открывается в другие времена. – Молли смотрит на него в замешательстве.

– Кто?

– Дом, милая. Я знаю, что нас ждет в будущем.

– Как интересно, – мурлычет она. Не верит, конечно, просто подыгрывает. Если Харпер захочет – она во многом сможет ему подыграть. – Расскажите мне что-нибудь захватывающее.

– Нас ждет еще одна большая война.

– Правда? Ах, мне уже волноваться? А можете предсказать мое будущее?

– Только если сначала кое-что с тобой сделаю.

Она понимает его неправильно, как он и ожидал, смущенно краснеет, но возбуждается. Как предсказуемо. Ее пальцы легко скользят по его губам, изогнутым в едва заметной улыбке.

– Знаете, мистер Кертис, а я ведь не возражаю… Или мне можно звать тебя Харпером?

– Вы что делаете? – перебивает Этта, краснея от гнева.

– Просто общаемся, дорогуша, – усмехается Молли. – Обсуждаем войну.

– Потаскуха! – Элла вываливает на голову учительницы тарелку спагетти. Они стекают ей на лицо, томатный соус и фарш путаются в волосах вместе с влажными нитями спагетти. Харпер смеется от неожиданности, от комического эффекта насилия.

Официант подбегает к ним с полотенцем, помогает Молли вытереться.

– Caspita![5]У вас все в порядке?

Молли трясет от унижения и ярости.

– И ты спустишь ей это с рук?

– Что тут спускать? Дело сделано, – отвечает Харпер. Кидает в нее льняную салфетку. – Иди умойся, посмешище.

Он вкладывает в ладонь официанту пятидолларовую купюру, пока их не попросили уйти. Настроение отличное, так что он не против дать немного на чай. Этта самодовольно улыбается своей победе, когда Харпер протягивает руку, и вместе они выходят из ресторана в ночь, оставляя Молли рыдать в одиночестве.

Фонари отбрасывают на тротуар грязно-желтые пятна, и, несмотря на холод, ноги сами собой несут их к озеру. Дорожки вокруг него запорошены снегом; голые ветви деревьев кружевом переплетаются на фоне небес. Малоэтажные здания, окружающие побережье тесной грядой, защищают от воды город. Букингемский фонтан покрыт инеем – его бронзовые морские коньки рвутся из оков льда в пустоту.

– На глазурь похоже, – говорит Этта. – Прямо как свадебный торт.

– Ты просто злишься, что мы не успели попробовать десерт, – отвечает ей Харпер, пытаясь поддержать разговор.

Она мгновенно мрачнеет, вспомнив о Молли.

– Она сама напросилась.

– Ну конечно. Я бы убил ее, если бы ты попросила. – Он проверяет ее.

– Я лучше сама ее убью. Потаскушка. – Она потирает замерзшие ладони, дует на пальцы. Потом берет его за руку. Харпер вздрагивает, но она просто держится за него, взбираясь на ограду фонтана.

– Иди сюда, – зовет она. Помедлив, он забирается следом. Она пробирается сквозь снег, поскальзываясь на льду, останавливается у морского конька, медь которого давно покрылась зеленью, и манерно откидывается на него. – Не хочешь прокатиться? – спрашивает она кокетливо, и Харпер понимает, что она не уступает подруге в коварстве. Но она его интригует. Ее жадность вызывает в нем восхищение. Эгоистичная женщина, погрязшая в корысти, которая ставит себя выше всех в этом несчастном мире, заслуживает она того или нет.

Неожиданно для себя он целует ее. Быстрый язычок Этты ловко пробирается в его рот – теплая юркая ящерка. Он прижимает ее к скульптуре, ладонью залезая под юбку.

– Ко мне нельзя, – говорит она, отстранившись. – Не пустят. И там Молли.

– А здесь? – спрашивает он, пытаясь развернуть ее и попутно расстегивая штаны.

– Нет! Холодно. Давай лучше к тебе.

Эрекция мигом спадает, и он резко отходит.

– Не получится.

– Почему? – обиженно кричит она ему вслед, когда он спрыгивает с ограды фонтана и идет, прихрамывая, в сторону Мичиган-авеню. – Что я такого сделала? Эй! Только попробуй уйти! Я тебе не дешевая шлюха! Да пошел ты, придурок!

Он не отвечает, даже когда она швыряет туфлю ему вслед. Все равно не добрасывает. Теперь ей придется прыгать по снегу, чтобы забрать ее. Его радует ее унижение.

– Пошел ты! – снова кричит она.

Кирби

23 марта 1989

Облака несутся над озером, как пушистые лодки в сером утреннем свете. Еще и семи нет. Кирби ни за что бы не проснулась так рано, если б не чертов пес.

Она даже не успевает заглушить мотор машины, а Токио уже лезет на переднее сиденье повидавшего виды «датсана», попутно наступая своей громадной неуклюжей лапой на руку, которую она держит на ручнике.

– Ай, бегемотище! – Кирби спихивает Токио на кресло, а в качестве благодарности тот пукает ей в лицо. Совести у него хватает, чтобы на пару секунд состроить виноватую мину, а потом он принимается скрести дверь и скулить, стуча хвостом по коврику из овечьей шерсти, скрывающему обшарпанную обивку.

Кирби с трудом дотягивается до ручки. Токио открывает дверь головой и выпрыгивает из машины. Оббегает ее и прыгает на дверь со стороны Кирби, а потом смотрит, вывалив язык и шумно пыхтя, как та пытается выйти.

– Вот же ты лоботряс, ты в курсе? – натужно ворчит Кирби, толкая дверь. Токио восторженно гавкает, подбегает к краю парковки и мчится назад, поторапливая – вдруг пляж внезапно сбежит и оставит его одного?

А ведь сама Кирби именно так и поступит.

Расставаться с ним грустно, но она давно копит деньги, чтобы съехать от матери, а в общежитии держать животных категорически запрещено. Она увещевает себя, что далеко не уедет – всего за несколько остановок метро. По выходным можно будет брать его на прогулки, а в будни за ним приглядит соседский мальчишка, который согласился гулять с ним за доллар в день. Но все равно – это пять долларов в неделю, в месяц – двадцатка. Можно купить кучу лапши быстрого приготовления.

Кирби идет за Токио к берегу, пробираясь через шелестящие заросли травы. Надо было припарковаться поближе, но она привыкла приезжать сюда в обед в выходные, когда свободное место не сыскать и с огнем. Без людей пляж преображается до неузнаваемости. Даже кажется немного зловещим: в воздухе висит водяная пыль, в траве гуляет холодный ветер. В такую погоду даже на пробежку выходят только откровенные упрямцы.

Она достает из кармана грязный теннисный мячик. Он пожеванный и плешивый, а по поверхности бегут трещины. Кирби запускает его высокой дугой, целясь в небоскреб Сирс-тауэр, будто могла бы его опрокинуть.

Токио только этого и ждал: следил за ней, навострив уши и сосредоточенно захлопнув пасть. Он разворачивается, бросается за мячом и, с математической точностью просчитав траекторию, успевает схватить его до того, как он рухнет на землю.

И тут же заводит привычную игру, которая сводит Кирби с ума: бежит к ней, будто хочет вернуть мячик, но в последний момент с восторженным ворчанием виляет в сторону.

– Пес! Последнее предупреждение.

Токио припадает к земле, задрав задницу, и активно машет хвостом.

– Ур-р-р! – рычит он.

– Дай мяч, а не то… я с тебя шкуру спущу.

Она делает выпад, но он отпрыгивает на расстояние вытянутой руки и снова встает в прежнюю стойку. Его хвост мечется, как пропеллер вертолета.

– Последний писк моды, кстати, – добавляет она, пускаясь прогуливаться по пляжу, заткнув пальцы в карманы штанов: само спокойствие, и вовсе ее не интересуют никакие собаки. – Коврики из полярных медведей и тигров давно устарели. А вот из непослушной собаки… Мм, высший класс.

Она бросается на него, но он следил за ней, так что успевает вывернуться. Мяч заглушает радостное тявканье, и он бросается бежать прочь. Кирби падает коленом в мокрый песок, а Токио запрыгивает в ледяную воду и обнажает зубы в подобии широкой улыбки.

– Нет! Плохой пес! Токио Мазрахи, чертов ты гонщик, а ну вернись!

Он не слушается, как и всегда. Мм, придется везти мокрую собаку в машине. Все как она любит.

– Пойдем, мальчик. – Кирби отрывисто свистит пять раз подряд, и он подчиняется. По крайней мере, выходит из воды и бросает мячик на выбеленный солнцем песок, отряхивается, забрызгивая все вокруг. Радостно гавкает; для него игра продолжается.

– Да боже ты мой. – Фиолетовые кроссовки Кирби утопают в песке. – Вот поймаю тебя, и…

Неожиданно Токио резко разворачивается в противоположную сторону, гавкает и бросается в сторону пирса, скрываясь в траве.

У кромки воды стоит мужчина в желтом рыбацком жилете, рядом с ним – непонятная тележка с ведром и огнетушителем. Видимо, какая-то приблуда для рыбалки, потому что он запихивает грузило в металлическую трубу, и под напором огнетушителя оно отправляется в сторону озера – руками так далеко не закинешь.

– Эй! Сюда нельзя с собаками! – кричит он, указывая на выцветшую табличку в траве. Как будто сам не нарушает закон со своим непонятным огнетушителем.

– Что, серьезно? О нет! Но вы не волнуйтесь, какая же это собака, просто будущий коврик на ножках! – Ее мать говорит, что сарказм – это ее защитное поле, которое отталкивает ухажеров с 1984 года. Если бы она только знала… Кирби подбирает помятый теннисный мячик и убирает в карман. Токио, адское ты создание…

«Поскорее бы переехать», – думает она с жаром. Пса пусть забирают соседи. А она будет навещать его по выходным, если захочет. Но кто знает? Вдруг придется задержаться в библиотеке. Или ей помешает похмелье. Или симпатичный парнишка, которого надо накормить завтраком, скрывая неловкость. Все равно Фред уехал в Нью-Йорк, потому что поступил в киношколу; мечта, которую он подцепил от нее, да еще и исполнил – хуже того, нашел на это деньги. Даже если бы ее приняли (и должны были, блин! У нее в одной мочке уха таланта больше, чем во всей его нервной системе), она все равно не смогла бы оплатить обучение. Поэтому она будет изучать английский язык и историю в университете Де Поля – два года, за которые придется расплачиваться всю жизнь, если, конечно, получится найти работу. Рэйчел, разумеется, одобрила ее выбор. Кирби даже подумывала поступить на бухгалтера или экономиста – исключительно ей назло.

– То-о-окио-о-о! – кричит Кирби в сторону зарослей. Снова свистит. – Хватит валять дурака.

Ветер пробирается под одежду, и по рукам до самой шеи бегут мурашки. Нужно было одеться потеплее. Ну разумеется, куда еще Токио мог забраться, кроме птичьего заповедника? Сейчас поймает ей неплохой такой штраф за то, что она спустила его с поводка. Пятьдесят долларов, два месяца оплаты за выгул. Двадцать пять упаковок лапши.

– Коврик, пес! – кричит Кирби на весь пустой пляж. – Вот чем ты станешь, когда я тебя поймаю!

У входа в заповедник присаживается на скамейку, испещренную надписями – «Дженна + Кристо = Любовь» – и натягивает кроссовки. В носках шуршит песок, застревающий между пальцев. В кустах чирикает пигалица. Рэйчел всегда любила птиц, знала все их названия. Кирби далеко не сразу поняла, что она их выдумывает и что на свете не существует «дятлов – красных шапочек» и «хрустальных радужных малахиточек». Просто Рэйчел нравилось, как эти слова звучат в одном предложении.

Недовольно топая, Кирби проходит в заповедник. Все птицы смолкли. Еще бы, раз по кустам шарится мокрая непослушная собака. Даже ветер стих, только шуршат в отдалении волны, как машины, проезжающие вдалеке.

– Иди сюда, дурацкий пес. – Она снова свистит, постепенно повышая тон.

Кто-то свистит ей в ответ, в точности повторяя мелодию.

– Очень мило, – говорит Кирби.

Свист раздается снова, и в нем слышится насмешка.

– Ау? Эй, мистер придурок? – Она прибавляет сарказма, чтобы скрыть страх. – Собаку не видели? – Поколебавшись, она сходит с тропы, пробирается сквозь густой подлесок к месту, откуда исходил свист. – Пушистая такая скотинка, может и горло перегрызть, если захочет.

Ответом становится только хриплый кашель, похожий на рвотный позыв. С таким кошки отхаркивают комки шерсти.

Кирби вскрикивает от удивления, когда из зарослей навстречу шагает мужчина. Он хватает ее за локоть и быстрым сильным движением бросает на землю, и она, машинально выставив перед собой руку, вывихивает запястье. Колено врезается в камень с такой силой, что перед глазами пляшут белые пятна. Когда они пропадают, Кирби замечает Токио: он лежит под кустом и судорожно пытается вдохнуть.

Вокруг его шеи кто-то намотал проволочную вешалку, и она врезается в кожу, пачкая шерсть кровью. Он машет головой, извивается, пытаясь выбраться, но проволока обмотана вокруг ветки упавшего дерева. С каждым движением проволока врезается сильнее. Хрип раздается снова – у Токио перерезаны связки, но он пытается лаять. На человека, стоящего у нее за спиной.

Кирби с трудом приподнимается, и тут же мужчина бьет ее костылем по лицу. Он ломает ей челюсть, и взрыв острой боли пронизывает насквозь. Она падает на сырую землю. И тут же ощущает на себе его вес – он упирается в спину коленом. Она бьется и выворачивается, но он все равно заводит руки ей за спину, пыхтит, связывая запястья.

– Слезьсменясука! – выплевывает она в месиво из земли и листьев. Гниль застревает между зубами, мягкая и сырая.

Мужчина грубо переворачивает ее, часто дыша сквозь зубы, но закричать Кирби не успевает – ее затыкают теннисным мячиком, попутно рассекая губу и ломая зуб. Мяч разбухает, заставляя распахнуть рот шире. Она давится, ощущая на языке вкус резины, собачьей слюны и крови. Пытается выдавить мяч языком, но натыкается на отколотый зуб, и ее начинает тошнить при мысли, что во рту у нее часть собственного черепа. Перед левым глазом все расплывается в фиолетовой дымке. Скула давит на глазницу. Но мир все равно сужается в единую точку.

Из-за мяча дышать становится трудно. Она не чувствует связанные руки, на которых лежит. Края проволоки впиваются в позвоночник. Кирби дергает плечами, всхлипывая, пытается отползти. Она не знает, куда бежать – куда угодно, господи, просто подальше. Но он устроился у нее на ногах, прижимая к земле своим весом.

– У меня для тебя подарочек. Даже два, – говорит он. Между его зубов высовывается кончик языка. Свистяще хрипя, он лезет в карман пиджака. – С какого начнем?

Он демонстрирует ей маленькую блестящую зажигалку, черную с серебром. А еще – складной нож с деревянной рукояткой.

– Что, не решить? – Он щелкает зажигалкой; огонек выскакивает, как чертик из табакерки, но мужчина быстро его тушит. – Это – на память. – Следующим он раскладывает нож. – А это – чтобы закончить начатое.

Кирби пытается пнуть его, сбросить с себя, заходясь в яростном крике. Он не сопротивляется, просто смотрит, довольный. Потом подносит зажигалку к ее лицу, нажимает тупым углом на сломанную скулу. Перед глазами вспыхивают черные точки, и боль расходится от челюсти к позвоночнику.

Мужчина задирает Кирби футболку, оголяя бледный живот. Скользит по нему рукой, впиваясь пальцами в кожу – сильно, жадно, оставляя за собой синяки. А потом вонзает клинок, прокручивает и тянет вверх, повторяя движение ладони. Она бьется под ним, кричит, но мяч заглушает все звуки.

Он смеется.

– Ну-ну, потише.

Она невнятно рыдает. Воедино не связать даже мысли, что уж говорить про слова. «Не-надо-пожалуйста-пожалуйста-не-смей-мразь-не-смей-пожалуйста-не-надо».

Они оба дышат загнанно, часто. Он возбужденно хрипит, она судорожно глотает воздух. Кирби не знала, что кровь такая горячая. Как моча. Только гуще. Он наигрался? Закончил? Может, просто хотел немного ее проучить? Показать, кто тут хозяин, а потом… в голову ничего не приходит. Она не может даже посмотреть на него – слишком боится увидеть, что он хочет с ней сделать. Поэтому она просто лежит, глядя на тусклые лучи утреннего солнца, проглядывающие через кроны деревьев, и вслушивается в тяжелое рваное дыхание.

Но он с ней еще не закончил. Кирби натужно стонет, изгибается, пытаясь спастись от ножа. Мужчина хлопает ее по плечу с жестокой ухмылкой; его волосы липнут ко лбу, намокнув от пота.

– Кричи громче, солнышко, – хрипит он. Изо рта у него пахнет карамелью. – Может, тебя и услышат.

Он вонзает клинок и поворачивает его в ране. Она воет в голос, несмотря на мяч во рту, и тут же злится на себя за послушание. А потом приходит благодарность, ведь он разрешил ей кричать. Стыд лишь усиливается, но она ничего не может с собой поделать. Тело больше не подчиняется – ему плевать на позор, оно готово пойти на все, лишь бы пытка закончилась. Лишь бы получилось прожить еще немного. Пожалуйста, господи. Она закрывает глаза, чтобы не видеть, с каким сосредоточенным видом он на нее смотрит и как трет рукой пах.

Он бьет ножом так, словно следует давно предопределенному узору. Как будто сама судьба подложила под него Кирби. Как будто она всю жизнь провела здесь. Под острым клинком, оставляющим пылающие огнем раны. Он прорезает жировую прослойку – будто разделывает кусок мяса. Как и на скотобойне, в воздухе пахнет дерьмом и кровью. Пожалуйста, господи, помоги.

Рядом раздается ужасный хрип, страшнее, чем дыхание мужчины и шлепки, с которыми нож вонзается в мясо. Открыв глаза, Кирби поворачивается и видит Токио – тот содрогается, трясет головой, словно в припадке. Рычание бурлит в его разорванной глотке. На обнаженных в оскале зубах пузырится кровавая пена. Он рвется так, что поваленное дерево сотрясается. Намотанная на ветвь проволока вгрызается в кору и лишайники. Алая кровь скатывается в его шерсти шариками – бусинами ужасного ожерелья.

– Не надо, – выдавливает она. Получается только «Иао».

Он думает, что она умоляет его.

– Я не виноват, золотце, – говорит он. – Это все ты. Это ты тут сияешь. Ты сама меня вынудила.

Он заносит нож над ее горлом. Не замечает, что Токио освободился из пут, пока тот не набрасывается на него сверху, смыкая челюсти на руке через ткань пиджака. Нож рвано скользит по глотке Кирби, но лишь задевает артерию и падает на землю.

Яростно взвыв, мужчина пытается скинуть пса, но Токио не отпускает, не позволяет подняться, и ему остается лишь слепо шарить здоровой рукой по земле. Кирби пытается закрыть нож собой, но не успевает: тело не слушается. Он выдергивает из-под нее клинок, и Токио вдруг издает долгий судорожный вздох – а потом мужчина стряхивает его с себя и пытается выдернуть нож, который торчит у ее пса в шее.

И Кирби сдается. Закрывает глаза, надеясь притвориться мертвой, но по щекам текут слезы.

Мужчина ползет к ней, прижимая к груди искалеченную руку.

– Ты меня не обманешь, – говорит он. На проверку тыкает пальцем в рану на шее. Она заходится криком, истекая кровью. – Ладно, тебе и так недолго осталось.

Он выдергивает теннисный мяч изо рта, сжимает его в ладони. Кирби кусает его изо всех сил, впиваясь в большой палец зубами. Рот вновь наполняется кровью, но в этот раз не своей. За это он бьет ее по лицу, и на мгновение Кирби теряет сознание.

Тело сводит судорогой, когда она приходит в себя. Боль впечатывает ее в землю, как наковальня койота из мультика. Из глаз текут слезы. Сраный урод, хромая, уходит, легко опираясь на свой костыль. Потом останавливается, не оборачиваясь, и лезет рукой в карман.

– Чуть не забыл, – говорит он. Бросает ей зажигалку. Она падает в траву где-то у ее головы.

Кирби лежит и ждет смерти. Ждет, пока пройдет боль. Но ничего не происходит, а потом она слышит, как хрипит Токио, будто сам до сих пор не умер, и ее охватывает ярость. Да пошло оно все.

Она упирается в землю ногой и осторожно шевелит руками, пробуждая нервы, которые заполняют сознание статикой. Проволока поддается. Путы – временная мера, не постоянная. Мужчина не пытался поймать ее, просто сдержать ненадолго. Пальцы не слушаются, но скользкая кровь помогает. «Этакий WD-40, настоящая смазка», – думает Кирби и горько смеется, удивляя сама себя.

Да пошло оно все!

С трудом высвободив руку, она пытается сесть и тут же теряет сознание. Чтобы встать на колени, уходит четыре минуты. Она знает это, потому что считает секунды. Только это помогает не отключиться. Пытаясь остановить кровь, она обматывает живот курткой. Повязать ее не получается – руки слишком дрожат, мелкая моторика нарушена. Она кое-как заправляет рукава в джинсы.

Токио поднимает на нее взгляд, когда Кирби присаживается рядом, пытается повилять хвостом. Она поднимает его на руки, прижимает к груди. И чуть не роняет.

Потом, пошатываясь и спотыкаясь, плетется по тропинке в сторону, где шумят волны. Хвост Токио слабо бьет ее по бедру.

– Не бойся, малыш, осталось немного, – произносит она. Голос жутко булькает в горле. Кровь хлещет из раны, стекает на ворот футболки.

Гравитация давит на плечи. Становится просто невыносимой. Не пес тянет ее к земле, не кровь, пропитавшая его шкуру. Вес всего мира. Она чувствует, как что-то скользкое и горячее вываливается из живота. Думать об этом страшно.

– Осталось чуть-чуть. Совсем немного.

Деревья расступаются. Кирби выходит на дорогу, ведущую к пирсу. Видит знакомого рыбака.

– Помогите, – хрипит она, но он не слышит. – ПОМОГИТЕ!

От ее крика рыбак оборачивается, смотрит с открытым ртом, машинально нажимая на ручку огнетушителя, и грузило скачет по бетону среди тушек рыбы.

– Какого черта? – Он бросает удочку и выхватывает из тележки деревянную биту. Подбегает к Кирби, занося оружие над головой. – Кто это сделал? Где он? Помогите! Кто-нибудь! Вызовите «Скорую»! Полицию!

Кирби зарывается носом в шерсть Токио. Осознает, что он не машет хвостом. И не махал вовсе.

Все подчиняется физике. Хвост раскачивался при ходьбе. На любое действие найдется противодействие.

Из его шеи все еще торчит нож. Он так глубоко застрял в позвоночнике, что в будущем ветеринару придется вырезать его хирургически, из-за чего судмедэксперты не смогут снять отпечатки. Но только поэтому мужчина не смог его вытащить и закончить начатое.

«Пожалуйста, нет», – хочет сказать она, но слишком сильно рыдает.

Дэн

24 июля 1992

В зале «Дримерз» душно до жути. А еще громко. Концерт еще даже не начался, а Дэн уже успел возненавидеть всю группу. Вот что это за название – «Нэйкед Рэйган»? «Голый бластер», мать вашу. И когда нарочитая неряшливость вошла в моду? У сцены безумно долго расхаживают небритые мужики с замызганными бородами и в черных футболках, а потом выходит сама группа. Что забавно, одеты они аккуратнее, но подключают и настраивают свои гитары все так же неспешно.

Ботинки липнут к полу. Еще бы – он залит пивом, и повсюду валяются окурки. Но здесь лучше, чем на балконе второго этажа, где пол выложен настоящими надгробиями, а стены в туалете обклеены плакатами и листовками. Среди них есть совсем странные, вроде фотографии женщины в противогазе и на каблуках. По сравнению с ней ребята на сцене выглядят очень даже нормальными.

Дэн сам не понимает, что здесь забыл. Но его позвала Кирби – сказала, что в одиночку видеться с Фредом будет неловко. Да уж, еще бы. Она назвала его своей первой любовью. Что совершенно не прибавило Дэну энтузиазма.

Фред совсем еще молодой. И глупый. Зачем вообще встречаться со своим бывшим парнем, особенно когда парень этот учится на кинематографиста? Они только это и обсуждают. Фильмы, о которых Дэн даже не слышал. Что бы ни думала его бывшая жена, до необразованного чурбана ему далеко. Но Кирби с Фредом давно ушли от артхауса и погрузились в совсем непонятную экспериментальную дичь. Что хуже, Фред все время пытается вовлечь его в разговор – он хороший парень, но это вовсе не значит, что он достоин встречаться с Кирби.

– Ты знаком с Реми Бельво? – спрашивает Фред. Его волосы темнеют на голове короткостриженым ершиком. Образ дополняют козлиная бородка и подбешивающий пирсинг, торчащий под губой, как металлический прыщ. Дэну хочется его выдавить. – Он застрял в Бельгии, денег практически нет. Но какие же у него осознанные работы. Такие настоящие. Он буквально вживается в роль.

Дэн подумывает вжиться в роль бейсболиста и заехать кое-кому по лицу битой – так, для примера.

К счастью, начало концерта спасает его от разговора, а Фреда – от безвременной кончины. Мистер Первая любовь вопит как слабоумный, отдает пиво Дэну и проталкивается ближе к сцене.

Кирби, склонившись, что-то кричит ему на ухо. Бла-бла-бла-месть.

– ЧТО? – орет он в ответ и держит свой лимонад как распятье. (Разумеется, слабоалкогольных напитков в клубе не продают.)

Кирби надавливает большим пальцем Дэну на выпирающий хрящик уха, заглушая шум, и повторяет:

– Считай, что это месть за все матчи, на которые ты меня затащил!

– МЫ ХОДИМ ТУДА ПО РАБОТЕ!

– Сюда тоже. – Кирби радостно ухмыляется, потому что она каким-то невероятным образом умудрилась выбить у Джима из отдела «образа жизни» разрешение написать статью про концерт. Дэн бесится. Он должен радоваться, что она наконец-то занимается тем, что ей действительно интересно, а в итоге просто ревнует. Но не в том смысле – это уже совсем бред. Просто он к ней привык. Если она уйдет в другой отдел, он не сможет звонить ей с другого конца страны посреди выездного матча, чтобы узнать свежие слухи о травмах и новости о поставленных кем-то рекордах. И уж тем более не сможет сидеть рядом с ней на диване, пока она смотрит записанные на кассеты старые игры, подвернув под себя ноги, и то и дело бросается хоккейными и баскетбольными терминами, чтобы его позлить.

Еще и Кевин на днях его поддразнил:

– Что, втюрился в нее, что ли?

– Нет, – ответил он. – Просто мне ее жалко. Защитить хочется. Чисто отцовские чувства.

– Ага. Хочешь ее спасти, значит.

Дэн тогда только фыркнул.

– Ты бы так не говорил, если бы с ней пообщался.

Вот только это не объясняет, почему он вспоминает о ней, когда выплескивает раздражение в одиночестве своей двуспальной кровати, фантазируя о скопище голых женщин. От смеси стыда со смущением пропадает все настроение – а потом возвращается, и он чувствует себя последней скотиной, но все равно представляет, каково было бы целовать ее, прижимать к себе, уложив руки на спину, касаться груди, ласкать языком… Господи.

– Трахни ее, и дело с концом, – философски советует Кевин.

– Она мне не нравится, – говорит ему Дэн.

* * *

Но работа есть работа. Она пришла не на свидание с Фредом, а собирать материал для статьи. Просто мелкий самодовольный придурок оказался в Чикаго, и встретиться им было удобно именно сегодня. Дэн будет утешать себя этим – если, конечно, переживет «музыкальное» насилие, которому подвергаются его уши.

Он косится на чипсы, которые несет официантка – очаровательная рыжая девушка с забитыми татуировками руками и кучей пирсинга в разных местах.

– Не советую, – говорит Кирби, снова зажимая ему ухо. «Трагус», – неожиданно вспоминает он. Вот как называется этот маленький хрящик. – Еда тут не супер.

– Откуда ты знаешь, может, я на официантку смотрел? – кричит Дэн в ответ.

– Сомневаюсь. У нее пирсинга больше, чем на сборище любителей степлеров.

– Да, не в моем вкусе!

Он вдруг понимает, что не занимался сексом уже – так, он сейчас подсчитает – год и два месяца. В последний раз ему повезло на свидании вслепую – он понравился Эбби, администраторше ресторана. По крайней мере, он так подумал, но она больше ему не звонила. Он потом тысячу раз прокручивал события того вечера в голове, пытаясь понять, что же пошло не так. Анализировал каждое слово, потому что секс-то был замечательным. Видимо, он слишком часто упоминал Беатрис. Не успел отойти от развода. Зря он вообще в это полез. Думал, что путешествия предоставят ему массу возможностей, а оказалось, что женщины любят, когда за ними долго ухаживают, а одному быть далеко не так просто.

Он до сих пор иногда проезжает мимо дома, где живет Беатрис. Ее адрес есть в телефонной книге, так что ничего ужасного в этом нет. Правда, он так ни разу и не нашел в себе силы ей позвонить, хотя бесчисленное множество раз набирал номер.

Он ведь пытался, правда. Наверное, сейчас бы она им гордилась: вот он, пришел в клуб на концерт, пьет лимонад в компании двадцатитрехлетней девушки, пережившей попытку убийства, и ее первого парня.

Они бы могли об этом поговорить. Они ведь давно исчерпали все темы для разговоров. Дэн знает, что сам виноват. Он вываливал все, что Харрисон не разрешал отправить в печать, – так ему становилось легче. Делился самыми отвратительными деталями – и самыми грустными, что куда хуже. Проигранные суды, зашедшие в тупик расследования, дети, которые пытались закончить школу, но из-за матерей-наркоманок оказывались на улице, потому что идти было некуда. Разве могла она бесконечно слушать про все эти ужасы? Сейчас-то он понимает, как оплошал. Банальная истина: такими вещами нельзя делиться. Нельзя втягивать близких людей. Зря он признался, что ей угрожали. Зря показал пистолет, который купил для защиты. Вот тогда она искренне испугалась.

Надо было сразу идти к психотерапевту (ага, конечно). Надо было прислушаться к ней. Может, тогда бы он сразу услышал, как она говорит про Роджера, плотника, который делал им шкафчик под телевизор. «Да он, погляжу, просто Иисус какой-то», – говорил Дэн. Ну, что? Он и сотворил чудо. Увел ее прямо у него из-под носа. И она забеременела – в сорок шесть лет! Значит, проблема была в Дэне. Это его головастикам не хватало рвенья. Но он думал, она давно с этим смирилась.

Может, проводи они больше времени вместе, и все сложилось бы по-другому. Дэн мог бы сводить ее в «Дримерз». (Господи, как же эта «з» его бесит.) Да куда угодно еще. Послушать блюз в «Грин Милл». На прогулку вдоль озера, на пикник в парке – черт, надо было купить билеты на Восточный экспресс и поехать колесить по России. Им нужна была романтика, приключения, а вместо них они завязли в однообразном быту.

– Ну как тебе? – орет Кирби ему на ухо. Она подпрыгивает на носочках, как обезумевший кролик, музыке в такт. Если, конечно, можно назвать музыкой какофонию, доносящуюся со сцены.

– Ух! – кричит он в ответ. Народ перед ними буквально напрыгивает друг на друга.

– Ух как круто или ух как плохо?

– Потом скажу, а то я до сих пор слов разобрать не могу! – И, честно сказать, вряд ли сможет.

Она демонстрирует ему большие пальцы и кидается в гущу моша. Иногда над толпой мелькает ее дикая прическа или ежик волос Фреда.

Дэн наблюдает за ними, потягивая лимонад – щедро насыпанный лед давно растаял, так что в стакане осталась одна вода, слегка попахивающая лимоном.

Спустя сорок пять минут самого концерта и один выход на бис Кирби с Фредом возвращаются. Они промокли от пота, но улыбаются и – у Дэна обрывается сердце – держатся за руки.

– Есть хочешь? – спрашивает Кирби, осушая остатки его лимонада, от которого остался один только растаявший лед.

В итоге дорога приводит их в «Эль тако чино», набитый запоздалым народом из всевозможных клубов и баров. Здесь подают мексиканскую кухню, и Дэн давно не пробовал ничего вкуснее.

– О, кстати, Кирби, – говорит Фред, как будто мысль только что пришла в голову. – Может, снимешь документалку? Про то, что с тобой случилось. Ну, и про себя с матерью. Я подсоблю, одолжу на кафедре оборудование, даже поживу здесь пару месяцев. Будет здорово.

– Уф, – отдувается Кирби. – Даже не знаю…

– Сомнительная затея, – вклинивается Дэн.

– Прости, напомни-ка, что ты знаешь про хорошие фильмы? – интересуется Фред.

– Я знаю, как работает уголовное право. Дело Кирби еще открыто. Если того урода поймают, суд может счесть, что фильм ущемляет его интересы.

– Ну да, лучше снять фильм про бейсбол. Может, пойму, зачем он вообще нужен. Не хочешь просветить, Дэн?

Дэн устал, он злится на Фреда и не хочет строить из себя главного альфу, поэтому легко отвечает:

– Яблочные пироги. Фейерверки на День независимости. Бейсбол во дворе с отцом. Все это – суть нашей родины.

– Ностальгия. Главное хобби Америки, – фыркает Фред. – А как же капитализм, жадность и карательные отряды бойцов ЦРУ?

– Не без этого, – соглашается Дэн. Он не хочет вступать в полемику с малолетним придурком с дурацкой бородкой. Боже, как Кирби вообще с ним спала?

Но Фреду хочется крови, хочется показать себя.

– Спорт – как религия. Опиум для народа.

– Но чтобы стать болельщиком, не обязательно притворяться хорошим. В этом и заключается сила спорта. Перед ним все равны, он принимает людей без разбора, а единственный ад – когда проигрывает любимая команда.

Фред даже не слушает.

– Он же такой предсказуемый. Тебе не скучно постоянно писать про одно и то же? Какой-то мужик бьет по мячу, потом бежит, потом его догоняют.

– Ну да, но тут все как в книгах и фильмах, – говорит Кирби. – Сюжеты повторяются, но события развиваются по-разному, и это самое интересное.

– Именно. – Дэн сам не знает, почему его так радует ее поддержка. – Все игры развиваются по-разному. В них есть герои и злодеи. Ты поддерживаешь протагонистов и ненавидишь их врагов. Люди ассоциируют себя с игроками, живут и умирают вместе с командой, и они не одни – с ними друзья, с ними люди со всего мира. Никогда не видел, как болельщики реагируют на победы и поражения своей команды?

– Жалкое зрелище.

– Это отрада для взрослых. Новое увлечение, возможность вернуться в детство, ощутить себя маленьким мальчиком.

– Весьма печальное проявление маскулинности, – говорит Фред.

«На лице у тебя печальное проявление маскулинности», – думает Дэн, но сдерживается, потому что он взрослый человек.

– Ладно. Но в каждой игре есть наука, есть своя музыка. Зона страйка постоянно меняется, и чтобы предугадать траекторию мяча, нужны опыт и хорошая интуиция. Но знаешь, что захватывает меня больше всего? Заложенное в игру поражение. Даже лучшие бэттеры в мире попадают по мячу, сколько, тридцать пять раз из ста?

– Всего-то? – тянет Фред. – Отстой. Какие ж это лучшие бэттеры, если они постоянно промахиваются?

– А мне нравится, – говорит Кирби. – Приятно, что можно облажаться и ничего страшного не случится.

– Главное – получать удовольствие. – Дэн салютует вилкой с фасолью.

Возможно, у него еще есть шанс. Стоит как минимум попытаться.

Кирби

24 июля 1992

Как же приятно ощущать на шее чужое дыхание, прикосновения рук под футболкой. Они целуются в машине словно подростки. Все это знакомо, привычно. «Ностальгия, главное хобби Америки».

– Вижу, ты многому научился, Фред Такер, – шепчет Кирби, изгибаясь, чтобы ему проще было дотянуться до лифчика.

– Эй! Обидно вообще-то, – говорит он и отстраняется, недовольный, что ему напомнили про их неудачный первый раз. «Хорошо, наверное, когда можешь обижаться на такую ерунду», – думает Кирби, но тут же упрекает себя за эгоизм.

– Прости, дурацкая шутка. Иди сюда. – Она притягивает его и целует. Отвечает он неохотно, но выпуклости на джинсах плевать на его некогда уязвленную честь. Он перегибается через ручник, целует ее и забирается рукой под висящий на плечах лифчик, скользя по соску большим пальцем. Она судорожно ахает ему в губы, а его ладонь заинтересованно тянется ниже, к джинсам, и он замирает, ощутив паутину шрамов.

– Забыл про них? – Теперь отстраняется уже она. Все как всегда. Всю жизнь ей придется напоминать об этом. Всем и каждому.

– Нет. Просто не ожидал, что их будет… столько.

– Хочешь посмотреть?

Она приподнимает футболку, откидываясь назад, и свет фонаря падает на кожу, выхватывая сетку розовых бугристых шрамов. Он проводит по ним пальцами.

– Так красиво. То есть ты красивая. – Он снова целует ее. Они долго не отрываются друг от друга, и как же приятно ни о чем не задумываться!

– Пойдем ко мне? – предлагает она. – Давай, чего тут сидеть?

Он мнется, когда она тянется к дверной ручке. На время поездки Фред одолжил машину у матери.

– Если хочешь, – осторожно добавляет она.

– Конечно хочу.

– Тогда в чем дело? – Она заранее готова защищаться. – Не волнуйся. Мне не нужны отношения, Фред. Или думаешь, что лишил девушку девственности, и она будет любить тебя вечно? Я тебя даже не знаю. Но раньше мы дружили, и мне с тобой хорошо. Я просто хочу приятно провести время.

– Я тоже.

– И в чем подвох? – Возбуждение, такое чудесное и всепоглощающее, пронизывает острый укол нетерпения.

– Мне надо достать кое-что из багажника.

– У меня есть презервативы. Заранее купила. На всякий.

Он тихо смеется.

– В прошлый раз ты тоже их покупала. Но я не об этом. Хочу захватить камеру.

– Да кому она тут нужна? У меня не настолько ужасный район. Ты же не на заднем сиденье ее оставляешь.

Он вновь тянется за поцелуем.

– Я хочу тебя снять. Для документального фильма.

– Давай потом это обсудим.

– Нет, я хочу снять нас вместе…

Кирби толкает его.

– Пошел ты.

– Да ладно тебе! Ты даже не заметишь.

– Ой, прости. Я что, не расслышала? А то ты вроде как говорил, что хочешь снять меня во время секса.

– Ну да. Я хочу показать миру, как ты прекрасна. Уверенная, красивая, сильная женщина. Ты идешь вперед вопреки всему, что случилось. Уязвимая и смелая в своей наготе.

– Ты вообще слышишь, что говоришь?

– Я не собираюсь тебя использовать. Мы заключим контракт с агентством. Получим совместные права на фильм.

– Какой ты заботливый.

– Правда, договариваться с матерью тебе придется самой, но рано или поздно я ее очарую, не волнуйся. Вернусь в Чикаго, поживу тут немного, пока будут идти съемки.

– А разве можно спать с главной героиней своего фильма?

– Можно, если это ради самого фильма. Все режиссеры так делают. Кинематограф – не место для предрассудков.

– Господи, ну ты и сука. Ты ведь с самого начала за этим приехал.

– Нет, я просто хотел подкинуть тебе идею. Это ведь будет шедевр. Мы выиграем столько наград.

– А камеру ты захватил совершенно случайно.

– Ты же была не против, когда я предложил?

– Да мы ничего толком не обсудили. И про домашнее порно ты не упоминал, насколько я помню.

– Это все из-за того журналиста? – обиженно тянет Фред, словно Кирби во всем виновата.

– При чем тут Дэн? Это ты тут бестактный урод, которому, кстати, ничего больше не светит, и очень жаль, потому что я думала, что в кои-то веки смогу спокойно потрахаться с парнем, который мне более-менее нравится.

– Так давай, что нам мешает?

– То, что ты мне больше не нравишься. – Она выбирается из машины, идет к дому, а потом возвращается и заглядывает в окно. – Мой тебе совет, жеребец: в следующий раз заводи разговоры о своих сраных идеях после секса. А то тебе так никто и не даст.

Мэл

16 июля 1991

Завязать с наркотой проще простого. Всего и делов, что свалить на пару месяцев куда подальше, где никто не знает о твоих похождениях, где тебя могут пожалеть, дать крышу над головой, кормежку, даже работу. В Гринсборо, городке в Северной Каролине, у Мэла есть родня – то ли троюродная сестра, то ли тетка, он всегда забывает. Разбираться в родственных связях в целом непросто, особенно когда лезешь в дебри седьмой воды на киселе. И все же кровь – не вода.

Тетушка Пэтти, или кто там она ему, согласилась взять Мэла под крыло. «Только в память о твоей матери», – постоянно капает на мозги она. Эта самая мать подсадила его на наркотики, а потом отъехала в гордые тридцать четыре от передоза, но к чему ворошить прошлое? Может, она потому Мэлу и помогает. Чего только люди не сделают из-за чувства вины.

Первые несколько недель – сущий ад. Он потеет, трясется и умоляет тетушку Пэтти отвезти его в больницу, где дадут метадона. Вместо этого она отвозит его в церковь, где он сидит на скамье и дрожит, и каждый раз при звуках гимна она силой заставляет его подняться. Он даже не подозревал, как бывает приятно, когда за тебя молится куча народа. Им не плевать – они ратуют за его будущее, взывают к Богу, просят ниспослать свою благодать и исцелить его от болезни.

То ли божье вмешательство помогает, то ли сам он достаточно молод, чтобы оправиться, то ли сама дурь была настолько разбавленной, что не успела сильно ему навредить, но в какой-то момент ломка заканчивается, и он берет себя в руки.

Находит работу фасовщиком в супермаркете «Пигли Вигли». Он сообразительный, дружелюбный, и людей к нему неожиданно тянет. Его повышают до кассира. Он даже заводит отношения с коллегой, Дианой – она милая девушка, мать-одиночка, которая работает и одновременно учится, чтобы получить должность местного, а может, даже регионального менеджера и обеспечить будущее своему ребенку.

Мэла ее ребенок ничуть не смущает.

– Лишь бы своего не заделали, – говорит он и внимательно следит, чтобы под рукой всегда были презервативы. Ошибок молодости ему и так хватает.

– Да, пока рановато, – соглашается она насмешливо, будто Мэл у нее на крючке. А он и не против. Кто знает, может, он действительно на крючке. Неплохая ведь перспектива. Завести семью, вместе двигаться по карьерной лестнице. Открыть когда-нибудь в будущем свой магазинчик.

Завязать-то легко, а вот удержаться? Это другое дело. Зачем искать неприятности, когда они сами тебя находят? Улица не отказывается от своих – даже в Гринсборо.

Всего-то и нужно, что разок ширнуться. По старой памяти.

Он обсчитывает мистера Хансена, полуслепого старика, который с трудом различает купюры.

– Я же дал тебе пятьдесят долларов, Малкольм, – дрожащим голосом говорит тот.

– Что вы, сэр, – доброжелательно отвечает Мэл. – Всего двадцать. Хотите, проверим по кассе?

Проще простого. Старые привычки примешиваются к новым, и ты оглянуться не успеваешь, как оказываешься в рейсовом автобусе до Чикаго, оставив все разочарования позади, с пятитысячной купюрой в кармане.

Два года назад он отнес ее в ломбард – просто оценить стоимость. Местный работник назвал ее дешевкой, жалкой бумажкой, но предложил выкупить за двадцатку («эффект новизны», так он это назвал), и Мэл сразу понял, что стоит она куда, куда больше.

Сейчас, когда в кармане ни цента, а ребята по углам предлагают купить травку и колеса, двадцать долларов – это целое состояние, серьезно. Но уж лучше потерпеть без дозы, чем остаться облапошенным, а всяким левым ломбардным барыгам Мэл не доверяет.

За пару недель дела устаканиваются. Он находит Рэддисона, который до сих пор ему должен, и прощупывает почву: где там сейчас его мистер Полезный?

Иногда с ним связываются торчки, прознавшие о его любопытстве. За информацию они требуют денег или дозу, и Мэл только рад с ними поделиться – но пусть сначала докажут, что не выдумали все на ходу. Он вызнает у них всякие мелочи: на какую ногу мужик прихрамывает, какой у него костыль. Если они начинают говорить про металлический, Мэл понимает – брешут. Но он не говорит, где именно они прокололись. Еще чего; пусть и дальше пытаются кинуть кидалу.

В основном он просто следит за домом. Вроде даже разобрался, какой из всех ему нужен. Там что-то есть, это точно. Мэл обошел район вдоль и поперек, заглядывая в окна – из домов давно вынесли все, что плохо лежало. Но мужик-то был умный, по нему видно. Запрятал небось свою нычку. Деньги или наркотики. Где-нибудь под полом или в полости стен. Что-то такое.

Что там еще толкает людей на свершения, помимо чувства вины? А, точно. Жадность. Он устраивается в доме напротив, находит старый матрас и укладывает его повыше, чтобы по ночам не кусали крысы.

Мужик появляется в один из дождливых дней. О да, это он – мистер Полезный хромает, но при нем нет костыля, а одежда такая же странная. Он оглядывает дорогу – смотрит налево, направо, потом снова налево, словно хочет перейти улицу. Думает, его никто не видит, но Мэл-то рядом. Он его несколько месяцев ждал. Но ничего – теперь он знает, какой дом ему нужен. И он не отступится.

Стоит мужчине заступить за угол, Мэл выбирается из кишащей крысами дыры, прихватив рюкзак, перебегает дорогу и взлетает на крыльцо гнилой старой хибары. Дергает дверь, но она не поддается – заперта, а досками забита чисто для вида. Тогда он огибает дом, перепрыгивает колючую проволоку, которая должна отваживать мародеров типа него, и через разбитое окно забирается внутрь.

Его встречает какое-то шоу Дэвида Копперфилда, не иначе, его уровня фокусы – потому что разруха, которая была видна с улицы, вдруг сменяется шикарной отделкой. Мебель, правда, старомодная, как из музея. Но кого волнует? Лишь бы за нее дали денег. В голову лезут мысли, что мужик и правда какой-то волшебник, только не добрый. И что купюра в пять тысяч – билет в один конец. Видимо, Мэл совсем обдолбался.

Он пихает в рюкзак все, что попадается под руку: подсвечники, серебряные столовые приборы, пачку денег, валяющуюся на кухонном столе. Мысленно подсчитывает добычу: купюры по пятьдесят баксов, толстая, как карточная колода, – пара тысяч, не меньше.

Нужно решить, что делать с мебелью. Ветхая хрень, но деньжат срубить можно прилично – да хоть вон за тот граммофон и за диван с когтистыми ножками. Надо будет связаться с настоящими продавцами антиквариата. А он пока придумает, как все это вытащить. Богатство так и просится в руки.

Он собирается подняться наверх, но слышит шаги у крыльца и понимает: не время. Хватит ему на сегодня. Да и от дома, честно сказать, по коже бегут мурашки.

Дверь щелкает. Мэл бросается к окну. Но сердце колотится, как при плохом приходе – вдруг он не сможет выбраться? Дьявол уже на пороге. «Боже милостивый, забери меня отсюда», – думает он, хотя не верит в эти церковные бредни.

Но за окном его снова встречает лето 1991 года. Льет дождь, и он тут же бросается через дорогу в укрытие. Оглядывается на дом – сущая развалюха. Он бы решил, что совсем свихнулся, но в рюкзаке дребезжит хабар. «Твою ж мать», – думает он, выдыхая. Не, трюки да спецэффекты. Голливудщина. Чего он разнервничался, дурень?

Но больше он туда ни ногой. Ну его на фиг.

И все равно – Мэл понимает, что вернется.

Как только кончатся деньги. Как только захочется дозы. Дурь – она никого не жалеет, ее не остановит любовь, семья и уж тем более страх. Поставь дурь против дьявола на ринге, и дурь победит. Всегда побеждает.

Кирби

22 ноября 1931

Она не знает, что перед ней. Какой-то мемориал. Алтарь во всю комнату. Непонятные безделушки беспорядочно приколочены к стенам, расставлены на полке камина, тянутся рядком по туалетному столику с треснутым зеркалом и по подоконнику, валяются на металлическом каркасе кровати (матрас лежит на полу, а под постельным бельем проступает темное пятно). Все предметы обведены мелом, черной ручкой, выцарапаны острием ножа на обоях. Рядом подписаны имена. Некоторые Кирби известны. Часть она видит в первый раз. Этих женщин она не знает; смогли ли они отбиться? Нужно постараться запомнить. Вот только надписи ускользают – она не успевает их прочитать. И сраной камеры с собой нет. Сосредоточиться не получается. Перед глазами все расплывается, пульсирующе мерцает.

Кирби проводит рукой по воздуху, не решаясь коснуться тканевых крыльев бабочки, висящих на столбике кровати, и пластикового бейджа со штрихкодом компании «Милквуд Фармасьютикалс».

«Ну конечно», – мелькает мысль, когда она замечает игрушечную лошадку. Значит, зажигалка тоже где-то рядом. Она старается придерживаться сугубой логики, запоминать самое важное, ничего больше. Но теннисный мяч выбивает из колеи. Что-то внутри нее обрывается, несется вниз, как лифт, сорвавшийся с тросов. Он висит на гвозде, подцепленный за разошедшийся шов. Рядом мелом подписано ее имя. Буквы плывут, но она различает их очертания. Он немного ошибся: назвал ее «Кирби Мазраки».

Тело немеет. Худшее ведь уже позади. Разве не об этом она мечтала? Разве не нашла доказательство, которое искала? Но руки трясутся так сильно, что приходится прижать их к животу. Под футболкой ноют старые шрамы. А потом в замке входной двери поворачивается ключ.

Господибожетвоюмать. Кирби озирается по сторонам. Выхода нет, как и того, что могло бы сойти за оружие. Она раздвигает шторы – думает выбраться через пожарную лестницу, но окно не поддается.

Можно попробовать прорваться с боем, выбежать, когда он войдет. Если Кирби успеет спуститься вниз, то сможет врезать ему чайником.

Или спрятаться.

Звон ключей затихает. Кирби поддается своему страху. Она отпихивает в сторону вешалки с рубашками и одинаковыми джинсами и забирается в шкаф, поджимает под себя ноги, устраиваясь на стоящих на дне ботинках. Места мало, но сам массив из ореха. Если он попытается открыть дверь – она пнет ее и заедет ему по лицу.

Так их учили на курсах самозащиты, куда Кирби записалась по настоянию врача-психиатра, посоветовавшего взять ситуацию в свои руки. «Главное – выиграть время. Постарайтесь сбить его с ног и бегите». И каждый раз – «его», словно только мужчины способны творить ужасные вещи. Словно самим женщинам чуждо зло. Им демонстрировали разные методы. Показывали, как тыкать в глаза, бить ребром ладони под нос или в горло, наступать каблуками на подъем стопы, отрывать уши (хрящи легко рвутся) и бросать их им под ноги. По яйцам бить ни в коем случае нельзя – к этому мужчины готовы. Их учили драться, бороться, выворачиваться из захвата. Но к Кирби все относились со страхом, будто боялись, что она разобьется. Слишком реальной для них была ее боль.

Где-то внизу мужчина ругается, ударившись о дверной косяк.

– Co za wkurwiające gówno![6] – кричит он пьяно. Что за язык, польский?

«Это не он», – думает Кирби и не знает, что чувствовать: разочарование или облегчение. Слышно, как мужчина вваливается в дом, идет в сторону кухни – в стакане клацает лед. Потом выходит в гостиную, врезается в мебель. Через минуту начинает играть мелодия – зернистая, нежная.

Входная дверь вновь открывается, но в этот раз тише. Поляк, пусть и пьяный, все равно слышит.

В шкафу пахнет нафталином и совсем чуть-чуть его потом. Кирби начинает тошнить. Она сколупывает ногтем лак на задней стороне двери. Все нервные привычки вмиг возвращаются. Какое-то время, после всего, что случилось, она ковыряла кожу вокруг ногтей, пока та не начинала кровить. Но он и так пустил ей немало крови. На всю жизнь хватит. А для двери не жалко, особенно если она убережет Кирби от необдуманных поступков, потому что ей уже хочется выскочить наружу – темнота сдавливает, как вода в самой глуби бассейна.

– Hej! – кричит поляк вошедшему человеку. – Coś ty za jeden?[7]

Топая, он выбирается в коридор. Кирби слышит их голоса; они взвиваются и опадают, но слов не разобрать. Лесть. Резкие ответы. Это его голос? Ничего непонятно. Слышится звонкий шлепок, как будто в голову коровы вогнали скобу из строительного пистолета. Потом визг, высокий и ломкий. Снова удар забойщика со скотобойни. И снова. И снова. Кирби не выдерживает – из горла рвется низкий скулеж, и она спешно зажимает рот руками.

Неожиданно визг стихает. Она вслушивается в тишину, кусая ладонь, лишь бы не закричать. Что-то глухо стучит. Раздается звук однобокой борьбы, хриплые вздохи и ругань. А потом лестница скрипит под чужими шагами, и на каждой ступеньке цоканье костыля отбивает по дереву четкий ритм.

Харпер

22 ноября 1931

Дверь распахивается в прошлое.

Харпер проходит внутрь – ножа у него больше нет, только теннисный мячик, – и с размаху влетает в крупного мужчину, стоящего в коридоре. Он пьян, а в руках держит замороженную индейку, схватив ее за пупырчатую розовую ногу. Когда Харпер видел его в прошлый раз, мужчина был мертв.

Тот бросается на него, орет, размахивает тушкой, словно дубинкой.

– Hej! Coś ty za jeden? Co ty tu kurwa robisz? Myślisz, że możesz tak sobie wejść do mojego domu?[8]

– День добрый, – дружелюбно приветствует Харпер, потому что знает исход этой встречи. – Был бы я любителем ставок, рискнул бы предположить, что вас зовут мистер Бартек.

Его пыл быстро остывает, и мужчина переходит на английский:

– Вас послал мистер Луи? Я же все ему объяснил. Я не мухлюю, друг мой! Я инженер. Удача, как и все остальное, подчиняется своим законам. Ее можно просчитать. Даже когда речь про фаро и скачки.

– Я вам верю.

– Могу вам помочь, если хотите. Со ставками. Метод проверенный, друг мой. Победа гарантирована. – Он с надеждой смотрит на Харпера. – Вы пьете? Давайте налью! У меня есть виски. Даже шампанское! И я как раз собирался заняться индейкой, на двоих ее хватит. Давайте сотрудничать. Зачем опускаться до насилия, согласитесь?

– Увы, не соглашусь. Снимите пиджак, будьте любезны.

Мужчина медлит. Он замечает, что на Харпере тот же самый пиджак – точнее, его будущая версия. Его бравада сдувается, сморщивается, как коровий желудок, когда вгоняешь в него нож.

– Вас ведь не Луи Коуэн прислал, да?

– Нет. – Имя гангстера ему знакомо, пусть он и не имел с ним дел. – Но я вам крайне признателен. За все это.

Харпер обводит костылем коридор, а когда Бартек непроизвольно следует за движением глазами – бьет набалдашником по шее. Поляк падает, визжит, а Харпер упирается рукой в стену и с силой опускает костыль ему на голову. А потом еще раз. Еще. Привычно и непринужденно.

Стянуть пиджак оказывается делом нелегким. Харпер вытирает лицо тыльной стороной ладони, и на ней остается кровь. Надо принять душ – а потом пойти и сделать то, что до́лжно. Положить старт событиям, которые уже произошли.

Харпер

20 ноября 1931

Он возвращается в Гувервилль впервые после всего, что случилось – до того, как это случилось. Из-за воспоминаний трущобы кажутся хуже, чем они есть. Люди – подлее, ничтожнее. Серые кожаные мешки, которыми управляет оцепенелая рука кукловода.

Он постоянно забывает, что никто за ним не гонится, и одергивает себя. Никому он не нужен. Пока что. Но знакомых мест он избегает – идет через парк, придерживаясь берега. Отыскать нужную хибару несложно; женщина снимает развешенное сушиться белье, слепо скользя пальцами по веревкам, находит запятнанную сорочку, одеяло, кишащее вшами, от которых не помогает ледяная вода. Ловко складывает их и передает стоящему рядом мальчишке.

– Мама. Тут кто-то пришел.

Женщина взволнованно оборачивается к нему. Видимо, она слепая с рождения – даже не знает, как притворяться зрячей. Как утомительно, как скучно и неинтересно. Да и чем может заинтересовать эта серая женщина, которая уже заранее мертва.

– Прошу прощения, мадам, я не хотел потревожить.

– У меня больше нет денег, – отвечает она. – Если вы пришли грабить, то все, опоздали. Надо было приходить раньше.

– Отнюдь, мадам. Я хочу попросить об услуге. Ничего особенного, но я заплачу вам за помощь.

– Сколько?

В ответ на открытую жадность Харпер смеется.

– Что, сразу к делу? Вы даже не знаете, о чем я хочу попросить.

– Да всем вам нужного одного и того же. Я отправлю мальчишку на вокзал, пусть собирает милостыню. Не волнуйтесь, он вам не помешает.

Харпер сует ей в руку деньги. Женщина вздрагивает.

– Где-то через час мимо будет проходить мой товарищ. Передайте ему весточку и пиджак. – Он накидывает его ей на плечи. – Не снимайте, иначе он вас не узнает. Его зовут Бартек. Не забудете?

– Бартек, – повторяет она. – Что ему передать?

– Имени будет достаточно. Вы услышите шум, крики. Просто назовите его по имени. И даже не думайте опустошить карманы. Я знаю, что там лежит. Если что-нибудь пропадет – вернусь и убью.

– При мальчике могли бы так и не говорить.

– А он будет свидетелем, – говорит Харпер и наслаждается правдой.

Кирби

2 августа 1992

Дэн с Кирби проходят во двор загородного дома; посреди ухоженной лужайки торчит предвыборный щит: «Голосуйте за Билла Клинтона!» Рэйчел тоже постоянно ставила такие таблички, но в поддержку всех партий сразу – ей нравилось сбивать людей с толку. А активистам всегда говорила, что будет голосовать только за экстремистов. Зато когда застукала Кирби за розыгрышем – та названивала пожилой женщине и убеждала ее обернуть все электрические приборы в фольгу, чтобы излучение со спутников не проникало в дом, – то отчитала ее за ребячество.

Где-то в доме приглушенно голосят дети. На крыльце, которое бы не помешало подкрасить, в горшках стоит оранжевая герань. Вдова детектива Майкла Уильямса открывает им дверь, улыбается, но устало.

– Привет! Простите, у меня тут ребята… – Из глубины дома раздается вопль:

– Ма-а-ам! Он налил горячую воду!

– Извините, я на секунду. – Она скрывается в доме, а назад возвращается с двумя мальчиками, которые держат в руках водяные пистолеты. Им лет по шесть-семь – Кирби плохо определяет возраст. – Мальчики, поздоровайтесь.

– Здрасте, – бормочут они, глядя в пол, хотя младший из братьев осмеливается взглянуть на Кирби через занавесь поразительно длинных ресниц; хорошо, что сегодня она надела шарф.

– Ну ладно, сойдет. Идите погуляйте на улице, ладно? Можете поиграть с садовым шлангом. – Она подталкивает их к двери, и они с воплями и улюлюканьем вылетают на улицу как две маленькие ракеты.

– Проходите. Я сделала чай со льдом. Вы Кирби, да? Я Шармейн Уильямс.

Они пожимают руки.

– Спасибо, что откликнулись, – говорит Кирби, когда Шармейн проводит их в дом, такой же ухоженный, как и лужайка. В порядке Кирби видит вызов для мира. Это ведь самое страшное в смерти, и не важно, что стало причиной – убийство, сердечный приступ или авария. Жизнь должна продолжаться.

– Ой, не знаю, пригодится ли вам хоть что-то. Но оно лежит, только место занимает. Я звонила в участок, но они не собираются ничего забирать. Так что это я должна вас благодарить, если честно. Да и мальчикам вторая комната освободится – вот они будут рады.

Она открывает дверь и проводит их в небольшой кабинет, из окна которого открывается вид на аллею за домом. Все место здесь занимают коробки: они тянутся вдоль стен и выстраиваются рядами по полу. Напротив окна висит войлочная доска, где булавками закреплены семейные фотографии, вымпел «Чикаго Буллз» и синяя лента за победу чикагского полицейского управления в чемпионате по боулингу за 1988 год. По краю в ряд тянутся старые лотерейные билеты – череда неудач.

– Ставил на номер значка? – спрашивает Дэн, оглядывая доску. Среди радостных семейных моментов и сувениров мрачным пятном выделяются фотография мертвеца, лежащего в клумбе с раскинутыми руками, словно Христос, полароидная карточка с целым мешком отмычек и статья из «Трибьюн»: «Проститутка найдена мертвой». Про них Дэн не упоминает.

– Еще бы, – отвечает Шармейн и хмурится, оглядывая дешевый стол из «Кей-марта», заваленный всевозможными документами. Среди них стоит полосатая кружка, на дне которой виднеется пушок плесени. – Пойду налью чая, – говорит она и уходит, прихватив с собой кружку.

– Странно тут, – говорит Кирби, оглядывая комнату, заваленную тем, что осталось от детективного прошлого. – Как будто здесь живет его призрак. – Она подбирает стеклянное пресс-папье с голограммой парящего орла и тут же ставит на место. – Ну правда.

– Ты же сказала, что тебе нужен доступ к старым расследованиям. Вот, пожалуйста. Майк часто занимался делами, касающимися убийства женщин, и сохранял все заметки.

– А разве это не считается за улики?

– В улики попадает только то, что важно в расследовании: окровавленный нож, показания свидетелей. Это как в математике: нужно показать ход решения, но пока ты придешь к нему – испишешь немало черновиков. Некоторые допросы ни к чему не приводят, а вещдоки отсеиваются как бесполезные.

– Ты убиваешь всю мою веру в судебную систему, Дэн, а ее и так было немного.

– Майк агитировал за то, что систему надо менять. Что детективы должны учитывать все улики. Он давно говорил, что полиция нуждается в реформировании.

– Харрисон рассказывал о твоем расследовании про пытки.

– Трепло. Да, Майк как раз их и сдал, но потом Шармейн и мальчишкам начали угрожать. Неудивительно, что он отозвал показания. Даже перевелся в Найлз, чтобы не переходить никому дорогу. Но продолжил собирать документы, связанные с убийствами, над которыми он работал. Да и не только. Когда в одном из участков прорвало трубы, он спас много дел, перевез их сюда. Некоторые уже и не разобрать. Видимо, он хотел посидеть над ними на пенсии, раскрыть парочку висяков. Может, написать книгу. А в итоге попал в аварию.

– Думаешь, это случайность?

– В него въехал пьяный водитель. Лоб в лоб, оба погибли на месте. Что поделать, бывает. Но документов после него осталось немало. В архивах «Сан Таймс» таких не найдешь. Вряд ли в них есть что-то полезное. Хотя кто знает. Сама говорила, что будем сужать круг поисков постепенно.

– Пора начинать называть меня Пандорой, – отвечает Кирби, стараясь не поддаваться отчаянию, в которое вгоняют бесконечные башни коробок, до краев набитые чужим горем. Всегда можно попросту сдаться.

Еще чего.

Дэн

2 августа 1992

Чтобы поднять двадцать восемь коробок со старыми делами в квартиру Кирби, расположенную над немецкой булочной, у них уходит десять подходов.

– Не могла найти дом с лифтом? – ворчит Дэн, толкая входную дверь носком ботинка, и сгружает коробку на подобие стола – старую дверь, лежащую на деревянной подставке.

Ее квартира – просто дыра. Паркет блеклый и исцарапанный. Повсюду валяется разбросанная одежда. И это далеко не симпатичные трусики. Вывернутые наизнанку футболки, джинсы, спортивки, одинокий черный сапог с развязанными шнурками, выглядывающий из-под дивана в поисках своей пары. Все это – симптомы холостой жизни человека, которому наплевать. Он надеялся как-нибудь выяснить, не ночевал ли тут на прошлой неделе Фред, этот дегенерат. Может, они вообще начали снова встречаться. Но бардак такой, что отыскать в нем намеки на потенциальную личную жизнь невозможно – что уж говорить о пути к сердцу.

Разномастную мебель Кирби явно клепает сама: собирает выброшенный на помойку хлам и вдыхает в него новую жизнь. И речь даже не о книжных полках, которыми стали ящики из-под бутылок, – такие есть у любого студента. Например, на полу перед диваном – это у Кирби такая гостиная – вместо кофейного столика стоит старая клетка, накрытая круглой стеклянной столешницей.

Стащив куртку, Дэн бросает ее на диван к рыжему свитеру и обрезанным шортам, а сам наклоняется к импровизированному столику и разглядывает диораму из игрушечных динозавров и искусственных цветов.

– А, не обращай внимания, – мнется Кирби. – Мне было нечего делать.

– Очень… интересно.

У кухонной стойки опасно кренится в сторону высокий деревянный стул, расписанный тропическими цветами. Дверь в ванную украшают пластиковые золотые рыбки, а на кухонных шторах весело перемигиваются праздничные гирлянды.

– Уж прости, что нет лифта. Зато дешево. И по утрам хлебом пахнет. А на вчерашние пончики у меня скидка.

– А я все думал, на какие шиши ты постоянно их покупаешь?

– То-то талия все шире и шире! – Она задирает футболку и щипает себя за живот.

– Ничего, будешь постоянно подниматься по лестнице – скинешь, – отвечает Дэн и не смотрит, совершенно точно не смотрит на изгиб ее талии и выпирающую косточку у бедра.

– Особенно если снова придется таскать коробки. У тебя, случаем, больше нет знакомых мертвых полицейских? – Она замечает его взгляд. – Извини, перегнула палку. Ну что, ты останешься? Поможешь немного разобраться?

– А что мне еще делать?

Кирби открывает первую коробку и вытаскивает на стол содержимое. Становится ясно: систематизацией Майкл Уильямс не отличался. Документы самые разные, собранные за последние тридцать лет. Фотографии машин, золотистых и бежевых, с квадратными кузовами – явно годов из семидесятых. Полицейские снимки преступников с подписанными датами и номерами соответствующих дел. В профиль, анфас, справа и слева. Какой-то крутыш в огромных очках, красавчик с зализанными волосами, мужчина с такими огромными щеками, что в них можно прятать наркотики.

– Сколько лет было твоему другу? – вскидывает бровь Кирби.

– Сорок восемь? Пятьдесят? Всю жизнь отдал полиции. Старая школа. Шармейн – его вторая жена. Полицейские разводятся часто, чаще, чем все остальные. Но у них все было славно. Думаю, они бы всю жизнь провели вместе, если бы не авария.

Он поддевает коробку, стоящую на полу, носком ботинка.

– Предлагаю не трогать старье. Все, что раньше… семидесятого? Будем считать бесполезным.

– Договорились, – кивает Кирби и открывает коробку за 1987–1988 годы, а Дэн отодвигает в сторону все, что не подходит по датам.

– А это что? – спрашивает она и протягивает полароидную фотокарточку, на которой ровным строем стоят бородатые мужчины в коротеньких красных шортах. – Боулинг-клуб?

Дэн щурится.

– Полицейское стрельбище. Там раньше устраивали опознание. Светили подозреваемым прожектором в глаза, чтобы они не видели, кто на них смотрит. Подозреваю, ощущения не из приятных. Вся показуха с односторонним стеклом – она для кино и для участков, которым повезло с финансированием.

– Ого, – тянет Кирби, разглядывая волосатые ноги на фото. – Вижу, история не жалует моду.

– Надеялась увидеть своего типа?

– Ну, было бы неплохо. – От горечи и тоски в ее голосе Дэну становится плохо. Он обманывает ее, попусту тратит время, отвлекая от жестокой правды. Кирби ведь никогда не найдет напавшего на нее психопата – уж точно не в груде старых коробок. Но так ей становится легче, да и Шармейн Дэну жалко. В их встрече он видит взаимопомощь; может, теперь они смогут избавиться от пут, которые их терзают, выкинуть их из головы.

Слабеет ли яд, выпитый вместе? Или он просто отравит двоих?

– Слушай, – не выдерживает он, сам не зная, что сейчас скажет. – Мне кажется, зря ты в это полезла. Тупая затея. Не стоит тебе видеть всю эту херню, все равно же ничего не найдешь, и… твою мать!

Еще немного, и он поцеловал бы ее. Чтобы заткнуть свою пасть, и потому что она совсем рядом. Так близко. Смотрит на него и светится изнутри пылающим жадным любопытством.

Но он вовремя успевает остановиться. Ну, относительно вовремя. Потому что не выставляет себя самонадеянным идиотом. Потому что она не отвергает его, резко, как лопатка в пинболе, отскакивающая с упругим щелчком. Потому что она даже не замечает. Господи, о чем он вообще думал? Он поднимается на ноги, не успев даже подумать, и бросается к выходу из квартиры, забыв куртку на диване.

– Черт. Прости, уже поздно. Мне завтра рано вставать. Статью надо сдать. Увидимся. Как-нибудь.

– Дэн, – произносит она со смехом, удивленным и растерянным одновременно.

Но он уже закрыл – захлопнул – за собой дверь.

А где-то на дне коробки, отставленной в сторону, так и остается лежать фотография: «Кертис Харпер, Чикаго, 13-е отделение полиции, дело № 136230, 16 октября 1954».

Харпер

16 октября 1954

Харпер сам виноват – слишком рано вернулся. На следующий день после убийства Вилли Роуз. Разумеется, для него прошло больше. Почти целый месяц.

С того раза он убил еще дважды: Бартека (скучно, но необходимо) и еврейку со странной прической. Но ему неспокойно; заманивая ее в птичий заповедник, он думал, что найдет на теле лошадку, которую подарил в детстве, и тем самым завершит круг. Так же, как завершил его, убив Бартека и отдав пиджак женщине в Гувервилле. Игрушка – выбившаяся нить, которая обязательно за что-то зацепится. Его это не устраивает.

Харпер потирает перевязь на руке – укус проклятой псины. Яблочко от яблони – что хозяйка, что шавка. Очередной урок, который он уяснил. Он снова был слишком небрежен. Придется вернуться и проверить, что стало с девкой. Придется купить новый нож.

Но покоя не дает еще кое-что. Ему кажется, что из Дома пропали вещи. Подсвечники, которые раньше стояли на полке камина. Ложки из ящика в кухне.

Ему просто нужно взбодриться. Ничего больше. С архитекторшей все прошло идеально. Он хочет вернуться на место убийства. Испытание веры. Кровь кипит предвкушением: он уверен, что никто не узнает его. Челюсть уже зажила, а шрамы от поддерживающей конструкции скрылись под отросшей бородой. Он не берет с собой даже костыль. Но этого все равно недостаточно.

Харпер приподнимает шляпу, приветствуя чернокожего швейцара в Фишер-билдинг, а потом по лестнице поднимается на третий этаж. Плитки в коридоре перед архитектурным бюро до сих пор краснеют от крови – Харпер в восторге осознает, что ее не получилось отмыть. Член тут же встает, ноет, и он стискивает его через штаны, сдерживая стон удовольствия. Прислонившись к стене, он скрывает резкие движения ладони за полой пиджака и вспоминает, во что она была одета, какой алой помадой были накрашены ее губы. Ярче, чем кровь.

Вдруг дверь в «Крейк энд Мендельсон» распахивается, и над ним нависает крупный мужчина с редеющими волосами и красными глазами.

– Ты что вытворяешь?!

– Прошу прощения. – Харпер съеживается, быстро находит глазами таблички на соседних дверях. – Я ищу «Чикагское стоматологическое общество».

Но швейцар поднялся на этаж вслед за ним и теперь показывает на него пальцем.

– Это он! Тот ублюдок! Это он вчера ушел весь в крови мисс Роуз!

В полиции Харпера семь часов подряд допрашивают двое следователей: один тощий, как ветка, но с хорошим ударом, а второй полный и лысеющий – этот сидит и курит. Разговоры они разбавляют насилием. Они не верят ему – и неудивительно, ведь в «Чикагском стоматологическом обществе» о нем даже не слышали, а отель «Стивенс», где он якобы остановился, давно сменил название.

– Да я не отсюда, ребята, – с улыбкой говорит он, и тут же кулак врезается в лицо; в ушах звенит, зубы болят, а челюсть ноет, будто вот-вот вновь выскочит из сустава. – Я же сказал. Я коммивояжер. – Его снова бьют, в этот раз в солнечное сплетение, и дышать становится сложно. – Продаю товары для ухода за полостью рта. – От очередного удара он падает. – Я забыл образцы в метро. Может, дадите мне написать заявление об утерянном багаже? – Толстяк пинает его по почкам, но чуть не промахивается. «Лучше бы доверил дело дружку», – думает Харпер и ухмыляется.

– Что, смешно тебе? Чего лыбишься, засранец? – Тощий склоняется над ним и выдыхает сигаретный дым в лицо Харперу. Но не может же он сказать, что он наперед знает, чем все закончится. Он вернется в Дом, потому что на стене еще есть имена девушек, не встретивших предначертанную им судьбу. Но он ошибся – и за это расплачивается.

– Да потому что вы не того взяли, – отдувается он сквозь зубы.

У него снимают отпечатки пальцев. Потом ставят у стены, дают в руки номер и делают фото.

– Хватит улыбаться, а то я тебе все зубы повыбиваю. Девушка умерла, и мы-то знаем, что ее убил ты.

Но улик не хватает – они не могут задержать Харпера. Не только швейцар его видел, но все свидетели клянутся, что еще вчера он был начисто выбрит, а челюсть поддерживала металлическая конструкция. А сегодня у него двухнедельная борода, за которую они дергали своими жирными полицейскими пальцами, проверяя, не приклеена ли она. К тому же на нем нет ни пятна крови, нет оружия убийства – которое обычно он носит в кармане, – потому что Харпер оставил его в шее мертвого пса на тридцать пять лет позже.

Собачий укус стал его алиби. Дворняга укусила, когда он бежал за поездом, в котором остался чемодан с образцами. И как раз в это время несчастную леди из архитектурного бюро убивали.

Детективы признают, что он психопат-извращенец, но не могут доказать, что он несет опасность для общества, и уж тем более его нельзя обвинить в убийстве мисс Вилли Роуз. Его обвиняют в непристойном поведении, вкладывают фотографию в дело и отпускают на волю.

– Только попробуй сбежать, – грозит детектив.

– Я не уеду из города, – обещает Харпер, из-за побоев хромая хуже обычного. Свое обещание он в целом сдержит – просто никогда уже не вернется в 1954 год, а бороду сбреет и больше не отрастит.

После этого случая он посещает места преступлений только значительно раньше или намного позже, пропуская десятилетия, – ходит мастурбировать, думая об убитых им девушках. Ему нравится, как воспоминания соприкасаются с переменами. От этого они становятся лишь острее.

За шестьдесят лет в полиции появляется еще два его фото, хотя каждый раз он называется разными именами. Один раз его арестовывают за непристойное поведение в 1960-м – он трогал себя в общественном месте, которое в будущем станет стройкой, а второй – в 1983-м, потому что он разбил нос таксисту, который отказался везти его в Энглвуд.

Единственное удовольствие, в котором он не может себе отказать, – это газеты. Он читает их и заново переживает убийства, видит их чужими глазами. Но делать это нужно сразу, через день или два. Именно из газет он узнает, что стало с Кирби.

Кирби

11 августа 1992

Кирби сидит в приемной компании «Дельгадо, Ричмонд и партнеры» – название впечатляющее, вот только за ним ничего не стоит, – и листает «Таймс» трехлетней давности. На обложке – кричащий заголовок: «Смерть от огнестрельного оружия». От огнестрельного оружия проку мало – в сфере ее интересов скорее «смерть от ножа», – но делать нечего; не читать же про «Новый СССР» и Арсенио Холла.

Устарели, однако, не только журналы. Кожаный диван тоже видал лучшие годы. Тонкий слой пыли осел на пластиковых листьях дерева в кадке, откуда торчат бычки сигарет. Даже прическа секретарши вышла из моды году этак в восьмидесятом. Кирби жалеет, что не приоделась. Все же футболка с логотипом группы «Фугази», рубашка в клеточку и отороченная мехом коричневая кожанка, которую она по дешевке купила на уличном рынке, – одежда, на которую посмотрели бы косо даже по природе неряшливые журналисты.

Адвокат приходит за ней лично – Элейн Ричвуд, немолодая, тихая женщина в черных штанах и водолазке, с цепким взглядом и короткой стрижкой.

– «Сан Таймс»? – Она улыбается и слишком уж рьяно жмет Кирби руку, как одинокая тетушка в доме престарелых, накинувшаяся на чужих родственников. – Спасибо, что пришли!

Она приводит Кирби в зал заседаний, где картонные коробки с документацией уже начали вытеснять с полок юридическую литературу, а заодно посягают и на пол. Бросает на стол несколько розовых и голубых папок, набитых отчетами, но не открывает их.

– Ну, – произносит она, – как-то вы припозднились, честно сказать.

– А? – не находится Кирби.

– Где вы были год назад, когда Жамель пытался покончить с собой? Внимание прессы нам бы точно не помешало, – печально смеется она.

– Мне очень жаль, – извиняется Кирби. Она уже не уверена, в ту ли фирму пришла.

– Скажите об этом его семье.

– Я просто прохожу практику, и я думала, что их история будет, эм, – она пытается сымпровизировать, – хорошим подспорьем в статье про судебные ошибки и их последствия. Ну, знаете, про человеческий фактор. Но, если честно, я не знаю, как в последнее время развивались события.

– Никак. Окружной прокурор считает, что дело закрыто! Но вы посмотрите. Разве эти ребята могли кого-то убить? – Она открывает папку и показывает фотографии четырех молодых людей, которые смотрят в камеру мрачными пустыми глазами. Поразительно, как легко подростковую апатию можно принять за признак хладнокровного убийцы.

– Маркус Дейвис, на момент задержания ему было пятнадцать. Дешон Инграм, девятнадцать. Эдди Пирс, двадцать два, и Жамель Пельтье, семнадцать. Обвинялись в убийстве Джулии Мадригал. Признаны виновными 30 июня 1987-го. Приговорены к смертной казни – все, кроме Маркуса, он отбывает срок в колонии для несовершеннолетних. Жамель пытался покончить с собой… – она находит нужную дату, – в прошлом году, восьмого сентября, когда его апелляцию в очередной раз отклонили. Он всегда отличался неустойчивой психикой, но это его просто добило. Попытался повеситься, как только вернулся со слушания, – скрутил штаны в петлю, даже не вышел из камеры.

– Я не знала.

– В газетах об этом писали. Где-то странице на третьей, и это в лучшем случае. Большинство изданий даже не поинтересовались – все считают, что они виноваты в убийстве.

– Все, кроме вас.

– Мои клиенты – не самые приятные люди, – пожимает плечами она. – Они продавали наркотики, угоняли машины. Дешона в тринадцать арестовывали за нападение на своего пьяного отца. У Эдди несколько обвинений, начиная с изнасилования и заканчивая взломом с проникновением. Их поймали катающимися на угнанной машине в Уилметте, и да, они сглупили – чернокожие ребята в хорошем автомобиле посреди богатого пригорода привлекают внимание. Но они никого не убивали.

От ее слов по спине бежит холодок.

– Я тоже так думаю.

– Расследование наделало много шумихи. Зверски убита белая девушка, прилежная студентка, отличница. Разумеется, все ищут виноватых. Только об этом и говорят. Родители боятся за дочерей, начинают сомневаться в охране, которую предоставляет университет, повсюду устанавливают телефоны экстренной связи, а некоторые и вовсе забирают документы.

– Как вы думаете, кто мог это сделать?

– Точно не сатанисты. Полиция сразу повесила все на фанатиков. Три недели за ними гонялись, пока не поняли, что тратят время напрасно.

– Может, серийный убийца?

– Как вариант. Но мы не нашли никаких доказательств. У вас есть какие-то идеи? Если вы вдруг нашли зацепки, которые могли бы помочь, – говорите, не надо тянуть.

Кирби ерзает; она не готова взять и выложить все подчистую.

– Но вы говорили, что ваши клиенты – плохие люди.

– Так можно сказать про восемьдесят процентов людей, которых я представляю. И что же, они не заслуживают справедливости?

– Можно мне с ними увидеться?

– Если они захотят разговаривать. Возможно, я посоветую им отказаться. Зависит от того, что вы собираетесь делать.

– Я еще не решила.

Харпер

24 марта 1989

Не дожидаясь, пока сойдут следы побоев доблестных полицейских, Харпер возвращается в 1989-й, чтобы закупиться газетами и взбодриться. С ними он устраивается у окна в греческой забегаловке на 53-й улице. Тут дешево, оживленно – народ выстраивается у прилавка с подносами в длинную очередь, временами заворачивающую за угол. Ничего необычного, как раз то, что Харперу нужно.

Приходя сюда, он каждый раз встречается взглядом с поваром; у него густые усы – то черные, то седые, в зависимости от того, кто он сегодня: сын, отец или дедушка. Возможно, он узнает Харпера, но не подает виду.

Газеты трубят о разливе нефти где-то в Аляске. Название танкера, «Эксон Валдиз», занимает все первые полосы, и только где-то в разделе происшествий он натыкается на две небольшие заметки. «Зверское нападение», сказано там. «Спасена псом». «Шансов выжить практически нет», написано в одной из статей. «Вряд ли доживет до конца недели».

Нет, все не так, все неправильно. Он перечитывает заметки еще раз, надеясь, что слова пойдут рябью, как в Комнате, и сложатся в новую истину. Мертва. Убита. Лишена жизни.

Он давно научился разбираться в диковинках. Одна из них – телефонная книга. Там он находит больницу, куда ее положили – то ли в реанимацию, то ли в морг, все газеты пишут по-разному, – и звонит с таксофона греческой забегаловки, установленного у туалетов. Но врачи заняты, а женщина, которая берет трубку, «не имеет права разглашать личные данные пациентов, сэр».

Он тратит несколько часов на обдумывание ситуации, а потом понимает, что выбора нет. Нужно наведаться лично. Закончить начатое, если придется.

В сувенирном магазине на первом этаже он покупает цветы, но их недостаточно – руки обжигает отсутствие ножа, – поэтому к ним присоединяется фиолетовый медвежонок с воздушным шариком в лапах, на котором написано: «Поправляйся скорее!»

– Ребенку покупаете? – спрашивает продавщица, крупная добрая женщина с печальными глазами. – Они любят игрушки.

– Девушке, которую убили, – отвечает он, но поправляется: – На которую напали.

– Какой кошмар, просто ужасно. Ей столько цветов пришло. От совершенно незнакомых людей! Все благодаря собаке. Такая храбрость… Поразительная история. Я за нее молюсь.

– Не знаете, как она себя чувствует?

Женщина, поджав губы, качает головой.

– Простите, сэр, – говорит дежурная медсестра, к которой он обращается. – Часы посещений уже закончились. Семья пациентки просила никого к ним не пускать.

– Но я родственник, – отвечает Харпер. – Ее дядя. Брат матери. Я приехал, как только смог.

Солнечный свет падает на пол полосой желтой краски. Его перерезает тень женщины – она стоит у окна и глядит на парковку. Повсюду стоят цветы, и Харпер вспоминает другое время, другую палату. Только кровать здесь пустует.

– Прошу прощения, – произносит он, и женщина оглядывается через плечо, виновато разгоняя рукой сигаретный дым. Она похожа на дочь: такой же подбородок и большие глаза. Разве что волосы темные и прямые, убраны назад оранжевым платком. На ней черные джинсы и шоколадного цвета кофта с высоким горлом, поверх которой висит ожерелье из всякого рода пуговиц, которые клацают, когда она проводит по ним пальцами. В глазах женщины стоят слезы. Выдохнув сигаретный дым, она раздраженно взмахивает рукой.

– Чего вам надо?

– Я ищу Кирби Мазрахи, – говорит Харпер, протягивая цветы и медведя. – Мне сказали, что она здесь.

– Очередной журналист? – Она горько смеется. – Что, набрехали медсестрам, и они вас пустили? Вот же бесполезные дуры! – Она с размаху вдавливает окурок в подоконник.

– Я хотел проведать ее, узнать, все ли в порядке.

– А что, не видно?

Она сверлит его взглядом, и Харпер, подождав, уточняет:

– Я ошибся палатой? Ее куда-то перевели?

Она подскакивает к нему, яростно тычет в грудь пальцем.

– Вы жизнью ошиблись, мистер! Катитесь отсюда к херам!

Под напором ее гнева он отступает, невинно прикрываясь подарками, и задевает ногой ведро с цветами. По полу льется вода.

– Вы расстроены.

– Да еще бы! – кричит мама Кирби. – Умерла она, поняли? Умерла! Отстаньте от нас. Не о чем тут писать, стервятники. Ее больше нет. Теперь вы довольны?

– Я очень вам соболезную. – Но он врет. Его захлестывает облегчением.

– И другим передайте. Особенно Дэну, уроду, который до сих пор мне не перезвонил. Пошли вы все к черту!

Элис

4 июля 1940

– Да ты закончишь вертеться? – спрашивает Луэлла сквозь зажатую в зубах шпильку. Но Элис не сидится, и каждые пару минут она подскакивает со стула, стоящего перед зеркалом, и выглядывает из фургона на радостно улыбающийся деревенский народ, который гуляет по ярмарке, вооружившись попкорном и дешевым пивом в бумажных стаканчиках.

Всевозможные развлечения собирают вокруг себя толпы: люди кидают кольца, разглядывают выставку тракторов и таращатся на петуха, который играет в крестики-нолики. (Утром Элис проиграла ему две игры из трех, но теперь она знает, что делать, так что держись, глупая курица!)

Женщины кучкуются рядом с торговцем, вовсю нахваливающим бытовые товары, которые «преобразят не только кухню, но и вашу жизнь!». Мужчины при деньгах постепенно подтягиваются к аукциону, чтобы сделать ставки на бычков – все они носят ковбойские шляпы, но, судя по дорогим ботинкам, о настоящих пастбищах знают только понаслышке. Молодая мать поднимает малыша над забором, показывая ему Черную Рози – огромную призовую свиноматку с белым пятачком, отвисшим пятнистым брюшком и сосками размером с мизинец.

Двое подростков, парень и девушка, рассматривают скульптуру коровы, вырезанную из масла; говорят, на ее создание ушло три дня. Она уже начала таять под солнцем, и кисловатый запах испорченного молока смешался с запахом сена в тюках, древесных опилок, дыма из тракторов, сладкой ваты, навоза и пота.

Парень шутит про корову из масла – наверняка говорит что-то избитое про все блинчики, на которые ее бы хватило, – а девушка хихикает и отвечает такой же стереотипной фразочкой, что он просто пытается ее подмаслить. Приняв ее слова за намек, он быстро склоняется к ней и целует, а она легко отталкивает его, дразня, но потом сама коротко чмокает в губы. А затем отбегает к колесу обозрения, смеясь, и оглядывается на него. Они такие чудесные, что у Элис вот-вот остановится сердце.

Луэлла, опустив расческу, раздраженно цыкает:

– Может, сама себе прическу сделаешь?

– Прости, прости! – извиняется Элис, снова запрыгивает на стул, и Луэлла возвращается к мучительным попыткам завить и уложить ее блеклые русые волосы, слишком короткие и непослушные. «Очень современно», – на прослушивании сказал про них Джои.

– Ты бы попробовала парик, – предлагает Вивьен, причмокивая губами, чтобы равномерно распределить помаду. Элис как-то даже тренировалась перед зеркалом, пытаясь повторить этот звонкий бесстыдный поцелуйчик. Веселая Вив, гвоздь программы! Плакаты с ее портретом украшают выход на сцену, и неудивительно: всем нравятся упругие локоны блестящих черных волос и большие голубые глаза, одновременно наивные и распутные. Самое то для их нового номера, который уже шесть городов подряд поражает что министров, что школьных учителей. Ничего подобного свет еще не видывал – именно поэтому их и позвали на ярмарку.

– Выход, дамы! Пять минут до выхода! Пора рекламировать шоу! – В двери тесного фургона врывается Джои, бойкий, как шмель, в нефритово-зеленом жилете, расшитом пайетками, и блестящих черных штанах со слегка потертыми швами. Элис вскрикивает от неожиданности, прижимая руку к груди.

– Ну и пугливая вы, мисс Темплтон! Прямо молодая кобылка, – говорит Джои и треплет ее по щеке. – Или школьница. Правильно, так и надо!

– Скорее жеребец, которого ведут на кастрацию, – фыркает Вивьен.

– Ты это к чему, Виви? – хмурится Джои.

– Да так. У нашей Элис много талантов. Весьма неожиданных, я бы сказала, – отвечает она и тянет себя за локон, проверяя его упругость. Потом вновь недовольно берется за щипцы для завивки.

– Да, в отличие от некоторых, я не забываю шаги, когда танцую, – парирует Элис, сдерживая яркую вспышку ненависти.

– Ну что вы, что вы, – Джои хлопает в ладоши, – никаких драк, девочки! Только за дополнительную плату.

А ведь раньше платили. У Луэллы и вовсе был номер с факелами, во время которого мужчины заглядывали ей под юбку, как на приеме у гинеколога. Но в последнее время все вдруг стали особенно нравственными, и Джои ловко подстроился под новые веяния.

Бесконечные разъезды по стране, череда выступлений и ярмарок сплотила их труппу, сделала их семьей. Они так далеко – за тысячи миль от Кайро (хотя Джои называет его Каиром, словно Элис уехала из Египта, а не Иллинойса; а все потому, что у нее «скулы, как у истинной Нефертити!») и всех оставшихся там знакомых. Останься она там, и попросту умерла бы – если не от скуки, так от рук дядюшки Стива уж точно. Поэтому, когда в 37-м году река вышла из берегов, Элис покинула не только место наводнения, но и сам Кайро, а вместе с ним – прошлую жизнь. Спасибо, река Огайо, славься имя твое!

Джои хватает Еву за задницу, пока та натягивает каблуки, и довольно похлопывает по ягодицам. Подмигивает Элис.

– Пышные формы, принцесса! Вот что любят мужчины. Давай, вот заработаешь много денег, купишь много булочек, отрастишь себе фигуру и будешь зарабатывать еще больше!

– Хорошо, мистер Маламатос. – Элис приподнимает полы бело-зеленой юбчонки, отвешивая ему неловкий реверанс. Джои оглядывает ее, опираясь на трость, набалдашником которой служит нефрит размером с кулак, якобы настоящий. Его брови шевелятся, вытанцовывая водевиль. «Совокупляющиеся гусенички» – так он сам их окрестил.

А потом рука его тянется вниз, к юбке. На мгновение Элис в ужасе замирает – боится, что Джои схватит ее между ног, – но он просто поправляет плиссированную ткань.

– Так лучше, – говорит он. – Не забывай, принцесса, это семейная ярмарка.

Он выскальзывает из фургончика и взбирается на импровизированную сцену, прикрытую тентом, увешанным соблазнительными плакатами с Вивьен, которые должны подогреть интерес к выступлению.

– Подходите, дамы и господа, не стесняйтесь, – тут же заливается он, – я хочу рассказать вам о сегодняшнем представлении! Но позвольте предупредить: ничего неприличного мы тут не показываем! Никаких купальников, обручей и запретных танцев живота!

– И зачем вы тогда нужны? – кричит кто-то в толпе.

– Отличный вопрос, сэр! – Джои оборачивается к нему, широко улыбаясь. – Мы приготовили для вас кое-что куда более ценное. Мы приготовили знания!

Толпа разражается свистом и насмешливыми криками, но Джои уже заинтересовал их, а ведь девушки на сцену еще даже не вышли.

– Подходите-подходите, не бойтесь! Смотрите в оба! Представляю вашему вниманию – само воплощение невинности, прелестная мисс Элис!

Кулисы разводят в стороны, и на сцену выходит Элис, пытаясь привыкнуть к бьющему в глаза солнцу. На ней – костюмчик чирлидерши: шерстяная плиссированная юбочка с зелеными вставками, белая спортивная курточка с вышитым зеленым рупором и латинской буквой V (когда Джои принес ее, то шутил, что эта буква осталась от латинской же «девственности»), гольфы и ботиночки.

– Иди к нам, милая, поздоровайся!

Она весело машет толпе, которая прильнула поближе, словно дети в тире, и поднимается по ступенькам. А когда выходит на сцену, то делает колесо и останавливается прямо рядом с Джои.

– Ну ничего себе! – говорит тот восторженно. – Похлопайте, люди! Такая чудесная девочка, согласитесь? Шестнадцать лет, до сих пор нецелована… Ну, это пока.

– Пока? И что дальше? – Со скептиками работать проще всего. Заинтересуй их – и все, толпа ваша. Элис знает, что на таких крикунов нацеливаются сразу, стоит им только зайти в шатер.

Джои расхаживает по сцене.

– А дальше? Дальше, дальше, дальше. – Он берет Элис за руку, словно хочет пуститься в пляс, и разворачивает ее к толпе. Она опускает глаза в притворном смущении, касаясь ладонью щеки, но поглядывает на людей сквозь ресницы – ей интересно, что они думают. У самой кромки толпы она замечает подростков, которых видела раньше. Девушка улыбается во весь рот, а вот парень косится настороженно.

Джои заговорщицки понижает голос, приманивая аудиторию ближе к сцене. Обходит Элис кругом.

– Все мы знаем мужчин, которые любят лишать дам невинности. Срывать ее, так сказать, как вишенку с дерева.

Он делает вид, что подносит воображаемую ягоду ко рту и чувственно прикусывает ее. Ждет несколько секунд, выдерживая напряжение, а потом резко проворачивается на месте и указывает на ступеньки концом трости.

– А слышали ли вы о молоденькой домохозяйке, которую раздирает противоестественная, неудержимая страсть?

Из-за кулис появляется Ева в подпоясанном домашнем халатике и расшитой бисером маске. Она поднимается по ступеням, касаясь руками груди. Джои качает головой, якобы не замечая, как ее пальцы теребят одежду и поглаживают округлые груди.

– Этой бедной молодушке приходится скрывать свою личность, чтобы уберечь остатки достоинства – посмотрите, что за печальное создание, погрузившееся в пучины развратных фантазий! Настоящая нимфоманка, дамы и господа!

Ева развязывает халатик, демонстрируя всем кружевной пеньюар, и Джои в притворном ужасе бросается прикрывать ее.

– Прекрасные дамы, уважаемые господа! Здесь вы не увидите пошлости, которой так любят щеголять низкосортные выступления, надеясь возбудить вас и пощекотать нервы! Мы хотим предупредить вас! О том, как опасны упадничество и слепые желания – и как легко сбить слабый пол с истинного пути! Но бывают и те, кто давно позабыл этот путь… Я представляю вам…

Вивьен распахивает кулисы и выходит навстречу толпе – на ней надета узкая строгая юбка, губы накрашены алым, а волосы собраны в пучок.

– Блудница! Развратница! Потаскуха! Нечестивая искусительница! Амбициозная секретарша, положившая глаз на начальника. Никакая жена ее не волнует! Женщины, учитесь узнавать их в толпе. Мужчины, учитесь противостоять соблазну. Распутная хищница в алой помаде выходит на охоту!

Вивьен оглядывает публику, уперев руку в бедро, а потом распускает волосы, и они водопадом падают ей на плечи. В отличие от несчастной бедняжки Евы, Вивьен демонстрирует свою похоть, как иная женщина – норковую шубу.

Джои продолжает вещать, распаляя толпу:

– Все это и многое другое ждет – только сегодня, только сейчас! Мы научим вас противостоять аморальности! Приходите – и вы увидите, как низко и как легко может пасть женщина! Вас ждут проститутки и наркоманки! Женщины, ставшие рабынями собственных жгучих желаний! Ненасытные черные вдовы и некогда невинные испорченные девчонки!

Подростки наконец не выдерживают, и парень тянет девушку за собой – искать развлечения почище, судя по тому, как он косится в сторону сцены. Все остальные участницы труппы давно выработали иммунитет к презрению, но к лицу Элис тут же приливает горячий стыд. Покраснев, она опускает глаза – в этот раз искренне, без притворства, – а когда вновь поднимает голову, то видит его.

Стройный, немного небрежно, но хорошо одетый мужчина, красивый, но со сломанным носом. Он стоит у самого выхода и смотрит прямо на нее – но не так, как обычно смотрят мужчины. Нет ни волчьего голода, ни нарочитой бравады. Одно упоение. Словно он знает ее – знает все ее тайны. Это всеобъемлющее внимание так поражает ее, что она зачарованно смотрит в ответ и едва не пропускает мимо ушей прощальную речь Джои. Мужчина улыбается, и у Элис голова идет кругом. Она не может отвести взгляд.

– Дамы и господа, наше шоу пленит вас! – Он взмахивает тростью, указывая на девушку в толпе, и та смущенно улыбается. – Загипнотизирует! – Теперь наконечник трости направлен на крикуна из толпы. – Буквально парализует! – Он вскидывает трость, замирает, подрагивая. Но лишь на мгновение, потому что потом он всем телом поворачивается ко входу в шатер. – Но сначала купите билет! Всего три шоу, дамы и господа. Приходите, приходите, поучитесь у нас!

Джои поспешно уводит девушек через лестницу в противоположном конце сцены, поглядывая на народ, живо потянувшийся к кассам.

– Что, даже без колеса? – ворчит он на Элис, но она даже не замечает, потому что то и дело оглядывается, выискивая мужчину в толпе. К счастью, он никуда не ушел: наоборот, стоит в очереди за билетом. Заглядевшись, она случайно наступает на пятку Евы, спускающейся перед ней, и они чуть не скатываются со сцены кубарем, как молочные бутылки, выстроенные в неустойчивую пирамидку.

– Прости, прости, – шепчет она.

Смущение только усиливается, когда она выглядывает из-за кулис и замечает мужчину в море зрителей, пытающихся занять местечко поближе. Продавцы конфет уже завели свою привычную песню.

– Купите конфетки – получите приз! – забалтывает Бобби пару пожилых людей, а вот Микки замечает стоящего в одиночестве мужчину и выбирает его своей добычей.

– Эй, друг, хочешь поучаствовать в розыгрыше? – спрашивает он. – Попробуй новые конфеты, «Анна Бель Ли» – новинка, только появились в продаже. Знаешь что? Мы настолько уверены, что они придутся всем по вкусу, что вложили в некоторые коробки подарки. Мужские и женские часы, зажигалки, наборы ручек и бумажники! Давай, попытай удачу! Всего пятьдесят центов! Выгодное предложение! Ну, что скажешь?

Но мужчина даже не смотрит на него; его внимание приковано к сцене. Он ждет Элис – она абсолютно в этом уверена.

Из-за него она нервничает – так сильно, что чуть не срывает свой номер. Сценический свет ослепляет, она не видит зрителей, но чувствует его взгляд. Она пропускает реплику, неудачно делает сальто и чуть не падает со сцены. К счастью, это не вредит номеру: она играет чирлидершу, которую Микки в модном костюме накачал наркотиками пополам с обещаниями. В конце выступления Элис облокачивается о фонарный столб, одетая в откровенное платье и туфли на каблуках – она лишилась невинности, окончательно поддалась, как объявляет Джои с затаенным дыханием, «своим низменным потаенным желаниям». Свет гаснет, и она поспешно уходит, уступая место нимфоманке, свободно раскинувшейся на ложе, которое выносят на сцену два крепких молодых паренька.

– У кого-то появился воздыхатель, – насмешливо замечает Вивьен. – Интересно, он в курсе, что под оберткой не приз, а пустышка?

И Элис не выдерживает – бросается на нее с кулаками, царапает лицо, дергает за идеальные локоны, сбивает с носа очки. Вивьен падает с таким грохотом, что Джои приходится повысить голос:

– …Но кто бы мог подумать, что вся та любовь, вся сокровенная близость их первой брачной ночи разбудит в его жене ненасытную жажду, трепетом отдающуюся внутри?

Луэлла с Микки оттаскивают ее. Вивьен встает, с улыбкой касаясь царапин на щеке.

– И это все, Элис? Что, никто не учил тебя драться как девчонка? – И пока Элис захлебывается в рыданиях, безвольно провиснув в руках Луэллы и Микки, Вивьен отвешивает ей пощечину, кольцами рассекая лицо.

– Господи, Вив! – шипит Микки, но она уже идет к сцене. И вовремя, потому что в это мгновение Ева сбрасывает с себя пеньюар, демонстрируя зрителям прелести, но лишь на секунду, потому что свет тут же гаснет. Но приличная публика все равно разражается пораженными и возмущенными вздохами, а с задних рядов доносится свист и улюлюканье. Вивьен выходит на сцену, а Ева спускается, обнаженная и ухмыляющаяся.

– Черт, можно подумать, они голых женщин не видели… О господи, Элис, что случилось?

Ева с Луэллой отводят ее в гримерную, помогают смыть кровь и находят мазь среди запасов Луэллы – у нее целая аптека всевозможных лосьонов и масел. Но они молчат, и Элис понимает: все очень плохо.

Однако худшее ждет впереди.

После выступления Джои просит ее подойти в фургончик. Он абсолютно серьезен – никаких больше шевелящихся бровей.

– Раздевайся, – непривычно холодно говорит он. На ней до сих пор костюм падшей женщины: красные туфли на высоких каблуках и облегающее платье.

– Я думала, мы таким не занимаемся, – пытается пошутить Элис, но выходит фальшиво.

– Сейчас же, Элис.

– Я не могу.

– Ты сама все понимаешь.

– Джои, пожалуйста.

– Думаешь, я не знаю, почему ты всегда переодеваешься в туалете? Почему носишь с собой эластичные бинты?

Элис коротко трясет головой.

– Покажи, – повторяет он мягче.

Дрожащими руками Элис спускает лямки платья; оно падает на пол, открывая плоскую грудь и сложную перевязь, стягивающую гениталии. Джои хмуро оглядывает их.

Она всю жизнь с этим боролась. С Лукасом Цигенфойсом, живущим внутри. Или это Элис живет у него внутри – живет и ненавидит его тело, тот мерзкий, отвратительный кусок плоти, болтающийся между ног, который она перевязывает, но никак не наберется смелости отрезать.

– Ладно, хватит. – Джои жестом показывает ей одеваться. – Ты зря теряешь с нами время. Поехала бы в Чикаго. В Бронзвилле устраивают шоу с такими, как ты. Можешь даже устроиться в цирк. Им нужны гермафродиты и бородатые леди. Бороду отрастить сможешь?

– Я не хочу выступать в шоу уродцев.

– Такова жизнь, принцесса.

– Можно мне остаться у вас? Вы же не знали. И никто не узнает! Я справлюсь, Джои, обещаю. Пожалуйста.

– Ты хоть представляешь, что будет, если люди увидят? Или наша болтушка начнет пускать сплетни? Ты ее так взбесила, что я и не удивлюсь.

– Уедем в другой город. Мы же сбежали из Бертона, когда Микки переспал с дочкой казначея.

– Это разные вещи, принцесса. Людям нравится, когда их обманывают, но всему есть предел. Нас выставят отсюда взашей. Устроят самосуд. Стоит какому-нибудь недотепе заметить, как ты обвязываешься, или запихнуть руку тебе под юбку до того, как Бобби прибежит защищать твою честь, – и все, нам конец.

– Тогда я не буду выступать. Я могу продавать конфеты. И убираться, готовить, помогать девочкам с костюмами и макияжем…

– Прости, Элис. У нас семейное шоу.

* * *

Она не выдерживает. Выпархивает из фургончика в слезах, как голубка из рукава фокусника. И тут же оказывается в его объятиях.

– Ну же, милая, осторожнее. Все в порядке?

Она не верит своим глазам. Это он. Он дождался ее. Слова не идут – она лишь всхлипывает и загнанно дышит; закрывает лицо руками, и он крепко прижимает ее к груди. Еще никогда ей не было так хорошо рядом с кем-то. Она поднимает на него взгляд – глаза у него блестят, будто он сам вот-вот заплачет.

– Не надо, – произносит она, с отчаянной нежностью касаясь его лица длинными, тонкими пальцами (девчачьими, как всегда говорил ее дядя). Ее тянет к нему с немыслимой силой. Она тонет в его глазах.

Его тоже переполняют чувства – она видит их и приникает к его губам поцелуем. Прикосновение обжигает, и, когда он отстраняется в изумленном восторге, Элис чувствует в его выдохе сладкий вкус карамели.

– Ты поразительная, – говорит он. Что-то терзает его изнутри – Элис видит в глазах эту пытку. «Не сдерживайся, – думает она. – Поцелуй меня снова. Я твоя».

Луэлла постоянно твердит, что ясновидящая – но мужчина словно действительно обладает даром, потому что смотрит на Элис так, будто прочитал ее мысли, и все сомнения покидают его.

– Давай сбежим, Элис. Кто нас здесь держит?

«Давай», – почти произносит она. Но Джои все портит. Вялый шмель, выползший на ступени фургона.

– Эй, мужик, ты что себе позволяешь?!

Незнакомец отпускает ее. Джои скачет по лесенке, размахивая тростью с нефритовым набалдашником.

– Наше шоу подобных услуг не оказывает. Убери-ка руки, приятель.

– Это не ваше дело.

– Ах, прошу прощения. Тебе что, непонятно, урод? Руки убрал, живо.

– Уходи, Джои, – говорит Элис. От спокойствия, наполняющего ее, кружится голова.

– Прости, принцесса. Нельзя. А то оглянуться не успеешь, и от деревенщины отбоя не будет.

– Ничего страшного, – отвечает ее любимый, легко приподнимая шляпу в ответ на гневные крики Джои. Но он собирается уходить. Элис в панике хватает его за руку.

– Нет! Не бросай меня.

Он легко касается пальцами ее подбородка.

– Я за тобой вернусь, Элис, – говорит он. – Обещаю.

Кирби

27 августа 1992

Кирби размещает объявления каждую первую субботу месяца, а почту забирает по четвергам. Обычно приходит одно-два письма, и только один раз она насчитала шестнадцать с половиной, если учитывать открытку, исписанную оскорблениями.

Если Дэн в городе, она приходит к нему, чтобы не читать их в одиночестве. Сегодня он готовит зубатку с пюре, и она просматривает сегодняшнюю добычу, пока он хлопочет на кухне.

Первое, что нужно сделать – рассортировать письма по категориям: трагично, но бесполезно, может пригодиться и откровенный бред.

От некоторых писем на глаза наворачиваются слезы. Как те, что прислал ей мужчина, у которого застрелили сестру. Восемь страниц, исписанных с двух сторон: детальный рассказ, как она погибла в случайной перестрелке. Рядом с ней нашлись только гильзы – ничего необычного в такой ситуации.

Другие балансируют на грани безумия. От женщины, которая видела призрак матери, погибшей от рук воров, забравшихся в дом, – она просила не забывать кормить кошку; от юноши, который винил себя за смерть своей девушки – если бы он сразу отдал часы грабителям, они бы не выстрелили и она бы не умерла. Эти часы теперь преследуют его повсюду: он видит их в журналах, в витринах, на рекламных щитах и запястьях прохожих. «Неужели меня наказывает Господь?» – написал он.

Кирби отвечает на письма, даже если не находит в них ничего полезного: искренне благодарит за ответ, рассказывает, где можно получить бесплатную помощь, и прикладывает информацию о группах поддержки потерпевших, которую накопал для нее Чет.

За несколько месяцев только два случая привлекли внимание Кирби. Первый – девушка, зарезанная у ночного клуба, на шее которой висел старинный русский крестик. Но письмо прислал ее парень, состоявший в банде. Он просил Кирби забрать крестик из отделения полиции, потому что раньше тот принадлежал его матери, а сам обратиться к ним не мог, потому что девушку убили из-за его делишек.

Второй жертвой был парень-подросток («Кто знает, – подумала тогда Кирби, – вдруг найдется какая-то связь?»), найденный в тоннеле, который облюбовали скейтеры. Его забили до смерти, а в рот засунули оловянного солдатика. Убитые горем родители сидели на застеленном пледом диване в своей гостиной и держались за руки так, словно их ладони слились воедино. Они так надеялись, что Кирби знает про смерть их сына. «Почему? – спрашивали они. – Пожалуйста, мы просто хотим знать, что случилось. Разве он это заслужил?» Общаться с ними было мучительно больно.

– Как там Джей? Прислал что-нибудь новенькое? – спрашивает Дэн, оглядываясь через плечо. Джей часто им пишет – присылает фотографии ярко накрашенной рыжеволосой девушки, позирующей в качестве жертвы разнообразных преступлений. Это либо сама Джей, если она женщина, либо его девушка. На одной фотографии она изображена утонувшей в пруду: на ней пышное белое платье, а волосы облаком расплываются вокруг головы. На другой девушка одета в черное кружевное белье с перчатками до локтей; она сжимает в руках белую розу, а вокруг расползается лужа крови, подозрительно напоминающая краску.

Как и всегда, новую фотографию Кирби находит в черном конверте – Джей, запрокинув голову, сидит в кожаном кресле, раздвинув ноги в чулках и армейских ботинках. На стене за ней виднеются брызги крови, а в обмякших наманикюренных пальцах висит револьвер.

– Да это точно какой-нибудь студент из художки, – ворчит Кирби. – Они не отвечают на письма Джей, но поток извращенных фантазий это не останавливает.

– Уж лучше художка, чем киношкола, – легко отвечает Дэн, вспарывая рыбу.

– Что, до сих пор интересно? – усмехается она.

– Что?

– Переспали мы или нет.

– Да уж хоть раз переспали, конечно. Он же твоя первая любовь. Чего тут гадать?

– Ты же знаешь, что я не об этом.

– Какое мне дело? – Он пожимает плечами так, словно его это совсем не волнует. Честно сказать, это довольно обидно.

– Ну и ладно. Тогда я ничего не скажу.

– Но документалку все же советую не снимать.

– Смеешься? Я даже на шоу Опры отказалась идти.

– Ай, твою мать! – вскрикивает он, обжегшись паром картошки, с которой сливал воду. – Серьезно? Я не знал.

– Точнее, мама отказалась. Я еще лежала в больнице. Она разозлилась на журналистов, говорила, что все они козлы, которые либо всеми правдами и неправдами пытаются взять у меня интервью, либо перестают отвечать на звонки.

– А, – виновато говорит Дэн.

– Меня постоянно звали принять участие в разных ток-шоу. Всем хотелось на меня поглазеть. Неприятно. В общем-то я из-за этого и уехала. Хотела сбежать.

– Понимаю.

– Так что не парься. Я намекнула Фреду, куда он может засунуть свою документалку.

Кирби подносит к носу персиковый конверт и принюхивается.

– Как вкусно пахнет. Явно не к добру.

– Надеюсь, о моей рыбе ты другого мнения.

Усмехнувшись, Кирби разрывает конверт. «Поселение Святой Елены», – гласит обратный адрес. Внутри лежат два желтоватых листа, исписанных с обеих сторон.

– Читай уже, – просит Дэн, разминая картошку. Комочков в ней точно не будет, чем он явно гордится.

Уважаемый м-р К.М.

Честно сказать, я не ожидала, что напишу Вам. Поначалу я сомневалась, но не смогла удержаться, поскольку Ваше (довольно расплывчатое) объявление напомнило мне о семейной тайне, которую я давно пыталась раскрыть. Она немного выходит за указанные Вами временные рамки, но все же.

Рассказывать Вам об этом немного страшно, ведь я не знаю, зачем Вы разместили объявление. Чего Вы хотели добиться? Собрать материал для научной работы или удовлетворить свое мрачное любопытство? Может, Вы работаете в полиции? Или просто хотите нажиться на человеческом горе?

Не буду расписывать здесь все мои размышления. Чтобы добиться чего-то в жизни, нужно рискнуть, поэтому я решила воспользоваться возможностью и написать Вам. Надеюсь, что Вы ответите мне, даже если из одного лишь праздного любопытства.

Меня зовут Нелла Овусу, в девичестве Джордан. Мои родители погибли во время Второй мировой войны: отец умер при исполнении, а маму зарезали в Сенеке зимой 1943 года, но убийцу так и не нашли.

Мои братья – нас разлучили, отправив по разным детским домам, а в дальнейшем и семьям, однако во взрослом возрасте мы смогли разыскать друг друга – считают, что я принимаю все слишком близко к сердцу. Но я старше них. Я хорошо ее помню.

В своем объявлении Вы указали, что Вас интересуют «необычные находки».

Когда тело моей матери предали земле, нам вернули все, что у нее было, включая бейсбольную карточку.

Я акцентирую на ней внимание, потому что мама не интересовалась бейсболом. Я не знаю, откуда при ней могла оказаться бейсбольная карточка. Если Вы уточните, какие именно «находки» Вас интересуют, и природа ваших намерений меня устроит, я могу рассказать о ситуации более подробно. Однако вынуждена предупредить, что в последнее время мне нездоровится.

Надеюсь, Вы вскоре ответите и не оставите меня терзаться догадками.

С наилучшими пожеланиями,

Н. Овусу

– Ну и бред, – тут же заявляет Дэн, поставив тарелку на столик перед Кирби.

– Не знаю. Мне кажется, стоит ей написать.

– Если тебе нечем заняться, могу подкинуть работу. У нас скоро игра в Сент-Луисе, нужно собрать информацию.

– На самом деле я подумывала написать про мои поиски. Серию статей, может. Назову их «Дневник убийства».

– «Сан Таймс» такое не напечатает.

– А я их опубликую в журнале. «Люмпен Таймс» или «В глазах Стива Альбини мы полный отстой» точно меня не прогонят.

– Такое ощущение, что ты говоришь на незнакомом мне языке, – шамкает Дэн, набив рот картошкой.

– Так ты начинай идти в ногу со временем, бро, – пожимает плечами она, пародируя Барта Симпсона.

– А можно. Говорить. По-английски? – отвечает Дэн, как наглый турист, приехавший в чужую страну.

– Это все малотиражные альтернативные издания.

– Кстати об изданиях. Правда, крупнотиражных и не особо альтернативных. Чет передал. Сказал, что тут никого не зарезали, но кроме тебя никто это безумие не оценит. – Он достает из потрепанного кожаного чемодана газетную вырезку – небольшую полоску бумаги.

Плоды облавы: старинные купюры обнаружены в наркопритоне

ЭНГЛВУД – Результатом полицейского налета на наркопритон в Энглвуде стали не только ампулы с крэком и героином. В квартире Тонила Робертса, известного наркоторговца, были обнаружены несколько единиц огнестрельного оружия, а также устаревшая валюта, датированная 1950 годом – так называемые «серебряные сертификаты» общим номиналом в 600 долларов. Такие купюры легко отличить по синей печати на лицевой стороне. Полиция предполагает, что деньги были обнаружены в старинном тайнике, и предупреждает владельцев магазинов, что они не являются законным платежным средством.

– Передавай Чету спасибо, мне очень приятно, – искренне произносит она.

– Кстати, я могу похлопотать и устроить тебя к нам на работу, когда выпустишься, – предлагает Дэн. – Даже в светскую хронику, если захочешь.

– И себе спасибо передавай, Дэн Веласкес, мне тоже очень приятно.

Он краснеет и утыкается взглядом в вилку.

– Если, конечно, ты не сбежишь от нас в «Трибьюн» или какой-нибудь подпольный журнал.

– Я как-то пока не задумывалась.

– Ну что, пора начинать. Вот раскроешь ты свое дело, и что дальше?

Но он говорит так, что становится ясно: Дэн не верит, что Кирби его раскроет.

– Очень вкусная рыба, – отвечает она.

Харпер

10 апреля 1932

Впервые в жизни Харпер не хочет кого-то убивать. А все из-за того, как та ярмарочная девчонка поцеловала его – с любовью, надеждой и страстью. Разве желать любви – это плохо? Однако он знает, что тянет время, пытаясь отложить неизбежное. Он должен охотиться за ней в будущем, а вместо этого прогуливается по Стейт-стрит как ни в чем не бывало.

И кто бы мог подумать? Он натыкается на знакомую медсестричку, разглядывающую витрины рука об руку со своим новым мужчиной. Она чуть поправилась, и пальто у нее поновее. «А ей идет», – думает он и распознает в своих мыслях ревность. Ее ухажер ему тоже знаком: тот самый доктор из больницы, с львиной гривой волос и в хорошем кашемировом шарфе. В последний раз Харпер видел его в 1993-м, когда нашел мертвым в помойке.

– Привет, Этта, – говорит Харпер, придвигаясь слишком уж близко, практически наступая на ноги. Так он чует ее парфюм: цитрусовый, сладкий. Как у шлюхи. Как раз для нее.

– Ох, – выдыхает Этта, и на лице ее мелькают узнавание и обида, которые быстро сменяет злорадство.

– Ты его знаешь? – неуверенно улыбается врач.

– Вы мне ногу лечили. Значит, не помните меня, док? Как жалко.

– А, да, – тут же отзывается он, будто сразу же его вспоминает. – И как нога, голубчик?

– Прекрасно. Почти не пользуюсь костылем. Хотя иногда он очень мне помогает.

Этта поближе прижимается к доктору, явно пытаясь досадить Харперу.

– А мы тут в театр идем.

– И ты даже не потеряла туфлю, – замечает Харпер.

– О да, я в них еще потанцую, – фыркает Этта.

– Не уверен, что мы успеем на танцы, – говорит доктор, путаясь в их разговоре. – Но если ты хочешь, то почему бы и нет?

Он смотрит на Этту, будто не знает, правильно ли ответил. Харпер знаком с такими мужчинами – женщины вертят ими как могут. Они думают, что самые главные, а на самом деле сделают все, чтобы произвести впечатление, и даже не представляют, к чему это может привести.

– Ну, не буду мешать. Мисс Этта. Доктор. – Харпер кивает им и уходит, не дожидаясь, пока мужчина придет в себя.

– Была рада увидеться, мистер Кертис! – через плечо отзывается Этта. Перестраховывается – или просто подначивает его.

Следующим вечером он дожидается, пока добрый доктор закончит работать, и следует за ним до дома. Говорит, что хочет позвать на ужин – поблагодарить за лечение. А когда тот вежливо отказывается от приглашения, Харпер достает новый нож и силой приводит его к Дому.

– Мы на секундочку, – говорит он, заставляя мужчину пригнуться, проходя под прибитыми досками, закрывает дверь, а потом открывает ее в будущее, шестьдесят лет спустя.

Судьба доктора предопределена – он даже не сопротивляется. Только слегка. Харпер приводит его к помойным бакам, а потом душит собственным же шарфом. Сложнее всего оказывается затолкнуть его внутрь.

– Ты не волнуйся, – говорит он лиловому трупу, – скоро я принесу тебе друга.

Дэн

11 сентября 1992

Самолеты дают перспективу. Позволяют взглянуть на мир под новым углом. Земля кажется совсем крохотной, далекой, как девушка, оставшаяся где-то внизу, – она такая же нереальная, как мазки облаков, проплывающие по синему небу.

Здесь совсем другой мир, и он подчиняется строгим правилам. Все знают, что делать в случае катастрофы. Достать спасательный жилет. Надеть кислородную маску. Приготовиться к столкновению. Как будто это поможет, если самолет загорится. Ах, если бы только в остальных сферах жизни действовали такие простые плацебо!

Пристегните ремень безопасности. Верните раскладной столик в исходное положение. И не заигрывайте со стюардессами, дорогой пассажир, особенно если вы уже немолоды, у вас нет густых волос и, желательно, места в бизнес-классе, где можно поудобнее переставить ноги, раз уж хватает пространства, и продемонстрировать всем свои блестящие ботинки и хлопковые дизайнерские носки.

Все, больше Дэн ни за что не полетит в первом ряду эконома, откуда прекрасно слышно, как за занавеской предлагают шампанское и доносится запах настоящей еды, а не размокших рулетиков с индейкой. Особенно ночным рейсом.

– Да они просто издеваются, – бормочет он Кевину. Но Кевин не слышит, потому что сидит в наушниках, из которых доносятся низкие басы, из-за искажения звучащие даже хуже самой музыки, и листает бортовой журнал, забитый рассказами о дорогущих отелях. В итоге Дэн остается наедине с мыслями, которых так пытается избежать. Потому что думает он только о ней.

Отвлечься надолго не получается. Он начинает работать над статьей, погружается в игровую статистику (люди, считающие спорт хобби для дураков, явно никогда не рассчитывали средние показатели попаданий по мячу и количество очков, заработанных командой стараниями бэттеров), но мысли так и вертятся на периферии, как пес, пытающийся зализать рану на боку. Самое ужасное, что даже попсовые песни о любви внезапно обрели смысл – и это наглядно демонстрирует масштаб проблемы.

Но шансов у него никаких – скорее Кевин укатит на альпийский курорт из журнала кататься на лыжах в компании голливудских старлеток. Дэн снова вспоминает развод; хуже отчаяния, предательства и всех ужасных вещей, что они наговорили друг другу, были проблески тщетной надежды.

Им нельзя быть вместе. Он слишком измучен, она – молода, и оба изрядно потрепаны жизнью. Он принимает сочувствие за влюбленность. Нужно лишь переждать, сдержаться, не выставить себя идиотом. Время лечит. Чувства проходят. Проблески гаснут. Вот только шрамы все равно остаются.

Первое, что встречает Дэна в отеле Сент-Луиса, куда он заселяется, – сообщение на автоответчике. Номер привычно безликий: на стене висит непритязательная картина, из окон открывается вид на парковку. Единственное, что отличает его от всех остальных, – красный мигающий огонек на телефоне. «Это она», – говорит сердце. «Замолкни», – отвечает он. «Но ведь это она». От восторга спирает дыхание.

«Привет, Дэн, это я. Перезвони, как приедешь».

«Чтобы прослушать сообщение еще раз, нажмите один. Чтобы перезвонить, нажмите три. Чтобы удалить сообщение, нажмите семь. Чтобы сохранить сообщение, нажмите четыре».

– Привет, – в два часа ночи раздается ее бодрый голос. – Ты чего не звонишь?

– Я не звоню? Это ты не берешь трубку.

Лучше не уточнять, что он звонил несколько раз. Сначала из комнаты прессы во время скучнейшего девятого иннинга. Потом из таксофона у бара, куда затащили коллеги, – ему надоело потягивать колу и пытаться наскрести достаточно энтузиазма, чтобы обсудить кражу баз Оззи Смитом и безумную игру Оливареса. «Да ты видел, как он заехал по мячу Ариаса?» – все бесновался Кевин.

А между звонками он переслушивал ее сообщение. Шесть раз подряд. Один-четыре-один-один-один-один. Лучше бы радовался победе своей команды.

– Прости, – отвечает она. – Я была в баре.

– С Фредом?

– Нет, дурень. Забудь уже про него. С редактором из «Скримин’». Ее заинтересовал мой «Дневник убийства».

– Все-таки хочешь его написать? Уверена? У тебя и так забот много.

У него же вышел нейтральный тон? Как на него переключиться? Дэн ведь видел, как с людьми общаются телевизионные репортеры: вежливо, но отстраненно, чуть приподняв бровь.

– Ну, я же не буду браться за него сию же секунду. Пришлю им статьи, когда напишу. Если вообще напишу. Посмотрим.

– Ну ладно. Как прошла встреча с женщиной, которая писала про бейсбольную карточку?

– Весьма печально, если честно. Оказывается, она живет в доме престарелых. Меня встретил ее муж, он заведует ганским рестораном в Белмонте. Сказал, что у нее ранняя стадия Альцгеймера, хотя ей даже семидесяти нет. Наследственность. Из-за этого часто бывают провалы в памяти. То она прекрасно соображает, то вообще все забывает.

– Вы пообщались?

– Да, немного. Выпили чаю. Она постоянно называла меня Марией. Так звали ее ученицу в вечерней школе – она занималась повышением грамотности населения.

– Ой-ой.

– Но муж у нее чудесный, мы потом еще час разговаривали. Обсудили письмо. Он сказал, что все так и было: ее маму убили в 1943-м, жуткое было дело. Когда полиция вернула семье вещи, среди них была бейсбольная карточка, которую якобы нашли на ее теле. Сначала она хранилась у ее родственников, а после их смерти перешла к ней.

– И что это за карточка?

– Погоди, я уломала девушку из администрации сделать мне копию. – Из трубки доносится шелест бумаг. – Так, нашла. Джеки Робинсон, «Бруклин Доджерс».

– Шутишь? – автоматически вырывается у него.

– Тут так написано, – огрызается Кирби.

– Она умерла в 1943-м?

– Да. У меня даже копия свидетельства о смерти есть. Я знаю, что ты думаешь. Я все понимаю. Но у серийных убийц ведь бывают помощники. Хиллсайдские душители из Лос-Анджелеса, например, вместе насиловали и убивали девушек.

– Как скажешь.

– Просто поверь. Мне кажется, тут есть связь. С моим делом. Это могли быть отец и сын. Взрослый психопат, обучивший младшего. Не обязательно родственники, на самом деле. Если он еще жив, ему должно быть за девяносто. Но его сообщник продолжает оставлять на телах сувениры – это традиция. Винтажный убийца не один, Дэн, их несколько. Я, Джулия Мадригал, бог знает кто еще – мы все пострадали от рук младшего. Я хочу покопаться в коробках, которые мы отложили. Возможно, все началось куда раньше.

– Прости, Кирби, но это вряд ли, – мягко говорит он.

– Почему? – резко спрашивает она.

Дэн вздыхает.

– Слышала когда-нибудь о бейсболистах-призраках?

– Чую, что речь не о жутких тварях, терроризирующих скамейки запасных. Ну, знаешь, у которых череп вместо лица, на подачах стоит дьявол, а мяч прямиком из геенны огненной…

– Именно, – перебивает он.

– Подозреваю, правда мне не понравится.

– К сожалению, да. Самый известный призрак – Лу Проктор. Телеграфист из Кливленда, который в 1912 году вписал себя в список игроков «Индианс».

– Но его не существовало.

– В реальном мире – да. Но по записям он был бейсболистом. Кто-то решил пошутить. В 87-м об этом узнали и исключили его имя из реестра, хотя оно провисело там целых семьдесят пять лет. Но зачастую призраки появляются не специально. Стоит только неправильно записать имя, опечататься, и…

– Это не опечатка, Дэн.

– Еще какая. Твоя женщина ошибается. Господи, ты же сама говорила, что у нее Альцгеймер. Послушай меня. Джеки Робинсон – первый чернокожий игрок, который участвовал в главной лиге. Он подписал контракт в 47-м. Ему несладко пришлось – даже в собственной команде издевались, а игроки из других команд играли грязно, постоянно пытались заехать по ногам. Я, конечно, поищу записи, но просто поверь: в 43-м о нем никто не слышал. Он еще даже в бейсбол не играл.

– Какой ты самоуверенный.

– Я разбираюсь в бейсболе.

– Может, она перепутала карточки?

– Я к этому и клоню. Или она, или полицейские. Она же писала, что выросла в приемной семье? Может, они забросили ее вещи на чердак, а когда она уезжала, то случайно прихватила с собой чью-то забытую карточку.

– Хочешь сказать, на трупе карточки не было?

– Не знаю. В полицейском отчете про нее сказано?

– В 1943-м полиции было не до отчетов.

– Ну, значит, карточка – просто пустышка. Зря ты так на нее надеялась.

– Блин, – тихо ругается она.

– Прости.

– Ладно. По фиг. Значит, начну сначала. Дай знать, когда вернешься. Посмотрим, может, повеселю тебя еще какой полоумной бредятиной.

– Кирби…

– Хватит! Думаешь, я не замечаю, что ты просто мне потакаешь?

– А что, кто-то еще рвется тебе помочь? – срывается он в ответ. – Я хоть какую-то третьесортную документалку снимать не планирую!

– Я и сама справлюсь.

– Ну да. А безумными теориями ты с кем будешь делиться?

– С библиотекарями. Они это любят. – Она улыбается – по голосу слышно, – и Дэн тоже не сдерживает улыбки.

– Они пончики любят! Это другое. Поверь, никакой уцененной выпечки не хватит, чтобы тебя столько терпеть.

– Даже с глазурью?

– Даже с кремом, двойным шоколадом и радужной присыпкой! – вопит он в телефон, размахивая руками, будто она его видит.

– Прости, что я на тебя нарычала.

– Да ничего. В твоем возрасте это нормально.

– Круть. Обожаю шутки про возраст.

– Снова твои словечки, – ворчит Дэн.

– Как ты думаешь, карточки могли перепутать?

– Я думаю, что это интересная, но бесполезная история. Знаешь что? Заведи себе папочку для безумных теорий, поглядывай туда иногда, но связи с реальностью не теряй.

«И мне тоже не стоит», – про себя добавляет он.

– Ладно, ты прав. Спасибо. С меня пончик.

– Лучше десять.

– Спокойной ночи, Дэн.

– Спокойной ночи, соплячка.

Харпер

Вне времени

Когда он жил на ферме, у одного петушка случались припадки. Достаточно было посветить ему чем-то в глаза. Летом Харпер часто валялся в высокой траве, от запаха которой кружилась голова, и слепил его солнечными зайчиками, пользуясь осколком зеркала. (Тем же самым осколком он потом отрезал ноги цыпленку, обернув ладонь старой рубашкой.)

Петух мог рыться в земле, бестолково дергая головой в свойственной курам манере, а потом вдруг замирал на месте и остекленевшими глазами смотрел в пустоту. Уже через мгновение он приходил в себя, не заметив ничего необычного. Ту небольшую осечку, которую дал его мозг.

Приходя в Комнату, Харпер ощущает себя таким петухом.

Он может сидеть в ней часами, с края кровати разглядывая собранные сувениры. Они остаются на месте, даже когда он берет их с собой.

Он так часто водил пальцами по именам девушек, что некоторые буквы вот-вот сотрутся. Он помнит, как прикасался к ним. Он не помнит этого совершенно. Что-то из двух вариантов, видимо, правда. При мысли об этом в груди что-то сжимается, будто туго закрученный часовой механизм.

Харпер трет пальцы; они шелковистые от меловой пыли. Вся изначальная ясность пропала. Он обречен. Из-за этого хочется пойти Дому наперекор и посмотреть, что будет. Как тогда, с Эвереттом и грузовиком.

Брат застукал его рядом с цыпленком. Харпер сидел на корточках и смотрел, как тот хлопает короткими крылышками и ползет, беспрестанно пища. Из обрубков ног текла кровь, оставляя в пыли длинный улиточный след. Он услышал Эверетта издалека: «шлеп-шлеп» его разваливающихся ботинок, которые должны были перейти к нему, как к младшему брату. Сощурившись, Харпер поднял на него взгляд – брат просто стоял и смотрел, а из-за слепящего утреннего солнца разглядеть его лицо не получалось. Цыпленок пищал, трепеща крылышками, и полз дальше. Эверетт ушел. Потом вернулся с лопатой и пристукнул его одним точным ударом.

Месиво перьев и склизких внутренностей он забросил в траву за курятником, а Харперу отвесил такую затрещину, что тот рухнул на землю.

– Ты что, не понимаешь, откуда берутся яйца, идиот? – Он помог ему подняться. Никогда не держал на Харпера злость. – Папе не говори.

Харпер об этом даже не думал. Как и в тот день, когда он не подумал дернуть за ручной тормоз.

Харпер и Эверетт Кертис поехали за зерном. Прямо как в каком-нибудь детском стишке. Эверетт пустил его за руль, но Харпер, которому было всего-то одиннадцать, слишком резко свернул и чуть не заехал в канаву. Брат успел вывернуть грузовик на дорогу, но даже Харпер понял, что проколол колесо – резина лопнула, и руль завихлял в руках.

– Тормоз! – заорал Эверетт. – Дави на тормоз!

Он схватился за руль крепче, а Харпер вдавил педаль в пол. Эверетт разбил головой лобовое стекло; перед глазами замелькали расплывающиеся деревья – грузовик развернуло боком, и он остановился посреди дороги. Харпер выключил зажигание. Мотор, щелкнув, заглох.

– Ничего страшного, – сказал Эверетт, держась за шишку на голове. – Я сам виноват, зря пустил тебя за руль. – Он распахнул дверь и вышел на влажный утренний воздух. – Подожди меня.

Харпер выглянул из кабины – Эверетт искал запасное колесо. В кукурузных полях шелестел ветерок; слишком слабый, он не справлялся с жарой – скорее просто перегонял ее с места на место.

Брат вернулся с накидным ключом и домкратом. Пыхтя от напряжения, подсунул его под колесо и приподнял. Занялся болтами: первый сошел легко, а вот второй застрял. Его тощие плечи напряглись от прикладываемых усилий.

– Ты сиди, я сам справлюсь, – крикнул он Харперу, хотя тот и не собирался ему помогать.

Эверетт пнул рукоятку ключа ногой – и грузовик соскользнул с упора. Медленно покатился в канаву.

– Харпер! – раздраженно закричал брат. А потом снова, высоким, паникующим голосом: – Тяни за ручник, Харпер!

Но он не послушал. Просто сидел, пока Эверетт пытался оттолкнуть грузовик, уперевшись руками в капот. Но он не выдержал веса – упал, и на него наехало колесо. Кости затрещали, как шишки, брошенные в очаг. Вой Эверетта заглушил остальные звуки. Он орал и орал, и через какое-то время Харпер выбрался посмотреть.

Брат посерел, как кусок застарелого мяса. Белки его глаз покрылись кровяной сеткой. Из бедра торчал осколок кости, поразительно белый. Вокруг колеса, наехавшего на ногу, расплывалось масло. Или не масло – вывернутым наизнанку все выглядит одинаково.

– Беги, – прохрипел Эверетт. – Приведи помощь. Черт, да беги же!

Харпер смотрел на него. Потом отошел, то и дело оглядываясь через плечо. Вид завораживал.

– Беги!

На то, чтобы привести людей с фермы Кромби, у него ушло два часа. Помочь Эверетту не успели – он больше не мог ходить. Отец избил Харпера до посинения. Эверетта бы тоже избил, но тот и так остался калекой. Из-за него им пришлось нанять помощника. Харпера тоже заставили больше работать, и это ужасно бесило.

Эверетт с ним больше не разговаривал. Он скис, как залежавшееся пюре, целыми днями лежал в постели, глядя в окно. Через год им пришлось продать грузовик. Через три – ферму. Кто бы что ни говорил, а страдать фермеры начали задолго до Великой депрессии.

Они забили двери и окна. Загрузили вещи в грузовик, который одолжили у соседей, – хотели продать что смогут.

Эверетт доставлял столько лишних хлопот.

Харпер сбежал в первом же городе. Он отправился на войну и больше не возвращался.

В принципе, это вариант. Уйти из Дома и не вернуться. Сбежать с деньгами. Найти девушку, остепениться. Покончить с убийствами. Забыть, как нож входит в тело, как вываливаются наружу горячие скользкие внутренности, как затухает огонь в глазах.

Он оглядывается на стену, на лишающие покоя предметы. Вперед выпрыгивает кассета, требует от него шевелиться, спешить. Осталось всего пять имен. Он не знает, что будет дальше, но понимает: охотиться за девушками сквозь времена ему надоело.

Хочется чего-нибудь новенького. Опробовать рамки, которые он обнаружил благодаря доктору и мистеру Бартеку.

Надо будет сначала убить жертв, а потом вернуться к ним в прошлое, где они даже не представляют, какая участь их ждет. Так он сможет спокойно поговорить с юными, невинными девочками, намекнуть, что он сделал с ними, попутно вспоминая мгновения убийства. Охота наоборот, чтобы было интереснее.

Кажется, Дом тоже не против. Теперь ярче всего светится новый предмет, требуя поскорее взять его в руки: значок с крылатой свиньей на красно-бело-синем фоне.

Марго

5 декабря 1972

Ясен пень, Марго сразу заметила идущего за ними мужчину. Он тащится следом уже пять кварталов, прямо со станции на 103-й улице. Слишком уж долго – значит, явно не совпадение. Ладно, может, она перегибает с осторожностью, потому что сегодня ассистировала у «Джейн». Да и Роузленд – тот еще райончик, чтобы гулять по ночам, и у нее сдали нервы. Но не бросать же Джемми одну в таком состоянии. Они стараются облегчить жизнь пациенткам, но все равно подпольные аборты – это больно, незаконно и страшно.

Нет, разумеется, всегда есть шанс, что мужик мог просто выйти погулять, подышать ночным воздухом, помокнуть под проливным дождем, бла-бла-бла, все в этом духе.

«Бандит-насильник-полицейский-бандит-насильник-полицейский», – распевает она мысленно, подстраивая каждое слово под шаги Джемми. Та едва переставляет ноги, словно старушка, крепко держится за ее руку и поддерживает живот. Судя по длинному пиджаку – полицейский под прикрытием. Или насильник. Но явно бывал в заварушках, то есть насильник или бандит. Видимо, мафиози прознали, что «Джейн» работают забесплатно. В отличие от «уважаемых» врачей, которым нужно заплатить от пятисот долларов за то, чтобы тебя подобрали где-нибудь на углу, завязали глаза ради их анонимности, выскребли начисто матку и бесцеремонно выбросили обратно на улицу. С другой стороны, может, он просто обычный мужик. Дурачок какой-то.

– Что? – спрашивает Джемми, задыхаясь от боли.

– Ой, прости, думаю вслух. Не обращай внимания. О, смотри, мы почти добрались!

– Он не такой.

– В смысле? – Марго слушает ее вполуха. Мужчина ускоряет шаг, перебегает дорогу на красный, чтобы не потерять их из виду. Наступив в глубокую лужу, он ругается и трясет ногой, а потом дурашливо улыбается Марго, словно хочет ее успокоить.

А Джемми злится.

– Он не какой-то там дурачок. Мы обручены. Поженимся, когда он вернется. Как только мне исполнится шестнадцать.

– Круто, – отвечает Марго. Она сегодня не в себе, иначе втолковала бы Джемми, какой это бред. Серьезно, взрослый мужчина, спутавшись с малолеткой, обещает ей золотые горы, хотя сам даже резинку натянуть не может, а в итоге уходит воевать во Вьетнам? Ей же четырнадцать. Ненамного старше ребят из школы имени Тэргуда Маршалла, где она иногда замещает учителей. Господи, да за нее сердце болит. Но сейчас куда больше ее занимает преследующий их мужчина. Такое ощущение, что она его уже видела. В голове вновь крутится настойчивое «бандит-насильник-полицейский». Но есть вариант и похуже. Внутри все переворачивается. Рассерженный жених. Бывали у них такие. Муж Изабель Стеррит избил ее до неузнаваемости, да еще и руку сломал, когда узнал, что она сделала. Неудивительно в общем-то, что она не хотела больше иметь от него детей.

Господи, пожалуйста, хоть бы не поехавший женишок…

– Давай… постоим немного, пожалуйста? – Лицо Джемми по цвету напоминает залежавшуюся шоколадку, растаявшую в сумочке. На лбу среди прыщей блестят пот и капли дождя. Сначала сломалась машина, потом под рукой не оказалось зонта… День просто не может стать хуже.

– Мы почти дошли. Давай, осталось немного, всего одну улицу. Ты же умница, ты сможешь!

Джемми неохотно тащится вслед за ней.

– А ты пойдешь со мной?

– А твоя мама ничего не заподозрит? Как-то странно, что белая женщина приводит тебя домой с болями в животе…

Марго сложно забыть. Все дело в росте – шесть футов. Рыжеватые светлые волосы с пробором посередине. В школе она играла в баскетбол, но не профессионально – было слишком лениво.

– Ну и что. Пойдем вместе, пожалуйста?

– Как скажешь, – отвечает она, пытаясь наскрести хоть немного энтузиазма. Разговоры с родителями обычно хорошо не заканчиваются. – Пойдем, а там посмотрим, договорились?

Как жаль, что Джемми не связалась с ними пораньше. Они ведь есть в телефонной книге – значатся там как «Джейн Хау», но откуда девушкам знать, если они никогда с ними не сталкивались? Есть, конечно, реклама в подпольных журналах, да и листовки в прачечных они постоянно расклеивают. Но девушки вроде Джемми могут узнать про них только от знакомых, и ей понадобилось три с половиной месяца и новая социальная работница, которая прониклась к ней сочувствием. Иногда Марго кажется, что только заместителям не плевать на своих подопечных. Учителям, соцработникам, врачам. Свежий взгляд, новая перспектива. Они не боятся заступиться за свои идеалы, пусть и позиция у них временная. Иногда достаточно и этого.

Пятнадцать недель – крайний срок, дальше слишком рискованно. Двадцать женщин в день, и ни одну они еще не потеряли. Если не считать девушки, у которой была ужасная инфекция – они отправили ее к врачу, сказали приходить, когда вылечится. Потом узнали, что она умерла в больнице. Если бы она пришла раньше… Что она, что Джемми.

Ее карточку взяли одной из последних. Обычно первыми разбирают пациентов полегче; волонтеры собираются в уютной гостиной Большой Джейн, где на книжных полках стоят фотографии ее детишек, а проигрыватель играет «Я и Бобби Макги», попивают чаек и торгуются, будто выбирают лошадей, а не пациенток.

Двадцатилетняя студентка, пять недель, живет в богатеньком пригороде Лейк-Блафф? Карточка три на пять дюймов тут же идет по рукам. А что делать домохозяйке сорока восьми лет, у которой и так семеро детей, и с еще одним она просто не справится? Управляющей с фермы, которая на двадцать второй неделе узнала, что будущий ребенок не проживет дольше часа, но врач все равно требует вынашивать его до конца? Четырнадцатилетней девочке из Вест-Сайда, которая приносит банку с монетками, потому что больше у нее денег нет, и просит не рассказывать матери? Эти карточки разбирают, только когда Большая Дженни закатывает глаза и ворчит, что рано или поздно ими придется заняться. А на автоответчик тем временем продолжают приходить сообщения, заполняются новые карточки, которые пойдут на завтра и послезавтра. «Оставьте имя и номер, чтобы мы могли с вами связаться. Мы вам поможем. Мы вам перезвоним».

Сколько таких женщин прошло через Марго? Шестьдесят? Сотня? Самим выскабливанием она не занимается – слишком уж неуклюжая. Все из-за роста. Мир для нее маловат, и браться за тоненькую кюретку она не рискует. Зато отлично держит девушек за руку и объясняет, что происходит. Когда понимаешь процесс, становится легче. Что с тобой делают и почему. «У боли должно быть имя», – шутит она и начинает приводить примеры, задавая женщинам ориентиры. Что больнее: операция или удариться обо что-то мизинцем? Может, боль неразделенной любви? Бумажный порез? Ссора с лучшей подругой? Осознание, что ты становишься похожей на собственную мать? Иногда над ее шутками даже смеются.

Но потом обычно все плачут. Иногда – из жалости, вины или страха. Даже у самых уверенных женщин бывают сомнения. Это нормально, ведь они люди. В основном, правда, плачут от радости. Потому что им было тяжело, но все кончено, и жизнь продолжается.

В последнее время стало сложнее. И дело даже не в мафии и не в полиции, которые насели на них после истерики, которую подняла сестра Иветт Кули. Лицемерка так взъярилась на них за аборт, что начала строчить письма в муниципалитет и в целом мешать, как только получится. Самое ужасное, что она начала приходить к ним и доставать друзей, мужей, парней, матерей и даже отцов, которых приводят с собой пациентки. Из-за этого пришлось переехать в другую квартиру, где за них и взялась полиция. Все как один – высоченные мужики, словно других в убойный отдел не берут, обязательно в длинных плащах и с угрюмыми лицами; сразу понятно – они думают, что зря тратят время.

Но главная проблема в том, что в Нью-Йорке аборты легализовали. И это замечательно – может, Иллинойс последует их примеру? Вот только теперь богатые девушки могут позволить себе билет на поезд, автобус или на самолет, а к «Джейн» приходят только отчаявшиеся – бедные, молодые, старые, на большом сроке.

С ними приходится тяжелее всего. Не только ей, но даже самым бескомпромиссным Джейн. Еще бы. Попробуй-ка, заверни чей-то плод в старую футболку вместо похоронного савана да выброси в мусорку где подальше. Кто сказал, что вытаскивать из женщин олицетворение отчаяния будет легко?

В этот момент мужчина касается ее локтя.

– Прошу прощения. Кажется, вы уронили, – говорит он, протягивая руку. Марго не заметила, когда он успел их нагнать. И эту косую улыбку она точно уже где-то видела.

– Марго? – испуганно спрашивает Джемми.

– Иди дальше, – отвечает та строгим голосом престарелой учительницы – получается так себе, потому что ей всего двадцать пять. – Я сейчас догоню.

Операция Джемми прошла без осложнений. Но даже если придется идти к врачу, ей никто и слова не скажет. В последнее время Джейн начали пользоваться специальной пастой. Никакой боли, крови и проблем, и никто не докажет, что выкидыш спровоцировали намеренно. Все с Джемми будет в порядке.

Убедившись, что она уходит, Марго оборачивается к мужчине, расправляет плечи и выпрямляется во весь рост, глядя ему прямо в глаза.

– Чем могу помочь, сэр?

– Я тебя давно искал, милая. Хотел вернуть кое-что.

Она опускает взгляд на вещицу, которую он держит в руках. Самодельный значок, сделанный ее же руками. Она ходила с ним на митинг. Рисовала свинью с крылышками. «Хрюгасуса в президенты», – написано на нем большими неровными буквами, загибающимися к правому краю. В честь поросенка, которого йиппи из молодежной международной партии номинировали на выборы в 68-м, потому что никакая свинья не может быть хуже политиков.

– Узнаешь? Не скажешь, когда ты его потеряла? Ты меня помнишь. Я же вижу, что помнишь, – давит он на нее.

– Точно, – судорожно выдыхает она. – Во время съезда Демократической партии.

Воспоминания резкие, как пощечина. Столпотворение перед отелем «Хилтон», когда их лидер, Том Хейден, кричал им бежать поскорее из парка, потому что полиция бросалась на людей, стягивала их со статуй, на которые они забирались.

«Примените слезоточивый газ против нас – примените его против всего города! – кричал он. – Если кровь прольется в Грант-парке – она прольется везде!» Семь тысяч человек вышли на улицы, несмотря на заслоны полиции. Вест-Сайд пылал, возмущенный смертью Мартина Лютера Кинга. Марго помнит, как кирпич вылетел у нее из руки, словно выпущенный из рогатки. Она понимала, что на нее налетел полицейский с дубинкой, но боль пришла позже, в душе, когда она увидела синяки.

Она помнит новостные камеры и свет, заливающий площадку перед отелем; помнит, как во весь голос скандировала вместе с толпой: «На нас смотрит весь мир! На нас смотрит весь мир!» А потом полиция пустила слезоточивый газ. Досталось всем: йиппи, журналистам, прохожим. Вообще всем. Роб тогда, кажется, прохрипел: «Какие же копы суки», но она потеряла его в плачущей, толкающейся толпе среди блестящих в свете прожекторов синих шлемов полиции и методически опускающихся дубинок.

Марго стояла, опираясь на капот чьей-то машины, низко опустив голову, отплевывалась от вязкой слюны и терла глаза подолом футболки, хотя это не помогало. Но что-то привлекло ее внимание, и она увидела хромающего высокого мужчину, надвигающегося на нее со свирепой угрозой. Как тот самый кирпич.

Он подошел к ней и косо улыбнулся. Безобидно. Даже мило. Но его улыбка так выбивалась из окружающего хаоса, что Марго застонала и попыталась отпихнуть его, потому что он пугал ее куда сильнее полиции, людской толпы и жжения в груди, от которого перехватывало дыхание.

Он схватил ее за запястье.

– Мы уже виделись. Но ты не вспомнишь.

Он говорил так странно, что слова врезались в память.

– Ну-ка. – Он схватил ее за футболку, словно хотел поднять на ноги, но лишь сдернул значок. – Вот и все. – Он разжал руку так резко, что Марго повалилась на машину, рыдая от ярости и от шока.

Она поплелась домой, мечтая о том, как час простоит в душе, а потом развалится на диване и выкурит косячок. Но когда прошла в квартиру, забренчав занавеской из бисера, то застала Роба в постели с какой-то девкой.

– О, привет, малышка, это Гленда, – сказал он, даже не останавливаясь. – Присоединишься?

«Урод», – написала она помадой на зеркале, в какой-то момент надавив так сильно, что сломала ее пополам.

Гленда, поняв намек, свалила, после чего они выясняли отношения еще пять с половиной часов. Потом помирились. Занялись в честь этого сексом, но не получили никакого удовольствия (зато выяснили, что у Гленды водились вошки). Через неделю расстались. А потом Роб свалил в Торонто косить от армии, а Марго выпустилась из университета и устроилась в школу, потому что им так и не удалось изменить мир, и она разочаровалась в жизни. А потом узнала про «Джейн».

В итоге встреча с жутким хромым мужчиной, которому так понравился самодельный значок, что он украл его прямо во время митинга, превратилась в забавную историю, которую она рассказывала друзьям. Но время шло, и у нее появились другие истории, получше. О нем она не вспоминала уже несколько лет. А теперь он вернулся.

Он пользуется ее ступором. Приобнимает за плечи, притягивает ближе и вонзает в живот нож. Прямо так, под дождем, посреди улицы. Марго даже не верится. Она пытается закричать, но давится и хрипит, когда он проворачивает клинок. Мимо проезжает такси – на крыше светятся «шашечки», брызги поднимаются из-под колес и волной обдают красные брюки Марго, вельвет которых уже мокнет от переливающейся через ремень горячей крови. Оглядываясь, она ищет взглядом Джемми, но та успела завернуть за угол. Ей ничего не угрожает.

– Скажи, что готовит мне будущее, – шепчет он, обдавая ухо теплым дыханием. – Или я прочитаю его по твоим кишкам.

– Пошел ты, – хрипит она, пусть и не так резко, как хотелось бы, и пытается его оттолкнуть. Но сил не хватает, и он научился на своих ошибках. Даже хуже. Он знает: его не остановить.

– Как скажешь, – с улыбкой говорит он, пожимая плечами. А потом выворачивает ей большой палец – как же больно – и подталкивает в сторону стройки.

Вжимает ее в грязь котлована, связывает руки проволокой, затыкает рот и вдоволь наслаждается новым убийством. А потом бросает на тело теннисный мяч.

Ему плевать, найдут ее или нет. Но утром, когда экскаваторщик засыпает котлован щебнем и строительным мусором и замечает проблеск рыжеватых светлых волос, он принимает ее за мертвую кошку – по крайней мере, так он твердит себе по ночам, когда лежит без сна и думает, что это мог быть человек.

Ее убийца забирает свой сувенир, а сумочку выбрасывает на пустырь. Сначала до ее содержимого добираются мародеры, и только потом какой-то добропорядочный гражданин относит в полицию. Но уже слишком поздно – полицейские не могут установить личность по одному только набору кассет. На них записаны трескучие из-за оцифровки песни с пластинок, которые Большая Джейн ставила в своей квартире в Гайд-парке: «Мамас энд Папас», Дасти Спрингфилд, «Лавинг Спунфул», Питер, Пол и Мэри, Дженис Джоплин.

В ту ночь Джемми ложится спать раньше обычного, оправдав боль подпольного аборта небольшим отравлением. Родители верят ей и так и не узнают правду. Ее жених не возвращается из Вьетнама – или возвращается, но не к ней. Она оканчивает школу с неплохими оценками, поступает в колледж, но в двадцать один отчисляется и выходит замуж. Спокойно рожает троих детей. В тридцать четыре все же заканчивает учебу и устраивается работать в городскую парковую службу.

Девушки из «Джейн» волнуются из-за Марго, но не знают, что с ней случилось. Думают, может, она просто устала, собрала вещи и сбежала к бывшему парню в Канаду. К тому же им хватает других проблем. Через год полиция устраивает облаву, арестовывает восьмерых женщин. Их адвокат задерживает рассмотрение на несколько месяцев: она ждет исхода громкого дела, которое, по ее словам, навсегда закрепит за женщинами право распоряжаться своим собственным телом.

Кирби

19 ноября 1992

Первое подразделение – самое старое здание в тюрьме округа Кук, к которой как раз пристраивают два новых корпуса, чтобы разгрузить переполненные камеры. Раньше, когда в тюрьму можно было попасть с улицы, сам Аль Капоне отдыхал здесь за счет окружного бюджета. Но сейчас в подразделении ввели максимальный уровень безопасности, отгородившись от мира тремя заборами, обвитыми колючей проволокой. В каждом – свой контрольно-пропускной пункт, между которыми виднеются редкие пучки пожухлого газона. На фасаде готическими буквами выложено название, но, несмотря на львиные головы и ряды узких окон, выглядит он выцветшим и унылым.

Здание историческое, но о нем заботятся мало – это вам не Музей естественной истории и не Чикагский институт искусств, хотя правила посещения похожи: еду не приносить, руками не трогать.

Кирби не знала, что придется разуваться, чтобы пройти через рамку рентгена; на то, чтобы расшнуровать ботинки, у нее уходит пять минут, и еще столько же она зашнуровывает их обратно.

Признавать не хочется, но ей жутко страшно. Всему виной культурный шок. Тюрьма точно такая же, как в кино, только пахнет плохо и все вокруг постоянно напряжены. Воздух спирает от пота и злобы, а сквозь толстые стены слышится гул запертых в одном помещении людей. Краска на проходной облупленная и исцарапанная, особенно у засова, который охранник отворяет с глухим металлическим скрежетом.

Жамель Пельтье уже сидит за столом в комнате для посетителей. Он выглядит хуже, чем на фотографии из «Сан Таймс», которую отыскал Чет. Нет больше косичек: волосы коротко аккуратно подстрижены, зато кожа блестит от жира. У него большие глаза, густые ресницы и брови, на лбу – россыпь прыщей; он выглядит совсем юным, хотя ему уже двадцать пять. Чуть старше Кирби. Бежевая тюремная форма свисает с него мешком, на груди виднеется крупно напечатанный номер. Кирби машинально тянется пожать ему руку, но он вскидывает бровь, насмешливо выдыхает и качает головой.

– Черт. Только пришла, а уже правила нарушаю, – говорит она. – Спасибо, что согласился встретиться.

– Я тебя представлял по-другому, – отвечает он. – Шоколад принесла? – У него хриплый голос. Наверное, неудивительно, учитывая, что он пытался повеситься на собственных штанах и передавил гортань. Что еще делать человеку, которому только что добавили восемь лет к сроку.

– Прости. Как-то не подумала.

– Что, помочь мне хочешь?

– Я попытаюсь.

– Адвокат советовала с тобой не разговаривать. Она злится.

– Потому что я соврала?

– Ага. Они же в этом профессионалы. Совет тебе, подруга, – юристов лучше не обманывать. Все равно не прокатит.

– Прости. Я не знала, как еще выяснить детали дела.

– Так что, вы с ней договорились?

– Ну, я ей звонила, – вздыхает Кирби.

– Не, если она против разговора, то и я против, – говорит он, вставая. Зовет кивком головы охранника, и тот недовольно подходит, снимая с пояса наручники.

– Погоди. Ты меня даже не выслушаешь?

– В письме и так все черным по белому. Ты думаешь, что настоящий убийца – тот же псих, который напал на тебя. – И все же он медлит.

– Пельтье, – рявкает охранник. – Ты идешь или нет?

– Пока нет. Прости, Мо. Сам знаешь этих сучек, – самодовольно ухмыляется он.

– Как грубо, – стараясь держать себя в руках, говорит Кирби.

– Да мне насрать, – фыркает он. Но на мгновение маска пропадает, и Кирби видит его настоящего: молодого парня, напуганного до чертиков. И это знакомое чувство.

– Ты ее убил?

– Серьезно? Ты какого ответа ожидаешь? Здесь все будут твердить, что невиновны. Знаешь, что? Я тебе помогу, но только если сделаешь для меня что-нибудь полезное.

– Могу написать статью.

Несколько секунд он глядит на нее, а потом ухмыляется во весь рот.

– Капец. Прикалываешься? Это ты уже предлагала.

– Ты играешь в баскетбол? Я про тебя напишу. – На самом деле статья вышла бы очень даже хорошая. Тюремный баскетбол. Даже Харрисон вряд ли откажет.

– Не. Железо тягаю.

– Ладно. Тогда могу взять у тебя интервью. Расскажу твой вариант развития событий. Даже в журнале опубликую. – Она сомневается, что он купится на упоминание «Скримин’», но вариантов попросту нет.

Он хмыкает, словно все еще сомневается. Но Кирби знает: все люди хотят, чтобы их хоть кто-нибудь выслушал.

– Ну и что ты хочешь узнать?

– Где ты был во время убийства?

– Трахался с Шанти. Шикарная девушка, и жопа ого-го. – Он стучит пальцами о ладонь, и шлепанье получается ужасно правдоподобным. – Ну ты-то знаешь, малышка.

– Я тоже могу встать и уйти.

– О-о. Что, разозлилась?

– Меня злит только то, что психопат, режущий девушек, гуляет на свободе. Я его и ищу, придурок. Ты мне поможешь или нет?

– Да расслабься. Я просто шучу. С Шанти я был, с Шанти. Но она отказалась давать показания, потому что была на УДО. У меня ж были судимости, ей нельзя было со мной тусоваться. Лучше уж я окажусь в тюрьме, чем мать моего ребенка. Мы думали, дело быстро развалится. Обвинения-то были бредовыми.

– Знаю.

– Машину мы украли, это да. А девчонку не трогали.

– Но вы проезжали рядом с местом убийства. Никого не видели?

– А поподробнее можно? Мы кучу народа видели. И нас тоже видела куча народа, в этом-то и проблема. Надо было остаться у озера, никто б и слова не сказал. Но нет, присралось нам покататься по Шеридан. – Он задумывается. – Но мы останавливались поссать около леса. Примерно в том месте, кстати. Видели одного мужика – чудила какой-то.

Внутри у Кирби все мигом переворачивается.

– Он хромал?

– Ага, – отвечает Жамель, потирая трещину на губе. – Да, точно. Хромал, я хорошо помню. Переваливался так странно. И дергался, озирался постоянно.

– Вы хорошо его разглядели? – У нее перехватывает дыхание. Неужели. Вашу ж мать, неужели!

– Ну так, неплохо. Мы через дорогу стояли. Даже не обратили на него внимания. Но он хромал. Это я видел.

– Во что он был одет? – осторожно спрашивает она. Хочется верить, что он говорит правду, но…

– В черный пуховик и джинсы. Я еще подумал, что это странно, на улице-то жара. Видимо, хотел скрыть кровь, че думаешь?

– А сам он как выглядел? Темнокожий, да? – Вот тебе и наводящий вопрос.

– Черный как ночь.

– Сволочь, – выдыхает она. Злится и на него, и на себя – сама же подсказывала ему правильные ответы! – Ты мне врешь.

– А ты и довольна, – парирует он. – Думаешь, если бы я видел какого-то подозрительного придурка, не рассказал бы полиции?

– Они могли не поверить. Ты ведь был их главным подозреваемым.

– А теперь ты заявилась, ага. Слушай, знаешь, а ты и правда можешь написать про меня статью!

– Даже не надейся.

– Черт, вот так набрешешь бабе, что она хочет услышать, а она еще и недовольна. Сказать тебе, чего я хочу? – Он жестом просит ее придвинуться, чтобы охранник их не услышал. Помедлив, Кирби наклоняется ближе, хотя понимает, что его предложение ей не понравится. Он выдыхает прямо на ухо: – Позаботься о моей малышке. Лили. Ей восемь, уже почти девять, и у нее диабет. Найди ей лекарства и проследи, чтобы мамаша их не толкнула, а то ей нужны деньги на крэк.

Кирби резко отстраняется, а Жамель только хохочет.

– Ну как тебе? Душещипательно, правда? Можешь даже пофоткать нас с коротышкой. Прикинь, она тянет ручки через решетку, по щеке катится слеза, волосы собраны в хвостики… Даже разноцветные резинки можно купить, знаешь такие? О, заодно напиши-ка петицию, пусть народ протестует у входа в тюрьму с плакатами. Так и приговор мой обжалуют, а?

– Мне очень жаль, – говорит Кирби. Она совершенно не готова к враждебности, к дикому отчаянию, которое насквозь пропитывает тюрьму.

– Жаль тебе, – ровным голосом повторяет он.

Кирби резко встает, чем застает охранника врасплох.

– У вас еще восемь минут, – говорит он, взглянув на часы.

– Я закончила. Простите, я лучше пойду. – Она закидывает сумку на плечо, и охранник, отперев замок, раскрывает перед ней дверь.

– Да сдалась мне твоя жалость! – кричит Жамель в спину. – В следующий раз приходи с шоколадом! И печенье с ореховой пастой принеси! И про помилование не забудь, слышишь?!

Харпер

16 августа 1932

Окна цветочного магазина в отеле «Конгресс» прикрыты тяжелой занавесью древовидных папоротников, словно сценической кулисой. Все, чтобы порадовать глаз гостей, проходящих через фойе. Харперу здесь не нравится: слишком жарко, он у всех на виду, и цветы чересчур приторно пахнут. Тяжелый, спертый запах пробирается в голову, давит на глаза. Поскорее бы выбраться отсюда.

Но жирный гомик в фартуке никак не успокоится: показывает весь цветочный ассортимент, который есть в наличии. Гвоздики выражают благодарность, розы – любовь, ромашки – дружбу и верность. Из-под закатанных рукавов у него выглядывают кучерявые волоски, похожие на лобковые; доходят они практически до костяшек.

Харпер поддался порыву. Всегда был осторожен, а тут вдруг решил рискнуть. Выждал четыре месяца, чтобы не вызвать подозрений излишней настойчивостью.

Она не похожа на его девушек. В ней нет внутреннего свечения. Но она лучше всех остальных пустышек, которые различаются только одеждой да временем, в котором живут. Ему нравится ее незрелая злоба. Нравится идти вопреки судьбе.

Харпер проходит мимо алых и желтых роз и касается пальцами лилии, непристойно раскрывшей свой венчик. Золотистая пыльца тут же падает на черно-белую плитку.

– Хотите выразить соболезнования? – спрашивает флорист.

– Нет. Это приглашение.

Он сводит лепестки лилии вместе, и что-то внутри жалит его. Рука дергается, и он сжимает цветок в кулаке, попутно сшибая пару длинных цветов на пол. В подушечке пальца торчит жало с раздувшимся и опустевшим ядовитым мешочком. Из-под раздавленных лепестков выползает пчела – без крыльев, с подвернутыми лапками.

Флорист быстро на нее наступает.

– Вот же чертовы насекомые! Прошу прощения, сэр. Видимо, с улицы залетела. Принести вам льда?

– Только цветы, – отвечает Харпер и трясет рукой, пытаясь избавиться от жжения. Укус пылает огнем. Но благодаря ему проясняются мысли.

«Медсестре Этте, – пишет он на карточке, потому что не помнит фамилию. – Елизаветинский зал, отель «Конгресс», 20:00. С наилучшими пожеланиями, Ваш поклонник».

На обратном пути, несмотря на пульсирующую боль укуса, он останавливается перед витриной ювелирного магазина и покупает серебряный браслет с небольшими подвесками. Этта получит его, если явится. А то, что точно такой же уже висит у него на стене, – обыкновенное совпадение.

Когда он приходит, Этта уже сидит за столом и оглядывается, крепко сжимая сумочку. Ее бежевое платье подчеркивает фигуру, но немного давит в руках – видимо, она его одолжила, – а каштановые волосы подстрижены и уложены крупными гладкими волнами. Заметив его, она усмехается. Музыканты только начинают налаживать инструменты; пианист наигрывает приятную, бессмысленную мелодию.

– А я знала, что цветы от тебя, – насмешливо говорит она.

– Правда?

– Ага.

– Я решил рискнуть, – говорит он и добавляет, потому что не может сдержаться: – Как поживает твой новый друг?

– Доктор? Он куда-то исчез. Ты не слышал? – В ее глазах блестит желтый свет канделябров.

– Если бы слышал – не стал бы так долго тянуть.

– Говорят, он обрюхатил какую-то девушку и сбежал вместе с ней. Или проиграл все деньги на ставках и попал в неприятности.

– Бывает.

– Урод. Чтоб ему сдохнуть.

Официант приносит лимонад. С алкоголем, за который пришлось доплатить отдельно. Но он слишком горький; Харпер чуть не выплевывает его прямо на стол.

– У меня для тебя подарок. – Он достает из кармана бархатную коробочку и пододвигает к Этте.

– Как мне повезло, – отвечает та, но коробочку не берет.

– Открой.

– Ладно. – Она достает браслет и поднимает к свету. – Ну и зачем?

– Ты мне интересна.

– В прошлый раз я тебе отказала, вот ты и хочешь меня добиться.

– Может, и так. А может, это я убил твоего доктора.

– Что, правда? – Она набрасывает браслет на запястье и протягивает руку, чтобы Харпер помог его застегнуть. Чуть сгибает ее, и сухожилия резко выступают под кожей, покрытой тонкой сеточкой вен. Рядом с ней он растерял всю уверенность. Чтобы очаровать ее, недостаточно природной харизмы – она слишком хорошо его знает.

– Спасибо. Хочешь потанцевать? – спрашивает она.

– Нет.

Люди все прибывают и прибывают. Женщины одеты лучше, опаснее: тонкие лямки, расшитые пайетками платья. Мужчины, не стесняясь, расхаживают в шикарных костюмах. Зря он сюда пришел.

– Тогда пойдем к тебе.

Она его проверяет. И не только его – саму себя тоже.

– Уверена? – спрашивает он. Пчелиный укус напоминает о себе тупой болью.

Он ведет ее кружным путем, долгим, но полупустынным. Она жалуется на высокие каблуки, но в итоге снимает их вместе с чулками и идет босиком. Последние пару улиц Харпер закрывает ей глаза ладонью, и какой-то старик бросает на них брезгливый взгляд, но Харпер целует Этту в макушку. «Видишь? – будто бы говорит он. – Просто забавы влюбленных». Так оно и есть в целом.

Не убирая руки с ее глаз, он отпирает дверь и проводит Этту под прибитыми досками.

– Что такое? – хихикает она. В учащенном тяжелом дыхании Харпер слышит ее предвкушение.

– Увидишь.

Заперев дверь, он отпускает ее и проводит в гостиную, переступая темное пятно, оставшееся на выщербленном паркете коридора.

– Впечатляет, – говорит она, оглядывая обстановку. Замечает графинчик виски, который Харпер недавно наполнил. – Выпьем?

– Нет, – отвечает он и хватает ее за грудь.

– Пойдем в спальню, – шепчет она, когда он разворачивает ее к дивану.

– Здесь. – Он толкает ее лицом вниз и пытается задрать платье.

– Там молния. – Она дергает металлический язычок и виляет бедрами, поднимая платье до талии. Харпер понимает: еще немного, и он просто не выдержит. Он заламывает руки ей за спину.

– Не шевелись, – шипит он. Закрывает глаза и представляет своих девушек. Как они открываются перед ним. Как вываливаются их внутренности. Как они кричат и сопротивляются.

Все заканчивается слишком уж быстро. Натужно застонав, Харпер скатывается с нее; его штаны спущены до лодыжек. Этту хочется ударить. Это она во всем виновата. Шлюха.

Но она оборачивается и целует его, дразнит прикосновениями хитрого язычка.

– Мне понравилось. – Она спускается поцелуями ниже, и хотя повторно у него не встает, в этот раз он получает больше удовольствия, чем в предыдущий.

– Хочешь, кое-что покажу? – спрашивает он, рассеянно потирая отпечаток помады на яйцах. Этта сидит на полу у его ног, скручивая сигарету. Платье спадает у нее с плеч.

– Я уже все видела, – косо ухмыляется она.

Он натягивает штаны.

– Одевайся.

– Как скажешь. – Браслет тихо звенит, соскользнув по запястью, когда она затягивается сигаретой. Этта выдыхает облако дыма, и оно окутывает красивый изгиб ее губ.

– Это секрет. – Его охватывает трепет. Он знает, что нарушает правила Дома. Но ему нужно разделить с кем-то свою великую ужасную тайну. Иначе какой в этом смысл? Он словно самый богатый человек мира, которому не на что растрачивать деньги.

– Как скажешь, – повторяет она, понимающе изгибая уголок губ.

– Не смотри. – Далеко он ее не отведет. Сначала очертит границы.

В этот раз прикрывает ей глаза шляпой, проводя через дверь, но она все равно ахает от яркого света. Улица встречает их настойчивым вечерним бризом и легким весенним дождем. Она быстро осознает, что к чему. Харпер даже не сомневался.

– Что это? – спрашивает она, впиваясь пальцами в его руку. Оглядывается, приоткрыв рот; скользит язычком по зубам, снова и снова.

– Ты еще ничего не видела, – говорит он.

Он отводит ее в центр города, который мало чем отличается от прошлого, а потом они следуют за толпой к парку на Северном острове. Всемирная выставка в самом разгаре. На дворе весна 1934-го. Харпер уже здесь бывал.

«Столетие прогресса», – гласят транспаранты. «Радужный город». Они проходят по аллее, вдоль которой тянутся флаги, лавируют в толпе веселых, счастливых людей. Этта поглядывает на Харпера огромными глазами, а потом замечает узкую башню, похожую на термометр, по которой поднимаются красные огоньки.

– Но ведь ее здесь нет, – пораженно произносит она.

– Ее нет вчера.

– Как ты это сделал?

– Секрет.

Чудеса больше не удивляют его – он к ним привык. Здания странные, но он знает, что долго они не простоят. Этта взвизгивает и жмется к нему, увидев динозавров, виляющих хвостами и мотающих головами, но его примитивные механизмы вовсе не впечатляют.

Они проходят мимо муляжа индейской заставы, мимо золотистого японского здания, похожего на сломанный зонтик с торчащими спицами. «Дом Будущего» не отражает будущее. Выставка «Дженерал моторс» – пшик. Громадный мальчишка с кривым кукольным лицом сидит в слишком большой для него красной тележке и едет на ней в никуда.

Зря он привел ее сюда. Жалкое зрелище. Будущее, ограниченное пределом человеческого воображения, расписанное безвкусными яркими красками, как дешевая шлюха. Харпер видел его истинное лицо – стремительное, громоздкое и уродливое.

Она замечает его настроение и пытается его развеселить.

– Смотри! – восклицает она, указывает на «Летучий паром»: вагончики в виде ракет разъезжают между высоченными металлическими опорами моста, раскинувшегося над лагуной. – Давай поднимемся? Только представь, какой там вид.

Он нехотя покупает билеты, и лифт с головокружительной скоростью поднимает их вверх. Кажется, воздух здесь посвежее – или высота позволяет взглянуть на мир под новым углом. Город и выставка отсюда кажутся странными, совсем незнакомыми.

Этта берет его за руку, прижимается так, что через ткань платья он ощущает теплую мягкость ее груди. Глаза у нее блестят.

– Ты хоть понимаешь, что все это значит?

– Да, – отвечает он. У него появился партнер. Человек, который поймет его. В конце концов, Харпер знает, насколько она жестока.

Кирби

14 января 1993

– Привет, Кристи, прости, я совсем забыл. Не уследил за временем, – говорит Себастьян «зови меня Себ» Уилсон, стоит ему открыть перед ней дверь.

– Я Кирби, – поправляет она. Она прождала его в лобби полтора часа, а потом не выдержала и попросила администратора позвонить ему в номер.

– А, да, точно. Голова сегодня совсем не варит, даже не знаю почему. А, нет, знаю. Дел полно, за все подряд приходится хвататься. Ну ты заходи, заходи. Прости за беспорядок.

Его номер, пожалуй, один из самых шикарных во всем отеле: верхний этаж, вид на реку, собственная гостиная со стеклянным кофейным столиком – самое то, чтобы исцарапать поверхность лезвием и запачкать едва заметным слоем кокаина.

Но сейчас там валяется ворох бумаг: документы, бланки, таблицы. Кровать не заправлена. На прикроватной тумбочке вокруг дизайнерской лампы хороводом расставлены пустые бутылочки разномастного алкоголя. На белом кожаном диване валяется чемодан, который Себастьян сдвигает в сторону, освобождая место для Кирби.

– Принести тебе что-нибудь? Хочешь выпить? Правда, не уверен, что что-то осталось… – Он оглядывается на пустые бутылки и смущенно зарывается пальцами в художественно растрепанные волосы. На висках виднеются ранние залысины. «Питер Пэн повзрослел и ушел в бизнес, – думает Кирби, – но с образом старшеклассника-хулигана так и не расстался».

Даже дорогой костюм не скрывает, какими дряблыми стали некогда крепкие мускулы, особенно на животе. Интересно, когда он в последний раз брался за мотоцикл? Может, надеется вернуться к нему в тридцать пять, когда заработает свой первый миллион и уйдет на раннюю пенсию.

– Спасибо, что согласился встретиться.

– Да без проблем. Уж ради Джулии-то. Такая трагедия. Я до сих пор, ну… не отошел. – Он качает головой. – От того дня.

– Тебя тяжело поймать.

– Знаю, знаю. У нас тут крупная сделка, слияние компаний. Мы обычно не работаем в центральных районах, больше как-то у побережья. Но фермерам тоже нужны кредиты, как и всем остальным. Ты, наверное, даже не знаешь, о чем я. На кого ты там учишься?

– На журналиста. Но я скоро отчислюсь. – Вот так первый встречный узнает об этом чуть ли не раньше, чем сама Кирби, потому что до этого момента она не задумывалась об этом, и слова вырвались сами собой. И действительно: она не ходила на пары уже больше месяца и еще дольше не сдавала задания. Если повезет, ее отправят на пересдачу.

– А, понимаю. Я вон по всяким протестам и демонстрациям долго расхаживал. Думал, так и злость выплесну, и пользу какую-то принесу.

– Ты так открыто об этом говоришь.

– Ну, ты же меня понимаешь. Таких собеседников редко найдешь.

– Да уж.

– Ну, ты же тоже через это прошла.

В дверь заглядывает горничная-филиппинка.

– Ой, простите, – говорит она и тут же исчезает.

– Через час заходи – громко кричит Себастьян. – Через час комната будет свободна! – Он туманно улыбается Кирби. – На чем я остановился?

– Джулия. Политика. Злость.

– Да. Точно. Ну а что оставалось делать? С жизнью покончить? Джулс бы не одобрила. Она бы хотела, чтобы я чего-нибудь добился. И ты смотри, получилось. Она бы мной гордилась, согласись?

– Ага. – Кирби вздыхает. Видимо, так работает смерть: вытаскивает наружу всю подноготную, превращает людей в самодовольных эгоистов, и плевать, что под маской прячутся одиночество и тоска.

– Так ты что, ходишь по семьям погибших? Грустно тебе, наверное.

– Будет куда грустнее, если убийца избежит наказания. Я понимаю, что прошло много лет, но ты не заметил ничего необычного, когда полиция нашла ее тело?

– Стебешься? Ее нашли только через два дня. Это же просто несправедливо. Только представь, сколько она пролежала в лесу в одиночестве…

Слова насколько избитые, что Кирби не сдерживает злости – он так часто их повторял, что они растеряли весь смысл.

– Она умерла. Ей было уже все равно.

– Ого, как ты жестоко.

– Зато честно. Недаром же говорят, что с болью нужно учиться жить.

– Черт, да расслабься. Я думал, мы друг друга понимаем, а ты…

– Ты не помнишь ничего странного? Может, на теле нашлись вещи, которые ей не принадлежали? Зажигалка, украшения. Скорее всего, старинные.

– Она не носила украшения.

– Понятно. – Как же Кирби устала. Скольким людям она уже задавала эти вопросы? – Ты очень помог. Спасибо, что уделил время.

– А про песню я говорил? – вдруг спрашивает он.

– Нет, насколько я помню.

– «Лови момент, пока можешь». Дженис Джоплин. Она для меня многое значит.

– Ты не похож на фаната Джоплин.

– Джулия тоже. Даже почерк был не ее.

– Ты о чем? – Кирби затаптывает вспыхнувший огонек надежды. Жамелю она однажды доверилась – и что из этого вышло?

– Да о подписи на кассете. Ее нашли в сумочке – видимо, одолжила у подруги. Ну, сама знаешь, чем девчонки занимаются в общежитиях.

– Да, меняются кассетами и дерутся подушками в нижнем белье, – фыркает Кирби, скрывая интерес. – Ты полиции говорил?

– О чем?

– Что почерк был не ее?

– Думаешь, уроды, которые ее убили, слушали песни Джоплин? Я думал, им больше заходит всякое, типа… – Он делает вид, что вытаскивает из штанов пистолет. – Бам-бам, нахер полицию, йоу! – Он хохочет над собственной шуткой, но тут же грустнеет. – Слушай, может, останешься, посидим, выпьем?

Кирби знает, к чему он клонит.

– Тебе это не поможет, – отвечает она.

Харпер

1 мая 1993

Поразительно, но все они живут совсем рядом, несмотря на машины, поезда и яростный гул аэропорта О’Хара. Их так легко отыскать – обычно не приходится выезжать за пределы города, который все разрастается, поглощая деревни, как плесень, забравшаяся на хлеб.

Зачастую начинает он с телефонной книги, но Кэтрин Галлоуэй-Пек в списке нет. Поэтому он звонит ее родителям.

– Алло? – Голос отца звучит так ясно, словно он стоит рядом.

– Я ищу Кэтрин. Можете подсказать, где она находится?

– Да сколько раз повторять! Не живет она здесь, и мы не собираемся, слышите вы, не собираемся выплачивать ее долги! – Из трубки раздается щелчок, который сменяет мягкий монотонный писк. Видимо, отец сбросил звонок, поэтому Харпер вставляет в узкую щель еще один четвертак и снова набирает номер, тыкая серебристые кнопки, стершиеся от бесконечных нажатий. Какое-то время он слышит только гудки.

– Да? – осторожно спрашивает мистер Пек.

– Вы не знаете, где она? Мне нужно ее найти.

– Да ради всего святого, – произносит мужчина, – поймите уже, что мы ничего не знаем. Хватит звонить. – Он ждет ответа, но Харпер молчит. Так долго, что мужчина испуганно окликает: – Алло?

– Я слушаю.

– А. Я думал, вы уже положили трубку… – В голосе слышится неуверенность. – С ней все в порядке? Что-то случилось? Господи, или это она что-то натворила?

– А что Кэтрин могла натворить?

– Не знаю. Я вообще не понимаю, что и зачем она делает. Мы же заплатили за лечение. Старались отнестись с пониманием. Нам сказали, что она не виновата, но…

– Кому вы заплатили?

– Центру реабилитации «Новые надежды».

Харпер аккуратно вешает трубку.

В центре реабилитации он ее не находит, зато попадает на анонимную встречу, которая там проводится. Тихо сидит в уголке и слушает сопливые истории, пока не узнает новый адрес от Эбигейл, весьма дружелюбной старушки, когда-то давно завязавшей с наркотиками. Уж больно она радуется новости, что к Кэтрин решил наведаться ее «дядя».

Кэтрин

9 июня 1993

Кэтрин Галлоуэй-Пек расхаживает перед чистым холстом. Завтра она отвезет его Хаксли и продаст баксов за двадцать, хотя столько стоил один лишь подрамник. Зато Хаксли сжалится и даст халявную дозу. Придется, наверное, ему отсосать. Но она не шлюха. Так, сделает ему подарок. Друзья же должны помогать друг другу. Почему бы не подсобить и сейчас.

И вообще, депрессия и наркотики – два главных столпа любого искусства. Вон, посмотрите на Керуака. Или Мэпплторпа. Харинга, Бэкона, Баския! Так почему при любом взгляде на пустой холст нити начинают бренчать в голове расстроенным пианино, застрявшим на одной ноте?

Проблема не в том, что ей никак не начать. Начинала она уже кучу раз. Решительно, смело, с четким представлением, что нужно нарисовать. Картина буквально стоит перед внутренним взглядом; она видит переплетение цветов, пересекающих друг друга, словно мосты, которые приведут к конечной цели. Но потом идея ускользает, выскакивает из рук, а цвета расплываются и мутнеют. В итоге получаются лишь кривые коллажи из страниц, вырванных из дешевых бульварных романов – она купила коробку за доллар. Слой за слоем она замазывает слова, уничтожает их краской. А ведь она хотела сделать световой короб, огни которого выхватывали бы предложения, понятные лишь ей одной.

Она счастлива, когда на пороге вдруг появляется он. Кэтрин думала, что пришел Хаксли – догадался, чего она хочет. Или Джоанна, которая иногда заглядывает с кофе и бутербродами, хотя в последнее время она заходит все реже, а взгляд ее становится все строже.

– Можно войти? – спрашивает он.

– Да, – отвечает она, хотя в руках у него нож и заколочка с розовым зайчиком, которой, сколько, восемь лет, получается? Но выглядит так, будто он купил ее буквально вчера. Она понимает, что ожидала его. С двенадцати лет, с того самого дня, когда он присел к ней на траву и они вместе смотрели фейерверки. Она ждала папу, ушедшего в туалет, потому что от острых хот-догов ему всегда становилось плохо. Когда он подошел, она сказала, что ей нельзя разговаривать с незнакомцами и она вызовет полицию, но на самом деле ей льстил его интерес.

Он объяснил, что она ярче взрывов, освещающих небеса и отражающихся в стеклах домов. Он издалека заметил это сияние. Значит, ему придется ее убить. Не сейчас, позже. Когда она вырастет. Но пусть все равно смотрит в оба. Он протянул руку, и она отшатнулась. Но он не ударил ее, просто вытащил из волос заколку. И это напугало сильнее, чем необъяснимо жуткие слова, – она разрыдалась, и даже взволнованный отец не смог утешить ее, когда вернулся из туалета, весь бледный, потный и сжимающий живот.

Не в тот ли день вся ее жизнь покатилась по наклонной? Когда мужчина в парке сказал, что убьет ее.

«Как можно говорить такое ребенку?» – думает она, но произносит не это.

– Хотите что-нибудь выпить? – Проявляет гостеприимство, хотя ей нечего предложить, кроме воды в испачканном краской стакане.

Кровать она продала две недели назад, зато нашла на тротуаре сломанный диван, который они с Хаксли подняли по лестнице, а потом и опробовали, потому что «да ну тебя, Кэт, я халявным носильщиком не нанимался».

– Вы сказали, что я сияю. Ярче фейерверков. На фестивале еды, помните? – Она делает пируэт посреди комнаты, но чуть не падает. Когда она в последний раз ела? Во вторник?

– Но это не так.

– Ага, – отвечает она. Тяжело опускается на диван. Подушки валяются на полу. Она разорвала их по швам, пытаясь найти хоть немного крэка. Какие-нибудь завалявшиеся остатки. Раньше у нее был ручной пылесос – когда начинало ломать, она проходилась им по щелям в полу, а потом по крошкам выкапывала дозу из пылесборника. Но она не помнит, куда его дела. Повсюду валяются книги; пол усеян разбросанными страницами. В каком же экстазе она вырывала их, пусть и не для того, чтобы рисовать. Человеку свойственно разрушение.

– Ты больше не сияешь. – Он протягивает ей заколку. – Но я все равно вернусь, – говорит он; злится. – Замкнуть петлю.

Она забирает заколку оцепеневшими пальцами. У кролика вместо глаз крестики, и точно такой же обозначает рот. Кэтрин хочет его съесть. Обряд причащения для общества потребления. Неплохая идея для картины, кстати.

– Знаю. Простите. Наверное, это из-за наркотиков. – Но она понимает, что это не так. Все наоборот: она не светится и поэтому принимает наркотики. Мир не дается ей, ускользает, как вдохновение. У нее нет сил с ним бороться. – Но вы же меня все равно убьете?

– Зачем тратить на тебя время. – Это и не вопрос вовсе.

– Но вы же пришли, да? Ну, вы здесь. Я вас не выдумала. – Она обхватывает нож ладонью, а он отводит его в сторону. Ладонь горит, и в этом жжении она чувствует жизнь, вкус которой давно забыла. Так больно, так ярко. Как игла под кожей, как разведенный уксусом крэк. – Вы обещали.

Она хватает его за руку, и он кривит губы, но на лице его мелькает паника, смешанная с отвращением. Этот взгляд ей знаком: точно так же на нее смотрят люди, у которых она выпрашивает милостыню – говорит, что ее обокрали и не хватает денег добраться до дома. Но разве не этого момента она ждала? Своего убийства. Ей нужно отправиться в мир, где мелькающие в голове картины обретут смысл. Он станет ее проводником. На холст падают брызги крови. Выкуси, Джексон Поллок.

Чжинсук

23 марта 1993

«Чикаго Сан Таймс»

ГОРОД ШОКИРОВАН ЖЕСТОКИМ УБИЙСТВОМ ИДЕЙНОЙ ЖИЛИЩНОЙ РАБОТНИЦЫ

Ричард Гейн

КАБРИНИ-ГРИН – Вчера в пять часов утра под путями надземного метрополитена на пересечении Вест-Шиллер и Норт-Орлеанс был обнаружен труп молодой социальной работницы. Причиной смерти стало ножевое ранение.

Чжинсук Оу (24) принимала участие в проекте по обеспечению жильем малоимущих слоев населения, подрядчиком которого является чикагское жилищное управление, однако полиция не сообщает, связано ли убийство с действиями преступных группировок.

«Мы не имеем права разглашать подробности следствия, поскольку рассматриваем различные варианты», – сообщил детектив Ларри Амато и призвал всех, кто располагает какой-либо информацией о преступлении, срочно обратиться в участок.

Тело было обнаружено в двух кварталах от стендап-клубов района Олд-таун. На данный момент полиция ищет свидетелей.

Убийство шокировало как сотрудников жилищного управления, так и жителей Кабрини-Грин. «Чжинсук была талантливой и проницательной девушкой. Она очень любила свою работу и помогала менять мир к лучшему. Мы глубоко опечалены и потрясены ее потерей», – выступила с заявлением Андреа Бишоп, представительница жилищного управления.

По словам Тони Гарднер, проживающей в районе Кабрини, местным жителям будет не хватать мисс Оу. «Она прекрасно все объясняла. Видно было, что она знает, что здесь творится, просто не может ни на что повлиять. Дети ее обожали. Она постоянно их баловала, приносила подарки. Всякие книги, хотя они выпрашивали конфет. Хотела их вдохновить, понимаете? Приносила биографию Мартина Лютера Кинга, диски Ареты Франклин. Чтобы дети знали, на кого из афроамериканцев ориентироваться, когда вырастут».

Родители мисс Оу воздержались от комментариев. Корейская община оказала семье всестороннюю поддержку, а также выразила желание провести поминальную службу в пресвитерианской церкви имени Бетани. Служба состоится во вторник и будет открыта для всех желающих.

Рядом с новостью напечатана фотография: тело, прикрытое белым покрывалом, лежит на пятачке земли между парковкой и ветхим домиком, приютившимся под опорами железной дороги. Пустырь огорожен забором, но это не помешало людям превратить его в свалку: забытый сборщиками мешок мусора соседствует с лежащей на боку разломанной стиральной машиной.

В кадре машет рукой недовольный молодой полицейский – пытается то ли прикрыть тело, то ли прогнать нерадивого репортера.

Если бы камера сместилась чуть левее, то в кадр попали бы крылья бабочки, отброшенные на забор порывом ветра. Они изорваны до неузнаваемости, а в резинке запутался зеленый пакет, но даже сквозь пластик заметен свет радиоактивной краски. Но потом над головой проносится поезд, и поднявшийся ветер уносит крылья в мусорном вихре.

Ее убили не ради денег. Вытряхнули наружу содержимое рюкзака, но не тронули кошелек – шестьдесят три доллара, несколько центов. На теле нашли расческу с длинными темными волосами – ее собственными, как покажет экспертиза чуть позже, – пачку салфеток, бальзам для губ с шоколадным вкусом, досье на семьи, с которыми она работала, библиотечную книгу («Притча о сеятеле» Оливии Батлер) и видеозапись стендап-программы из местного клуба для чернокожих. Ничего необычного. Вот только полиции неоткуда было узнать, что среди вещей не хватает карточки с изображением знаменитого афроамериканского бейсболиста.

Кирби

23 марта 1993

– Показывай все, что есть. – Кирби направляется прямиком к Чету.

– Господи, да спокойнее, ты же не освещаешь ее убийство.

– Ну хватит, Чет. Кто-то должен был про нее писать. Серьезно, кореянка американского происхождения, работающая в самом трудном районе города. Это же лакомый кусочек для любого журналиста.

– Нет.

– Почему?

– Потому что утром звонил Дэн и пригрозил отрезать мне яйца детскими ножничками, а потом на них же и повесить. Он не хочет, чтобы ты в это лезла.

– Как трогательно. Только это не его дело.

– Он твой руководитель.

– Чет. Ты же знаешь, я страшнее Дэна.

– Ладно! – Он вскидывает руки, хотя с таким количеством бижутерии сделать это непросто. – Сейчас, погоди минуту. И Веласкесу не говори. – Кирби догадывалась, что ему и самому захочется попрактиковать свою магию в глубинах архива.

Десять минут спустя он возвращается с вырезками статей о Кабрини-Грин и прочих провальных проектах чикагского жилищного управления.

– Я еще нашел информацию о домах Роберта Тейлора. Вот ты знала, что изначально в Кабрини жили практически одни итальянцы?

– Нет.

– Теперь знаешь. Я нашел о них статью. И еще пару о том, как народ массово разъехался по пригородам.

– А с тобой шутки плохи.

Он с апломбом достает из-за пазухи плотный конверт.

– Та-да-а. День Кореи, 1986. Второе место в конкурсе сочинений.

– Как ты только это находишь…

– Если расскажу, придется тебя убить, – отвечает он и прячется за обложкой «Болотной твари»; нарочито взъерошенные волосы падают ему на лицо. Не поднимая взгляда, он добавляет: – Я не шучу.

Начинает она с детектива Амато.

– Слушаю, – отвечает тот.

– Я звоню по поводу убийства Чжинсук Оу.

– Да?

– Хочу уточнить, как именно она была убита…

– Советую потешить свои больные фантазии в другом месте, дамочка. – Он вешает трубку.

Она перезванивает и говорит дежурному офицеру, что звонок случайно прервался. Он перенаправляет ее детективу. Тот отвечает мгновенно.

– Амато.

– Пожалуйста, не бросайте трубку.

– У вас двадцать секунд. Время пошло.

– Я считаю, что тут замешан серийный убийца. Поговорите с детективом Диггсом из Оак-парка, он подтвердит мою версию.

– А вы кто?

– Кирби Мазрахи. В 1989 году на меня было совершено нападение. Скорее всего, тем же самым мужчиной. Вы нашли что-нибудь на месте преступления?

– Без обид, мисс, но правила есть правила. Я не могу раскрывать информацию, касающуюся дела. Но я поговорю с детективом Диггсом. Как можно будет с вами связаться?

Она дает ему личный номер, а заодно рабочий номер «Сан Таймса». Может, так он воспримет ее слова всерьез.

– Спасибо. Я перезвоню.

Кирби изучает статьи, которые откопал Чет. Информации по Чжинсук Оу она не находит, зато с головой погружается в мир грязных сделок с недвижимостью и неоднозначных решений, принятых чикагским жилищным управлением. Работать там могут только без меры упертые идеалисты, и больше никто.

Убийство не дает ей покоя. Она хочет съездить на место преступления, но вместо этого берется за телефонный справочник. В списках – четверо Оу. Найти нужных несложно; до них не дозвониться, потому что трубка снята с рычага.

В итоге она ловит такси и едет в Лейквью, где живут Дон и Джули Оу. Звонит им в дверь и на телефон, но не получает ответа. Потом обходит дом, садится и ждет, хотя на улице холодно и пальцы постепенно немеют, даже когда она прячет их под мышками. Девяносто восемь минут спустя ожидание оправдывает себя: миссис Оу выскальзывает через заднюю дверь, одетая в домашний халат и бежевую вязаную шапочку с розочкой. Она медленно плетется к мини-маркету; каждый шаг дается с трудом, будто ей приходится напоминать себе переставлять ноги. Кирби идет за ней, стараясь держаться подальше.

В магазине она находит миссис Оу в отделе с чаем и кофе. Она смотрит на пачку жасминового чая так, словно надеется разглядеть в ней ответы на терзающие ее вопросы.

– Извините, – окликает Кирби, касаясь ее руки.

Женщина оборачивается, смотрит на нее пустыми глазами. Горе покрывает ее лицо сетью глубоких морщин. Кирби не успевает скрыть свое потрясение.

– Никаких журналистов! – вдруг оживает женщина, трясет головой. – Никаких журналистов!

– Нет, нет, я не журналистка, я не за этим пришла. Меня пытались убить.

Женщина смотрит на нее в ужасе.

– Он здесь? Нужно вызвать полицию!

– Нет, постойте. – Ситуация выходит из-под контроля. – Я думаю, что вашу дочь убил тот же человек, который несколько лет назад напал на меня. Но мне нужно знать, как она умерла. Ее выпотрошили? Убийца оставил что-то на теле? Вы находили что-нибудь необычное, какие-нибудь вещи, которые ей не принадлежали?

– Все в порядке? – Кассир выходит из-за прилавка, прикрывает мисс Оу собой, потому что она трясется, покраснев, и рыдает. Только сейчас Кирби замечает, что повысила голос.

– Больная! – кричит на нее мисс Оу. – Спрашиваешь, что он оставил на теле? Мое сердце! Вырвал его прямиком из груди! Моя девочка, она у меня одна! Как ты не понимаешь!

– Простите. Простите, пожалуйста. – Сука-сука-сука. Как она умудрилась так облажаться?

– Иди отсюда, – бросает кассир. – С ума сошла, что ли?

Следующим утром на входе в «Сан Таймс» она сталкивается с Дэном – а все потому, что давно избавилась от автоответчика и не знала, что он будет ее ожидать. Взяв Кирби под руку, он выводит ее на улицу.

– Перекур.

– Ты не куришь.

– Можешь хоть раз не пререкаться? Давай прогуляемся. Курить не обязательно.

– Ладно, ладно.

Она высвобождает руку и идет за ним по набережной. Здания отражаются в стеклах друг друга; бесконечный город, пойманный в зазеркалье.

– Знаешь, как людей обманывают с недвижимостью? Недобросовестные риелторы заселяют темнокожую семью в белый район, запугивают остальных жителей, что из-за них начнутся проблемы, потом выкупают землю за гроши и набивают карманы деньгами.

– Не лучший момент, Кирби.

С воды дует холодный ветер, пробирающий до костей. Мимо проплывает грузовое судно, оставляя на волнах рябь, и аккуратно проскальзывает под мост.

Кирби сдается, не выдержав немого упрека.

– Что, Четти сдал меня с потрохами?

– Ты про статьи? У тебя есть к ним доступ. Читай сколько угодно, законом не запрещено. А вот преследовать мать убитой…

– Черт.

– Звонили из полиции. Они от тебя не в восторге. Харрисон рвет и мечется. Чем ты думала?

– Ты хотел сказать «рвет и мечет»?

– Какая разница, ты меня поняла. Жди выволочки.

– А чего вы ожидали? Я весь год только этим и занимаюсь, Дэн. Даже нашла бывшего парня Джулии Мадригал. Ужасный человек, в самом печальном смысле этого слова.

– Bendito sea Dios, dame paciencia[9]. Как же с тобой тяжело. – Дэн потирает затылок.

– Заканчивай, а то облысеешь, – бросает Кирби.

– Успокойся уже.

– Серьезно? Просишь меня успокоиться?

– Тогда хоть включи голову. Ты не замечаешь, что становишься похожа на ненормальную?

– Нет.

– Ладно. Как знаешь. Харрисон ждет тебя в конференц-зале.

В комнату заходят три человека: детектив, редактор и спортивный журналист. Конец. Смешной шутки не будет. Только куча проблем ей на голову.

Детектив Амано одет в полную форму, включая бронежилет, – явно демонстрирует серьезность ситуации. На щеке у него застарелые шрамы от акне, похожие на след от наждачки. Лицо обветренное, как у ковбоя. Он похож на человека с темным прошлым, что придает ему статуса, однако по припухшим векам и мешкам под глазами видно, что он давно не высыпался. Кирби его понимает. Пока он отчитывает ее, она разглядывает его руки, опустив голову, как будто раскаивается.

Золотое обручальное кольцо поцарапано и впивается в палец; он явно носит его много лет. На тыльной стороне ладони остались следы черной ручки – там был в спешке записан номер, то ли телефонный, то ли автомобильный. Это красит его в ее глазах. В ответ на его слова она лишь изредка коротко кивает; все то же самое ей говорил Энди Диггс, когда еще отвечал на звонки, а не отфутболивал к первому попавшемуся младшему офицеру.

Детектив Амато говорит ей, что так поступать нельзя. Что он связывался с детективом Диггсом, который ведет расследование по ее делу. Да, до сих пор. Он все ему рассказал. Они прекрасно понимают, как ей тяжело. Им самим постоянно приходиться иметь с этим дело. Они тоже хотят побыстрее засадить преступников за решетку. Готовы пойти на все, чтобы найти их. Но всему свое время.

Нельзя привлекать к делу свидетелей и строить пустые домыслы, это только сбивает всех с толку. Да, жертве нанесли несколько ножевых ранений в район живота. Тут нападения схожи. Но на теле не нашлось чужеродных предметов. И почерк действия преступников различается. Жертву не связывали. Скорее всего, убийство было спонтанным, незапланированным. И он извиняется за прямолинейность, но на Кирби напал профессионал, а это – работа рук дилетанта. Неаккуратного, только-только вставшего на путь убийцы. Он действовал под влиянием момента, возможно даже подражал тому самому маньяку. Именно поэтому полиция отказывается разглашать детали расследования – не хотят спровоцировать других психопатов, и, кстати, данная встреча носит неофициальный характер, а публиковать услышанную информацию ни в коем случае нельзя.

Да, ее зарезали. Но она не первая и не последняя. Полиции не нужна помощь. Они обязательно разберутся. Пожалуйста, Кирби, поверь.

Следующие десять минут Харрисон рассыпается в извинениях, а детектив ерзает – явно хочет поскорее уйти, а в итоге сидит и слушает, что она не работает у них на постоянной основе, что «Сан Таймс» всегда сотрудничали с полицией и что вот его визитка, возникнут вопросы – звоните в любое время.

На выходе полицейский укладывает ладонь на плечо Кирби.

– Мы его поймаем.

Но это не утешает, ведь его ищут не первый год.

Харрисон смотрит на нее и ждет, пока она что-нибудь скажет. Потом не выдерживает:

– Вот чем ты думала, дура?

– Я понимаю, нужно было подготовиться лучше. Я хотела застать ее как можно раньше, пока она ничего не забыла. Просто не думала, что ей будет так… плохо. – Внутри все сжимается. Неужели Рэйчел было так же ужасно?

– Молчи и слушай, – продолжает яриться Харрисон. – Ты испортила репутацию газеты, поставила под угрозу наше сотрудничество с полицией. Помешала расследовать убийство! Довела до истерики убитую горем женщину, которой дела нет до твоей жизни. Хуже того, ты превысила свои полномочия!

– Я не собиралась об этом писать.

– Не волнует. Ты работаешь в спортивном отделе. В ваши обязанности не входит общение с семьями убитых. Для этого есть опытные, чуткие, обученные криминальные журналисты. Только попробуй еще раз сунуть свой нос дальше спортивной колонки. Поняла меня?

– Но ты же опубликовал заметку про «Нэйкед Рэйган».

– Про кого?

– Музыкальную группу.

– Ты издеваешься, что ли? – скептически интересуется Харрисон. Дэн в отчаянии прикрывает глаза.

Ее это не смущает.

– Хорошая бы вышла статья.

– Какая?

– Нераскрытые убийства и их последствия. Личный взгляд на трагедию. Пулитцеровская премия обеспечена.

– Она всегда такая? – спрашивает Харрисон, но идею явно обдумывает.

Но Дэн не поддается.

– Забудь. Даже не надейся.

– На самом деле интересное предложение, – говорит Харрисон. – Только нужно приставить к ней опытного журналиста. Эмму или Ричи, как вариант.

– Не будет она ничего писать, – твердо говорит Дэн.

– Эй. Ты мне не указ.

– Я твой руководитель вообще-то.

– Дэн, да какого хрена?! – практически кричит Кирби.

– Я об этом и говорю, Мэтт. Посмотри на нее, она не в себе. Хочешь, чтобы мы точно попали в скандал? Вот тебе заголовки «Трибьюн»: «Спортивная журналистка слетает с катушек». «Главный редактор довел практикантку до нервного срыва». «Мать жертвы убийства увозят в больницу в шоковом состоянии». «Корейско-американское сообщество в ярости». «Город приостанавливает все расследования».

– Ладно, ладно, я понял. – Харрисон отмахивается от него, как от мухи.

– Не слушай его! Зачем ты его слушаешь? Он же несет полный бред! Не будет такого! Хватит, Дэн! – Он на нее даже не смотрит. Кирби бы расколола его, если бы он взглянул ей в глаза – вот только вместо этого Дэн смотрит на Харрисона и добивает ее окончательно:

– Она эмоционально нестабильна. Даже на пары больше не ходит. Я общался с ее профессором.

– Что?

Он поднимает на нее взгляд.

– Хотел написать тебе рекомендательное письмо. Устроить сюда на работу. Оказывается, ты весь семестр не появлялась на учебе и не сдавала задания.

– Пошел ты, Дэн.

– Хватит. Кирби, – произносит Харрисон тем же тоном, каким напоминает про приближающиеся сроки сдачи работ. – Чутье у тебя хорошее, но Веласкес прав. Для тебя это слишком личное дело. А увольнять тебя я не хочу.

– Меня нельзя уволить! Вы мне не платите.

– Зато тебя можно отправить в отпуск. Отдохни, вернись на учебу. Серьезно. Подумай, чего ты хочешь добиться. Сходи к психиатру, если понадобится. Главное – не пиши статьи про убийства, не доставай семьи потерпевших и носу своего в редакции не показывай, пока я не разрешу.

– Могу заглянуть в здание напротив. Или сходить в «Ридер».

– Отличная мысль. Пойду позвоню им, скажу, чтобы с тобой не связывались.

– Это нечестно!

– Ага, очень. Поздравляю, такова жизнь, когда у тебя есть начальник. Иди давай. Пока не придешь в себя – можешь не возвращаться. Все ясно?

– Так точно, – чеканит Кирби, не скрывая своего раздражения. Встает, идет к выходу.

– Эй, девочка, – осторожно окликает Дэн. – Хочешь выпить кофе? Поговорить? Я на твоей стороне.

Ему явно стыдно. «Ну и отлично», – в ярости думает Кирби. Ничего другого он не заслуживает. Пусть ощутит себя на месте дерьма, размазанного по лобовому стеклу машины изменяющего партнера.

– С тобой – не хочу, – говорит она и уходит.

Харпер

20 августа 1932

Харпер встречает Этту после работы, и они вместе возвращаются в Дом. Каждый раз он завязывает ей глаза, каждый раз идет новым путем, а потом обязательно провожает до общежития. У нее новая соседка: Молли съехала после случая со спагетти.

Он вымещает на ней свое беспокойство. Хриплые вздохи и влажное хлюпанье сменяются обжигающим наслаждением, разгоняющим остальные мысли. Когда он входит в нее, то не думает о неправильно интерпретированной карте и о Кэтрин, растерявшей весь свет. Он убил ее быстро, без удовольствия, не следуя ритуалу. Просто воткнул нож прямиком в сердце. Ничего не забрал у нее, ничего не оставил.

В прошлое он вернулся только потому, что так было нужно. Нашел ее в парке – она сидела и смотрела фейерверки, вспыхивающие в ночном небе, – и забрал заколку с зайчиком. Маленькая Кэтрин сияла, и еще как. Наверное, стоило сказать, что она растеряет свой дар. Он сам виноват. Нельзя было поворачивать охоту вспять.

Они занимаются сексом в гостиной. На второй этаж Этту он не пускает. Когда она просится в туалет, он указывает на кухонную раковину, и она забирается на нее с ногами, поддерживая платье, курит и болтает, опустошая мочевой пузырь. Она рассказывает о пациентах. Шахтер из Адирондака, отхаркивающий мокроту с кровью и угольной пылью. Мертворожденный ребенок. Сегодня провели ампутацию: мальчишка застрял ногой в сломанной канализационной решетке.

– Очень печально, – говорит она, но все равно улыбается. Снова треплется, разговаривая за двоих. Снова нагибается и задирает юбку – даже просить не приходится.

– Давай куда-нибудь сходим, милый? – просит она после, пока он натягивает штаны. – Ну давай, чего ты меня дразнишь? – Она проводит рукой по его джинсам: напоминает, что за ним должок.

– Куда ты хочешь?

– Не знаю. В какое-нибудь интересное место. Сам выбирай. Что тебе нравится?

Они оба не в силах противиться искушению.

Он водит ее на свидания. Они гуляют недолго, меньше, чем в первый раз. Полчаса, двадцать минут – так, чтобы не отходить от Дома. Он показывает ей автостраду, и она утыкается лицом ему в плечо, прячась от ревущих машин; а в следующий раз по-девичьи расчетливо хлопает в ладоши и подпрыгивает на носочках, когда видит белье, крутящееся в стиральных машинах прачечной. Она потворствует ему, но его устраивают наигранные реакции. Она притворяется, делает вид, что Харпер ей нужен. Но ее сердце – гниль, и он это знает.

Иногда он подумывает: может, это конец. Может, Кэтрин была последней, и сияющих девушек больше нет, а он отныне свободен. Но Комната все так же гудит, когда он заходит в нее. А чертова медсестра никак не угомонится. Расстегнув белый халатик, трется голой грудью о его руку, пользуясь тем, что он подвернул рукава, и спрашивает детским голосочком:

– А это сложно? Что ты там делаешь, поворачиваешь рычажок, как на плите?

– У тебя не получится.

– Все равно расскажи.

– Для этого нужен ключ. И достаточно упорства, чтобы подчинить себе время.

– А можно попробовать? – просит она.

– Нельзя.

– И в комнату наверху нельзя?

– Хватит заваливать меня вопросами.

Он просыпается на кухонном полу; под щекой – холодный линолеум, а голова болит так, будто по ней стучат молотком. Пошатываясь, он садится и стирает с подбородка слюну. Последнее, что он помнит – как Этта наливала ему выпить. Такой же спирт, как на их первом свидании, только с горьким послевкусием.

Она достала снотворное. Ну разумеется. Харпер проклинает собственный идиотизм.

Она вздрагивает, когда он проходит в Комнату. Мимолетно, почти незаметно. Чемодан валяется на матрасе – Харпер перенес его, когда заметил, что начали пропадать вещи. Купюры разложены в пачки по номиналу.

– Такая красота, – говорит она. – Только посмотри. Даже не верится. – Она подходит и тянется за поцелуем.

– Зачем ты пришла? Я же сказал сюда не заглядывать. – Он бьет ее по лицу, и Этта падает на пол.

Она прижимает ладони к щеке, смотрит на него снизу вверх, подвернув под себя ноги. Улыбается, но впервые во взгляде мелькает неуверенность.

– Милый, – успокаивает она его. – Понимаю, ты злишься. Но ничего. Я просто хотела взглянуть, а ты меня не пускал. А теперь я все видела. Давай я тебе помогу? Весь мир падет к нашим ногам.

– Нет.

– Давай поженимся. Без меня ты не справишься. Я делаю тебя лучше.

– Нет, – повторяет он, хотя знает, что Этта права. Он впивается пальцами в ее волосы.

Харпер бьет ее головой о металлический остов кровати, пока череп не трескается. Долго, так долго – словно целую вечность.

Он не замечает бездомного наркомана, который снова влез в Дом поживиться, потому что потратил все деньги, а теперь в ужасе замер посреди коридора. Не слышит, как Мэл сбегает по лестнице. Потому что рыдает от жалости к себе, и по лицу его текут сопли и слезы.

– Это ты виновата. Ты меня вынудила. Тупая ты сука.

Элис

1 декабря 1951

– Элис Темплтон? – неуверенно спрашивает он.

– Да? – оборачивается она.

Она ждала этого момента всю жизнь. Прокручивала в голове снова и снова, как киноленту, перескакивая с кадра на кадр.

Вот он вступает на шоколадную фабрику, и все станки разом прекращают работу, замерев в механическом сострадании. На глазах остальных работниц он подходит к ней и заключает в объятия, склоняя к полу. «Я же говорил, что вернусь», – шепчет он, а в следующее мгновенье прижимается к ее губам поцелуем, от которого замирает сердце.

Вот он непринужденно облокачивается о прилавок в отделе косметики и смотрит, как она помогает какой-нибудь даме из высшего общества выбрать дорогостоящую помаду – Элис не заработает столько и за неделю. «Простите, я никак не могу найти любовь всей моей жизни. Помогите, пожалуйста», – говорит он и протягивает руку. Она перелезает через прилавок на глазах недовольной начальницы, и он кружит ее в своих руках, смотрит с восторгом, а потом они бегут через весь магазин, держась за руки и смеясь. «Элис, но рабочий день еще не закончился», – скажет охранник, а она отстегнет золотистый бейджик, бросит ему под ноги и ответит: «Чарли, я увольняюсь!»

Вот он приходит в бюро подбора секретарей и произносит: «Мне нужна девушка! Вот эта, и только она».

Вот он берет ее за руки и мягко отнимает их от пола, который она скребет, стоя на коленях, как Золушка (и кого волнует, что у нее есть швабра). И с ужасающей нежностью говорит: «Тебе больше не нужно так убиваться».

Она не ожидала, что он найдет ее по пути на работу. Хочется плакать: от радости, но вместе с тем – от злости, потому что она совсем не готова. Немытые тусклые волосы, наскоро замотанные шарфом, замерзшие ноги, обветренные руки с обкусанными ногтями. Она даже не красилась – зачем, когда на работе весь день нужно разговаривать по телефону, и судят ее только по голосу. «Отдел продаж каталога «Сирс», что вы желаете заказать?»

Однажды фермер, который хотел купить тахометр для трактора, сделал ей предложение руки и сердца. «Под такой голос я готов просыпаться каждое утро», – заявил тогда он и умолял встретиться с ним, когда он приедет в город. Она лишь рассмеялась. Сказала: «Голос – это еще не все».

Элис уже встречалась с мужчинами, которые хотели, чтобы она была другой, не такой, как на самом деле. Отношения с ними заканчивались плачевно, а все приятные моменты она делила с партнерами, которые знали, на что идут. Но им была нужна страсть, а не долгосрочные отношения. А Элис хочется «воскресной любви», как поется в известной песне[10]. Любви, что продлится дольше субботней ночи, наполненной поцелуями с привкусом джина. Самые долгие ее отношения длились десять месяцев, и то он постоянно разбивал ей сердце, а потом возвращался снова. Элис хочется большего. Хочется всего сразу. Она даже начала копить деньги на переезд в Сан-Франциско: поговаривают, там легче жить таким, как она.

– Где же ты был? – спрашивает она, не сдержавшись. В голосе слышится раздражение, и она злится сама на себя. Но прошло десять лет, и все это время она ждала, надеялась, ругала себя за то, что возлагает мечты на мужчину, который поцеловал ее на сельской ярмарке и исчез.

Он отвечает с грустной улыбкой:

– У меня были дела. Но они больше не имеют значения. – Он берет ее под руку и разворачивает в сторону озера. – Пойдем? – спрашивает он.

– Куда?

– На вечеринку.

– Но я совсем не одета. – Она останавливается и расстроенно воет: – Я такая швабра!

– Это частная вечеринка. Для нас двоих. И ты замечательно выглядишь.

– Ты тоже, – краснея, отвечает она и вместе с ним идет к озеру Мичиган. Она абсолютно уверена: для него внешность не главное. Ведь она помнит, как он смотрел на нее в день их встречи. И сейчас видит в его глазах то же самое: обжигающее желание и безоговорочное принятие.

Харпер

1 декабря 1951

Они заходят в холл отеля «Конгресс», рука об руку минуют неработающие эскалаторы, занавешенные белыми простынями, как трупы. Никто не обращает на них внимания. Отель ремонтируют – видно, солдаты изрядно потрепали его за время войны. Еще бы, столько курить, пить и водить к себе женщин.

Над золотистыми дверями лифта полукруглое табло, украшенное венками из плюща и грифонами. Цифры ползут вниз, поочередно зажигаясь. Отсчитывают этажи и минуты, оставшиеся у Элис. Харпер держит руки у паха, скрывая свое возбуждение. Он еще не позволял себе такой дерзости. Пластиковый контейнер для таблеток, отобранный у Джулии Мадригал, прожигает его карман. Пути назад нет. Все так, как должно быть. Так, как он себе представлял.

Они поднимаются на третий этаж, и он распахивает тяжелые двойные двери, пропуская ее в Золотой зал. Находит выключатель. За неделю – за двадцать лет, прошедших с их свидания с Эттой, – обстановка практически не изменилась, только столы и стулья составлены друг на друга, а балкончики задернуты тяжелыми шторами. Над головой пересекаются арки с лепниной в стиле эпохи Возрождения: обнаженные фигуры среди золоченых листьев и лоз. Харпер знает, что традиционно они считаются романтичными, но в том, как они тянутся за утешением, лишившись привычных танцев и музыки, он видит лишь муку.

– Где мы? – ахает Элис.

– В банкетном зале. Их здесь несколько.

– Как красиво, – говорит она. – Но здесь больше никого нет.

– Я хотел побыть с тобой наедине, – отвечает он и кружит ее в объятиях, заслышав в голосе нотку сомнений. Напевая песню, которая еще не написана, он ведет ее в танце. Не совсем вальс, но нечто похожее. Он научился ему так же, как и всему остальному: наблюдая и повторяя.

– Ты что, пытаешься меня соблазнить? – спрашивает Элис.

– А ты позволишь?

– Нет! – отвечает она, но Харпер видит, что под «нет» скрывается «да». Она смущенно отводит взгляд, но поглядывает из-под ресниц. Ее щеки красные от мороза, и он злится и путается в собственных чувствах, потому что действительно хочет ее соблазнить. Этта оставила в душе дыру.

– У меня для тебя подарок, – говорит он, переборов себя. Достает из кармана бархатную коробочку и открывает. Внутри лежит серебряный браслет, тускло поблескивающий на свету. Он с самого начала принадлежал ей. Зря он отдал его Этте.

– Спасибо, – благодарит она удивленно.

– Надень. – Он срывается, хватает ее за руку, и она морщится от боли. Что-то в ее взгляде меняется; она вдруг понимает, что осталась в пустом зале наедине с человеком, которого видела всего раз десятилетие назад.

– Но я не хочу, – осторожно отвечает она. – Приятно было увидеться… Боже, я даже не знаю, как тебя зовут.

– Харпер. Харпер Кертис. Но это неважно. Я хочу тебе кое-что показать, Элис.

– Нет, я лучше… – Она вырывается из его хватки, а когда он бросается на нее – дергает за ножку стула. Вся башня падает на него, и пока Харпер выбирается из-под завала, она успевает добежать до боковой двери.

Харпер не отстает. За дверью его встречает полутемный коридор обслуживания; с труб, проложенных на потолке, свисает проводка. Он достает нож.

– Элис, – зовет он с наигранным дружелюбием. – Вернись, дорогая. – Он медленно, спокойно проходит по коридору, спрятав руку за спину. – Прости меня, солнышко. Я не хотел напугать.

Он заходит за угол. У стены стоит стеганый матрас в коричневых пятнах. Хватило бы ей ума – спряталась бы за ним, подождала, пока Харпер пройдет.

– Я не сдержался, понимаю. Но я столько лет тебя ждал. Так долго.

Впереди он замечает кладовку. Сквозь щель приоткрытой двери снова виднеются сложенные друг на друга стулья. Она могла бы скрыться за ними, выглядывая в коридор через ножки.

– Помнишь, что я говорил? Ты сияешь, моя дорогая. Тебе не спрятаться в темноте.

Так и есть. Свет действительно выдает ее – точнее, тень, скользнувшая по ступеням, ведущим на крышу.

– Если браслет тебе не понравился, так бы мне и сказала. – Он делает вид, что собирается уйти глубже в здание, а потом резко разворачивается и взлетает по шаткой деревянной лестнице, переступая по три ступени зараз.

В резком неоновом свете испуг Элис читается еще ярче. Он взмахивает ножом, но задевает лишь рукав куртки, на котором остается длинный надрез. Она кричит в ужасе и бежит вверх, мимо дребезжащего бойлера с медными кранами и пятнами сажи на стенах.

Рывком распахнув тяжелую дверь, она вырывается на ослепляющий свет солнца. Харпер отстает лишь на секунду, но Элис хлопает дверью и попадает ему по левой ладони. Заорав, он отдергивает руку.

– Сучка!

Щурясь, он выходит на свет, зажав ушибленную ладонь под мышкой. Она не сломана, но болит просто ужасно. Нож он больше не прячет.

Элис стоит на небольшом выступе между круглыми крышными вентиляторами, лопасти которых лениво вращаются. В руках у нее зажат обломок кирпича.

– Иди сюда. – Он манит ее ножом.

– Нет.

– Не хочешь по-хорошему, милая? Хочешь умереть по-плохому?

Она бросает в него кирпич. Он проносится мимо, не задев Харпера.

– Ну ладно, – говорит он. – Ладно тебе. Я тебя не трону. Я просто шучу. Иди ко мне, ну же. Пожалуйста. – Он тянется к ней, ласково улыбаясь. – Я люблю тебя.

Элис тоже расплывается в лучезарной улыбке.

– Я бы очень этого хотела, – отвечает она. А потом отворачивается и прыгает с крыши. Он даже не успевает вскрикнуть от шока.

Откуда-то снизу взмывает голубиная стая. А затем он остается на крыше один. Где-то на улице визжит женщина. Она голосит и голосит, как сирена.

Все пошло не по плану. Он достает из кармана круглый пластиковый контейнер, смотрит на него, словно в разноцветных противозачаточных таблетках, разложенных по дням недели, кроется потаенное знание. Вот только там его нет. В его руках – тусклый, ничего не значащий талисман.

Он сжимает его так сильно, что пластик трескается, а потом в отвращении кидает следом за Элис. Контейнер падает вниз, кружась в воздухе подобно детской игрушке.

Кирби

12 июня 1993

Жара на улице стоит невыносимая, а в подвале Рэйчел все еще хуже: нагроможденные всюду вещи, кажется, нагреваются сами по себе, окутывая воздух липкой ностальгией. Когда-нибудь матери не станет, и Кирби придется разбирать весь бардак. Чем больше она выкинет сегодня, тем лучше.

Коробки она разбирает во дворе. Таскать их по шаткой деревянной лестнице тяжело, и спина начинает побаливать, но лучше уж так, чем торчать в подвале среди завалов, готовых вот-вот обрушиться ей на голову. В последнее время она только это и делает. Роется в старых коробках. И что-то подсказывает, что в этих она найдет не меньше болезненных воспоминаний, чем в никому не нужной картотеке детектива Майкла Уильямса, полной свидетельств чьих-то поломанных жизней.

На лужайку выходит Рэйчел и присаживается рядом, скрестив ноги. Она одета в джинсы и черную футболку, как официантка, а волосы стянуты в растрепанный хвостик. Ногти на босых длинных ногах покрашены красным лаком, настолько темным, что он кажется черным. В последнее время она начала красить волосы – выбранный каштановый цвет чуть темнее родного, но даже в нем видна седина.

– Господи, сколько барахла, – замечает она. – Легче его просто сжечь. – Она достает из кармана бумагу для самокруток.

– Не соблазняй, – говорит Кирби с резкостью, которую сама от себя не ожидала, но Рэйчел даже не замечает. – Надо было устроить распродажу. Вывалили бы все из коробок на стол, делов-то.

– И тебе бы не пришлось в них копаться, – вздыхает Рэйчел. – Воспоминания нужно прятать куда подальше. Так с ними легче жить. – Она отщипывает кончик сигареты и сыпет на бумагу смесь табака с марихуаной.

– Ты сама-то слышишь, что говоришь, мам?

– Хватит строить из себя психотерапевта. Тебе не идет. – Она поджигает косяк и машинально протягивает Кирби. – А, прости, я забыла.

– Да ничего, – отвечает она и затягивается. Держит дым в легких, пока он не отзывается в голове приятной статикой, как белый шум телевизора. Если бы, конечно, за белым шумом скрывались зашифрованные сигналы из ЦРУ, передаваемые через патоку. В отличие от мамы, Кирби не умеет курить траву – начинает всего пугаться и накручивать себя. С другой стороны, она ни разу не накуривалась в ее компании. Может, она все это время употребляла травку неправильно, упустила возможность получить какие-то тайные знания, переходящие от матери к дочери по наследству – как заплетать французские косички, например, или дурить мальчикам головы.

– Что, в редакцию до сих пор не пускают?

– Я на испытательном сроке. Собираю информацию по спортивным достижениям всяких школьников, но к работе меня не допустят, пока не закрою долги.

– Они о тебе заботятся. Как мило.

– Они обращаются со мной как со сраным ребенком.

Рэйчел достает из коробки набор фишек из старой настольной игры и рождественские украшения, запутавшиеся в меноре. По газону рассыпаются разноцветные яркие пластиковые кружочки из Лудо.

– Слушай, а мы ведь так и не провели тебе бар-мицву. Хочешь, устроим?

– Нет, мам. Как-то уже поздновато, – отвечает Кирби, распечатывая следующую коробку; скотч на ней давно уже высох, но все равно ужасно трещит. Внутри лежат детские книжки: повести Доктора Сьюза, истории о ковбоях, «Там, где живут чудовища», «Хулиганские сказки».

– Это я для тебя храню. Будешь детишкам читать.

– Вряд ли они у меня будут.

– Мало ли. Тебя я тоже не планировала. Помнишь, как ты писала отцу письма?

– Что? – Кирби продирается сквозь туман в голове. Детство от нее ускользает. Память – ненадежная штука. Для того люди и хранят весь этот мусор – стараются не забыть.

– Я их выбрасывала, разумеется.

– Но зачем?

– Что за вопрос? Куда, по-твоему, я бы их посылала? С таким успехом можно писать письма Санте.

– Я кучу лет думала, что моим отцом был Вояж. Ну, Питер Колье. Я его потом разыскала.

– Да, он говорил. А чего ты так удивилась? Мы с ним общаемся. Он рассказывал, что ты приезжала к нему лет в шестнадцать, требовала пройти тест на отцовство и заплатить алименты. Очень его впечатлила.

Вообще-то, насколько Кирби помнит, ей было пятнадцать. Она узнала про него из журнала, который Рэйчел в ярости разорвала на клочки, предварительно устроив грандиозный трехдневный марафон истерик, в которых фигурировали рыдания и немало разбитой посуды.

Питер Колье, творческий гений из крупного чикагского маркетингового агентства. Из заказной статейки Кирби узнала, что последние тридцать лет он занимался созданием революционных рекламных кампаний и заботился о любимой жене, страдающей от тяжелого рассеянного склероза. Вот только в статье не упоминалось, что этот же придурок спал с ее матерью и Кирби ждала его все свое детство.

Она позвонила его секретарше и очень низким, очень серьезным голосом сообщила, что хочет встретиться с ним в каком-то шикарном ресторане, чтобы обсудить «одно весьма прибыльное дело» (слова эти она почерпнула из его же статьи).

Встретившись с ней, он сначала удивился, потом разозлился, а потом рассмеялся и выслушал все ее требования: что он должен вернуться к Рэйчел, потому что ей без него плохо, начать выплачивать алименты и сообщить прессе о своей незаконнорожденной дочери; что фамилию она менять при этом не будет – ее полностью устраивает Мазрахи. Он оплатил ей обед и объяснил, что познакомился с Рэйчел, когда Кирби было пять лет. Но она ему понравилась, и если ей что-то понадобится… Она парировала обидной остротой в духе Мэй Уэст, что-то про рыбу и велосипеды, и гордо победно удалилась. По крайней мере, так ей казалось.

– Кто, по-твоему, помог оплатить твое лечение?

– Да твою ж мать.

– Ну и чего ты такая недовольная?

– Да он же тобой пользовался, мам. Почти десять лет.

– Отношения между взрослыми – сложная штука. Мы давали друг другу то, чего нам не хватало. А не хватало нам страсти.

– Господи, я не хочу это слушать.

– Мы нашли друг в друге безопасность и утешение. Мир – одинокое место. Но отношения не длятся вечно, даже самые замечательные. У всего есть свой срок. У жизни, любви… У всего. – Она обводит рукой разномастные коробки. – Печаль тоже пройдет. Пусть и не так быстро, как счастье.

– Эх, мам. – Кирби укладывает голову ей на колени. Это все травка. На трезвую голову она бы не поддалась чувствам.

– Ну-ну, – говорит Рэйчел. В приятном удивлении она поглаживает Кирби по волосам. – Какие же у тебя непослушные кудри. Никогда не знала, что с ними делать. Их ты точно унаследовала не от меня.

– Каким он был?

– Не знаю. Вариантов несколько. Кажется, я тогда жила в кибуце в долине Хула. Там выращивали рыбу в прудах. Или в Тель-Авиве. Или уже уехала в Грецию. Как-то даже не помню.

– Мама…

– Ну правда. Знаешь, а ведь так будет лучше.

– Что именно?

– Если ты займешься поисками отца, а не человека, который… причинил тебе боль.

– С таким описанием – без шансов.

– Давай расскажу, как их звали? Всего пять человек. Или четыре. Нет, пять. Правда, некоторых я знала только по именам. Но если они из кибуца, то должны сохраниться записи. Устроишь паломничество. Съездишь в Израиль, в Грецию, в Иран.

– Ты была в Иране?

– Нет, но как же там хорошо! У меня где-то есть фотографии. Хочешь взглянуть?

– Да, давай.

– Так, где они… – Рэйчел сдвигает голову Кирби с колен и роется в коробках, откуда извлекает альбом в красной пластиковой обложке, имитирующей кожаный переплет. Перелистнув страницы, она находит фотографию молодой женщины с длинными развевающимися волосами и в белом купальнике. Она смеется и щурится от солнца, которое отбрасывает резкую диагональную тень на нее саму и на бетонный пирс, куда она забирается. Над ее головой – лазурное небо. – Это я в гавани Корфу.

– Ты такая недовольная.

– Я просила Амзи меня не фотографировать. Он целый день с камерой бегал, а я на него ругалась. Неудивительно, что он отдал мне именно это фото.

– Он один из них?

Рэйчел задумывается.

– Нет, меня тогда уже подташнивало. А я-то считала, что просто перепила анисовой водки.

– Просто чудесно.

– Я не знала. Оказывается, ты уже появилась. Тайком от меня.

Она листает дальше. Фотографии вложены вперемешку: Кирби замечает свою комнату, увешанную панковскими плакатами, – воспоминания о ней не вызывают ничего, кроме оглушительного стыда, – но мама пропускает ее и останавливается на фотографии, где Кирби, совсем еще маленькая, голышом стоит посреди надувного бассейна, держа в руках шланг и хулигански глядя в камеру. Сама Рэйчел сидит рядом на полосатом шезлонге и курит; волосы у нее острижены под мальчика, на носу – большие солнечные очки в черепаховой оправе. Вот она, эстетика пригорода.

– Ты посмотри, какая милаха, – говорит она. – Ты была просто чудесным ребенком, но таким непослушным! Вон, даже по фотографии видно. Никогда не знала, что с тобой делать.

– Это заметно.

– Не груби, – говорит Рэйчел беззлобно.

Кирби забирает у нее альбом и перелистывает страницы. У фотографий есть минус: они заменяют воспоминания. Сводят к единственному моменту, который запечатлела пленка.

– Господи, только посмотри на мою прическу.

– Ты сама их сбрила, я не настаивала. Тебя чуть из школы не выгнали.

– А это что? – вырывается у нее слишком уж резко. Но шок пронизывает ее до костей. Ужас затягивает, словно болото.

– М-м-м? – Рэйчел берет пожелтевшую открытку с фотографией и витиеватой веселой надписью: «Привет из «Великой Америки»! 1976». – А, это из парка развлечений. Ты разревелась, потому что не хотела идти на американские горки. Тебя вообще постоянно тошнило, никуда было не съездить. Меня это так раздражало.

– Нет, что у меня в руке?

Рэйчел разглядывает фотографию плачущей девочки посреди парка.

– Не знаю, родная. Игрушечная лошадка?

– Где ты ее взяла?

– Думаешь, я помню происхождение твоих игрушек?

– Рэйчел, подумай, пожалуйста.

– Ты ее где-то нашла. Постоянно таскала с собой, пока не переключилась на что-то другое. Такая ты была ветреная… Бегала потом с куклой, которой можно было менять волосы. С блондинки на брюнетку и наоборот. Как там ее звали, Мелоди? Тиффани? Что-то такое. Платьица у нее были шикарные.

– Где эта лошадка?

– Или в коробке, или на помойке. Не коллекционировать же твои игрушки. Что ты делаешь?

Кирби хватает коробки и вываливает их содержимое на разросшуюся траву.

– Какая ты эгоистка, – спокойно замечает Рэйчел. – Потом же придется все убирать.

Перед ними лежат картонные рулоны из-под плакатов, ужасный чайный сервиз в коричнево-оранжевый цветочек – подарок от бабушки Кирби, с которой она пыталась пожить в четырнадцать лет, – медный кальян с отломанным мундштуком, рассыпавшиеся благовония, пахнущие давно несуществующими империями, помятая серебристая губная гармошка, старые кисти и ручки с высохшими чернилами, миниатюрные танцующие коты, которых Рэйчел рисовала на плитках и продавала за неплохие деньги в местной сувенирной лавке. Птичьи клетки из Индонезии, резная слоновая кость (или кабаний бивень, но все равно настоящий), нефритовый Будда, лоток из-под принтера, типографский набор «Летрасет», целая кипа тяжеленных книг о дизайне и искусстве, заложенных клочками бумаги, перепутанный ком бижутерии, круглое птичье гнездо и несколько ловцов снов, которые Рэйчел с десятилетней Кирби плели целое лето. Кто-то продает лимонад, а Кирби пыталась торговать паутинками с подвесками из блестяшек. И она еще удивляется, чего это она выросла такой странной.

– Где мои игрушки, мам?

– Я собиралась кому-нибудь их отдать.

– Но не собралась, – говорит Кирби. Отряхивает траву с колен, а потом возвращается в дом и спускается в подвал, стискивая фотографию в кулаке.

Выцветший пластиковый контейнер находится в сломанном холодильнике, который Рэйчел использует вместо шкафа. Он прячется под мусорным мешком, забитым всевозможными шляпами, с которыми Кирби раньше играла в переодевалки, а сверху придавлен деревянным веретеном, которое давно стоило продать какому-нибудь коллекционеру антиквариата.

Рэйчел сидит на ступенях, уткнувшись подбородком в колени, и наблюдает.

– Ты так и остаешься для меня тайной.

– Помолчи, мам.

Кирби снимает крышку; ящик похож на контейнер для еды, только внутри лежат старые игрушки. Кукла, которую она выпросила, потому что у всех в школе были такие, хотя она ей даже не нравилась. Барби и их дешевые контрафактные подружки самых разных профессий. От бизнес-леди с розовым портфелем до русалки. Обуви на них нет, а у многих не хватает руки или ноги. Голая кукла со сменной прической, растерявшая все наряды, робот, трансформирующийся в летающую тарелку, косатка в грузовом прицепе с логотипом «Мир моря», деревянная кукла с самодельными косичками из красной пряжи, принцесса Лея в белом комбинезоне и злодейка Эвил-Лин с золотой кожей. Ей вечно не хватало игрушек с женскими персонажами.

И там, под недостроенной башней из Лего, охраняемой оловянными индейцами, доставшимися от бабушки, Кирби находит пластиковую лошадку. Ее рыжая грива слиплась, испачканная в чем-то засохшем. Видимо, в соке. Но печальные глаза и глупая тоскливая улыбка остались прежними, как и бабочка на боку.

– Боже, – выдыхает Кирби.

– Ага, это она. – Рэйчел нетерпеливо ерзает. – И что дальше?

– Он мне ее подарил.

– Зря дала тебе косячок. Ты курить не умеешь.

– Да послушай ты! – орет Кирби. – Это он мне ее подарил! Урод, который пытался меня убить!

– Я не понимаю, что ты несешь! – обиженно вопит в ответ Рэйчел, окончательно сбитая с толку.

– Сколько мне на той фотографии?

– Лет семь? Восемь?

Кирби смотрит на дату: 1976. Ей было девять. Но когда они встретились, она была еще моложе.

– Ты считать вообще не умеешь, мам.

Почему она не вспомнила раньше?

Кирби переворачивает лошадку. Вместо подков у нее крупные штампы, разбитые по словам: «СДЕЛАНО. В ГОНКОНГЕ. ХАСБРО. 1982».

Кровь стынет в жилах. Белый шум травки усиливается, гудит в ушах. Она пересаживается на ступени чуть ниже Рэйчел. Берет маму за руку и прижимает ладонь к лицу. Ее вены выделяются синими ленточками среди мелких морщинок и редких пигментных пятен. Она стареет, и почему-то это пугает куда сильнее лошадки.

– Мне страшно, мама.

– Всем страшно, – отвечает Рэйчел. Прижимает голову Кирби к груди и гладит ее по спине, а она сотрясается и дрожит в ее объятиях. – Тише. Тише, солнышко, все хорошо. Все в порядке. Ты разве не знала? Это наш общий секрет. Всем людям страшно. Всегда.

Харпер

28 марта 1987

Сначала Кэтрин, теперь Элис. Он нарушил правила. Вот зачем подарил Этте браслет? А теперь ситуация выходит из-под контроля, как грузовик, съезжающий с упора домкрата.

Осталось всего одно имя. Он не знает, что ждет его дальше. Но у него нет права на ошибку. Нужно сделать все так, как следует. Восстановить порядок вещей, воссоединить распавшиеся созвездия. Нужно довериться Дому. Перестать бунтовать.

Он открывает дверь, не навязывая ей собственной воли. Она сама приводит его в нужное время: 1987 год. Там он находит здание начальной школы и в вестибюле смешивается с толпой родителей и учителей, разглядывающих детские работы. «Добро пожаловать на нашу научную выставку!» – гласит рукописная растяжка над головой. Он проходит мимо вулкана из папье-маше, мимо деревянной дощечки с зажимами и проводами, которых нужно коснуться, чтобы загорелась лампочка; мимо плакатов, демонстрирующих высоту прыжка блохи и аэродинамику реактивных самолетов.

Его внимание привлекает карта звездного неба. Настоящих созвездий. Харпер останавливается перед ней, и стоящий за столом мальчик начинает смущенно зачитывать подготовленный текст:

– Звезды состоят из раскаленного газа. Они находятся очень далеко от нас. Иногда их свет добирается до Земли так долго, что звезда успевает умереть, а мы об этом даже не знаем. У меня есть телескоп, и я…

– Заткнись, – говорит Харпер.

Мальчик, кажется, вот-вот разревется. Он молча смотрит на Харпера, закусив дрожащую губу, а потом бросается в толпу. Харпер не обращает внимания. Он завороженно скользит пальцами по линиям, соединяющим звезды. Большая Медведица. Малая Медведица. Орион с поясом и мечом. Но стоит соединить точки по-новому, и они сложатся в совершенно другую картину. Кто вообще сказал, что эти созвездия – медведь да воин? Они вовсе на них не похожи. Просто люди во всем ищут закономерности. Отчаянно пытаются нащупать подобие порядка, ведь их ужасает мысль, что все на свете такое, как есть, просто потому, что так получилось. Это откровение сотрясает Харпера до самого основания; ему кажется, что он сейчас упадет, словно весь мир накренился.

Молодая учительница с русыми волосами, собранными в хвост, мягко поддерживает его под руку.

– Все в порядке? – приветливо спрашивает она, словно разговаривает с ребенком.

– Нет, – отрывисто говорит Харпер.

– Ищете проект вашего ребенка? – Рядом с ней стоит тот самый пухлый мальчишка, шмыгает носом, вцепившись ей в юбку. Харпер тоже цепляется, но за реальность; смотрит, как он вытирает нос рукавом, оставляя на темной ткани влажное пятно.

– Миша Патан, – говорит он, словно очнувшись.

– А вы ее?..

– Дядя, – отвечает он так же, как и всегда. Эта ложь еще ни разу не подводила.

– А, – удивленно произносит учительница. – Не знала, что у нее есть родственники в Штатах. – Она озадаченно оглядывает его, но все же подсказывает: – Миша очень умная девочка. Ее стенд у дверей рядом со сценой.

– Спасибо, – говорит Харпер и с трудом отворачивается от бесполезной карты звездного неба.

Миша оказывается маленькой смуглой девочкой с металлическими проволочками во рту, похожими на миниатюрные рельсы и на конструкцию, которую Харпер носил при переломе. Она слегка покачивается на носочках, хотя сама явно не замечает. Перед ней на столе ровным рядком стоят кактусы в горшочках, а за спиной висит разноцветный плакат с разными цифрами, в которые он внимательно вчитывается, но так и не понимает.

– Здравствуйте! Рассказать вам про мой проект? – с восторженным рвением спрашивает она.

– Я Харпер, – представляется он.

– Хорошо! – радостно кивает она, но все же сбивается, потому что не ожидала такого ответа. – А я Миша. Это мой проект. Эм, ну, как вы видите, я выращивала кактусы в почве с, эм, разным уровнем кислотности.

– А этот умер.

– Да. Я выяснила, что некоторые виды почвы кактусам не подходят. Вот, смотрите, я построила результирующий график!

– Да, вижу.

– Вертикальная ось показывает уровень кислотности, а горизонтальная…

– Мне нужна твоя помощь, Миша.

– А?

– Я скоро вернусь. Так быстро, как только смогу, но для тебя пройдет много времени. У меня всего одна просьба. Очень важная. Не растеряй свое сияние, ладно?

– Ладно! – отвечает она.

Когда он возвращается в Дом, талисманы пылают в мыслях огнем. Он видит их траектории, но впервые замечает, что они никуда не ведут. Их путь закольцован. Из петли не сбежать. Все, что ему остается, – поддаться.

Харпер

12 июня 1993

Он отворяет дверь в ранний вечер 12 июня 1993 года – сегодняшнее число вывешено в окне почты. Со смерти Кэтрин прошло лишь три дня. Конец уже близок. Он знает, где искать Мишу Патан. Адрес написан на последнем оставшемся тотеме: «Милквуд Фармасьютикалс».

Компания расположена на противоположном конце города, в глубинах Вест-Сайда. Длинное, приземистое, серое здание. Он смотрит на него из окна пиццерии «Доминос» в торговом центре напротив, ковыряется в плавленом сыре и ждет. Субботним вечером парковка большей частью пустует, и только охранник со скучающим видом то и дело выходит покурить, а потом выбрасывает бычки в один из желтых мусорных баков, стоящих у торца здания. Закончив, он возвращается внутрь, приложив к замку карточку, болтающуюся на шее.

Харпер бы мог дождаться, пока она выйдет. Напасть на нее дома или в дороге. Мог бы забраться в машину. Других на парковке не осталось – только ее компактный синий седан, оставленный прямо у входа. Почему бы не спрятаться на заднем сиденье? Но Харпер не находит себе места, и голова болит так, что пульсация доходит до позвоночника. Тянуть больше нельзя.

В одиннадцать он покидает закрывшуюся пиццерию и медленно обходит здание, подгадав так, чтобы встретить вышедшего охранника.

– Не подскажете, который час? – спрашивает он, быстро приближаясь. В руке он сжимает разложенный нож, пряча его под полой пиджака.

Охранник встревожен его стремительными шагами, но сам вопрос такой безобидный, такой обыденный, что он машинально опускает взгляд на запястье, и Харпер тут же вонзает нож ему в горло. Ведет вбок, прорезая артерии, мышцы и сухожилия, и одновременно разворачивает мужчину, чтобы фонтан крови забрызгал баки, а не его. Пнув его под колени, он толкает охранника в прореху между мусорок, а их выдвигает подальше, прикрывая тело. Потом срывает пропуск и вытирает кровь о штаны мужчины. На все про все не ушло и минуты. Когда Харпер уходит к стеклянным дверям главного входа, из горла охранника еще раздаются булькающие хрипы.

В здании пусто; он поднимается по лестнице на четвертый этаж, подчиняясь инстинктам. Словно воспоминания, они ведут его мимо закрытых дверей, пока он не находит шестую лабораторию, двери которой приветственно раскрыты. Свет выключен; горит только лампа у нее над столом. Миша стоит к нему спиной, пританцовывая и громко фальшиво подпевая дребезжащей песне, доносящейся из наушников, убранных под хиджаб: «Все, чего она хочет». Измельчив листья в кашицу, она набирает ее пластиковым шприцем и переносит в конические пробирки с золотистой жидкостью.

Впервые он абсолютно не понимает, что происходит.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, перекрикивая музыку. Она вздрагивает и поспешно выдергивает наушники.

– Господи. Стыд какой. Вы давно за мной наблюдали? Ох, боже. Фух. Я думала, что осталась одна. Так. А вы кто?

– Новый охранник.

– А. Почему вы не в форме?

– Не нашли подходящего размера.

– Ясно, – коротко кивает она. – Эм, ну, в общем, я пытаюсь вырастить устойчивый к засухе сорт табака. Я привила ему геном цветка из Намибии, способного к самовосстановлению. Моему табаку уже месяц, так что теперь я проверяю, появился ли у него нужный белок. – Она вставляет пробирки в плоскую серую машину размером с чемодан. – А с анализом мне поможет спектрофотометр… – Она нажимает на кнопки, и машина отзывается гулом. – Если белок проявился, то субстрат станет синим. – Улыбаясь, она оборачивается к нему. – Я понятно объясняю? А то через неделю к нам придут десятиклассники, и… – Она замечает нож. – Вы не охранник.

– Нет. А ты – последняя. Мне нужно с этим покончить. Неужели ты не понимаешь?

Она пытается отбежать, заступить за скамью, найти что-нибудь, чем можно в него бросить, но он отрезает путь к отступлению. Теперь он умеет с ними справляться. Знает, что нужно делать. Сначала бьет по лицу, чтобы она упала. Потом связывает руки проводом от наушников, потому что забыл проволоку в Доме. Запихивает хиджаб ей в рот, заглушая крики.

Но их и так бы никто не услышал, и убивает ее Харпер долго. Он изощряется, пытаясь компенсировать отсутствие удовольствия. Разматывает кишки, спиралью укладывая их вокруг тела, вырезает все органы и размещает их на столе в свете лампы. Набивает зияющие раны табачными листьями, словно они растут из ее тела. Потом прикрепляет значок с Хрюгасусом к халату. Он надеется, что этого хватит.

От крови он отмывается в женском туалете: стирает с пиджака пятна и засовывает окровавленную рубашку в мусорку для предметов личной гигиены. Потом натягивает на перепачканный кровью пиджак лабораторный халат, вешает на себя именной бейдж Миши, повернув его обратной стороной, и спускается вниз.

На часах четыре утра, и охранник уже сменился. Он стоит за столом и озадаченно говорит в рацию:

– Сказал же, проверил я мужские туалеты. Не понимаю, куда он делся…

– Спокойной ночи, – дружелюбно говорит Харпер и проходит мимо него.

– И вам тоже, – безотчетно отвечает охранник, машинально вскидывая руку при виде человека в халате и с бейджем. Только потом мелькают кратковременные сомнения: что этот тип забыл на работе так поздно и почему он его не узнал? Черт, и куда делся Джексон? Спустя пять часов, когда в лаборатории найдут тело молодого биолога, на место сомнений придет неподъемное чувство вины. Он будет сидеть в полицейском участке, смотреть записи видеонаблюдения и понимать, что вот так просто упустил ее убийцу.

А наверху, сменяя золото лабораторных пробирок, постепенно цветет синева.

Дэн

13 июня 1993

Безумную копну волос Дэн замечает мгновенно. Ее сложно упустить даже в толкучке зала прибытия. Дэн всерьез подумывает вернуться в самолет, но поздно – Кирби его заметила. Она вскидывает руку, но невысоко. Неуверенно.

– Да ладно, ладно, вижу я, сейчас, – ворчит он сам себе, указывая на багажную ленту и жестом показывая, как поднимает чемодан. Она часто кивает и идет к нему сквозь толпу; обходит женщину в чадре, занавешенную будто своим собственным паланкином, издерганное семейство, пытающееся не потерять друг друга в людском потоке, бесконечное множество тучных путешественников, от одного взгляда на которых становится грустно. Дэн не представляет, кому могут нравиться аэропорты. Видимо, те, кто так говорит, никогда не летели из Миннеаполиса в Сент-Пол. Уж лучше ехать на автобусе. Да и вид из окна приятней. Удивительно, как люди в самолетах не набрасываются друг на друга, пытаясь побороть скуку и раздражение. Прямо-таки настоящее чудо.

Кирби вдруг оказывается совсем рядом.

– Привет. Я звонила.

– Я был в самолете.

– Да, в отеле сказали, что ты уже уехал. Прости. Я хотела поскорее с тобой поговорить.

– Да, с терпением у тебя знатные проблемы.

– Я не шутки шутить пришла, Дэн.

Он тяжело вздыхает и смотрит на чужие чемоданы, ползущие по багажной ленте.

– Ты из-за той наркоманки так завелась? Художницы, которую убили несколько дней назад? Жаль ее, конечно, но это не твой случай. Полиция уже арестовала ее дилера. Очаровательный малый, Хакстебл вроде или как там его.

– Хаксли Снайдер. Его еще ни разу не забирали за драки.

Чемодан наконец-то выезжает из-за резиновой занавески и скатывается на ленту. Дэн забирает его и жестом манит Кирби ко входу в надземку.

– Ну, нужно же с чего-то начинать.

– Я говорила с ее отцом. Кто-то звонил ему, искал Кэтрин.

– Вот удивила. Мне тоже постоянно названивают. Обычно пытаются впарить страховку. – Он роется в кошельке в поисках жетонов, но Кирби оплачивает проезд за двоих.

– Он говорил, что мужчина был какой-то подозрительный.

– Да, страховщики – народ весьма подозрительный, – парирует Дэн. Он не собирается ей потакать.

Поезд дожидается их на станции, набитый битком. Дэн уступает Кирби единственное место, а сам прислоняется к поручню, стараясь не трогать его руками. Микробов в общественном транспорте больше, чем на стульчаке унитаза. Издав предупреждающий сигнал, двери поезда закрываются.

– И ее тоже зарезали, Дэн. Не вспороли живот, но…

– Тебя перевели на следующий курс?

– Что?

– Потому что ты явно нашла меня не для того, чтобы обсудить очередное убийство. Тебе запрещено ими заниматься.

– Да твою мать. Не собиралась я обсуждать Кэтрин Галлоуэй-Пек, хотя сходство есть…

– Слышать не желаю.

– Ладно, – холодно произносит она. – Я приехала в аэропорт, потому что хотела кое-что показать. – Она ставит на колени черный поношенный рюкзак без опознавательных ярлычков, расстегивает и достает его куртку.

– О, а я ее искал.

– Я не про нее говорила.

Она разворачивает куртку, как какой-то священный саван. Дэн ожидает увидеть доказательство второго пришествия, не иначе. Но внутри лежит всего лишь игрушка. Пластиковая лошадка, потрепанная временем.

– И что это?

– Он подарил ее мне, когда я была совсем маленькой. Неудивительно, что я его не узнала, мне было-то всего шесть. Да я даже не вспомнила про лошадку, пока не наткнулась на фотографию. – Она неуверенно мнется. – Черт. Не знаю, как сказать.

– Да ты и так немало бреда наговорила. Давай, хуже уж точно не будет.

Ничто не может быть хуже их разговора в конференц-зале «Сан Таймс», когда она смотрела на него как на предателя. Сердце до сих пор ноет, когда он вспоминает о ней. А вспоминает он постоянно.

– Такого бреда пока еще не было. Но ты все равно выслушай.

– Жги, – отвечает он.

И она рассказывает. Про парадоксальную лошадку, которая каким-то образом связана с парадоксальной бейсбольной карточкой, найденной на теле женщины времен Второй мировой, а еще с зажигалкой и кассетой, которую не стала бы слушать Джулия.

С каждой секундой скрывать недоумение становится все сложнее.

– Интересная теория, – осторожно говорит Дэн.

– Заканчивай.

– Что заканчивать?

– Жалеть меня.

– Всему можно найти логическое объяснение.

– Да пошла эта логика на хрен.

– Слушай. План такой. Я только что шесть с половиной часов проторчал в самолете. Я устал. От меня воняет. Но ради тебя – поверь мне, исключительно ради тебя, – я не поеду домой, где меня ждет простое, но очень необходимое благо в виде душа. Мы поедем в редакцию, я позвоню производителю твоей лошадки и все проясню.

– Думаешь, я им не звонила?

– Значит, ты задавала неправильные вопросы, – терпеливо говорит он. – Например, производили ли они прототипы? У кого был к ним доступ в 1974-м? Может ли оказаться, что «1982» – не год, а номер ограниченного тиража или определенной партии?

Какое-то время она молчит, глядя под ноги. Сегодня на ней громоздкие высокие ботинки. Шнурки наполовину развязаны.

– Господи, да я сумасшедшая.

– Могу тебя понять. Совпадения действительно странные. Разумеется, ты пытаешься найти им объяснение. А лошадка – неплохая зацепка. Если окажется, что это был прототип, мы можем выйти на продавца и, соответственно, на убийцу. Так что ты молодец. Расслабься.

– Тебе самому бы не помешало расслабиться, – отвечает она и улыбается – натянуто и едва заметно.

– Сейчас мы во всем разберемся, – говорит Дэн. И даже верит в свои слова – а потом приезжает в «Сан Таймс».

Харпер

13 июня 1993

Харпер сидит за столом в дальнем углу греческой забегаловки, у стены, расписанной изображением белокаменной церкви у голубого озера. Перед ним стоят блинчики с хрустящим беконом; он смотрит в окно, провожая взглядом прохожих, и дожидается, пока сутулый чернокожий мужчина дочитает газету. Осторожно отпивает слишком горячий кофе и думает, не связано ли его намерение больше не возвращаться в Дом с тем, что тот не пускал его дальше этого дня. На душе на удивление спокойно. Он не впервые оставляет прежнюю жизнь позади. Приспособится и к этому времени, и плевать на бесконечные толпы, неистовый ритм жизни и суету. Только денег надо было взять побольше, но раздобыть их не будет проблемой, особенно когда в кармане есть нож.

Мужчина наконец-то уходит, и Харпер забирает с его столика пакетик сахара и газету. С убийства Миши прошло всего несколько часов, так что про нее вряд ли что-то напишут, но он может найти заметку о Кэтрин. Любопытство явно показывает, что из Дома он ушел, но путь его продолжается. Рано или поздно он найдет новые созвездия. Или составит свои.

«Сан Таймс» открыта на спортивном разделе, и только поэтому он замечает ее имя. Даже не над статьей – всего-то над перечнем лучших спортсменов чикагских школ.

Он внимательно всматривается в заметку, дважды перечитывает все имена, словно они способны исправить вопиющую ошибку в имени автора. Кирби Мазрахи.

Харпер проверяет число: газета сегодняшняя. Он медленно встает из-за стола. Руки трясутся.

– Все, ты дочитал? – спрашивает мужчина, за бородой которого прячется жирная шея.

– Нет, – рычит Харпер.

– Ну ладно. Расслабься, чего ты? Я просто хотел новости глянуть. Потом, когда закончишь.

Он медленно пробирается к туалетам, рядом с которыми стоит таксофон. На грязной цепочке болтается телефонная книга. В списках только одна Мазрахи. «Р». И адрес: Оак-парк. Видимо, мать. Тварь, которая солгала про смерть Кирби. Он вырывает страницу с ее информацией.

По пути к выходу он замечает, что жирдяй все же забрал газету. Ярость обуревает его. Подойдя, он хватает мужика за бороду и с силой бьет лицом о стол. От удара голова отлетает обратно; из носа начинает хлестать кровь. Несмотря на крепкое телосложение, из его горла вырывается высокий недоуменный всхлип. Люди вокруг замолкают и оборачиваются на Харпера, но тот не обращает внимания – отталкивая всех, кто попадается на пути, он проходит через вращающиеся двери.

Владелец с усами (седыми, не такими густыми, как раньше) выбегает из-за прилавка, кричит ему вслед:

– Убирайся отсюда! Эй, ты! Убирайся!

Но Харпер не слышит, потому что уже движется в сторону дома, страницу с адресом которого комкает в кулаке.

Рэйчел

13 июня 1993

Осколки выбитого стекла тускло поблескивают на коврике у двери. Холсты без рам, развешанные по коридору, исполосованы чем-то острым, словно кто-то проходил мимо и порезал их в порыве непринужденной жестокости.

На кухне копии балерин Дега и островитянок Гогена, так резко контрастирующие друг с другом, смотрят со стенок шкафчиков на перевернутые коробки, содержимое которых разлетелось по полу.

На столе лежит раскрытый альбом. Разорванные на клочки фотографии валяются на полу как конфетти. Женщина в белом купальнике улыбается, щурясь на солнце; ее лицо разорвано пополам.

На полу в гостиной – опрокинутый изящный столик в стиле семидесятых, похожий на перевернутую лапами вверх черепаху. Лежавшие на нем безделушки, журналы и книги разбросаны по полу: бронзовая статуэтка с колокольчиком под юбкой лежит на боку рядом с фарфоровой птичкой – ее голова, отколовшись, оставила за собой рваную острую рану. Сама голова лежит рядом, пустым взглядом уставившись на худосочных девушек в уродливых модных одеждах, красующихся на страницах журнала.

Диван распорот длинными яростными ударами. В его зияющих ранах виднеется синтетическая набивка и каркасный скелет.

Наверху распахнута дверь, ведущая в спальню. Чернила заливают рабочий стол и бумагу, перекрывая рисунок, на котором любопытный утенок разговаривает со скелетом енота, съеденного медведем. Но часть написанного от руки стиха разглядеть можно:

«Как же жаль, что вся жизнь пройдет мимо. Но спасибо за то, что в ней было».

Украшение из цветного стекла медленно покачивается в лучах солнца, проникающих через окно, и по комнате в безумном танце пляшут радужные блики.

Соседи так и не приходят на шум.

Кирби

13 июня 1993

– О, привет, – говорит Чет, отрываясь от «Черной орхидеи» с фиолетовой девушкой на обложке. – Я тут нарыл кое-что клевое! Загадка прямо в духе твоей бейсбольной карточки, смотри.

Он откладывает комикс и достает распечатку микрофильма, датированного 1951 годом.

– Шумиху тогда подняли знатную. Трансгендер покончила с собой, спрыгнув с крыши «Конгресса», но биологический пол выяснили только во время вскрытия. И это еще ничего, ты посмотри, что лежит рядом с ней. – Он указывает на фотографию безжизненной женской руки, выглядывающей из-под наброшенного пальто. Неподалеку валяется расплывчатый пластиковый кругляш. – Согласись, похоже на современный контейнер для противозачаточных?

– Больше похоже на карманное зеркальце, а за таблетки ты принимаешь разлетевшиеся бусины, – отмахивается Дэн. Не хватало еще, чтобы Анвар подпитывал безумие Кирби своими теориями. – Будь любезен, найди мне информацию по Хасбро, хочу узнать, когда они начали выпускать игрушечных лошадок. Да и ознакомиться с патентами в целом будет неплохо.

– Вижу, кто-то сегодня встал не с той ноги.

– Скорее, не в том часовом поясе, – ворчит Дэн.

– Пожалуйста, Чет, – перебивает Кирби. – Все, начиная с 1974-го. Это срочно.

– Да ладно, ладно. Начну с рекламы, а дальше посмотрю, как пойдет. О, кстати, Кирби, тебя тут какой-то псих искал, прям на пять с плюсом. Вы с ним чуть-чуть разминулись.

– Меня?

– Ага, настойчивый такой. Но без печенья. Пусть в следующий раз принесет, ладно? А то больно тяжко общаться с такими шизиками без чего-нибудь сладенького.

– Как он выглядел? – поднимает голову Дэн.

– Да не знаю. Типичный псих. Одет неплохо. Темный пиджак, удлиненный такой. Джинсы. Худоватый немного. Голубоглазый. Спрашивал про заметку о школьных спортсменах. Прихрамывал, кстати.

– Твою мать, – произносит Дэн, но Кирби приходит в себя первой. В конце концов, она четыре года ждала его возвращения.

– Когда он ушел? – Она бледнеет настолько, что россыпь веснушек выделяется ярче обычного.

– Вы что так перепугались?

– Чет, когда он ушел?!

– Да минут пять назад.

– Кирби, погоди. – Дэн пытается схватить ее за руку, но слишком поздно: она бегом бросается к выходу. – Черт!

– Ого. Страсти накаляются. Что случилось-то? – спрашивает Чет.

– Звони в полицию, Анвар. Свяжись с Энди Диггсом, не дозвонишься – вызывай, черт, как его там? Детектива Амано! Он расследует убийство кореянки.

– И что им сказать?

– Что угодно, лишь бы они приехали!

* * *

Сбежав по лестнице, Кирби выскакивает на улицу. Не зная, куда податься, она кидается в сторону Норт-Уобаш и останавливается на мосту, выискивая его.

Река сегодня буровато-зеленая, прямо как крыша проходящего по ней остроносого парохода. Дребезжащий голос, усиленный мегафоном, рассказывает что-то про башни-близнецы Марина-Сити.

Набережная полнится туристами в одинаковых солнцезащитных панамах, шортах и с камерами на шеях. Какой-то клерк, подвернув рукава пиджака, сидит на красных перилах моста и ест сэндвич, отмахиваясь ногой от все ближе и ближе подбирающейся чайки. Сбившись в кучу, люди переходят дорогу под сигнал светофора, но расходятся в разные стороны, стоит им сойти с пешеходного перехода. Заметить кого-то конкретного среди них невозможно. Кирби осматривается, отсекая людей по расе, полу и телосложению. Афроамериканец. Женщина. Женщина. Толстяк. Мужчина в наушниках. Парень с длинными волосами. Парень в костюме. Парень в бордовой футболке. Другой, снова в костюме. Видимо, близится время обеда. Коричневая кожаная куртка, черная рубашка, синий комбинезон, зеленые полоски, черная футболка, еще одна, инвалидная коляска, очередной костюм. Все не то. Она его упустила.

– Твою мать! – орет она, запрокинув голову. Мужчина на перилах вздрагивает, чуть не выронив сэндвич, а чайка с недовольным криком взмывает в воздух.

Мимо проезжает 124-й автобус, перекрывая обзор, и мозг будто уходит на перезагрузку. Через мгновение она замечает его: бейсбольная кепка покачивается в толпе, на каждом шаге ныряя вниз, словно надета на хромом человеке. Кирби срывается с места. Она не слышит, как зовет ее Дэн.

Она перебегает дорогу, едва не угодив под колеса бело-бежевого такси. Водитель останавливается посреди перекрестка, не убирая руку с клаксона, и орет на нее через открытое окно. Автомобили вокруг начинают нервно сигналить.

– Совсем спятила? Чего под машины бросаешься! – кричит на Кирби какая-то женщина в блестящих брюках и за руку утаскивает с дороги.

– Пусти! – Кирби отталкивает ее и пробирается сквозь полуденную толпу, пытаясь не упустить его из виду. Промчавшись мимо родителей с коляской, она ныряет под железнодорожную эстакаду – после яркого света глаза привыкают к тени не сразу, и этого мгновения хватает, чтобы он потерялся в толпе.

Она озирается, поверхностно всматриваясь в прохожих. Взгляд привлекает ярко-красная вывеска «Макдоналдс», и рядом с ней она замечает стальную лестницу, ведущую к станции. На самом верху мелькают знакомые джинсы; разглядеть их обладателя Кирби не успевает, но ей и не нужно: на ступенях его хромота проявляется особенно сильно.

– Стой! – кричит она, но голос тонет в шуме машин. Над головой грохочет поезд; она бросается вверх по лестнице, на ходу пытаясь нашарить в кармане жетон, но в итоге перепрыгивает через турникеты, взлетает на платформу и врывается в закрывающиеся двери, даже не посмотрев направление поезда.

Она с трудом переводит дыхание, но смотрит под ноги: не решается поднять взгляд, потому что боится увидеть его. «Давай! – думает она, злясь на себя. – Ну же, дура!» Решившись, она вызывающе вскидывает голову и оглядывается. Пассажиры стараются лишний раз не встречаться с ней взглядом – даже те, мимо кого она пропихнулась в вагон. Только маленький мальчик в синей камуфляжной куртке таращится на нее с присущим детям упорством. Он похож на персонажа из детской книжки, и при мысли об этом Кирби начинает душить смех – то ли от облегчения, то ли от потрясения.

Его нигде нет. Видимо, она с кем-то его перепутала. Или он сел на обратный поезд. Сердце уходит в пятки. Она потихоньку пробирается по трясущемуся вагону к тамбуру, то и дело пошатываясь на поворотах. Стекло на дверях исцарапано – это даже не граффити, а коллективное творчество сотен скучающих пассажиров, у которых в кармане завалялись перочинные ножики или лезвия бритвы.

Опасливо заглянув в соседний вагон, Кирби тут же отшатывается. Он стоит у двери и держится за поручень, низко натянув на глаза бейсболку. Но она узнает его по телосложению, сутулым плечам, линии челюсти и неровному профилю. На нее он даже не смотрит – его взгляд устремлен на проносящиеся мимо крыши домов.

Кирби отходит от дверей, поспешно соображая. Достает из рюкзака куртку Дэна, набрасывает ее на плечи, а шарф с шеи по-старушечьи повязывает на голову. Маскировка получается так себе, но вариантов немного. Не поворачиваясь, она наблюдает за ним краем глаза и ждет, когда он сойдет.

Дэн

13 июня 1993

Дэн теряет ее из виду где-то в районе улицы Рэндольф. В панике он бросается через дорогу, поднимая новую волну разъяренных сигналов, но она бегает быстрее него. Он облокачивается о зеленую мусорку, такую же старую, как газовые фонари, лампы которых похожи на раздувшиеся презервативы. Он задыхается; под ребрами колет так, словно Дольф чертов Лундгрен зарядил ему ногой в солнечное сплетение. Над головой с грохотом проносится поезд, и от его вибрации завтрак настойчиво просится наружу.

Где бы Кирби ни была, здесь ее точно нет.

Решив рискнуть, он направляется к озеру, стискивая бок и втягивая воздух сквозь зубы. Жалкий слабак. Его тошнит от нервов и ярости. В голову лезут непрошеные мысли: может, он уже прошел мимо ее трупа, брошенного в переулке за кучей мусора. Они никогда не поймают убийцу. Чего этому городу не хватает – так это камер на каждом углу, как на заправке.

Господи, пожалуйста, да приведет он себя в порядок. И овощи начнет есть, и в церковь ходить, и навестит маму на кладбище. Даже курить втихаря перестанет. Только пусть с Кирби все будет в порядке. Он же никогда больше ничего не просил, пожалуйста, хоть один раз, неужели это так сложно?..

Вернувшись в «Сан Таймс», он узнает, что полиция до сих пор не приехала. Четти в приступе ярости объясняет ситуацию Харрисону. К ним подходит Ричи, весь бледный и перепуганный, и рассказывает про девушку, убитую этим утром. Зарезана в фармацевтической лаборатории Вест-Сайда. Почерк преступления полностью совпадает. Даже хуже – убийца расправился с ней с особой жестокостью. А женщина, которая знала убитую наркоманку, сообщила полиции, что дала ее адрес какому-то хромому мужчине.

Все это просто не укладывается в голове. Оказывается, Кирби была права с самого начала. И у этого pendejo[11] хватило наглости заявиться в редакцию?!

Дэн покупает пейджер в ближайшем же магазине электроники – витринный образец, розовый, зато полностью готовый к работе. Вернувшись к Чету, он диктует номер и строго наказывает писать, если появятся новости. Особенно от Кирби. Панику он старается зарубить на корню; главное – не сидеть сложа руки.

Сначала он заезжает домой за вещами. Потом добирается до Уикер-парка и проникает в ее квартиру, сломав замок.

С прошлого раза бардак стал только хуже. Весь гардероб, кажется, перекочевал в гостиную. Дэн спешно отводит взгляд от красных трусов, висящих на стуле вывернутыми наизнанку.

Судя по всему, она устроила свое собственное расследование: по всей квартире валяются документы из коробок с уликами. К дверям чулана синей изолентой приклеена карта, на которой красными точками отмечены все женщины, зарезанные в Чикаго за последние двадцать лет.

И точек этих немало.

Он открывает папку, валяющуюся на самодельном столе. Внутри – распечатки свидетельских показаний, тщательно пронумерованные и датированные. Каждой соответствует статья из газеты, и Дэн вдруг осознает, что это такое. Записи разговоров с семьями жертв – их здесь десяток, если не больше, и все были опрошены лично Кирби. Она же сама говорила, что весь год занималась их поисками. Не соврала.

Дэн тяжело опускается на расписанный стул, пролистывая заметки.

«Я не «потеряла» ее. Теряют ключи от дома. Ее у меня отобрали».

«Я каждый день думаю, что буду делать, когда его поймают. И знаете, ответ всегда разный. Иногда мне хочется запытать его до смерти. А иногда – всего-то простить. Потому для него нет наказания хуже».

«Они украли мой вклад в будущее. Странно звучит, да?»

«А в фильмах смерть выставляют такой сексуальной».

«Это был худший день в моей жизни, но, когда я вспоминаю о нем, мне становится легче. Он ведь никогда больше не повторится – потому что она была моей единственной дочерью».

Харпер

13 июня 1993

Ярость застилает ему глаза. Надо было убить пацана из редакции. Дотащить до окна и выбросить прямо на улицу. Но нет, он сдержался. Подыграл ему, как какой-то безмозглый идиот из психушки в Мантено, у которого по подбородку стекает слюна, а по ногам – собственное дерьмо.

Он изо всех сил сдерживался, подбирая вопросы. Никаких «Какого хрена она до сих пор жива?» и «Где эта сука?». Нет, только «А Кирби на месте? А можно обсудить школьных спортсменов? Мне так интересно узнать про их достижения. Пожалуйста, позовите ее, она же сейчас на работе?»

Но он перегнул палку. Скучающее презрение мальчишки сменилось настороженностью.

– Секунду, я позову охрану, и вас к ней сопроводят, – сказал он, и Харпер понял намек.

– Что вы, не нужно. Передайте, что я заходил, ладно? Я вернусь позже.

Он быстро понимает, что оплошал, поэтому покупает белую кепку с логотипом «Чикаго Уайт Сокс» и натягивает пониже, скрывая лицо, – опасается, что пацан из редакции вызвал полицию. Не оглядываясь, он направляется к станции. Нужно вернуться в Дом, обдумать дальнейший план действий.

Он спугнул Кирби, так что найти ее будет сложнее. Но в то же время в душе поднимается желчное злорадство. Пусть знает, что он близко. Пусть бежит. Прячется. Он разыщет ее, достанет из-под земли, как кролика; вытащит бьющуюся в истерике тушку из норы за загривок и перережет ей горло.

Наблюдая за проносящимся в окнах поезда городом, он касается паха ладонью. Но ужас не дает погрузиться в фантазии; он сковывает, лишает покоя. Так это она во всем виновата. Из-за нее все пошло наперекосяк! Почему он не напал на нее, когда она была без собаки? Ведь была же возможность!

Одиночество пожирает его изнутри. Хочется всадить в кого-нибудь нож, лишь бы отогнать накатывающую головную боль. Нужно поскорее добраться до Дома и все исправить. Он вернется назад, разыщет ее, но больше не повторит прежних ошибок. И тогда звезды вновь встанут на место.

Кирби он не замечает. Даже когда выходит из поезда.

Кирби

13 июня 1993

Нужно уйти и вызвать полицию. Кирби прекрасно все понимает. Она нашла его. Она знает, где он живет. Но вдруг она не права? Вдруг это просто уловка? Судя по внешнему виду, дом давно заброшен и практически разваливается. И в районе он такой не один. Может, он заметил, что Кирби его преследует, и специально заманил ее сюда? В конце концов, она сильно выделяется среди местного контингента. Вполне возможно, что он затаился и ждет.

Руки немеют. «Да позвони ты в полицию, идиотка! Пусть сами разбираются. Ты же прошла мимо двух таксофонов!» Это да, только вот они не работали, судя по выбитым стеклам и сорванным трубкам. Она прячет трясущиеся руки под мышками и подступает поближе к дереву, под которым стоит – в отличие от Вест-Сайда, в Энглвуде их осталось немало. Понять, насколько ее укрытие надежное, достаточно сложно: разбитые окна второго этажа отсюда не разглядеть, так что оттуда он вряд ли ее заметит, но ведь он может выглядывать из-за досок, которыми забиты окна первого этажа – или, того хуже, поджидать на крыльце.

Простая, ужасная истина заключается в том, что если она уйдет, то потеряет его.

Черт. Черт-черт-черт.

– Ты в дом хочешь попасть? – раздается вдруг за спиной голос.

– Господи! – Она вздрагивает и оборачивается.

Рядом с ней стоит бездомный парень с глазами навыкате, которые придают взгляду то ли невинный, то ли крайне заинтересованный вид. Во рту не хватает зубов; одет он в выцветшую футболку с логотипом «Крис Кросс», а на голове, несмотря на жару, красуется красная вязаная шапка.

– Я бы на твоем месте туда не совался. Я даже не знал, какой дом нужен, но проследил за ним. Он выходит всегда непонятно как, и одежда странная. Я там был, кстати. Снаружи не видно, но внутри вообще красота. Но так просто туда не попасть. Нужен входной билет. – Он демонстрирует смятую бумажку, в которой Кирби не сразу различает купюру. – За сотню продам. Или ничего не получится. Ты ничего не увидишь.

Слава богу, он просто какой-то сумасшедший.

– Дам двадцатку, если покажешь вход.

Парень уже передумал:

– Не. Не, стой. Я там был. Мне не понравилось. Дом проклят. Там призраки живут. Или сам Сатана. Не ходи туда. Давай двадцатку за хороший совет: не суйся туда, ты меня слышишь?

– У меня нет выбора. – И да поможет ей Бог.

В кошельке находятся семнадцать долларов с мелочью. Бездомного парня это не радует, но он все же показывает Кирби деревянную лестницу, зигзагом поднимающуюся по обратной стороне дома, и даже помогает забраться.

– Но ты все равно ни хрена не увидишь. Нужен билет. Без него, наверное, все с тобой будет в порядке. Но учти: я предупреждал.

– Тише, пожалуйста.

Она набрасывает куртку Дэна на колючую проволоку, которой обмотаны нижние ступени – мера предосторожности от таких, как она. Рукав тут же рвется, и Кирби мысленно извиняется перед Дэном за порчу имущества. Все равно ему стоит сменить гардероб.

Краска отслаивается с прогнивших ступеней; они поскрипывают под ее весом, когда она осторожно пробирается к окну первого этажа, зияющему рваной раной. Карниз засыпан разбитым стеклом, покрытым грязными дождевыми разводами.

– Это ты разбил окно? – шепотом спрашивает она у безумца.

– Не спрашивай, – дуется тот. – Ты сама туда лезешь, я не заставляю.

Черт. В доме темно, но через открытое окно видны масштабы разгрома – наркоманы явно поживились тут вволю. Половицы вырваны вместе с водопроводными трубами, стены разбиты, обои содраны. В противоположном конце коридора через открытую дверь виднеется разбитый унитаз без стульчака. Разбитая на куски раковина валяется на полу. И тут он решил спрятаться, чтобы дождаться ее? Нет, бред какой-то.

– Вызовешь полицию? – помедлив, шепчет Кирби.

– Не, не могу.

– Вдруг он меня убьет, – поясняет она так спокойно, что даже самой становится неуютно.

– Как будто там мало мертвецов, – шипит он.

– Пожалуйста, просто вызови копов.

– Да ладно, ладно! – Он взмахивает рукой, словно отмахивается от обещаний. – Но ждать я их не буду.

– И не надо, – бормочет Кирби себе под нос. Больше она не медлит – накрывает разбитое стекло курткой Дэна. В кармане лежит что-то твердое. Точно. Лошадка.

И с этой мыслью она забирается в дом.

Кирби и Харпер

22 ноября 1931

Время лечит. Рано или поздно кровь останавливается. Раны срастаются, не оставляя следа.

Как только она перелезает через окно, пространство меняется. На мгновение ей кажется, что она сошла с ума.

Может, все это время она умирала, и мозг, решив оторваться в последний раз, сгенерировал весь этот бред. А на самом деле она лежит в птичьем заповеднике и истекает кровью рядом с псом, за шею привязанным к дереву.

Раздвинув тяжелую занавесь, которой не было раньше, она выходит в старинную, но совершенно новую гостиную. В очаге потрескивает пламя. На столике стоит графин с виски, а рядом – обитый бархатом стул.

Мужчина, за которым она следила, уже ушел. Харпер вернулся в 9 сентября 1980 года: он наблюдает за Кирби с заправки, попивая колу, и только бутылка в руках не позволяет сорваться, перейти дорогу, а потом схватить девчонку за шею, отрывая от земли, и бить ее ножом, пока не устанут руки, прямо на глазах посетителей ближайшей лавки, торгующей пончиками.

Кирби тем временем поднимается в спальню, полную талисманов, отобранных у умерших девушек, которые на самом деле не умерли, которые умирают прямо сейчас, которые обречены на смерть в будущем. Безделушки расплываются и мерцают. Три из них связаны с ней. Игрушечная лошадка. Черная с серебром зажигалка. Теннисный мяч, от которого ноют шрамы и кружится голова.

Ключ проворачивается в замке. Ее охватывает паника; бежать некуда. Она дергает оконную раму, но та не поддается. Тогда она в ужасе забирается в шкаф и прячется там, изо всех сил стараясь не думать. И не кричать.

– Co za wkurwiające gówno!

Польский инженер, опьяненный в равной степени выигрышем и выпитым алкоголем, шатаясь, проходит на кухню. В кармане пиджака еще лежит ключ, но ему осталось недолго. Дверь открывается, и появляется Харпер из 23 марта 1989 года. Он опирается на костыль; в кармане прячется теннисный мяч, а джинсы до сих пор влажные от крови Кирби.

Он забивает Бартека до смерти, и все это время Кирби прячется в шкафу, зажимая руками рот. Но когда слышит визг – не выдерживает, и из горла вырывается скулеж.

Харпер поднимается по лестнице, подволакивая ногу. Костыль отбивает четкий ритм по ступеням. Для него все уже в прошлом, но это неважно – события складываются в ее будущее как оригами.

Он переступает порог комнаты, и она закусывает язык до крови. Во рту – сухость и привкус железа. Но он проходит мимо нее.

Она склоняется, вслушиваясь. В шкафу, кажется, откуда-то взялся дикий медведь. Она не сразу осознает, что это звук ее собственного дыхания. Поверхностного, хриплого, частого. Но шуметь нельзя. Ей надо взять себя в руки.

Звякает керамический стульчак унитаза. Льется моча, потом вода, под которой он моет руки. Тихо ругается. Шуршит чем-то. Пряжка ремня лязгает о плиточный пол. Он включает душ. Задергивает шторку; колечки бренчат, стукаясь о перекладину.

«Вот он, твой шанс», – думает она. Иди в ванную, возьми костыль и врежь ему по затылку, а когда вырубится – свяжи и вызови полицию. Но Кирби понимает: если он не отберет костыль сам, она просто не остановится. Тело больше не слушается. Руки отказываются открывать шкаф. «Ну же», – умоляет она.

Звук льющейся воды затихает. Она не успела. Сейчас он выйдет из ванной и захочет переодеться. Может, получится врезать ему дверью. Оттолкнуть его и сбежать. Плитка мокрая после душа. У нее будет шанс.

Душ снова с шипением выплевывает воду. Барахлят трубы – или он насмехается. «Ну же. Беги отсюда. Беги». Она пинает дверь шкафа ногой и выбирается, опираясь руками о пол.

Нужно взять с собой что-нибудь, какую-нибудь улику. На полке валяется зажигалка – точно такая же, как у нее. Кирби не понимает, как такое возможно.

Схватив ее, она на цыпочках проходит по коридору. Дверь в ванную распахнута настежь. Сквозь шум воды доносится свист: приятная жизнерадостная мелодия. Кирби бы разрыдалась, но на это не хватает дыхания.

Она пробирается мимо, прижавшись спиной к обоям. Ладонь ноет – Кирби, сама того не заметив, сжала зажигалку до боли. Каждый шаг дается с невероятным трудом. Она ковыляет, как и тогда, едва переставляя ноги. Одну за другой. Одну за другой. Под лестницей валяется человек с растекшимися по полу мозгами. Она старается даже не смотреть в его сторону.

Посреди лестницы она слышит, как он выключает воду, и бросается к выходу. Старается перешагнуть через тело поляка, но слишком торопится и наступает на его руку. Она податливо проскальзывает под ботинком, и Кирби содрогается от ужаса и отвращения. Не думай о нем, недумайнедумайнедумай…

Она дергает дверь.

И та поддается.

Дэн

13 июня 1993

– Сюда, – зовет владелец магазинчика «Финмарк», указывая в сторону служебного помещения. – Она была в жуткой панике, когда я ее нашел.

Через стекло в двери кабинета Дэн видит Кирби: она сидит в офисном кресле из искусственной кожи за столом из фанеры. На стене висит календарь с репродукциями картин. Он открыт на странице с Мане – или Моне, Дэн не помнит, чем они отличаются. Правда, впечатление портит плакат с противоположной стены, на котором девушка на мотоцикле прикрывает ладонями голую грудь. Лицо у Кирби бледное как бумага; она сидит, ссутулившись так, будто пытается стать как можно меньше. Рука, лежащая на коленях, сжата в кулак. Она тихо говорит в телефонную трубку:

– Главное, что ты в порядке, мам. Нет, не надо приезжать. Серьезно, не надо.

– А нас в новостях покажут? – спрашивает владелец магазина.

– Что?

– Просто я бы побрился. Вдруг у меня захотят взять интервью.

– Извините, можно вас попросить… – начинает Дэн, потому что чувствует, что еще немного, и он ему врежет.

– Да что вы, не извиняйтесь. Я исполняю гражданский долг!

– Попросить вас уйти, – поясняет Кирби, повесив трубку.

– А, вы об этом. Ну, вообще-то вы в моем кабинете, – обижается он.

– И мы будем очень признательны, если вы оставите нас наедине, – говорит Дэн, практически выталкивая его за дверь.

– Ты даже не представляешь, как долго я умоляла его дать мне позвонить, – дрогнувшим голосом добавляет она.

– Господи, как же я испугался. – Дэн целует ее в макушку, широко улыбаясь от облегчения.

– Я тоже. – Она тоже улыбается, но выходит натянуто.

– Полиция уже здесь.

– Знаю, – отрывисто кивает она. – Я сейчас говорила с мамой. Этот урод вломился к ней домой.

– Боже.

– Перевернул все вверх дном.

– Что-то искал?

– Меня. Но я была с тобой, а Рэйчел – в гостях у бывшего ухажера. Она только потом все узнала, когда вернулась, а в доме разгром. Говорит, хочет приехать. Узнать, поймали его или нет.

– Я ее понимаю. Она тебя любит.

– Я просто не выдержу.

– Ты же помнишь, что тебе придется ехать в участок на опознание? Ты справишься?

Она снова кивает. Кудри, намокшие от пота, безжизненно падают ей на лицо.

– А тебе идет, – поддразнивает Дэн, убирая влажные волосы с ее шеи. – Пожалуй, надо будет почаще посылать тебя гоняться за убийцами. Сразу становишься такая спокойная, даже не верится.

– Это еще не конец. Его же будут судить.

– Да, на суд придется явиться, но развлекать прессу при этом не обязательно. Давай скажем им пару слов, чтобы отстали, и уедем из города? Вот ты была в Калифорнии?

– Да.

– А. Точно. Я забыл.

– И правильно сделал.

– Господи. Как же я за тебя испугался.

– Ты уже говорил. – В этот раз она улыбается искренне, пусть и устало. И он не выдерживает. Не может устоять перед ней. Поддается ее притяжению – и, наклонившись, целует. Ее губы неописуемо мягкие, теплые и отзывчивые.

Она отвечает на поцелуй.

– Ого, – произносит владелец магазина.

Кирби отводит взгляд, касаясь рта тыльной стороной ладони.

– Por Dios![12] Стучать не учили? – вырывается у Дэна.

– Эм, там это, детектив с вами поговорить хочет. – Он нервно переводит взгляд с Дэна на Кирби, пытаясь понять, как бы получше вывернуть ситуацию перед телевизионщиками. – Я, это, ну, снаружи вас подожду.

Кирби зажимает пальцами кожу между ключицами, рассеянно потирая шрам.

– Дэн, – говорит она, и он быстро просит:

– Стой. Молчи. Не надо. Пожалуйста, не говори ничего.

– Я не могу сейчас. Понимаешь?

– Да, понимаю. Прости. Я просто… Черт. – Двух слов связать нормально не может. Просто шикарно, в такой-то момент.

– Да, это точно, – отвечает она, не глядя на него. – Эй. Спасибо, что приехал. – Она толкает его кулаком в руку. Он понимает, что это отказ. Такой легкий и бесповоротный, что что-то внутри обрывается.

Раздается стук в дверь, и мгновение спустя на пороге появляется детектив Амано.

– Мисс Мазрахи. Мистер…

– Веласкес. – Дэн прислоняется к стене, скрестив на груди руки, и всем видом показывает, что уходить не намерен.

– Вы его поймали? Где он? – Кирби со страхом всматривается в черно-белый экран, на который выводится изображение с камеры наблюдения магазина.

Детектив Амано присаживается на край стола. Слишком уж фамильярно, по мнению Дэна. Будто не принимает Кирби всерьез. Кашлянув, детектив замечает:

– Жуткое дело, конечно. Не думал, что он заявится к вам на работу.

– Что с домом?

Ему явно неловко.

– Послушайте. У вас выдался напряженный день. Вы храбро поступили, когда последовали за ним. Глупо, конечно, но все же.

– Вы это к чему?

– Вы точно не заблудились? Все же район незнакомый.

– Вы не нашли дом? – Кирби вскакивает, белея от злости. – Я же дала вам адрес! Мне что, на блюдечке с голубой каемочкой принести вам убийцу?!

– Успокойтесь, пожалуйста.

– Да я спокойна! – орет Кирби.

– Ну ладно, тише вы, – просит Дэн. – За одно дело боремся, не забывайте.

– Мы не нашли наркомана, про которого вы говорили. Мои люди сейчас ищут возможных свидетелей.

– А с домом-то что?

– Ну, что вам сказать? Он заброшен. В ужасном состоянии. Трубы вырваны, медные провода обрезаны, пол вскрыт. Все, что можно, растащено, а остальное просто разломано. Там точно никого нет. Разве что молодежь устроила себе притон – мы нашли матрас в спальне.

– То есть вы там были, – вызывающе уточняет Кирби.

– Разумеется. Вы на что намекаете?

– Хотите сказать, там все разломано?

– Девушка, ну хватит. Я понимаю, вам тяжело. Да, вы ошиблись – бывает, ничего страшного. Шоковое состояние в такой ситуации абсолютно нормально. Большинство людей сами по себе путаются в показаниях, а вы только что пережили встречу с убийцей.

– Который хотел закончить дело.

– И что теперь? – спрашивает Дэн.

– Обойдем район, опросим соседей. Будем надеяться, они узнают вашего наркомана, а он выведет нас на нужный дом.

– Да уж, на «нужный», – резко бросает Кирби. – И дальше что?

– Ориентировки разосланы всем постам. Найдем его – арестуем. Поверьте, мы знаем свою работу.

– Ну да, вы отлично справляетесь.

– Не поможете? – обращается к Дэну Амато.

– Кирби…

– Да все, замолчала, – зло отмахивается она.

– Вам есть, где сегодня переночевать? Могу приставить к вам офицера.

– Она может пожить у меня. – Амато вскидывает бровь, и Дэн тут же краснеет. – У меня диван есть. Свободный. Я там посплю.

– Ну что, вы его взяли? Где он? – раздается требовательный голос Рэйчел, которая влетает в каморку гневным ураганом с запахом пачули.

– Мама! Я же просила не приезжать!

– Я ему все глаза выцарапаю! У нас еще действует смертная казнь? Я его лично на электрическом стуле поджарю! – Она храбрится, но Дэн видит, что нервный срыв уже близко. Глаза у нее безумно сверкают, руки трясутся, а одно только присутствие накручивает Кирби еще сильнее.

– Присаживайтесь, мисс Мазрахи, – говорит он, подводя ее к стулу.

– Вижу, стервятники уже налетели, – бросает та. – Пойдем, Кирби, отвезу тебя домой.

– Рэйчел!

Детектив поджимает губы: ему не хочется успокаивать очередную безумную женщину.

– Не советую ехать домой, мэм. Он может вернуться. Лучше переночуйте в отеле. И сходите к психотерапевту: вам обеим пришлось очень тяжело. Можете обратиться в окружной травмпункт, или вот, возьмите визитку. Это номер моего друга, он часто работает с жертвами преступлений.

– А с уродом-то этим что делать?! – в ярости спрашивает Кирби.

– Мы сами им займемся. Позаботьтесь лучше о матери. Не взваливайте все на себя. – Он хмурится, но ему явно их жаль. – Так, сейчас я пришлю художника, составите фоторобот. Заодно посмотрите имеющиеся фотографии, может, кого-то узнаете. А потом очень советую позвонить терапевту, поехать в отель и хорошенько выспаться. И постарайтесь поменьше думать о том, что случилось. Договорились?

– Да, – неискренне отвечает Кирби.

– Вот и отлично, – очень устало, но так же неискренне произносит Амато.

– Вот же козлина! – заявляет Рэйчел, падая в освободившееся кресло. – Кем он вообще себя возомнил? Даже с работой своей не справляется!

– Мам, уходи, пожалуйста. Я так никогда не успокоюсь.

– А я, по-твоему, спокойна?!

– Но тебе не придется общаться с полицией, в отличие от меня. Мам, правда, это очень важно. Мне нужно сосредоточиться. Пожалуйста, давай я тебе потом позвоню?

– Я о ней позабочусь, мисс Мазрахи, – говорит Дэн.

Та фыркает.

– Ты!

– Мам. Прошу тебя.

– «Дэйз Инн» – неплохая гостиница, – вмешивается Дэн. – Я там жил, когда разводился. Чисто, не очень дорого. Думаю, полицейские согласятся вас подвезти.

Она сдается.

– Ладно, ладно. Но ты же потом приедешь?

– Приеду, приеду, – отвечает Кирби, выставляя ее за дверь. – Не волнуйся, пожалуйста. Давай, до вечера.

Стоит Рэйчел уйти, и атмосфера тут же меняется. Раскаленный воздух остывает буквально на глазах. Однако напряжение никуда не уходит, только меняет свой вектор. И Дэн знает почему.

– Нет, – говорит он.

– Что, запретишь мне? – ледяным тоном интересуется Кирби.

– Сама подумай. Скоро стемнеет, а у тебя ни фонарика, ни пистолета.

– И?

– Зато у меня они есть.

Кирби смеется и впервые за последние несколько часов разжимает кулак. В ее руке – черная с серебром зажигалка. «Ронсон Принцесс Делайт» в стиле ар-деко.

– Подделка?

Она качает головой.

– Но и не со склада вещдоков.

Теперь Кирби кивает.

– Та же самая. Не знаю, как объяснить.

– Почему ты не показала полиции?

– А зачем? Я сама себе не верю. Это просто бред какой-то, Дэн. Дом только снаружи раздолбан, а внутри… Там все совсем по-другому. Я так боюсь, что сейчас мы приедем туда, а ты ничего не увидишь…

Дэн сжимает ее ладонь поверх зажигалки.

– Я тебе верю.

Кирби и Дэн

13 июня 1993

Кирби напряжена. Она сидит на пассажирском сиденье и щелкает зажигалкой. Щелк. Щелк-щелк-щелк. Дэн понимает ее; знает, о чем она думает. Щелк. Накручивает себя, готовится к катастрофе, которую еще можно предотвратить. Он словно наблюдает за аварией в замедленной съемке. И это не мелкое ДТП, а жуткое месиво из десятка машин, столкнувшихся на автостраде, с вертолетами, пожарными и рыдающими людьми, стоящими у дороги. Щелк. Щелк. Щелк.

– Хватит, а? Ну или хоть сигарету возьми. Лично я бы не отказался. – Он старается не думать о Рэйчел. Обещал ей заботиться, а сам везет ее дочь навстречу опасности.

– А у тебя есть? – с интересом спрашивает она.

– В бардачке посмотри.

Она открывает его, и на колени тут же высыпается груда всякого барахла. Разные ручки, пакетики с приправами, расплющенная банка из-под газировки. Кирби сминает пустую пачку легкого «Мальборо».

– Не, пусто.

– Черт.

– Ты в курсе, что легких сигарет не бывает?

– Думаю, я умру раньше, чем до меня доберется рак.

– Где пистолет?

– Под сиденьем.

– Не боишься, что наедешь колесом на яму и отстрелишь себе ногу?

– Я редко беру его с собой.

– Ну да, сейчас ситуация требует.

– Боишься?

– До трясучки. Мне очень страшно, Дэн. Но куда деваться? В этом вся моя жизнь. У меня нет выбора.

– А как же свобода воли?

– Мне нужно туда вернуться. Точка. Раз уж от полиции толку ноль.

– «Нам» нужно, девочка. Меня-то ты тоже потащила.

– «Потащила». Сильное слово.

– «Самосуд» – еще лучше.

– Что, хочешь быть моим Робином? Тебе пойдут желтые лосины.

– Так, погоди-ка. Вообще-то я Бэтмен. А вот ты – Робин.

– Мне больше нравится Джокер.

– Это потому что ты на него похожа. У вас прически странные.

– Дэн? – зовет Кирби, глядя в окно. На пустыри и забитые досками полуразрушенные дома постепенно опускаются сумерки; она снова щелкает зажигалкой, и вспыхнувший огонек блестит в отражении ее глаз.

– Что, девочка? – с нежностью спрашивает он.

– Это ты Робин.

* * *

Кирби просит припарковаться в пустынном переулке, жутковатом даже по меркам этого района, и Дэн резко проникается сочувствием к детективу Амано.

– Здесь останови, – просит она. Он глушит зажигание и останавливается у старого деревянного заборчика, который клонится вперед, будто пьяный.

– Приехали? – спрашивает Дэн, оглядывая заброшенные дома с заколоченными досками окнами и густыми зарослями сорняков во дворах, среди которых распускаются цветы принесенного ветром мусора. Люди явно давно позабыли сюда дорогу; Дэн сомневается, что кто-то решил устроить внутри роскошное жилище с отделкой под старину, но старается этого не показывать.

– Пойдем. – Щелкнув замком, Кирби выходит из машины.

– Погоди. – Он тоже выходит, но первым делом наклоняется поближе к сиденью. Делает вид, что завязывает шнурок, а сам достает револьвер. «Дэн Вессон». Он выбрал его из-за названия. Только вот Беатрис пистолет не оценила. Как и то, что он может понадобиться.

Когда Дэн выпрямляется, в глаза бьет свет заходящего солнца, отразившийся от лобового стекла. Еще немного, и оно совсем скроется за горизонтом.

– Может, потом вернемся? Часиков так в одиннадцать, пока на дворе будет солнце?

– Пойдем уже.

Кирби пробирается через сорняки к шаткой деревянной лесенке, зигзагом взбегающей по стене дома. Дэн держит пистолет у бедра, скрывая от глаз случайного наблюдателя. Или хоть какого-нибудь наблюдателя, потому что стоящая вокруг тишина пугает.

Сбросив с плеч его куртку, она набрасывает ее на колючую проволоку, которой обмотаны нижние ступени.

– Давай помогу.

Дэн наступает на прикрытые бритвенно-острые шипы, придавливая их, и помогает Кирби перелезть. Сам карабкается следом, и как только убирает с проволоки ногу, та пружинит, раздирая ткань куртки.

– Ничего страшного. Я все равно на распродаже ее купил. Взял первую попавшуюся, которая подошла по размеру. – Дэн понимает, что за болтовней кроются нервы. Он не ожидал от себя такой разговорчивости – как и не ожидал, что среди ночи полезет в чей-то заброшенный дом.

Они выходят на заднее крыльцо. Через окно видны внутренности дома, зловеще выхваченные тусклым зеленоватым светом: разбитые стены, ободранные обои, валяющиеся на полу обрывками конфетти.

Пока он накидывает куртку на плечи, Кирби ставит ногу на подоконник.

– Только не паникуй, – говорит она, а потом залезает в окно – и исчезает. В прямом смысле слова. Секунду назад она пробиралась через оконную раму, а теперь ее просто нет.

– Кирби! – он бросается к окну, натыкаясь ладонью на неровный осколок, болтающийся в раме. – Сукатвоюмать! – Она вновь возникает перед ним, хватает за руку, и Дэн, споткнувшись, практически переваливается через подоконник.

Дом преображается на глазах.

Остолбенев, он стоит посреди столовой и не верит своим глазам. На его лице читается шок, знакомый Кирби.

– Пойдем, – шепчет она.

– Опять ты меня торопишь, – говорит он, но голос доносится сипло и словно издалека. Он часто моргает. Кровь стекает по пальцам и густыми каплями усеивает пол. Он даже не замечает. В коридоре темно, только на паркет падает рыжий неровный свет огня, потрескивающего в камине. Кирби замечает, что труп, через который ей пришлось перешагивать, куда-то пропал.

– Возьми себя в руки, Дэн. Ты мне нужен.

– Где мы? – тихо спрашивает он.

– Не знаю. Но точно знаю, что все это взаправду. – Она немного кривит душой – разумеется, она сомневалась. Сидела в машине и думала: может, детектив прав, и ей действительно нужно в психушку, пить таблетки да смотреть в сад через решетки на окнах. Но она не одна – Дэн тоже все это видит, и как же ужасно она этому рада. – А еще у тебя кровь идет. Дай сюда пистолет.

– Нет уж, ты же психованная. – Он дразнит ее, но смотрит в сторону. Проводит рукой по узорчатым обоям. Проверяет, настоящие ли они. – Ты говорила, он наверху?

– Был наверху. Три часа назад. Дэн. Погоди.

– Что такое? – Он оборачивается у лестницы.

Кирби колеблется.

– Я не хочу туда возвращаться.

– Ладно, – говорит он. Потом решительно повторяет: – Ладно. – Он идет к гостиной, и сердце замирает: господи, вдруг он сидит там и ждет? Но Дэн возвращается; в его руках – тяжелая черная кочерга. Пистолет он протягивает Кирби. – Жди здесь. Если увидишь его – стреляй.

– Может, просто уйдем? – спрашивает она, будто у них есть выбор. Дэн вкладывает пистолет ей в ладонь; он тяжелее, чем она ожидала. Руки трясутся, как в лихорадке.

– Следи за дверями. Пистолет держи двумя руками. Предохранителя нет. Просто прицелься и стреляй. Главное, не в меня.

– Договорились, – дрожащим голосом отвечает она.

Он поднимается по лестнице, вскинув кочергу, как бейсбольную биту. Кирби прижимается спиной к стене. Все как в бильярде. Выдохни, прицелься и бей. «Проще простого», – с ненавистью думает она.

В замке поворачивается ключ.

Дверь открывается, и Кирби жмет на курок.

Ублюдок успевает пригнуться, и пуля задевает дверной косяк, разбивая дерево в щепки. (Она рикошетит в 1980 год, разбивает окно дома через дорогу и застревает в стене рядом с иконой Девы Марии.)

Выстрел ничуть его не пугает.

– Золотце, – говорит он. – Вот ты где. – Он достает нож. – А я-то тебя искал.

Она опускает глаза на револьвер – всего на мгновение, чтобы проверить, нужно ли перезарядить его или защелкнуть барабан. В нем помещается всего шесть патронов. Осталось пять. Когда она поднимает взгляд, Дэн уже в коридоре – прямо на линии огня.

– Отойди!

Дэн замахивается кочергой, но Харпер умудрен опытом и прикрывается от удара рукой. Кость не выдерживает, ломается, и он с болезненным воем вонзает нож Дэну в грудь. Кровь бьет фонтаном; столкнувшись, они налетают на дверь. Она лишь прикрыта. Не заперта. Ломая прибитые доски, Дэн с Харпером падают в новое время. Дверь за ними захлопывается.

– Дэн! – Всего несколько шагов растягиваются в бесконечность. Так оно и есть: распахнув дверь, Кирби выбегает в знакомый ей летний вечер. Кроме нее, на улице никого нет.

Дэн

3 декабря 1929

Цепляясь друг за друга, словно любовники, они скатываются по ступенькам крыльца и оказываются посреди холодного раннего утра. На земле лежит снег, но откуда он взялся? Дэн врезается спиной в землю; дыхание сбивается. Он бьет психа коленом, сбрасывая его с себя, и на четвереньках выползает на дорогу, стараясь держаться подальше.

Все снова не так, как раньше. На месте бывшего пустыря вдруг вырос кирпичный склад. Приходит мысль броситься туда за помощью, но на дверях висит тяжелый замок. Окна домов забиты досками, но краска свежее. Он не понимает, что происходит. Как он может заливать снег своей кровью, если полчаса назад на дворе был июнь?

Рубашка промокла и не согревает. Кровь течет по руке, капает с пальцев, расцветает в снегу розовыми кристаллами. Он даже не понимает, откуда она взялась: натекла из груди или пореза? Какая разница, все равно раны горят и немеют. Убийца, придерживаясь за перила, поднимается на ноги. В его руках нож. Как же Дэна достал этот нож!

– Ну хватит, дружище, – говорит мужчина, хромая ему навстречу. У него нож, а у Дэна – хрен с маслом. Он приседает на корточки, зарываясь пальцами в снег. – Что, хочешь помучиться лишний раз?

Манера речи у него странная. Практически старомодная.

– Ты ее больше и пальцем не тронешь, – говорит Дэн. Он замечает, что в падении этот выродок умудрился разбить губу; он улыбается, и его зубы алеют от крови.

– Я должен замкнуть петлю.

– Я понятия не имею, о чем ты, – говорит Дэн, с трудом поднимаясь, – но как же ты бесишь.

Он опирается на правую ногу, стараясь не обращать внимания на боль в боку, и становится в стойку. Между большим, указательным и средним пальцами зажат снежный ком, как при бейсбольной подаче; вскинув колено, Дэн отводит руку назад, проворачивается, а потом с силой опускается на ногу и плавно, но быстро запускает снежок в воздух.

– Vete pa’l carajo, hijo’e puta![13]

Импровизированный мяч несется вперед – такой подаче позавидовал бы сам Бешеный Пес Мэддокс, – и попадает психопату прямо в лицо.

Пошатнувшись, он трясет головой, смахивая снег. Дэн пользуется моментом: бросается к нему, наваливается всем весом, с размаха бьет кулаком в нос. Специально бьет снизу вверх, чтобы вогнать хрящ ему прямо в мозг, но сделать это не так-то просто. Урод отворачивается, и Дэн попадает ему по челюсти, ощущая, как трескается под костяшками кость. Puñeta[14], как же больно!

Он отклоняется от ножа, прочертившего воздух, и падает на спину, словно краб. Перекатывается, вслепую выкидывает ногу в сторону и задевает что-то твердое. К сожалению, не колено и не яйца, что было бы лучше. Видимо, бедро.

Этот безумец до сих пор ухмыляется, несмотря на кровь, льющуюся из носа. Нож влажно блестит в его руке. При виде его Дэна подташнивает от усталости. Или от потери крови. Он даже не знает, насколько серьезно ранен – судя по залитому кровью снегу, весьма. Дэн кое-как поднимается на ноги. Он не понимает, почему Кирби до сих пор не вышла из дома и не пристрелила сволочь.

Он следит за рукой с ножом. Может, пнуть его? Как мастер кунг-фу? Нет, что за бред; у него есть вариант получше. Бросившись вперед, он хватает мужчину за раненую руку, выворачивает ее, пытаясь завести за спину, сбить его с ног, а сам бьет кулаком ему в солнечное сплетение.

Убийца удивленно хрипит, пятится, таща за собой Дэна, но он сильнее и опытнее его. Он бьет ножом вверх, и с отвратительным звуком рвущейся бумаги и мяса вспарывает Дэну живот по направлению к грудной клетке.

Дэн падает на колени, хватаясь за рану. Валится на бок, прижимаясь щекой к обжигающе холодной земле. На снегу под ним расползается огромная лужа крови.

– А ее я буду пытать еще дольше, – жутко улыбается урод. Пинает Дэна носком ботинка. Тот, застонав, переваливается на спину, открывая живот. Пытается прикрыться руками, но бесполезно. Что-то впивается ему в спину. Чертова лошадка в кармане куртки.

Из-за угла вдруг выруливает старинная машина, заливая улицу светом фар и выхватывая кружащиеся в воздухе снежинки. Водитель сбрасывает скорость, когда замечает их в лучах занимающегося рассвета: Дэна, истекающего кровью, и мужчину с ножом, поспешно хромающего к двери.

– Помогите! – кричит Дэн. Желтый свет круглых, как очки, фар скрывает лицо водителя – он видит лишь силуэт в шляпе. – Остановите его!

Машина останавливается напротив, выплевывая из выхлопной трубы горячие облачка углекислого газа. А потом с неожиданным ревом мотора и визгом шин проносится мимо, осыпав его осколками льда и гравием, а заодно чуть не переехав.

– Пошел ты! – орет Дэн вслед. – Конченый урод!

Крик срывается в рваный хрип. Он приподнимает голову, выглядывая убийцу. Тот уже дошел до двери, тянется к ручке. Разглядеть его сложно, и виноват в этом вовсе не снег.

Ярость застилает обзор как катаракта. Собирается чернотой по краям, будто Дэн падает в глубокий колодец, и свет становится все дальше и дальше.

Харпер и Кирби

13 июня 1993

Он пинком открывает дверь – весь в крови, с безумной ухмылкой, предвкушающе сжимая в руках нож и ключ. Но улыбка гаснет, когда он замечает Кирби, которая стоит посреди комнаты и трясет зажигалкой над грудой вещей, разбрызгивая горючую жидкость.

Сорванные с окон шторы в мокрых пятнах валяются поверх матраса из гостевой спальни. Рядом небрежно брошены пустые бутылки: керосин, который хранился на кухне, и виски. Из перевернутого стула клочьями торчит белая набивка. Граммофон разбит вдребезги. Из помятой латунной трубы торчат щепки, стодолларовые купюры и квитанции с ипподрома. Она обобрала Комнату до нитки: принесла крылья бабочки, бейсбольную карточку, лошадку, кассету, черная лента которой запуталась в подвесках серебряного браслета, лабораторный бейдж, протестный значок, заколку с зайчиком, противозачаточные таблетки, типографскую литеру «З». Пожеванный теннисный мяч.

– Где Дэн? – спрашивает Кирби. Огонь очага пылает в ее волосах отблеском будущего.

– Умер, – отвечает Харпер. За его спиной воет метель декабря 1929 года. – Что ты творишь?

– А ты как думаешь? – ядовито отвечает она. – Думал, я буду сидеть и ждать, пока ты вернешься?

– Не смей! – кричит Харпер, и в то же мгновение Кирби щелкает зажигалкой. Золотой огонек, вспыхнув, устремляется вниз и разгорается ярче, облизывая бумагу рыжими всполохами. В воздух поднимается черный маслянистый дым.

Отчаянно взвыв, Харпер бросается к ней с ножом, но не успевает сделать и шага.

Он падает, от силы удара выронив ключ, и видит Дэна: тот стоит на коленях, мертвой хваткой вцепившись ему в ноги. До сих пор жив, хотя по полу расплывается черная вязкая лужа крови. Он держит его за штаны, тянет назад, подальше от Кирби. Харпер лихорадочно пинает его по рукам, но задевает ключ, и тот отлетает, проскользив по крови, к порогу Дома.

Отбиваясь, Харпер попадает Дэну по челюсти, и тот с болезненным стоном выпускает из хватки джинсы.

Освободившись, Харпер мгновенно вскакивает, торжествующе озирается, стискивая нож. Сейчас он убьет ее, потушит пожар, а потом всласть отыграется на дружке, который посмел ему помешать.

Но когда он встречается взглядом с Кирби, она направляет на него пистолет. За ее спиной вздымается пламя. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает в последний момент. Просто медленно выдыхает – и жмет на курок.

Харпер

13 июня 1993

Вспышка ослепляет его. Спина врезается в стену.

Он подносит руку к груди. На рубашке проступает пятно. Сначала он не чувствует ничего. Затем приходит боль, поджигая все нервы, встретившиеся на пути пули. Ему хочется рассмеяться, но вместо хохота вырываются булькающие вздохи и хрипы: кровь начинает наполнять легкие.

– У тебя не получится, – говорит он.

– Правда?

Как же она прекрасна: ее оскал, ее сверкающие глаза, волосы, вспыхнувшие ореолом. Она так сияет!

Снова нажав на курок, она вздрагивает от резкого звука. А потом стреляет снова, и снова, и снова, пока не щелкает барабан. Он практически не чувствует боли, словно сознание уже отделилось от тела.

В отчаянии Кирби швыряет в него пистолет и падает на колени, закрывая руками лицо.

«Зря не добила меня, тупая ты сука», – думает он. Пытается подползти ближе, но тело не слушается.

Перед глазами все плывет, искажается, раскрывается под каким-то странным углом. Будто бы он смотрит сверху, поднимаясь все выше и выше.

Вот девушка сидит на полу; ее плечи трясутся. Пламя вздымается над грудой из стульев, штор и тотемов, поднимаясь к потолку черным зловонным дымом.

Недалеко от нее – лежащий мужчина. Он тяжело сглатывает, закрыв глаза, прижимает руки к животу и груди, и кровь сочится сквозь его пальцы.

Сам Харпер стоит у стены, но почему он вообще себя видит? Он будто висит у самого потолка, а на земле его держит только лишь кусок плоти, носящий его лицо.

Харпер видит, как у него подгибаются ноги. Тело соскальзывает вниз по стене. На светлых обоях остается пятно: длинный след крови и мозговой ткани.

Он чувствует, как связь между ними ослабевает – и рвется.

Он воет, не веря своим глазам, тянется вниз, но у него нет рук, и ему не за что зацепиться. Потому что он мертв. Он – груда мяса, лежащая на полу.

Он вытягивается, надеясь хоть за что-нибудь зацепиться.

И ему попадается Дом.

Паркет – его кости. Стены – плоть.

Он может вернуться. Начать заново. Все исправить. Разогнать жар огня, удушающий дым и ревущую ярость.

Это не одержимость – это инфекция.

Дом всегда принадлежал только ему.

Он и был Домом.

Кирби

13 июня 1993

Жар в комнате нарастает. Кирби глотает дым, захлебываясь в рыданиях, и он застревает в легких. Она может умереть здесь. Закрыть глаза. Так и остаться сидеть на месте. Все ведь так просто. Огонь не успеет к ней подобраться – она задохнется раньше. Стоит просто вдохнуть. Перестать сопротивляться. Все кончено.

Но кто-то дергает ее за руку. Тянет, как пес.

Она не хочет, но все же открывает глаза. Дэн сжимает ее ладонь. Он склоняется над ней, встав на колени. Его руки в крови.

– Не хочешь помочь? – хрипит он.

– Господи. – Она дрожит, рыдает и кашляет. Обнимает его, и он дергается.

– Ай.

– Держись. Дай куртку.

Кое-как стащив ее с Дэна, Кирби затягивает рукава на его поясе, но ткань моментально намокает от крови. Стараясь не думать об этом, она подползает под его руку, опирается о пол и пытается встать. Но он слишком тяжелый; ботинки скользят по крови.

– Твою ж мать, осторожнее. – Он бледен как смерть.

– Хорошо, – отвечает она. – Давай попробуем по-другому.

Подставив плечо, она поддерживает его и мелкими шажками движется в сторону двери. Пламя трещит за их спинами, жадно вгрызаясь в обои. Они чернеют, сворачиваются, чадя тонкими струйками дыма.

И господи боже, Кирби чувствует, что он до сих пор рядом.

Часть пути они переваливаются, еще часть – ползут, но в конце концов добираются до выхода. На улице бушует метель, и Кирби, напрягшись, пинком ноги захлопывает дверь перед самым их носом.

– Ты что делаешь?

– Пытаюсь вернуться домой. – Она помогает ему опуститься на четвереньки. – Сейчас, продержись еще немного. Всего секунду.

– Мне понравилось тебя целовать, – надтреснутым голосом говорит Дэн.

– Молчи.

– Я не такой сильный, как ты. Я не справлюсь.

– Если хочешь поцеловать меня еще раз, заткнись уже на хрен и заканчивай умирать! – резко отвечает она.

– Хорошо, – хрипит Дэн, а потом слабо улыбается и с возросшей решимостью добавляет: – Ладно.

Глубоко вдохнув, Кирби открывает дверь, и летняя ночь встречает их воем полицейских сирен и проблесковыми маячками.

Постскриптум

Бартек

3 декабря 1929

Проехав пару кварталов, польский инженер останавливается и сидит в заведенной машине, пытаясь осознать, что он только что видел. Ничего хорошего, вот уж точно. Он так и не разглядел, что происходит. Только заметил мужчину, истекающего кровью в снегу. Испугался. Чуть не переехал его. Он практически не смотрел, куда едет – просто гнал в сторону дома, привычным маршрутом возвращаясь из городка Сисеро.

Честно признаться, он пьян. Немного. Хотя что уж там – в стельку. Когда проигрываешь, то не следишь за выпитым джином. А у Луи можно пить всю ночь напролет, и плевать, что давно потратил последние деньги. Да еще и взаймы взял, а потом окончательно проигрался. Теперь он должен Коуэну две тысячи долларов.

Вот она, горькая правда: ему повезло, что у него не отобрали машину. За ней придут в воскресенье утром, прямо перед церковной службой, если, конечно, до выходных он не соберет нужную сумму. Но лучше за ней, чем за ним, хотя он будет следующим. С Луи Коуэном шутки плохи.

Чем он думал, когда шел играть в карты с известными гангстерами? Они ведь друзья Аль Капоне! Ему и так хватает проблем – не собирается он лезть в пять утра в кровавую передрягу.

Но любопытство все же снедает. Дом будто светился. Снаружи он показался ему той еще развалюхой, но за открытой дверью Бартек заметил несоответствующее внешнему виду богатство. Может, стоит вернуться и помочь умирающему мужчине? Ну, или хоть осмотреться. В конце концов, всегда можно вызвать полицию.

Он разворачивает автомобиль и возвращается к дому.

На крыльце, у самого порога закрытой двери, его поджидает заляпанный кровью и снегом ключ.

Благодарности

Спасибо всем, кто помог мне в работе над книгой.

У меня была команда первоклассных исследователей, которые раскапывали информацию, вышедшие из печати книги, видео, фотографии и биографии людей, которые могли пролить свет на все, начиная от нелегальных абортов и заканчивая радиевыми танцами, развитием криминалистики, обзорами ресторанов тридцатых годов и историей игрушек восьмидесятых. Моя самоотверженная помощница Зара Траффорд, а также Адам Максвелл и Кристофер Холторф из компании «Скайуард Стар», занимающейся исследованиями и разработкой игр, нашли немало удивительных вещей, над которыми в дальнейшем поработали Лиам Крюгер и Луиза Беттеридж, а еще Мэттью Браун, который всегда был на связи, поскольку женат на мне. Спасибо.

Спасибо Кэтрин и Кендаа Фицпатрик за то, что приютили меня в Чикаго, хотя гулять с двухлетней дочерью Кэтрин по пляжу Монтроуз, попутно продумывая сцену убийства, было немного странно. С медициной мне помогал муж Кейт, доктор Джефф Лоури, а также ЛОР-хирург Саймон Гейн. Если я где-то ошиблась, это на моей совести.

Спасибо твиттерскому другу Алану Назериану (@gammacounter) за то, что повсюду возил меня, показал стадион «Ригли-филд» и познакомил со множеством разных людей, включая Эву Джордж Стюарт, которая поделилась бесценными знаниями в области уголовного права, попутно сводив в лучший китайский ресторан в городе, «Лао Хунань»; и Клаудию Мендельсон, которая за чашечкой кофе в «Интеллигенции» рассказала мне об основах архитектурного искусства. Она же познакомила меня с Уордом Миллером, который поведал о самых удивительных зданиях города за ужином в «Буона Терра». (Что сказать, Чикаго – город гурманов.)

Знаток призраков, историк и писатель-фантаст Адам Зельцер провел меня по самым жутким местам Чикаго, включая служебные коридоры отеля «Конгресс», и рассказал столько деталей из чикагской истории двадцатых – тридцатых годов, что большую часть я не смогла включить в книгу. А еще он сводил меня в одно из самых известных заведений Чикаго: «Элʼс Бифс».

Детектив, долгое время проработавший в полиции Чикаго, комма́ндер Джо О’Салливан (@joethecop, сейчас на пенсии) показал мне работу полиции изнутри, а заодно провел экскурсию по полицейскому участку в Найлзе, где показал кучу потрясающих коробок со старыми уликами и жуткими фотографиями. (Ну и поводил по кабакам. Спасибо за бекон и коктейли с бурбоном!)

Джим Дерогатис рассказал мне о работе в «Чикаго Сан Таймс», о библиотекарях, витающих в воздухе чернилах, редакторах и двинутых посетителях. У него много историй с передовой. Не во всем я следовала им слово в слово. Еще он подробно поведал о музыке 90-х годов и прислал мне экземпляр своей гениальной, уморительной книги «Milk It: Сборник размышлений о взрыве популярности альтернативной музыки 90-х» (Milk It: Collected Musings on the Alternative Music Explosion of the ‘90s).

Большое спасибо спортивному корреспонденту Киту Джексону и работнику «Трибьюн» Джимми Гринфилду, с которыми мы обсудили тонкости спортивной журналистики и философию бейсбола.

Эд Суонсон, волонтер Чикагского исторического музея, предложил вычитать мой роман, чтобы своим орлиным глазом проверить, не переврала ли я какие-то исторические факты, смогла ли сохранить американскую специфику и не запуталась ли в маршрутах надземки (ранее известной как «L»). Все оставшиеся ошибки – мои, и иногда я нарочно коверкала историю ради сюжета (например, я поменяла дату выпуска комикса «Макс» и устроила на работу в «Чикаго Бридж-энд-Айрон» афроамериканку, хотя в то время такого быть не могло).

Статья об убийстве Жанетт Клары во многом обязана настоящей статье о реально существовавшей радиевой танцовщице «Она танцует до смерти в Нью-Йорке» Пола Харрисона, опубликованной в газете «Милуоки Джорнал», номер от 25 июля 1935 года. Спасибо «Милуоки Сентинель Джорнал» за разрешение процитировать чудесные выдержки из оригинала.

Пабло Дефендини, Маргарет Армстронг и Ти Джей Талли очень помогли мне с пуэрто-риканскими ругательствами, а Томек Сувалски и Аня Рокита перевели и перепроверили польский диалог, также изобилующий непристойностями.

Ученый, работающий с мутантными белками, доктор Керри Гордон из Кейптаунского университета, помог мне построить основу исследований Миши Патан.

Нелл Тейлор из библиотеки «Рид/Райт» погрузила меня в глубины истории чикагских журналов, а Дэниел О’Нил рассказал о панке и альтернативной музыке 90-х и клубе «Дримерз», а еще прислал самые настоящие флаеры. Также спасибо Харперу Риду и Адриану Холовати за то, что они сходили со мной в «Грин Милл» на концерт цыганской джазовой группы «Свинг Житан», вдохновленной 30-ми годами.

Хелен Уэсткотт одолжила мне все свои учебники по криминологии и книги о серийных убийцах, а Дейл Халворсен то и дело присылал ссылки на самые лучшие подкасты о расследованиях, которые попадались ему в Сети. Товарищи по студии Адам Хилл, Эмма Кук, Джордан Меткалф, Джейд Клара и Дэниел Тинчун поддерживали меня смешными видео с ютьюба и ежедневными безжалостными поддразниваниями. И спасибо всем сотрудникам анимационной студии «Си Монстр» за то, что позволили поработать у вас, пока в нашем здании шел ремонт.

Спасибо друзьям, семье, незнакомым людям из «Твиттера» и всем, кого я забыла упомянуть, за помощь с переводами, медицинскими советами и рекомендациями, касающимися Чикаго.

Не буду перечислять полную библиографию моих исследований, но отмечу некоторые занимательные и полезные источники: «Секреты Чикаго» (Chicago Confidential) Джека Лэйта и Ли Мортимера – удивительный, горячий и очень веселый путеводитель по самым развратным местам и людям города, опубликованный в 1950 году; удивительно легкая на язык книга «Чикаго: Биография» (Chicago: A Biography) Доминика А. Пациги; «Трущобы: сексуальная и расовая ночная жизнь Америки 1885–1940 годов» (Slumming: Sexual and Racial Encounters In American Nightlife 1885–1940) Чада Хипа; «Стриптиз: погружаемся в мир эротического танца» (Girl Show: Into The Canvas World of Bump and Grind) А.В. Стенселл; «Красная угроза: воспоминания об американской инквизиции» (Red Scare: Memories of the American Inquisition) Гриффина Фариелло; материалы о «Джейн», включая расшифровки личных историй, написанные членами Чикагского союза освобождения женщин, с сайта Иллинойсского университета Чикаго; «Люди судного дня» (Doomsday Men) П.Д. Смита об истории атомной бомбы (и выдержки из его новой книги, «Город: путеводитель по эпохе урбанизации» (City: A Guidebook for the Urban Age), которые Питер прислал мне по почте); «Идеальные жертвы» (Perfect Victims) Билла Джеймса; «Те, кто сражается с монстрами» (Who Ever Fights Monsters) Роберта К. Ресслера и Тома Шахтмана; «Главарь банды на день» (Gang Leader for A Day) Судхира Венкатеша; «Ничейный ангел» (Nobodyʼs Angel) Джека Кларка; «Фургончик и другие истории города» (The Wagon And Other Stories From The City) Мартина Прейба; выступление Уилсона Майнера на «Вебсток 2012» о том, как сильно автомобили повлияли на мир; «Районы и пригороды Чикаго» (Chicago Neighbourhoods and Suburbs) Энн Дуркин Китинг; а также «Милые кости» (The Lovely Bones) Элис Себолд; «У меня есть жизнь: Путешествие Элисон» (I Have Life: Alison’s Journey), рассказанное Марианной Тамм; и «Плоды отравленного дерева» Энтони Альтбекера, которые показали, какой кошмар приходится пережить настоящим жертвам насилия и их семьям. Устные рассказы Стадса Теркеля также очень помогли передать истории живых людей так, как они их описали.

Сделать историю лучше и интереснее мне помогли первые читатели: Сара Лотц, Хелен Моффетт, Энн Перри, Джаред Шурин, Алан Назериан, Лоран Филиберт-Кэйллат, Эд Суонсон, Оливер Мансон и главный знаток сюжетов о путешествиях во времени Сэм Уилсон.

Эта книга не вышла бы в свет без помощи моего суперагента Оли Мансона. Также хочу поблагодарить всех сотрудников литературного агентства «Блейк Фридман» и их международных партнеров. Большое спасибо редакторам и издателям, которые сразу поверили в книгу, особенно Джону Шонфельдеру, Джошу Кендаллу, Джулии Уисдом, Кейт Элтон, Шоне Мартин, Анне Валдингер, Фредерику де Ягеру, Фури Бота, Майклу Питшу, Мириам Паркер, Уэсу Миллеру и Эмаду Ахтару.

Я бы не смогла написать эту книгу без поддержки моего мужа Мэттью, который неделями сидел с нашей дочерью в качестве отца-одиночки, пока я разъезжала в поисках нужной мне информации или пропадала за работой, а также был самым первым среди всех первых читателей. Спасибо. Люблю тебя.

Примечания

1

Поселение из палаток и лачуг, где жили люди, потерявшие работу во время Великой депрессии. Названо в честь президента США Герберта Гувера.

2

Господи боже (исп.).

3

Враждующие между собой преступные группировки, действующие на территории Лос-Анджелеса.

4

Этель и Юлиус Розенберги – американские коммунисты. Единственные гражданские лица, казненные в США за шпионаж в период холодной войны.

5

О боже! (ит.)

6

Да что за тупое говно! (польск.)

7

Эй! Ты еще кто? (польск.)

8

Эй! Ты еще кто? Ты какого хрена тут делаешь? Думаешь, можешь просто так взять и ко мне завалиться? (польск.)

9

Господи боже, дай мне терпения (исп.).

10

«A Sunday Kind of Love» в исполнении Этты Джеймс.

11

Ублюдка (исп.).

12

Да господи боже! (исп.)

13

Пошел к черту, сукин ты сын! (исп.)

14

Твою мать (исп.).

Content

Лорен Бьюкес
Сияющие

Харпер 17 июля 1974

Харпер 20 ноября 1931

Кирби 18 июля 1974

Харпер 22 ноября 1931

Кирби 9 сентября 1980

Харпер 22 ноября 1931

Кирби 30 июля 1984

Харпер 24 ноября 1931

Кирби 3 января 1992

Мэл 29 апреля 1988

Харпер 29 апреля 1988

Дэн 10 февраля 1992

Харпер 28 декабря 1931

Кирби 2 марта 1992

Харпер Любое время

Дэн 2 марта 1992

Зора 28 января 1943

Кирби 13 апреля 1992

Харпер 4 января 1932

Дэн 9 мая 1992

Вилли 15 октября 1954

Дэн 1 июня 1992

Харпер 26 февраля 1932

Кирби 23 марта 1989

Дэн 24 июля 1992

Кирби 24 июля 1992

Мэл 16 июля 1991

Кирби 22 ноября 1931

Харпер 22 ноября 1931

Харпер 20 ноября 1931

Кирби 2 августа 1992

Дэн 2 августа 1992

Харпер 16 октября 1954

Кирби 11 августа 1992

Харпер 24 марта 1989

Элис 4 июля 1940

Кирби 27 августа 1992

Харпер 10 апреля 1932

Дэн 11 сентября 1992

Харпер Вне времени

Марго 5 декабря 1972

Кирби 19 ноября 1992

Харпер 16 августа 1932

Кирби 14 января 1993

Харпер 1 мая 1993

Кэтрин 9 июня 1993

Чжинсук 23 марта 1993

Кирби 23 марта 1993

Харпер 20 августа 1932

Элис 1 декабря 1951

Харпер 1 декабря 1951

Кирби 12 июня 1993

Харпер 28 марта 1987

Харпер 12 июня 1993

Дэн 13 июня 1993

Харпер 13 июня 1993

Рэйчел 13 июня 1993

Кирби 13 июня 1993

Дэн 13 июня 1993

Харпер 13 июня 1993

Кирби 13 июня 1993

Кирби и Харпер 22 ноября 1931

Дэн 13 июня 1993

Кирби и Дэн 13 июня 1993

Дэн 3 декабря 1929

Харпер и Кирби 13 июня 1993

Харпер 13 июня 1993

Кирби 13 июня 1993

Постскриптум Бартек 3 декабря 1929

Благодарности

Примечания