Томас Пинчон

Нерадивый ученик

Thomas Pynchon

SLOW LEARNER

Copyright © 1984 by Thomas Pynchon

© А. Б. Гузман, перевод, примечания, 2022

© А. Б. Захаревич, перевод, 2000

© С. Ю. Кузнецов, перевод, примечания, 1996, 2000

© Н. В. Махлаюк, перевод, примечания, 2000

© С. Л. Слободянюк, перевод, примечания, 2000

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство Иностранка®

Предисловие

Если память мне не изменяет, эти рассказы появились между 1958 и 1964 годом. Четыре из них я написал еще в колледже, а пятый, «Секретная интеграция» (1964), – работа уже ремесленника, а не подмастерья. Не исключено, что вы успели узнать, какой это может быть удар по самолюбию – перечитывать что бы то ни было, написанное вами двадцать лет назад, хоть бы и росчерки на оплаченных чеках. Первой моей реакцией, когда я перечитал эти рассказы, было «господи боже мой», далее последовали физиологические симптомы, от описания которых я воздержусь. Затем я подумал, не переписать ли всё от и до. На смену этим двум импульсам пришел один из тех эпизодов зрелой безмятежности, когда я делаю вид, будто способен трезво оценивать молодого писателя, каким был тогда. Сами посудите – не могу же я взять и вычеркнуть его из жизни. С другой стороны, если бы при содействии какой-нибудь еще недоступной нам техники я столкнулся с ним на улице, так ли уж захотелось бы мне ссудить его деньгами, а то и, не знаю, пригласить в бар, чтобы вспомнить за кружкой пива дела давно минувших дней?

Будет только честным предупредить даже самых благорасположенных читателей, что здесь полно пассажей весьма утомительных, а также несовершеннолетних и преступных. Остается лишь надеяться, что, сколь бы претенциозно, придурочно или необдуманно эти рассказы порой ни звучали, они будут все же полезны, со всеми своими бережно сохраненными недостатками, как иллюстрация типичных проблем ранней прозы и предостережение насчет определенных практик, которых начинающим авторам лучше бы избежать.

«Мелкий дождь» – это был мой первый опубликованный рассказ. Конкретику обеспечил один друг, служивший в армии те же два года, что я на флоте. Буря действительно имела место, и его отделение связистов действительно выполняло задачу, описанную в рассказе. Изрядная часть того, что мне не нравится в моей манере письма, присутствует здесь как в зародыше, так и в более развитых формах. Начать хотя бы с того, что я не распознал: проблема главного героя достаточно интересна сама по себе, чтобы сгенерировать историю самостоятельно. Вероятно, мне казалось, что непременно нужно наложить дополнительный слой образов дождя и отсылок к «Бесплодной земле»{1} и «Прощай, оружие!». Моим лозунгом было «Добавь литературности» – плохой совет, который я высосал из пальца и которому сам же последовал.

Похвастать хорошим слухом в плане диалога я тоже никак не мог, особенно ближе к концу рассказа. Региональные акценты я тогда распознавал, мягко говоря, не вполне. Я обратил внимание, как в армии голоса сливаются в некий общеамериканский сельский говорок. Со временем итальянские гопники из Нью-Йорка начинали разговаривать как некая усредненная деревенщина, а матросы из Джорджии, возвращаясь из отпуска, жаловались, что никто их не понимает – они, мол, стали говорить как янки. То, что мне, как северянину, представлялось «южным акцентом», на деле было лишь этим общеармейским говором, не более того. Мне казалось, что в прибрежной Вирджинии гражданские говорят «уу» вместо «оу», но я не понимал, что в разных регионах этого реального или гражданского Юга, даже в разных районах Вирджинии, народ говорит с совершенно разным акцентом. Та же ошибка заметна в тогдашних фильмах. В сцене в баре моя проблема не только в том, что девушка из Луизианы говорит с (плохо расслышанными, если уж на то пошло) луизианскими дифтонгами, но хуже того – я делаю это опорным сюжетным элементом: это важно для Левайна и влияет на развитие сюжета. Ошибка моя в том, что я пытался щегольнуть слухом, прежде чем толком его развил.

Что самое неприятное, сердцевину истории составляет ущербное восприятие рассказчиком темы смерти. Любые разговоры о «серьезности» в литературе отражают в конечном счете отношение к смерти – как персонажи поступают в ее присутствии, например, или как реагируют на нее более опосредованно. Все об этом знают, но молодым писателям почти никто этого не объясняет – возможно, чувствуя, что человеку в возрасте подмастерья от такого совета проку не будет. (Подозреваю, научная фантастика и фэнтези настолько популярны у молодежи именно потому, что, когда время и пространство трансформированы так, что герои могут произвольно перемещаться по всему континууму, избегая физических опасностей и темпоральной фатальности, тема смертности едва ли возникает.)

В «Мелком дожде» персонажи реагируют на смерть самым незрелым образом. Они избегают всего с ней связанного: спят допоздна, используют эвфемизмы. А если упоминают смерть, то норовят отделаться шутками. И что хуже всего, они связывают ее с сексом. Можно заметить, что ближе к концу рассказа происходит некий сексуальный эпизод – хотя собственно по тексту этого никак не скажешь. Язык вдруг становится вычурным до неудобочитаемости. Возможно, дело не только в моей личной подростковой нервозности на предмет секса. Помнится, такая нервозность была свойственна всей тогдашней студенческой культуре. Вдобавок это была эра «Вопля», «Лолиты» и «Тропика Рака» – и всех спровоцированных ими правоохранительных эксцессов{2}. Даже американское мягкое порно тех времен погружалось в абсурдный символизм, лишь бы не описывать секс. Сейчас это кажется смешным, но тогда подобные ограничения ощущались явственно.

По-моему, сейчас рассказ интересен не столько устарелостью и незрелостью письма, сколько классовым ракурсом. Если воинская служба в мирное время чем-то и хороша, так это тем, что наблюдаешь в микрокосме точный срез общества в целом. Даже юный ум осознаёт, что непризнанные расслоения гражданской жизни явно и зримо отображаются в армейском делении на «офицеров» и «рядовых». В изумлении понимаешь, что люди с высшим образованием, расхаживающие в хаки со звездами и наделенные серьезными полномочиями, могут быть полными идиотами. И что парни из рабочего класса, теоретически вроде бы подверженные идиотизму, на деле куда более склонны проявлять компетентность, отвагу, человечность, мудрость и другие достоинства, которые образованный класс привык ассоциировать с собой. Хотя дилемма сформулирована в литературных терминах, Толстозадый Левайн должен выбрать, кому он верен. Как аполитичный студент пятидесятых, я тогда об этом не подозревал – но задним числом понимаю, что пытался разрешить внутренний конфликт, характерный для всех начинающих авторов того времени.

На простейшем уровне это был вопрос языка. С самых разных сторон – Керуак и битники, Сол Беллоу в «Приключениях Оги Марча», только начинавшие тогда Герберт Голд и Филип Рот – показывали нам, как в прозе могут законно сосуществовать по меньшей мере два совершенно разных типа английского языка. Законно! Оказывается, так можно писать! Кто бы мог подумать? Эффект был возбуждающий, освобождающий и крайне положительный. Речь шла не о выборе «или/или», а о расширении возможностей. Едва ли мы сознательно стремились к некоему синтезу – хотя, наверно, надо было. Впоследствии, в шестидесятых, успех «новых левых» будет ограничен неспособностью студентов и «синих воротничков» объединиться политически. И одна из причин тому – реальные, невидимые силовые барьеры, препятствующие общению между группами.

Как и почти все остальное в те дни, конфликт существовал приглушенно. На литературном фронте это выражалось как противостояние традиционной и битнической прозы. Издалека доносились отголоски происходившего в Университете Чикаго. Была, например, «чикагская школа» литературной критики, пользовавшаяся немалым уважением. В то же время случилась редакционная перетряска в «Чикаго ревью», по итогам которой возник «Биг тейбл» – журнал бит-направленности. Выражение «что случилось в Чикаго» использовали как символ некой невообразимой подрывной угрозы. И подобных дискуссий было множество. Несмотря на безусловный вес традиции, нас привлекали такие центробежные соблазны, как эссе Нормана Мейлера «Белый негр»{3}, широкая доступность джазовых пластинок и один из великих, как я по-прежнему считаю, американских романов – «В дороге» Керуака.

Немалый побочный эффект (на меня, по крайней мере) оказали и «Бродячие школяры» Хелен Уодделл, переизданные в начале пятидесятых и рассказывавшие о молодых средневековых поэтах{4}, которые массово покидали монастыри и отправлялись странствовать по Европе, воспевая разновидности опыта, недоступные в университетских стенах. С учетом нашей тогдашней академической атмосферы, параллели провести было нетрудно. Не то чтобы в колледжах была скука смертная, но информация о всякой альтернативной жизни в нижних слоях коварно просачивалась через плющевые препоны, намекая на тот другой мир, что бурлил где-то за пределами. Некоторые из нас поддавались-таки искушению вылезти наружу и проверить, что там происходит. Многие возвращались и делились передовым опытом и вдохновляли других своим примером – предвестие массового ухода студентов из университетов в шестидесятые.

С бит-движением я пересекся по касательной. Как и все, я подолгу торчал в джаз-клубах, максимально растягивая обязательный минимум в две пинты. По ночам я надевал темные очки в роговой оправе. Я ходил на чердачные вечеринки, где девушки носили странные наряды. Меня чрезвычайно занимали всякие шутки о марихуане, хотя говорили об этом полезном веществе куда больше, чем оно было доступно. В 1956 году в Норфолке, Вирджиния, я забрел в книжный магазин и обнаружил первый номер «Эвергрин ревью» – раннего форума для битнических идей. У меня буквально открылись глаза. Я тогда служил на флоте, но уже знал людей, которые рассаживались в кружок на палубе и распевали, с идеальной раскладкой на голоса, все эти ранние рок-н-роллы, играли на бонгах и саксофонах, искренне горевали, когда умер Птаха, а потом и Клиффорд Браун{5}. Вернувшись в университет, я обнаружил профессоров, которых пугала обложка свежего номера «Эвергрин ревью», не говоря уж о содержании. Казалось, некоторые литературные фигуры воспринимали бит-поколение примерно так же, как некоторые офицеры у меня на корабле – Элвиса Пресли. Они подходили к тем из команды, кто казался наиболее вероятным источником информации (например, причесывался под Элвиса). «Что он хочет сказать? – нервно выспрашивали они. – Что ему вообще нужно?»

Это был переходный момент, странный постбитнический эпизод культурной истории, когда мы пытались хранить верность и нашим и вашим. Как боп и рок-н-ролл относились к свингу и послевоенной поп-музыке, так же новая литература относилась к той модернистской традиции, которую мы усваивали в университете. Увы, других базовых выборов нам не предлагалось. Мы были не более чем наблюдателями: парад уже прошел, и мы получали все из третьих рук, потребляя то, что нам скармливали тогдашние медиа. Это не мешало нам имитировать битников в меру сил, и впоследствии, как постбитники, мы глубже осознали, до чего же это было разумное и достойное утверждение американских ценностей – таких, в какие нам всем хотелось бы верить. Когда десятилетие спустя появились хиппи, мы хотя бы временно ощутили некую ностальгию и запоздало поняли, что были правы. Воскресли бит-пророки, люди стали играть альт-саксофонные риффы на электрогитарах, опять вошла в моду восточная мудрость. Все то же самое, только другое.

Не обошлось и без минусов: обе формы движения излишне упирали на юность, в том числе вечную. Толком оценить юность я по юности, конечно, не мог, но я снова поднимаю тему незрелости оттого, что недоразвитым отношением к сексу и смерти дело не ограничивалось: подростковые ценности с удивительной легкостью могли прокрасться исподтишка и попортить вполне симпатичного, казалось бы, персонажа. Так, увы, и случилось с Деннисом Флэнджем в «К низинам низин». Это вообще, можно сказать, не рассказ, а лишь набросок персонажа, образ без развития. Старик Деннис по ходу дела особо не «растет». Он пребывает в статике, а его фантазии становятся яркими до неприличия – и больше не происходит ничего. В лучшем случае некое прояснение фокуса – но никакого разрешения проблемы, так что ни жизни там почти нет, ни движения.

В наши дни уже не секрет, особенно для женщин, что многие американские мужчины, даже зрелые на вид, в костюмах и с работой, на деле, как это ни удивительно, остаются в душе маленькими мальчиками. Таков и Флэндж – хотя, когда я писал эту историю, мне казалось, что он вполне себе клевый чувак. Он хочет детей (почему – остается необъясненным), но не ценой того, чтобы разделить какую-либо реальную жизнь со взрослой женщиной. Решение для него – это Нерисса, женщина детских габаритов и поведения. Уже точно не помню, но, кажется, мне хотелось добиться некой неопределенности: что, если она лишь порождение его фантазий? Было бы легко отговориться тем, что вся проблема – не Денниса, а моя и что я лишь проецирую ее на него. Так или этак, но проблема была распространенная. В то время я не имел никакого непосредственного опыта брака или воспитания детей и, может быть, улавливал некие общие мужские настроения, витавшие в воздухе, – например, почерпнутые со страниц журналов для мужчин, особенно «Плейбоя». Едва ли он транслировал исключительно личные ценности своего хозяина: если бы мужчины Америки не разделяли этих ценностей, «Плейбой» быстро прогорел бы.

Забавно, что сперва Деннис вовсе не предназначался на роль центрального героя – я видел в нем лишь партнера-простака для главного комика, Свина Будина. Собственно, реальный прототип этого небезупречного матроса и послужил отправной точкой. Историю о медовом месяце я услышал, когда служил на флоте, от одного знакомого комендора. Наш корабль стоял в Портсмуте, Вирджиния, и нас послали в наряд в береговой патруль. Патрулировали мы пустынный кусок периметра верфи – сплошные рельсы, заборы из проволочной сетки, ни единого хулиганистого матроса, которого потребовалось бы призвать к порядку, – и плюс холод стоял собачий. Так что на моего товарища, как на старшего по патрулю, пала обязанность травить флотские байки, и это была одна из них. То, что и вправду случилось с ним в его медовый месяц, я устроил Деннису Флэнджу. Особенно повеселило меня не столько содержание байки, сколько абстрактная убежденность в том, что на его месте так поступил бы каждый. Как выяснилось, собутыльник моего напарника фигурировал в огромной массе флотского фольклора. Переведенный в береговую службу еще до моего прихода на флот, он успел превратиться в легенду. Накануне моей демобилизации, возле казарм норфолкской базы, мне наконец довелось повстречать его на утренней перекличке. Стоило мне увидеть его, еще прежде чем выкликнули его имя, я ощутил странную экстрасенсорную уверенность: да это ж он самый. Не хотелось бы излишне драматизировать, но я до сих пор очень люблю Свина Будина, впоследствии ввел его в парочку романов{6}, и приятно вспомнить, что наши пути однажды пересеклись, хоть и столь призрачным образом.

Наверняка современных читателей по меньшей мере смутит недопустимый уровень расизма, сексизма и протофашизма в диалогах персонажей. Рад бы сказать, что это не мой голос, это все Свин Будин, – но тогда это был и мой голос тоже. Единственное, что могу добавить в оправдание: для своего времени звучало это довольно аутентично. Джеймс Бонд, ролевая модель Джона Кеннеди, вот-вот должен был сделать себе имя, всячески шпыняя людей третьего мира, – очередное продолжение приключенческих историй, на которых выросли многие мальчишки. Некоторое время преобладал определенный набор допущений и разграничений, не высказываемых и не оспариваемых, лучше всего воплощенный позже в одном сериале семидесятых персонажем по имени Арчи Банкер{7}. Еще может оказаться, что расовые отличия не так основополагающи, как вопросы денег и власти, но все же сыграли полезную роль (часто в интересах тех, кто больше всего их и порицает), оставляя нас разделенными, а значит, относительно бедными и бессильными. И тем не менее должен сказать, что рассказчик в «К низинам низин» по-прежнему звучит как самонадеянный идиот, за что я честно извиняюсь.

Как бы ни раздражал меня сейчас «К низинам низин», это все цветочки по сравнению с тем унынием, в которое ввергает меня «Энтропия». Этот рассказ – отличный пример ошибки метода, от которой всегда предостерегают молодых писателей. Нельзя начинать с темы, символа или еще какого объединяющего принципа – и уже потом подгонять под него поступки персонажей и события. Для сравнения, «К низинам низин», пусть и ущербный в других отношениях, хотя бы начался с персонажей, а всякое теоретизирование я наложил позднее, дабы показать свою образованность. Иначе это был бы только рассказ о неприятных личностях, которые никак не могут совладать с жизненными трудностями, а кому оно надо? Так что – травля баек и отважные лекции о геометрии.

Пару-тройку раз «Энтропию» включали в те или иные антологии, так что теперь люди думают, будто я знаю об энтропии куда больше, чем на самом деле. Даже Дональд Бартельми, которого обычно на кривой козе не объедешь{8}, в одном журнальном интервью высказался в том духе, что, мол, энтропия – это моя личная территория. Что ж, если верить «Оксфордскому словарю английского языка», слово это придумал Рудольф Клаузиус по аналогии с энергией, считая, что по-гречески «энергия» означает «мера работы». Энтропия, или «мера преобразования», должна была описывать изменения, происходящие с тепловым двигателем по ходу типичного цикла, когда тепло преобразуется в работу. Если бы Клаузиус не пренебрег своим родным немецким и назвал это Verwandlungsinhalt[1] вместо энтропии, эффект был бы совершенно иным. А так после 70–80 лет сдержанного употребления по назначению слово «энтропия» взяли в оборот некие адепты теории коммуникации, придав ему ту глобально-моральную нагрузку, от которой оно до сих пор не может избавиться{9}. Так вышло, что я прочел «Человеческое применение человеческих существ» Норберта Винера (популярное авторское переложение для заинтересованных мирян его же более специальной «Кибернетики») почти одновременно с «Воспитанием Генри Адамса»{10}, и вся «тема» моего рассказа более или менее вторична по отношению к тому, что имели сказать эти двое. Поза, которая так мне нравилась в те дни, – довольно распространенная среди незрелых личностей, надеюсь, – предписывала находить глубокомысленный восторг в любой идее массового разрушения или упадка{11}. Собственно, современный политический триллер часто эксплуатирует тему огламуренной или крупномасштабной смерти. С учетом моих школярских настроений, я радостно ухватился за идею бесконтрольной энергии, о которой говорил Адамс{12}, в сочетании с винеровским образом всеобщей тепловой смерти и математического замирания{13}. Картина грандиозная и выписанная с изрядной дистанции; на этом фоне люди в рассказе явно проигрывают. Они выглядят синтетическими, недостаточно живыми. Изображенный семейный кризис снова, как и в случае с Флэнджами, неубедительно упрощен. Урок печальный, как всегда грил Дион, но верный{14}: переберешь с концептуализмом, выпендрежем и отстраненностью – и твои персонажи этого не переживут.

Поначалу я тревожился только о том, что свел все к температуре, а не к энергии. Но, продолжая изучать литературу по теме, осознал, что был не так уж и не прав. Впрочем, не стоит недооценивать поверхностность моего понимания. Например, я выбрал в качестве точки равновесия 37 градусов по Фаренгейту[2] оттого, что нормальная температура человеческого тела – 37 градусов по Цельсию. Круто выпендрился, а?

Более того, оказывается, не все держали энтропию за врага. Снова обратимся к «Оксфордскому словарю» и увидим, что Джеймс Клерк Максвелл и П. Г. Тэйт использовали (по крайней мере, какое-то время) это слово в противоположном смысле: как меру энергии, доступной – а не, как у Клаузиуса, недоступной – для выполнения работы{15}. Наш американский Уиллард Гиббс вырастил на этой территории целую теорию, используя энтропию (хотя бы на диаграммах) для популяризации термодинамики, особенно ее второго закона.

Но сейчас в моем рассказе мне в первую очередь бросается в глаза не столько его термодинамическая мрачность, сколько то, как он отражает восприятие некоторыми людьми того десятилетия, когда был написан. Пожалуй, это самый битнический из моих рассказов – хотя тогда мне казалось, что я обогащаю дух бита подержанным наукообразием. Я написал «Энтропию» в 1958-м или 1959-м, и когда говорю там о 1957 годе «в те времена», это почти сарказм. В то десятилетие один год почти не отличался от другого. Таков был один из самых пагубных эффектов десятилетия – тогдашней молодежи внушалось, что пятидесятые не кончатся никогда{16}. Пока не стал обращать на себя внимание Джон Кеннеди, сперва казавшийся в конгрессе выскочкой с необычной прической, многие не знали, куда себя приткнуть. Ведь пока у власти находился Эйзенхауэр, не было никакой причины, почему бы и дальше все не продолжалось точно так же.

С тех пор как написал этот рассказ, я все пытался понять энтропию, но чем больше о ней читаю, тем больше плаваю. Я усвоил то, как ее определяет «Оксфордский словарь», и объяснения Айзека Азимова{17}, и даже частично математику. Но количества и качества никак не сводятся у меня в голове в единую картину. Мало утешает и то, что даже сам Гиббс предвидел такую проблему, объявляя энтропию «искусственной… неясной и трудной для понимания»{18}. Если я думаю об этой территории сегодня, то преимущественно в связи со временем – человеческим односторонним временем, от которого нам тут никуда не деться и которое, говорят, завершается смертью. Некоторые процессы – не только термодинамические, но также медицинские – необратимы. Рано или поздно мы все это осознаем, причем изнутри.

Когда писал «Энтропию», ни о чем подобном я не думал. Меня больше занимало совершение над бумагой различных надругательств, к примеру – чересчур витиеватое письмо. Избавлю всех от подробного разбора, скажу только, до чего же меня удручает обилие возникающих там усиков. Я до сих пор даже толком не уверен, что это за штука такая – усик. Скорее всего, я позаимствовал слово у Т. С. Элиота. Ничего не имею против усиков лично, но злоупотребление этим словом{19} – хороший пример того, что может случиться, когда тратишь слишком много сил и энергии на одни только слова. Другие формулировали тот же совет часто и куда убедительнее, но мой ущербный метод сводился тогда – вы не поверите – к следующему: я листал словарь, отмечая слова, звучавшие клево, модно или эффектно (читай: выставлявшие меня в лучшем виде), а потом не брал за труд уточнить, что они значат. Идиотизм? Идиотизм. Я и упоминаю это лишь потому, что другие могут заниматься тем же самым прямо сейчас, и знание о моей ошибке будет им небесполезно.

Тот же бесплатный совет применим к вопросам информации. Всем говорят писать о том, что они знают. Но многие из нас в молодости полагают, что знают всё, – или, если переформулировать полезнее, мы часто не понимаем масштаба и характера нашего невежества. Причем невежество – это не просто пустое пространство на внутренней карте человека. Оно имеет определенные очертания, связность и, может, даже правила эксплуатации. Так что совет писать, о чем знаешь, можно дополнить следствием: не исключено, что надо бы также изучить свое невежество и те возможности испортить хорошую историю, которые в нем скрыты. Оперным либретто, кино- и телефильмам прощают нестыковки в деталях. А просидев слишком долго перед телевизором, писатель может решить, что и в прозе такая небрежность простительна. Но нет. В принципе, не возбраняется выдумывать то, чего не знаешь, а выяснять лень, и я до сих пор так иногда делаю, но фальшивые данные норовят разместиться в чувствительных точках, где будут замечены, потеряв таким образом то маржинальное очарование, какое могли иметь вне контекста истории. Взять пример из «Энтропии»: стараясь достичь в образе Каллисто эффекта некой среднеевропейской пресыщенности, я употребил выражение grippe espagnole, позаимствованное из текста на конверте «Истории солдата» Стравинского. Должно быть, я думал, что это какое-нибудь духовное недомогание периода после Первой мировой. А оказалось, что значение тут абсолютно буквальное: испанский грипп – эпидемия, охватившая мир после войны.

Урок, очевидный, но нередко игнорируемый, здесь просто в том, что любую информацию необходимо перепроверять, особенно усвоенную случайно – понаслышке или с конвертов пластинок. Зря, что ли, мы дожили до эпохи, когда, по крайней мере теоретически, любой может поделиться невообразимо гигантским объемом информации, лишь тронув пару клавиш на клавиатуре. Оправданий для глупых мелких ошибок больше не существует, и, надеюсь, люди перестанут столь беззастенчиво красть данные в надежде, что никто не заметит.

Увлекательная это тема, литературная кража. Как и в уголовном кодексе, тут есть преступления разной тяжести, в диапазоне от плагиата до простой вторичности, но во всех случаях налицо ошибка метода. Если же, с другой стороны, вы полагаете, что нет ничего оригинального и все писатели «заимствуют» из «источников», все равно необходимо правильно оформить отсылки. Уже только в «Под розой» (1959) я смог себя заставить сослаться, пусть и опосредованно, на Карла Бедекера, чей путеводитель по Египту 1899 года выпуска{20} послужил основным «источником» всей истории.

Я заметил эту книжку в корнелловском «Ко-опе». Всю осень и зиму я страдал творческим кризисом. Я учился на литературном семинаре у Бакстера Хэтэуэя. Тот недавно вернулся в университет из долгого отпуска и, будучи неизвестной величиной, реально меня пугал. С начала курса я не сдал ему ни одной работы. «Да ладно тебе, – говорили мне люди, – он нормальный мужик. Чего ты волнуешься?» Шутят они, что ли? Чем дальше, тем больше я волновался. Наконец в середине семестра я достал из почтового ящика одну из этих «прикольных» открыток с изображением туалетной кабинки, обильно изукрашенной настенными росписями. «Ты уже довольно потренировался», – было написано на открытке снаружи, а внутри: «Теперь пиши!» И подпись: «Бакстер Хэтэуэй». Неужели, еще расплачиваясь на кассе за этот потертый красный томик, я уже планировал его обокрасть?

Неужели Вилли Саттон умеет вскрывать сейфы?{21} Я обокрал Бедекера подчистую – все исторические и географические подробности места, где я ни разу не бывал, вплоть до имен из дипломатического корпуса. Разве можно придумать фамилию Хевенгюллер-Меч? Но прежде, чем другие очаруются этим методом (как очаровался им я и был очарован какое-то время), должен отметить, что подобное сочинительство – путь в никуда. Проблема здесь та же, что с «Энтропией»: начать с чего-то абстрактного, будь то термин из термодинамики или факты из путеводителя, а уже потом разрабатывать сюжет и образы персонажей. То есть «через жопу накосяк», как это называется на нашем профессиональном жаргоне{22}. Лишенный основания в человеческой реальности, ваш текст останется не более чем ученическим экзерсисом – на них моя повесть неуютно и похожа.

Вдобавок мне удавалось воровать – или, скажем так, вдохновляться – и не столь грубым образом. В детстве я читал много шпионских романов, особенно Джона Бакена. Из всех его книг сейчас помнят только «Тридцать девять ступеней»{23}, но он написал еще минимум полдюжины не хуже, а то и лучше. Все они были в библиотеке нашего городка. А также романы Э. Филлипса Оппенгейма, Хелен Макиннес, Джеффри Хаусхолда и многих других. В итоге в моем некритичном мозгу сложился своеобразный теневой образ периода истории перед мировыми войнами. Политические решения и официальные документы играли там куда меньшую роль, чем слежка, шпионаж, вымышленные имена и психологические игры. Гораздо позже дошло дело до еще двух крайне влиятельных источников – «К Финляндскому вокзалу» Эдмунда Уилсона{24} и «Государь» Макиавелли, которые помогли мне сформулировать вопрос, лежащий в основе «Под розой»: чья роль в истории важнее – личности или статистики? Вдобавок я тогда читал много викторианцев, так что Первая мировая в моем воображении приобрела вид этого милого пустяка, столь привлекательного для неокрепших умов, – последней апокалиптической битвы.

Я не пытаюсь отшутиться. Наш общий кошмар – Бомба – в рассказе тоже поучаствовал. Угроза атомного уничтожения пугала и тогда, в 1959-м, а сейчас пугает еще сильнее. И ничего подсознательного – страх был и есть совершенно явный. За исключением череды преступных безумцев, что обладали властью с 1945 года, в том числе властью как-то решить эту проблему, бедные овечки в нашем лице всегда испытывали только обычный, простейший страх. Полагаю, все мы пытались совладать с эскалацией ужаса и беспомощности немногими доступными нам способами: кто просто об этом не думал, а кто и сходил с ума. Где-то между этими крайними полюсами бессилия находится и сочинение историй о нем – иногда, как в моем случае, отнесенных в более живописные места и времена.

Так что, пусть только ввиду хилых благих намерений, «Под розой» раздражает меня не так сильно, как более ранние рассказы. Персонажи вышли чуть поживее – они уже не просто лежат на столе в морге, а начинают хотя бы немного подергиваться и хлопать глазами, даже если диалог по-прежнему страдает от моего устойчивого Плохого Слуха. Благодаря неустанным усилиям образовательных программ Пи-би-эс, все мы теперь знакомы с тончайшими нюансами того английского языка, на котором разговаривают англичане{25}. В юности же мне приходилось полагаться на кино и радио, которые как источники не вполне достоверны. Отсюда и все эти «гип-гоп-аля-улю», которые для современного читателя звучат шаблонно и неубедительно. К тому же читатели могут ощутить, что им недодали, поскольку с тех пор такой мастер, как Джон Ле Карре, поднял жанровую планку на недосягаемую высоту. Сегодня мы ждем от шпионской истории куда искуснее разработанного сюжета и куда глубже прописанных персонажей, чем то, что смог изобразить я. Впрочем, «Под розой» состоит главным образом из сцен погони, до которых я всегда был крайне охоч, – с этим аспектом незрелости я не готов расстаться. Да пребудут мультфильмы о Дорожном Бегуне{26} на видеоволнах вечно, так я считаю.

Внимательные поклонники Шекспира заметят, что имя Порпентайн я позаимствовал из «Гамлета» (акт I, сцена 5). Это ранняя форма слова porcupine – дикобраз{27}. Имя Молдуорп на древнегерманском языке означает крота – животное, не лазутчика. Я подумал, можно выпендриться: пусть судьбу Европы решают на кулаках люди, названные в честь двух симпатичных пушистых тварюшек. Вдобавок, что уже не так изящно, в Молдуорпе можно уловить отзвук фамилии Уормолда – шпиона поневоле из романа Грэма Грина «Наш человек в Гаване», опубликованного как раз незадолго до того{28}.

Другой источник влияния в «Под розой», слишком свежий на тот момент, чтобы я злоупотребил им так, как злоупотреблял впоследствии, – это сюрреализм. Я тогда ходил на факультатив по современному искусству и особенно впечатлился сюрреалистами. Сновидческого процесса я почти еще не освоил и поэтому, не осознав главного смысла движения, увлекся вместо этого простой идеей сочетания разнородных элементов для достижения алогичного и ошеломительного эффекта. Но, как я понял только потом, эта процедура требует определенного умения и прилежания: произвольное нагромождение не работает. Спайк-Джонс-мл. (пластинки оркестра под управлением его отца произвели на меня в детстве неизгладимое впечатление) однажды рассказывал в интервью: «Вот чего люди не понимают насчет отцовской музыки – если заменяешь до-диез выстрелом, это должен быть выстрел в до-диезе, иначе звучит ужасно»{29}.

Дальше у меня с этим было еще хуже, судя по тому, что многие сцены в «Секретной интеграции» собраны по принципу лавки старьевщика. Но в общем и целом мне этот рассказ скорее нравится, чем не нравится, так что иногда я готов списать эффект захламления на особенности функционирования нашей памяти. Подобно «К низинам низин», это одна из немногих историй в моем багаже, непосредственно основанных на детских пейзажах и впечатлениях. Тогда я ошибочно видел в Лонг-Айленде лишь гигантскую безликую песчаную косу, лишенную истории, – оттуда можно разве что сбежать, а особой привязанности испытывать не к чему. Интересно, что в обоих рассказах я наложил на то, что казалось мне пустым пространством, более замысловатую топографию, и не одну. Может быть, мне казалось, что так я привношу немного экзотики.

Мало было мне усложнить реальную географию Лонг-Айленда – я еще взял всю окрестность, обвел чертой да перенес в Беркширы, где не бывал ни разу до сих пор. Снова тот же старый фокус, как с Бедекером. На этот раз я нашел нужные мне подробности в беркширском путеводителе, подготовленном в 1930-е годы в рамках Федеральной программы помощи писателям под эгидой Управления общественных работ{30}. Это был один из целого набора отменных томов по штатам и регионам, до сих пор, наверно, доступных в библиотеках. Крайне познавательное и приятное чтение. Некоторые эпизоды в беркширской книжке были прописаны так здорово, так подробно и с таким чувством, что даже я стыдился оттуда красть.

Уже не припомню, зачем мне понадобилась такая стратегия переноса. Проецированием собственного опыта на иное окружение я занимался еще с «Мелкого дождя». Отчасти виной тому моя тогдашняя нелюбовь к прозе, которая казалась «чересчур автобиографичной». С чего-то я возомнил, будто личные обстоятельства отражаться в прозе не должны, тогда как всем известно, что в действительности дело обстоит, можно сказать, с точностью до наоборот. Более того, свидетельства обратному были повсюду, но я предпочитал их игнорировать, хотя и тогда, и сейчас меня особенно трогала и радовала ровно та проза, и опубликованная, и неопубликованная, которая светится от достоверности, почерпнутой – всегда не без жертв – с тех глубоких, более общих уровней жизни, которыми все мы живем на самом деле. Неприятно думать, что тогда я этого не понимал даже в первом приближении. Может быть, плата была слишком высока. В любом случае я, дурилка, предпочитал вычурное маневрирование.

А может быть, дело просто в клаустрофобии. Многим тогдашним авторам хотелось как следует потянуться, выступить за знакомые пределы. Возможно, напоминала о себе замкнутость университетской среды, когда нас так манили приключения, о которых писали битники. Подмастерьям во все времена не терпится стать ремесленниками.

К тому времени, когда писал «Секретную интеграцию», я уже находился на этой стадии процесса. Я опубликовал роман и думал, что кое-что начал понимать, но также, наверно, впервые стал затыкаться и прислушиваться к окружающим меня американским голосам и даже отрывать глаза от печатных источников и приглядываться к американской невербальной реальности. И я теперь тоже был в дороге, наконец посещая те места, о которых писал Керуак. Эти городки, и голоса из грейхаундовских автобусов, и гостиницы-клоповники проникли в мою повесть, и меня вполне устраивает, как она работает.

Не то чтобы она вышла идеально, отнюдь нет. Герои-дети, например, выглядят довольно туповатыми, особенно по сравнению с детьми восьмидесятых. И я бы с легкой душой вычеркнул изрядную часть безответственного сюрреализма. Но все же некоторые сцены… даже не верится, что это написал я. Должно быть, за прошедшие пару десятилетий туда прокрались какие-нибудь эльфы-диверсанты и порезвились вволю. Впрочем, как свидетельствует синусоидальная кривая моего обучения, было бы странно и дальше ожидать позитивной эволюции в сторону большего профессионализма. Затем я написал «Выкрикивается лот 49» – повесть, опубликованную как роман, в которой я, такое ощущение, забыл почти все усвоенное раньше.

Вероятнее всего, мои чувства к «Секретной интеграции» можно объяснить простой ностальгией – тоской по тому периоду моей жизни, по тому писателю, который только вылуплялся со всеми своими дурными привычками, идиотскими теориями и редкими моментами продуктивного молчания, когда он, возможно, начинал догадываться, как это делается в действительности. Ведь больше всего в молодежи подкупает происходящая эволюция; не фотография завершенного образа, но кино, душа в метаниях. Может быть, такая привязанность к моему прошлому – лишь очередной пример того, что Фрэнк Заппа называет «сидят старые пердуны и играют рок-н-ролл»{31}. Но, как мы все знаем, рок-н-ролл никогда не умрет{32}, а воспитание, как говорил Генри Адамс, никогда не прекращается{33}.

Мелкий дождь{34}

Снаружи солнце неспешно прожаривало территорию роты. Влажный воздух был неподвижен. В солнечном свете ярко желтел песок вокруг казармы, где размещались связисты. В казарме никого не было, кроме сонного дневального, который лениво курил, прислонившись к стене, и еще одного солдата в полевой форме, который лежал на койке и читал книжку в бумажной обложке. Дневальный зевнул и сплюнул через дверь в горячий песок, а лежавший на койке солдат, которого звали Левайн, перевернул страницу и поправил подушку под головой. В оконное стекло где-то с гудением бился большой комар, где-то еще играло радио, настроенное на рок-н-ролльную станцию Лизвилля, а снаружи беспрестанно сновали джипы и с урчанием проносились грузовики. Дело было в форте Таракань, штат Луизиана, в середине июля 1957 года. Натан Левайн по прозвищу Толстозадый, специалист 3-го класса, уже 13 месяцев (а точнее, 14-й) служил в одной и той же роте одного и того же батальона и занимал одну и ту же койку. За такой срок в таком гиблом месте, как форт Таракань, обычный человек вполне мог дойти до самоубийства или, по меньшей мере, до помешательства, что, собственно, и происходило довольно часто, судя по статистике, которая более или менее тщательно скрывалась армейским начальством. Левайн, однако, не относился к числу обычных людей. Натан был одним из немногих – кроме пытавшихся закосить под Восьмой раздел{35}, – кому, в сущности, нравилась служба в форте Таракань. Он спокойно и ненавязчиво адаптировался к местным условиям: сгладился и смягчился его резковатый бронксский выговор, став по-южному протяжным; Натан убедился, что самогон, обычно неразбавленный или смешанный с тем, что удавалось нацедить из ротного автомата с газировкой, можно пить с таким же удовольствием, как и виски со льдом; в барах он теперь балдел от музыки хиллбилли так же, как раньше тащился от Лестера Янга и Джерри Маллигана в «Бёрдленде»{36}. Левайн был ростом шесть футов с гаком и широк в кости, но если прежде у него было худощаво-мускулистое телосложение – фигура пахаря, как выражались некоторые знакомые студентки, – то за три года увиливания от нарядов на работу он обрюзг и растолстел. Отрастил изрядное пивное брюшко, которым определенно гордился, и толстый зад, которым гордился значительно меньше и которому был обязан своим прозвищем.

Дневальный щелчком отправил окурок за дверь в песок.

– Глянь, кто идет, – сказал он.

– Если генерал, скажи, что я сплю, – отозвался Левайн, зевнув, и закурил сигарету.

– Нет, это Балерун, – сообщил дневальный и снова прислонился к стене, закрыв глаза.

По ступеням протопали маломерные башмаки, и голос с вирджинским акцентом произнес:

– Капуччи, погань беспрокая.

Дневальный открыл глаза.

– Отвали, – сказал он.

Ротный писарь Дуган по кличке Балерун вошел в казарму и, недовольно скривив губы, приблизился к Левайну.

– Кому ты дашь эту порнушную книжку, когда закончишь, Левайн? – спросил он.

Левайн стряхнул пепел в подшлемник, который использовал в качестве пепельницы.

– В сортире на гвоздь повешу, наверно, – улыбнулся он.

Губы у писаря скривились еще больше.

– Тебя лейтенант зовет, – сказал Дуган, – так что давай поднимай свой жирный зад и чеши в дежурку.

Левайн перевернул страницу и продолжил читать.

– Эй, – сказал писарь.

Дуган служил по призыву. Он вылетел со второго курса Вирджинского университета и, как многие писари, имел склонность к садизму. Этим достоинства Дугана не исчерпывались. Он, например, нисколько не сомневался, что НАСПЦН{37} – коммунистическая организация, целью которой является стопроцентная интеграция белой и черной рас путем смешанных браков, или что вирджинский джентльмен – это наконец явленный миру Übermensch[3], которому только гнусные интриги нью-йоркских евреев мешают осуществить свое высокое предназначение. Главным образом из-за последнего пункта Левайн и не ладил с Дуганом.

– Меня вызывает лейтенант, – сказал Левайн. – Надо думать, ты уже выписал мне увольнительную. Черт, – он глянул на часы, – а еще только начало двенадцатого. Молодчина, Дуган. На пять с половиной часов раньше. – И Левайн восхищенно покачал головой.

Дуган ухмыльнулся:

– Вряд ли это насчет увольнения. Боюсь, оно тебе пока не светит.

Левайн отложил книгу и погасил окурок в подшлемнике. Затем посмотрел в потолок.

– Господи, – пробормотал он, – что я еще натворил? Неужто опять губа светит? За что?

– Всего-то через пару недель после прошлого раза, точно? – ввернул писарь.

Левайн знал эти уловки. Он думал, что Дуган давно уже понял: Левайн на дешевые подколы не ведется. Но похоже, такие типы неисправимы.

– Я к тому, что хватит валяться на койке, – сказал Дуган.

«Валяться» он произнес как «ва-аляца». Левайн с раздражением подобрал отложенную книгу и снова принялся читать.

– Ладно, – сказал он, отдавая честь. – Иди назад, бледнолицый.

Дуган смерил его взглядом и наконец ушел. Вероятно, по дороге к двери он споткнулся о винтовку дневального, поскольку раздался грохот и голос Капуччи произнес: «Господи, ну что за хмырь неуклюжий». Левайн закрыл книгу, сложил ее пополам и, перевернувшись на живот, засунул в задний карман. С минуту он лежал на животе, наблюдая за тараканом, петлявшим по невидимому лабиринту на полу. Зевнув, Левайн тяжело поднялся с койки, вытряхнул окурки из подшлемника на пол и криво нахлобучил подшлемник на голову. У выхода обнял дневального.

– Что стряслось? – поинтересовался Капуччи.

Левайн прищурился, глядя на яркое марево снаружи.

– Ох уж эти парни в Пентагоне, – сказал он. – Никак не хотят оставить меня в покое.

Он поплелся по песку к зданию, где была дежурная комната, даже через подшлемник чувствуя, как печет солнце. Вокруг здания была узкая полоска травы – единственная зелень на всей территории роты. Чуть дальше слева в столовую уже выстраивалась очередь. Левайн свернул на гравийную дорожку, утыкавшуюся в дверь дежурной комнаты. Он подозревал, что Дуган где-то рядом или, по крайней мере, наблюдает за ним из окна, но, когда он вошел, писарь сидел за своим столом у стены и что-то сосредоточенно печатал на машинке. Левайн облокотился о стойку перед столом первого сержанта.

– Привет, сержант, – поздоровался Левайн.

Сержант поднял глаза.

– Где тебя черти носят? – спросил он. – Опять читал порнуху?

– Точно, сержант, – ответил Левайн. – Учебник для сержантов.

Сержант бросил на него сердитый взгляд:

– Лейтенант хочет тебя видеть.

– Знаю, – сказал Левайн. – Где он?

– В комнате отдыха, – ответил сержант. – Остальные уже там.

– Что за буза, сержант? Что-то из ряда вон?

– Иди и все сам узнаешь, – проворчал сержант. – Черт возьми, Левайн, мог бы уже запомнить, что мне никто ничего не рассказывает.

Левайн вышел из дежурки и направился в комнату отдыха, расположенную с другой стороны здания. Через хлипкую дверь он услышал голос лейтенанта. Левайн толкнул дверь. Лейтенант инструктировал десяток рядовых и спецов из роты Браво{38}, сидевших и стоявших вокруг стола, на котором лежала карта, вся в круглых пятнах от кофейных чашек.

– Дигранди и Зигель, – говорил лейтенант, – Риццо и Бакстер… – Он поднял взгляд и увидел Левайна. – Левайн, поедешь с Пикником. – Он небрежно свернул карту и положил ее в задний карман. – Все ясно? – (Все кивнули.) – Ладно, готовность к часу. Вывести машины из гаража, и вперед. Я жду вас у Лейк-Чарльз.

Лейтенант надел фуражку и вышел, хлопнув дверью.

– Время пить колу, – сказал Риццо. – У кого есть курево?

Левайн уселся на стол и спросил:

– Что стряслось?

– О господи, – сказал Бакстер, светловолосый деревенский паренек из Пенсильвании. – Добро пожаловать в нашу компанию, Левайн. Да все из-за этих чертовых каджунов{39}. Понаставили кругом табличек «Выгул собак и солдат запрещен» и прочее в том же духе. А чуть возникнет какая заварушка, кого они слезно молят о помощи?

– Сто тридцать первый батальон связи, – сказал Риццо, – кого же еще?

– А куда это мы едем в час? – поинтересовался Левайн.

Пикник поднялся с места и направился к автомату с колой.

– Куда-то к Лейк-Чарльз, – ответил он. – Там была гроза или что-то в этом роде. Линии связи оборваны. – Он сунул пятак в автомат, но, как обычно, ничего не произошло. – Рота Браво спешит на помощь. Давай, детка, – вкрадчиво-ласковым голосом сказал он автомату и злобно пнул его ногой. Безрезультатно.

– Смотри не опрокинь, – сказал Бакстер.

Пикник стукнул автомат кулаком в строго определенные места. Что-то щелкнуло, и из краников полились две струйки – одна газировки, другая сиропа. Прежде чем они иссякли, изнутри, перевернувшись, выскочил пустой стаканчик, и сироп облил его снаружи.

– Хитер, чертяка, – сказал Пикник.

– Шизанутый, – сказал Риццо. – Одурел от жары.

Так они говорили еще какое-то время, рассуждая о том о сем, проклиная каджунов и армию, попивая кока-колу и куря сигареты. Наконец Левайн встал и, засунув руки в карманы, чтобы эффектнее выпятить живот, сказал:

– Ну, я, пожалуй, пойду собираться.

– Погоди, – сказал Пикник, – я с тобой.

Они вышли наружу. Пройдя по гравийной дорожке, ступили на песок и побрели к казарме, обливаясь пóтом в неподвижном воздухе под лучами палящего желтого солнца.

– Ни минуты покоя, Бенни, – пожаловался Левайн.

– Господи Исусе, – сказал Пикник.

Они вошли в казарму, волоча ноги, словно кандальники, и когда Капуччи спросил, что случилось, ему в ответ взметнулись два оттопыренных средних пальца – синхронно и слаженно, как в отработанном водевильном номере.

Левайн достал вещмешок и побросал туда полевую форму, белье и носки. Потом засунул бритвенный прибор, а в последний момент заткнул сбоку старую бейсбольную кепку синего цвета. Некоторое время он стоял над вещмешком, морща лоб. Затем сказал:

– Эй, Пикник.

– Чего? – отозвался Пикник с другого конца казармы.

– Я не могу ехать. У меня увольнение с шестнадцати тридцати.

– Тогда зачем ты собираешь вещи? – спросил Пикник.

– Думаю пойти поговорить с Пирсом.

– Он, наверное, обедает.

– Нам все равно надо пожрать. Пошли.

Они снова вышли под палящее солнце и побрели по раскаленному песку к столовой. Войдя через заднюю дверь, они увидели лейтенанта Пирса, в одиночестве сидевшего за столом возле раздачи. Левайн подошел к нему.

– Я тут вспомнил… – начал Левайн.

Лейтенант поднял глаза.

– Проблемы с машинами? – спросил он.

Левайн почесал живот и сдвинул пилотку на затылок.

– Не совсем, – сказал он, – просто у меня увольнение с шестнадцати тридцати, и я подумал, что…

Пирс выронил вилку. Она с громким звоном упала на поднос.

– Что ж, – сказал лейтенант, – увольнение подождет, Левайн.

Левайн улыбнулся широкой идиотской ухмылкой, которая, как он знал, раздражала лейтенанта, и сказал:

– Черт, с каких это пор я стал незаменимым человеком в роте?

Пирс раздраженно вздохнул:

– Слушай, тебе прекрасно известна ситуация в роте. Сейчас велено привлечь специалистов, классных специалистов. К сожалению, таких у нас нет. Только разгильдяи вроде тебя. Так что придется и тебе заняться делом.

Пирс был выпускником МТИ{40} и прошел обучение в Службе подготовки офицеров резерва. Он только что получил первого лейтенанта и изо всех сил старался не давить на других своей властью. Слова он произносил отчетливо, с суховатым выговором жителя Бикон-Хилла{41}.

– Лейтенант, – сказал Левайн, – вы тоже когда-то были молоды. Я уже договорился с девчонкой в Новом Орлеане, она будет меня ждать. Дайте юности шанс. В роте полно специалистов получше меня.

Лейтенант мрачно улыбнулся. Каждый раз в подобных ситуациях между ним и Левайном проявлялась скрытая взаимная приязнь. На первый взгляд они друг друга в грош не ставили, однако каждый смутно ощущал, что они ближе друг другу, чем сами могли себе признаться, что их связывают своего рода братские узы. Когда Пирс только прибыл в Таракань и узнал историю Левайна, он пытался поговорить с ним по душам. «Ты губишь свою жизнь, Левайн, – говорил он. – Ты же закончил колледж, и у тебя самый высокий ай-кью{42} в этом долбаном батальоне. А ты что делаешь? Торчишь в самой захудалой дыре в вооруженных силах и отращиваешь зад. Почему бы тебе не поступить в офицерскую школу? Ты мог бы даже попасть в Пойнт{43}, если бы захотел. Чего ради ты вообще пошел в армию?» На что Левайн отвечал с легкой ухмылкой, в которой не было ни тени смущения или насмешки: «Ну, я вроде как решил остаться рядовым – такую, в общем, сделать карьеру». Сперва лейтенанта возмущали подобные заявления и он начинал в запале нести околесицу. Потом он просто разворачивался и уходил, не говоря ни слова. В конце концов он вообще перестал разговаривать с Левайном.

– Ты в армии, Левайн, – продолжил лейтенант. – Увольнение – не право, а поощрение.

Левайн засунул руки в задние карманы.

– А, – сказал он. – Ну ладно.

Левайн повернулся и, не вынимая рук из карманов, побрел к раздаче. Взял поднос, ложку с вилкой и получил свою порцию. Опять рагу. По четвергам, похоже, всегда было рагу. Он подошел к столу, за которым сидел Пикник, и сказал:

– Ты не поверишь.

– Я так и думал, – ответил Пикник.

Они поели, вышли из столовой и около мили молча тащились по песку и бетону, еле волоча ноги; солнце плавило им мозги через подшлемники, волосы и черепные кости. Без четверти час они были у гаража; остальные связисты собрались возле шести машин с радиостанциями. Левайн и Пикник забрались в кабину одного из фургонов, Пикник сел за руль, и они поехали вслед за остальными в расположение роты. Остановившись у казармы, забрали свои вещмешки и забросили их в машину.

Автоколонна двигалась в юго-западном направлении, мимо болот и полей. Подъезжая к городку Де-Риддер, солдаты увидели тучи, собиравшиеся на юге.

– Будет дождь? – спросил Пикник. – Боже праведный.

Левайн надел темные очки и принялся читать свою книжонку, которая называлась «Болотная девка».

– Чем больше думаю, – лениво произнес он, – тем больше хочется набить этому лейтенантишке морду.

– Понимаю, – согласился Пикник.

– Точно, – сказал Левайн, положив книжку на живот. – Иногда мне хочется обратно в Город. А это хреново.

– Почему хреново? – спросил Пикник. – Да я бы хоть сейчас вернулся в Академию, всё лучше, чем копаться в этом дерьме.

– Нет, – нахмурился Левайн. – Назад пути нет. Помню, я однажды попробовал вернуться, ради одной девицы. И тоже вышло хреново.

– Да, – кивнул Пикник, – ты рассказывал. Лучше бы вернулся. Жаль, что я не могу. Вернуться хотя бы в казарму и завалиться спать.

– Спать можно где угодно, – сказал Левайн. – Я могу.

У самого Де-Риддера они повернули на юг. Впереди угрожающе сгущались темные тучи. По обеим сторонам дороги тянулись унылые мшистые болота, источающие зловоние, которые затем сменились неприглядными полями.

– Будешь читать эту книжку после меня? – спросил Левайн. – Довольно интересно. Как раз про болота и про девку, которая там живет.

– Правда? – сказал Пикник, мрачно глядя на едущий впереди фургон. – Хотелось бы мне найти девчонку в этих местах. Построил бы хижину посреди болот, где бы меня никакой Дядя Сэм не нашел.

– Еще бы не хотелось, – сказал Левайн.

– Да тебе самому того же хочется.

– Боюсь, мне это быстро надоест.

– Что тебе неймется, Натан? – спросил Пикник. – Найди себе хорошую девчонку и поезжай с ней на север.

– Армия – моя единственная любовь, – сказал Левайн.

– Все вы, тридцатилетние, одинаковы. По-твоему, Пирс все еще верит в эту дребедень насчет сверхсрочной?

– Не знаю. Я сам не верю. С какой стати должен верить он? Но я, по крайней мере, прямо говорю об этом. Подожду пока и посмотрю, как все обернется.

Так они ехали часа два, оставляя по дороге фургоны, чтобы установить радиорелейную связь с фортом, и к Лейк-Чарльз прибыли только две машины. Ехавшие в первом фургоне Риццо и Бакстер посигналили, чтобы Левайн и Пикник остановились. Небо уже сплошь затянуло тучами и подул ветерок, который холодил тела под отсыревшей формой.

– Давайте поищем бар, – предложил Риццо. – И подождем, когда приедет лейтенант.

Риццо был штаб-сержантом и считался самым большим интеллектуалом в роте. Он читал такие труды, как «Бытие и ничто» и «Форма и ценность современной поэзии»{44}, презрительно отвергая вестерны, эротические романы и детективы, которые ему то и дело предлагали сослуживцы. Он, Пикник и Левайн часто собирались по вечерам поболтать в ротной лавке или кофейне, хотя обычно говорил в основном Риццо. Они въехали в городок и вскоре обнаружили тихий бар возле старшей школы. В баре было пусто, если не считать пары школьников у стойки. Друзья заняли столик в глубине. Риццо сразу пошел в туалет, а Бакстер направился к выходу.

– Сейчас вернусь, – сказал он. – Только куплю газету.

Левайн пил пиво, погрузившись в мрачные раздумья, по привычке поджимая губы на манер Марлона Брандо и почесывая под мышкой. В зависимости от настроения он еще время от времени посапывал по-обезьяньи.

– Пикник, проснись, – сказал Левайн, очнувшись от раздумий. – Генерал идет.

– Ну его в задницу, – сказал Пикник.

– Ты явно не в духе, – сказал подошедший Риццо. – Бери пример с меня или с Толстозадого. Нам всё нипочем.

В этот момент в бар влетел возбужденный Бакстер с газетой в руках.

– Эй, парни, – воскликнул он, – мы попали на первые полосы!

Он разложил на столе местную газету, и они увидели набранный крупным шрифтом заголовок: «УРАГАН: 250 ПРОПАВШИХ БЕЗ ВЕСТИ».

– Ураган? – удивился Пикник. – Какой, к черту, ураган?

– Может, моряки не могут поднять самолет, – сказал Риццо, – а нас направили сюда искать глаз бури.

– Интересно, что там все-таки происходит, – задумчиво произнес Бакстер. – Черт, должно быть, дело дрянь, раз все линии связи оборваны.

Ураган, как выяснилось из газеты, полностью смел с лица земли поселок Креол, расположенный на острове или, вернее, на возвышенном участке посреди заболоченной дельты реки, милях в двадцати от Лейк-Чарльз{45}. Большой беды вполне можно было избежать, если бы не ошибка метеорологов. В среду днем, когда местные жители начали эвакуироваться, Бюро погоды объявило, что ураган придет не раньше вечера в четверг. Оно убеждало людей не торопиться и не создавать заторов на дорогах. Времени якобы имелось предостаточно. Ураган налетел в среду ночью, где-то между полуночью и тремя часами утра, и основной удар пришелся на Креол. Сюда стягивались силы Национальной гвардии, говорилось в газете, а также спасатели из Красного Креста, подразделения армии и флота. Предпринимались попытки направить самолеты с базы ВВС в Билокси, но погодные условия были очень плохими. Одна из крупных нефтяных компаний выделила два буксирных судна для спасения пострадавших. Креол, по всей видимости, вот-вот должны объявить зоной бедствия. И так далее. Они заказали еще пива и поговорили об урагане, и все согласились, что ближайшие несколько дней, скорее всего, придется вкалывать, и принялись на чем свет стоит проклинать армию США.

– Подавайтесь на сверхсрочную, – сказал Риццо, – пока еще можете. А мне осталось триста восемьдесят два треклятых дня. Ни черта я не успею.

Левайн улыбнулся.

– Ерунда, – сказал он, – просто тебя все это достало.

Когда они вышли из бара, на улице поливал дождь и становилось прохладней. Они сели в машины и выехали по слякоти из городка к пункту сбора, назначенному лейтенантом Пирсом. Его самого там еще не было. Припарковав машину, Левайн и Пикник остались сидеть в кабине, слушая, как дождь барабанит по крыше. Левайн достал из кармана «Болотную девку» и погрузился в чтение.

Чуть погодя подошел Риццо и постучал в стекло.

– Генерал едет, – сказал он, показывая на дорогу.

Сквозь пелену дождя они увидели приближающийся джип, за рулем которого смутно угадывалась фигура в хаки. Джип остановился у грузовика Риццо, водитель вылез из машины и вразвалку подбежал к ним. Лицо у водителя было небритым, глаза красными, а форма – потрепанной и грязной, и, когда он заговорил, голос у него слегка дрожал.

– Вы из Национальной гвардии? – спросил он надрывно-громким голосом.

– Ха, – возмутился Риццо. – Нет. Но, ей-богу, мы ничем не хуже.

– Да уж. – Прибывший повернулся, и Левайн с ужасом осознал, что у того на плечах по две серебряные нашивки. – Там такая кутерьма, – пробормотал офицер, покачав головой, и пошел к своему джипу.

– Извините, сэр, – крикнул ему вдогонку Левайн. И тихо добавил: – Бог ты мой, Риццо, ты видел?

Риццо рассмеялся.

– Война – это ад{46}, – жестко сказал он.

Они просидели в кабине еще с полчаса, прежде чем наконец появился лейтенант. Они рассказали ему о капитане, который искал Национальную гвардию, и показали статью об урагане.

– Ладно, пора двигаться, – сказал Пирс. – Там уже все с ума сходят без связи.

Как выяснилось, армейские подразделения обосновались на территории кампуса Макнизского колледжа на окраине городка. Уже стемнело, когда два фургона, проехав по тихим улочкам кампуса, остановились на огромном, поросшем травой пустыре.

– Эй, – крикнул Пикник Бакстеру, – давайте, кто быстрее.

Они бросились разворачивать 40-футовые антенны, и Бакстер с Риццо закончили первыми.

– Ну и черт с вами, – сказал Левайн, – угостим вас пивом, когда покончим с этой фигней.

Пикник занялся ТСС-3, а Левайн принялся налаживать РЛС-10{47}. К полуночи связь была установлена.

К ним в фургон заглянул Бакстер.

– С вас пиво, ребята, – сказал он.

– Здесь поблизости есть хоть один бар? – спросил Левайн.

– У нас только ты и Риццо в колледжах учились, – сказал Бакстер. – Так что вы должны быть здесь как дома.

– Да, Натан, – тихо поддакнул Пикник, оторвавшись от ТСС-3. – Тебе, как бывшему студенту, и карты в руки.

– Тоже мне вечер встречи выпускников, – сказал Левайн. – Может, лучше набить тебе морду?

– Может, лучше угостишь нас пивом? – предложил Бакстер.

В нескольких кварталах от стоянки они нашли небольшой студенческий бар. Сейчас в Макнизском колледже занятия продолжались только на летних курсах, и в баре было лишь несколько парочек, танцевавших под ритм-энд-блюз. Над стойкой висела полка, уставленная кружками, на которых были написаны имена завсегдатаев. Обычный студенческий бар.

– Ничего, – бодро сказал Бакстер, – пиво оно и в Африке пиво.

– Давайте петь студенческие застольные песни, – предложил Риццо.

Левайн посмотрел на него.

– Ты серьезно? – спросил он.

– Лично я, – сказал Бакстер, – терпеть не могу всей этой университетской чепухи. По мне, главное – жизненный опыт.

– Деревня, – сказал Риццо, – гордись, что сидишь в обществе трех лучших интеллектуалов армии.

– Я не в счет, – сказал Левайн. – Я карьерист, и точка.

– Вот и я о том же, Натан, – сказал Бакстер. – У тебя диплом колледжа, а добился ты того же, что и я, хотя я и в школе недоучился.

– Беда Левайна в том, – сказал Риццо, – что он хотя бы самый ленивый раздолбай в армии. Делать ничего не хочет и боится пустить корни. Он как зерно, упавшее на каменистое место, где земля неглубока.

– И когда восходит солнце, – улыбнулся Левайн, – я увядаю и засыхаю{48}. Как ты думаешь, какого черта я столько времени сижу в казарме?

– Риццо прав, – сказал Бакстер, – в этом смысле форт Таракань в Луизиане – самое каменистое место.

– И солнце там жарит будь здоров, это точно, – сказал Пикник.

Они сидели, пили пиво и трепались до трех часов утра. Уже в фургоне Пикник сказал:

– Господи, этот Риццо говорит как заведенный.

Левайн сложил руки на животе и зевнул.

– Кто-то ведь должен говорить, верно?

На рассвете Левайн проснулся от громкого рева и оглушительного грохота, раздававшегося в самом центре пустыря.

– Арррр, – зарычал Левайн, зажав уши. – Что за чертовщина?

Дождь перестал, и Пикник уже вылез из машины.

– Ты только посмотри, – сказал Пикник.

Левайн высунул голову из кабины и огляделся. В сотне ярдов от их машины один за другим, словно гигантские стрекозы, взлетали армейские вертолеты, видимо отправляясь обследовать то, что осталось от поселка Креол.

– Вот тебе на, – сказал Пикник. – Выходит, ночью они уже были здесь.

Левайн закрыл глаза и откинулся на сиденье.

– Ночи здесь темные, – сказал он, наладившись спать.

Проснулся около полудня, голодный и с пульсирующей болью в голове.

– Пикник, – рявкнул он, – где здесь дают пожрать?

Пикник продолжал храпеть.

– Эй, приятель! – Левайн схватил его за волосы и несколько раз тряхнул.

– Чего тебе? – спросил Пикник.

– Слушай, здесь есть полевые кухни или вообще какая-нибудь еда? – поинтересовался Левайн.

Риццо вылез из своего фургона и подошел к ним.

– Ну вы и лодыри, – сказал он. – Мы уже с десяти часов на ногах.

Чуть дальше на площадке приземлялись вертолеты с пострадавшими и, выгрузив их, взлетали вновь. Рядом стояли санитарные машины, суетились врачи и санитары. Вокруг было полно фургонов, джипов, грузовиков, солдат в полевой форме, и лишь изредка в этой толпе мелькали младшие офицеры в хаки и армейские чины со звездами.

– Боже мой, – сказал Левайн, – что за дурдом.

– Тут полно газетчиков, фотографы из «Лайфа», и кинохронику, наверно, снимают, – сказал Риццо. – Теперь это зона бедствия. Официально.

– Ничего себе, – сказал Пикник, прищурившись. – Гляньте, какие девушки.

Несмотря на летние каникулы, здесь было много студенток – и несколько довольно симпатичных, – бродивших в толпе защитного цвета. Бакстер повеселел.

– Я был прав, – сказал он. – Если достаточно долго торчать в Таракани, наверняка подвернется что-нибудь стоящее.

– Тут прямо как на Бурбон-стрит в день получки{49}, – сказал Риццо.

– Не трави душу, – сказал Левайн и чуть погодя добавил: – Какой здесь, к черту, Новый Орлеан.

Ярдах в двадцати он заметил фургон с надписью на борту «131-й батальон связи». Машина была основательно помята, одно крыло отсутствовало.

– Эй, Дуглас! – крикнул Левайн.

Сидевший у переднего колеса фургона долговязый рыжий РПК{50} поднял голову.

– Ну ничего себе, – отозвался он. – Где же это вы, парни, так застряли?

Левайн подошел к нему.

– Когда вас сюда перебросили? – спросил Левайн.

– Ха, – сказал Дуглас, – меня и Стила отправили прошлой ночью, сразу как началось. Чертов ветер сдул нас с дороги.

Левайн посмотрел на машину.

– Как там вообще? – спросил он.

– Хуже некуда, – ответил Дуглас. – Единственный мост снесло. Саперы наводят понтонную переправу. От поселка ни хрена не осталось. Все залило водой, река поднялась футов на восемь. Там только здание суда стоит, оно из бетона. И жмуриков немерено. Их на буксирах вывозят и складывают, как поленья. Вонь несусветная.

– Ладно, весельчак, – сказал Левайн. – Я еще не завтракал.

– Придется тебе, старик, пока что питаться бутербродами и кофе, – сказал Дуглас. – Тут кругом бегают девчонки и всем дают. В смысле, бутерброды и кофе. А больше нам тут ничего и не светит.

– Не бойся, – сказал Левайн, – еще засветит. Всем нам. Надо же как-то отыграться за пропавшее увольнение.

Левайн вернулся к своему грузовику. Пикник и Риццо сидели на капоте и жевали бутерброды, запивая их кофе.

– Где вы это раздобыли? – спросил Левайн.

– Одна девчонка принесла, – сказал Риццо.

– Надо же, – сказал Левайн, – первый раз этот чокнутый придурок не соврал.

– Посиди здесь, – сказал Риццо, – может, другая придет.

– Не уверен, – сказал Левайн. – Похоже, я могу подохнуть от голода. Как видно, удача сбежала от меня. – Он кивнул в сторону группки студенток и, словно ощутив некую доселе дремавшую эмпатию, сказал Риццо: – Уже столько времени прошло.

Риццо глухо рассмеялся.

– Тебе что, на гражданку захотелось? – спросил он.

– Не в этом дело. – Левайн покачал головой. – Это что-то вроде замкнутой цепи. Все настроены на одну частоту. Через какое-то время вообще забываешь об остальных излучениях спектра и начинаешь верить, что существует только эта частота и только она имеет смысл. Но на самом деле повсюду можно обнаружить другие прекрасные цвета, а также рентгеновское и ультрафиолетовое излучение.

– Тебе не кажется, что Таракань тоже в замкнутой цепи? – спросил Риццо. – На Макнизе свет клином не сошелся, но и Таракань еще не весь спектр.

Левайн покачал головой.

– Все вы, срочники, одинаковые, – сказал он.

– Знаю я эти песни. Только с армией нам по пути. По пути куда?

К ним подошла блондиночка с корзинкой, полной бутербродов и бумажных стаканов с кофе.

– Как раз вовремя, лапочка, – сказал Левайн. – Ты в некотором роде спасла меня от голодной смерти.

Она улыбнулась ему:

– На вид ты не так уж плох.

Левайн взял несколько бутербродов и стакан кофе.

– Ты тоже, – сказал он, плотоядно осклабившись. – Сенбернары нынче выглядят гораздо милее, чем раньше.

– Весьма сомнительный комплимент, – сказала девушка, – но по крайней мере не такой пошлый, как другие.

– Скажи, как тебя зовут, на тот случай, если я снова проголодаюсь, – попросил Левайн.

– Меня зовут Крошка Лютик, – ответила она, засмеявшись.

– Прямо водевиль{51}, – сказал Левайн. – Тебе надо бы пообщаться с Риццо. Он у нас ученый малый. Можете сыграть в «Угадай цитату».

– Не обращай внимания, – сказал Риццо. – Он только что от сохи.

Студентка оживилась.

– Тебе нравится пахать? – спросила она.

– Потом расскажу, – сказал Левайн, прихлебывая кофе.

– Потом так потом, – сказала она. – Увидимся.

Риццо, криво ухмыляясь, запел фальшивым тенором песню про студенточку Бетти.

– Заткнись, – сказал Левайн. – Это не смешно.

– Еле сопротивляешься, а?{52} – сказал Риццо.

– Кто, я? – сказал Левайн.

– Эй, – крикнул Дуглас, – я еду к причалу. Кто-нибудь хочет со мной?

– Я останусь у станции, – сказал Пикник.

– Поезжай, – сказал Бакстер. – Я лучше обожду тут, где больше девчонок.

Риццо усмехнулся.

– А я присмотрю за пацаном, – сказал он, – а то он, не дай бог, лишится девственности. – (Бакстер посмотрел на него исподлобья.) – Дырка следующая, она же первая.

Левайн уселся рядом с Дугласом в батальонный джип. Проехав через кампус, они помчались по дороге с щебеночным покрытием, которая по мере приближения к Заливу становилась все хуже. Почти ничего вокруг не указывало на то, что здесь пронесся ураган: лишь несколько поваленных деревьев и дорожных знаков да разбросанные по обочинам доски и черепица. Дуглас всю дорогу комментировал происшедшее, в основном цитируя чужую статистику, а Левайн рассеянно кивал. У него вдруг мелькнуло смутное подозрение, что, может быть, на самом деле Риццо не просто Вечный студент и что иногда маленькому сержанту удавалось уловить отблеск истины. Левайн ощутил некое смутное беспокойство, возможно, предчувствие радикальной перемены после трех лет среди песков и бетона под палящим солнцем. Может, причиной тому была атмосфера кампуса, первого, где он оказался, с тех пор как закончил Городской колледж в Нью-Йорке{53}. А может, просто подошло время внести разнообразие в монотонность, которую он только сейчас начинал ощущать. Уйти бы в самоволку по возвращении в Таракань или в пьяный загул дня на три.

На пристани было такое же столпотворение, как и на стоянке, но больше порядка и меньше суматохи. Буксиры нефтяной компании подвозили партию трупов, солдаты их разгружали, санитары опрыскивали бальзамирующей жидкостью, чтобы приостановить разложение, другие солдаты грузили трупы на грузовики, и грузовики отъезжали.

– Их хранят в школьном спортзале, – сообщил Дуглас Левайну, – и со всех сторон обкладывают льдом. Куча времени уходит на опознание. То ли оттого, что лица в воде раздуваются, то ли еще из-за чего.

В воздухе стоял запах тления, похожий, как показалось Левайну, на запах вермута, если его пить всю ночь. Солдаты работали несуетливо и споро, как рабочие на конвейере. Время от времени кто-нибудь из грузчиков отворачивался в сторону и его рвало, но работа не прекращалась ни на секунду. Левайн и Дуглас, сидя в джипе, наблюдали за происходящим, а небо становилось все темнее, утрачивая свет невидимого за тучами солнца. К джипу подошел пожилой старший сержант, и они какое-то время поговорили.

– Я был в Корее, – сказал сержант, увидев, как один из трупов развалился на части при перегрузке, – и могу понять, когда люди стреляют друг в друга, но это… – Он покачал головой. – Господи.

Вокруг ходили офицеры, но никто не обращал внимания на Левайна и Дугласа. Действия выполнялись механически и эффективно, но присутствовало в этом процессе и некое неформальное начало: почти все были без головных уборов, майор или полковник мог запросто остановиться и перекинуться парой слов с санитаром.

– Как в бою, – сказал сержант. – Никаких формальностей. Да и кому они, к черту, нужны.

Левайн и Дуглас пробыли у причала до половины шестого и поехали обратно.

– Здесь где-нибудь есть душ? – спросил Левайн. – Или нет?

Дуглас ухмыльнулся.

– Один мой кореш вчера мылся в женском клубе, – сказал он. – В общем, где найдешь, там и помоешься.

Когда они вернулись к грузовикам, Левайн заглянул к Пикнику.

– Иди прогуляйся, – сказал Левайн. – Если где-нибудь найдешь душ, сообщи мне.

– Черт, а ты прав, – сказал Пикник. – Как-никак июль месяц.

Левайн занял его место у РЛС-10 и какое-то время слушал эфир; там ничего особенного не происходило. Через полчаса Пикник вернулся.

– Можно не горбатиться, – сообщил он. – Риццо самолично слушает эфир. Хочет остаться в армии. Так что валяй в душ. Пройдешь примерно квартал, и за церковью будет общага. Ты ее сразу увидишь, там у входа полно народу.

– Спасибо, – сказал Левайн. – Я скоро. Потом сходим выпить пива.

Он достал из вещмешка смену белья и чистую форму, взял бритвенный прибор и вышел в теплую плотную мглу. Вертолеты по-прежнему приземлялись и взлетали, сверкая носовыми и хвостовыми огнями, похожие на космические аппараты в фантастическом фильме. Левайн нашел общежитие, отыскал там душ, помылся, побрился и переоделся. Вернувшись, он застал Пикника за чтением «Болотной девки». Они отправились прогуляться и нашли еще один бар, более шумный, где по случаю пятницы толпился народ. Там они заметили Бакстера, который пудрил мозги какой-то девушке, чей парень был уже слишком пьян, чтобы полезть в драку.

– Бог ты мой, – сказал Левайн.

Пикник посмотрел на него.

– Не хочу нудеть, как Риццо, – сказал он, – но все-таки что с тобой, Натан? Где тот прежний сержант Билко{54}, которого мы знали и любили? Неужели тебя допекла тоска по прошлому? Или накрыл очередной интеллектуальный кризис?

Левайн пожал плечами.

– Да нет, пожалуй, все дело в моем животе, – ответил он. – Я столько времени холил и лелеял свое пузо, а теперь насмотрелся на трупы, и меня с души воротит.

– Должно быть, паршиво? – предположил Пикник.

– Да, – согласился Левайн. – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Они сели за столик и принялись глазеть на студентов, стараясь воспринимать их как нечто необычное и чуждое. Блондинка, которая утром назвала себя Крошкой Лютик, подошла к ним и сказала:

– Угадай цитату.

– Я знаю игру получше, – сказал Левайн.

– Ха-ха, – хохотнула блондинка и подсела к ним. – Мой парень заболел, – объяснила она, – и пошел домой.

– Кабы не милость Божия…{55} – пробормотал Пикник.

– Уработались? – спросила Крошка Лютик, лучезарно улыбаясь.

Левайн откинулся на спинку стула и беззаботно положил руку ей на плечо.

– Я работаю, только когда игра стоит свеч, – сказал Левайн, глядя на нее, и какое-то время они пытались пересмотреть друг друга, и наконец он, торжествующе улыбнувшись, добавил: – Или когда до чего-то рукой подать.

Девушка вздернула брови.

– Наверное, ты и тогда не особенно надрываешься, – сказала она.

– Ты свободна завтра вечером? – спросил Левайн. – Тогда и выясним.

Какой-то юнец в вельветовом пиджаке, пошатываясь, подошел к ним и обвил рукой шею девушки, опрокинув по дороге пиво Пикника.

– Боже мой, – воскликнула девушка. – Ты вернулся?

Пикник печально посмотрел на свою промокшую форму.

– Отличный повод для драки, – сказал он. – Начнем, Натан?

Бакстер все слышал.

– Давай, – сказал он. – Бей первым, Бенни.

Он замахнулся, ни в кого конкретно не целясь, и случайно задел Пикника по голове, так что тот слетел со стула.

– Боже мой, – сказал Левайн, глядя вниз. – Как ты там, Бенни?

Пикник молчал.

Левайн пожал плечами.

– Пошли, Бакстер, отнесем его. Извини, Лютик.

Они подхватили Пикника и потащили к грузовику.

На следующее утро Левайн проснулся в семь. Побродил по кампусу в поисках кофе и после завтрака принял одно из тех спонтанных решений, о которых потом бывает смешно даже подумать.

– Эй, Риццо, – сказал он, тряся спящего сержанта. – Если меня кто будет искать, генерал или министр обороны, скажи, что я занят. Ладно?

Риццо что-то пробормотал в ответ, скорее всего какую-нибудь похабщину, и снова уснул.

На попутном джипе Левайн доехал до пристани и некоторое время слонялся там, наблюдая, как солдаты сгружают трупы. Когда один из буксиров был почти полностью разгружен, Левайн неспешно прошел к причалу и перебрался на судно. Никто, похоже, не обратил на него внимания. На борту было человек пять солдат и столько же гражданских спасателей, которые молча курили, глядя на мутный поток внизу. Миновав понтонный мост, который саперы уже почти закончили, буксир медленно поплыл дальше, расталкивая плавающие на поверхности обломки и лавируя между поваленными деревьями. Вскоре их суденышко добралось до места, где был Креол, пропыхтело мимо торчащих из воды верхних этажей здания суда и направилось в сторону окрестных ферм, где еще не побывали спасатели.

Изредка в небе слышался стрекот вертолетов. Взошло солнце, слабо просвечивая сквозь сплошную облачность и нагревая неподвижный, насыщенный миазмами воздух над водой.

Именно это в основном и запомнилось Левайну: странное атмосферное явление – серое солнце над серой водой, необычная тяжесть воздуха и запах. Десять часов они кружили по разлившейся реке в поисках мертвецов. Одного сняли с ограды из колючей проволоки. Он болтался там, как дурацкая пародия на воздушный шар, и, когда они дотронулись до него, труп громко лопнул, с шипением выпустил газы и скукожился. Они снимали трупы с крыш, с ветвей деревьев, вылавливали среди плавающих обломков домов. Левайн, как и остальные, работал молча, ощущая горячее солнце на лице и шее, вдыхая вонючие болотные испарения, смешанные с трупным запахом. Происходящее не вызывало в нем протеста; он не то чтобы не хотел или не мог думать об этом, просто где-то в глубине души осознавал, что сейчас не стоит пытаться осмыслить то, чем он занимается. Просто подбирает трупы, и больше ничего. Когда около шести буксир вернулся к пристани, Левайн сошел на берег так же беззаботно, как утром прыгнул на борт. До стоянки он ехал на попутке, сидя в кузове, чувствуя себя грязным и усталым, ощущая тошноту от собственного запаха. В фургоне он взял чистую одежду, не обращая внимания на Пикника, который уже дочитывал «Болотную девку» и хотел что-то сказать, но осекся. Левайн пошел в общежитие и там долго стоял под душем, представляя летний или весенний дождь и вспоминая все случаи, когда попадал под ливень. Когда, надев чистую форму, он вышел из общежития, было уже темно.

В фургоне он выудил из вещмешка синюю бейсболку и надел ее.

– Уходишь при полном параде, – сказал Пикник. – Куда это?

– На свидание, – сказал Левайн.

– Здорово, – сказал Пикник. – Приятно видеть, что молодежь общается. Это радует.

Левайн серьезно посмотрел на приятеля.

– Нет, – сказал он. – Нет, наверное, лучше назвать это «порывом души».

Он заглянул в фургон Риццо и стащил у спящего сержанта пачку сигарет и сигару «Де Нобили». Когда Левайн повернулся, чтобы уйти, Риццо открыл один глаз.

– А, наш старый верный друг Натан{56}, – сказал сержант.

– Спи, Риццо, – сказал Левайн.

Засунув руки в карманы и насвистывая, он зашагал в сторону вчерашнего бара. Звезд на небе не было, в воздухе пахло дождем. Левайн прошел мимо сосен, которые в свете фонарей отбрасывали огромные уродливые тени. Прислушиваясь к девичьим голосам и урчанию машин, он думал о том, какого черта он здесь делает; думал, что лучше было бы вернуться в Таракань, и в то же время прекрасно понимал, что, вернувшись в Таракань, он начнет думать, какого черта делает там, и, возможно, будет думать о том же повсюду, где бы ни оказался. Он вдруг представил нелепую картину, на мгновение вообразив себя, Толстозадого Левайна, Вечным жидом, обсуждающим будними вечерами в странных безымянных городках с другими Вечными жидами насущные проблемы подлинности, но не подлинности собственного бытия, а подлинности данного места и вообще правомерности и необходимости пребывания в каком бы то ни было месте. Наконец он дошел до бара, заглянул внутрь и увидел поджидавшую его Крошку Лютик.

– Я раздобыла машину, – улыбнулась она. Левайн сразу уловил в ее голосе легкий южный акцент.

– Эй, – сказал он, – что вы тут пьете?

– «Том Коллинз»{57}, – ответила Крошка Лютик.

Левайн заказал виски. Ее лицо стало серьезным.

– Там очень страшно? – спросила она.

– Жутковато, – сказал Левайн.

Она снова радостно улыбнулась:

– По крайней мере колледж совсем не пострадал.

– Зато Креол пострадал, – сказал Левайн.

– Ну да, Креол, – сказала она.

Левайн посмотрел на нее.

– По-твоему, пусть лучше они, чем колледж? – спросил он.

– Конечно, – усмехнулась она.

Левайн побарабанил пальцами по столу.

– Скажи «валяться», – попросил он.

– Ва-аляца, – произнесла она.

– Ясно, – сказал Левайн.

Они выпили и еще какое-то время говорили о студенческой жизни, а потом Левайн пожелал глянуть на окрестности в беззвездную ночь. Они вышли из бара и поехали в сторону залива сквозь ночной мрак. Крошка Лютик сидела, прижавшись к Левайну, и с нетерпеливым возбуждением гладила его. Он вел машину молча, пока она не показала ему на грунтовую дорогу, ведущую к болотам.

– Сюда, – прошептала она, – там есть хижина.

– А я уж было начал удивляться, – сказал он.

Вокруг распевали лягушки, на всевозможные лады восхваляя некие двусмысленные принципы. Вдоль дороги теснились замшелые мангровые деревья. Проехав еще около мили, Левайн и Крошка Лютик добрались до полуразрушенного строения, невесть откуда взявшегося в этих дебрях. Как ни странно, в хижине нашелся матрац.

– Не бог весть что, – сказала Крошка Лютик, прерывисто дыша, – но все-таки дом.

Она дрожала в темноте, прижимаясь к Левайну. Он достал позаимствованную у Риццо сигару и раскурил ее. Лицо девушки озарилось колеблющимся огоньком, а в глазах мелькнуло некое испуганное и запоздалое осознание того, что терзания этого парня от сохи были серьезнее всех проблем, связанных с сезонными изменениями и видами на урожай. Точно так же чуть раньше он осознал, что ее способность давать, в сущности, не предполагала ничего сверх обычного перечня повседневных предметов – ножниц, ножей, лент, шнурков; и поэтому он проникся к ней равнодушным сочувствием, которое обычно испытывал к героиням эротических романов или какому-нибудь усталому, бессильному хозяину ранчо в вестерне. Левайн позволил ей раздеться в сторонке, а сам стоял в одной майке и бейсбольной кепке, невозмутимо попыхивая сигарой, пока не услышал, как она захныкала, сидя на матраце.

В ночи неистовствовал лягушачий хор, из которого то и дело выделялись виртуозные дуэты, выводившие протяжные низкие рулады и серии легких придыханий и вскриков. Прерывисто дыша, ослепленные страстью, Левайн и Крошка Лютик, к своему удивлению, осознавали единение ночных певцов как нечто большее, чем обычные проявления близости: сплетение мизинцев, чоканье пивными кружками, добрососедские отношения в духе журнальчика «Макколл»{58}. Левайн в небрежно сдвинутой набок бейсбольной кепке на протяжении всего представления попыхивал сигарой, ощущая непроизвольное желание защитить девушку – еще не отданную на поругание Пасифаю{59}. Наконец, под неумолчное кваканье глупых лягушек, они опустились на матрац и легли, не касаясь друг друга.

– Посреди великой смерти, – сказал Левайн, – маленькая смерть. – И добавил: – Ха. Звучит как заголовок в журнале «Лайф». В расцвете «Жизни» мы объяты смертью[4]. Господи.

Они вернулись в кампус, и, прощаясь у фургона, Левайн сказал:

– Увидимся на стоянке.

Она слабо улыбнулась.

– Заходи как-нибудь, когда освободишься, – сказала она и уехала.

Пикник и Бакстер играли в очко при свете фар.

– Эй, Левайн, – сказал Бакстер, – я таки потерял сегодня невинность.

– А, – сказал Левайн. – Поздравляю.

На следующий день к ним заглянул лейтенант.

– Если хочешь, можешь идти в увольнение, Левайн, – сказал он. – Все уже утряслось. Ты здесь только мешаешься.

Левайн пожал плечами.

– Ладно, – сказал он.

Моросил дождь.

В фургоне Пикник сказал:

– Боже, как я ненавижу дождь.

– Ты прямо как Хемингуэй, – заметил Риццо. – Странно, да? Элиот, наоборот, любил дождь.

Левайн закинул на плечо вещмешок.

– Странная штука этот дождь, – сказал он. – Он может потревожить сонные корни, может выдрать их из почвы и смыть напрочь. Пока вы тут торчите по яйца в воде, я буду нежиться на солнце в Новом Орлеане и вспоминать о вас, парни.

– Ну так катись отсюда, – сказал Пикник, – да побыстрее.

– Кстати, – сказал Риццо, – Пирс искал тебя вчера, но я ему наплел, что ты, мол, пошел за запчастями для ТСС. Никак не мог сообразить, куда ты свалил.

– Ну и куда я, по-твоему, свалил? – тихо спросил Левайн.

– Я этого так и не понял, – ухмыльнулся Риццо.

– Пока, ребята, – сказал Левайн.

Он нашел попутную машину, направлявшуюся в Таракань. Когда они отъехали на пару миль от города, водитель сказал:

– Черт, а хорошо все-таки вернуться назад.

– Назад? – не понял Левайн. – Ах да, наверное.

Он уставился на дворники, сметавшие дождевые капли с ветрового стекла, прислушался к дождю, хлеставшему по крыше кабины. И через какое-то время уснул.

К низинам низин{60}

В половине шестого вечера Деннис Флэндж по-прежнему пьянствовал с мусорщиком. Мусорщика звали Рокко Скварчоне, и около девяти утра, едва завершив маршрут, он прибыл прямиком к дому Флэнджа, в рубахе с прилипшей апельсиновой кожурой и зажимая в мощном кулаке, перемазанном кофейной гущей, галлон домашнего мускателя.

– Эй, sfacim![5] – заревел он из гостиной. – Я принес вино. Выходи.

– Отлично! – заорал в ответ Флэндж и решил, что на работу не пойдет.

Он позвонил в адвокатскую контору Уоспа и Уинсама и наткнулся на чью-то секретаршу.

– Флэндж, – сказал он. – Нет. – (Секретарша принялась возражать.) – Потом, – сказал Флэндж, повесил трубку и уселся рядом с Рокко, намереваясь до конца дня пить мускатель и слушать стереосистему стоимостью 1000 долларов, которую заставила его купить Синди и которой, на памяти Флэнджа, она пользовалась разве что в качестве подставки для блюд с закусками или подносов с коктейлями.

Синди являлась женой Флэнджа – миссис Флэндж, – и нет нужды говорить, что она не одобряла затею с мускателем. Впрочем, она не одобряла и самого Рокко Скварчоне. Да, собственно говоря, и любого из друзей своего мужа. «Не выпускай этих уродов из игровой комнаты, – могла завопить она, потрясая шейкером для коктейлей. – Ты долбаный член общества защиты животных, вот ты кто. Хотя сомневаюсь, что даже в этом обществе примут тех зверей, которых ты таскаешь домой». Флэнджу следовало бы ответить – хотя он этого никогда не делал – что-нибудь вроде: «Рокко Скварчоне не зверь, он мусорщик, который, помимо прочего, обожает Вивальди». Именно Вивальди – шестой концерт для скрипки с подзаголовком Il Piacere[6] – они и слушали, пока Синди бушевала наверху. У Флэнджа создалось впечатление, что она швыряет вещи. Временами он с интересом представлял себе, какой была бы жизнь без второго этажа, и удивлялся, как это люди умудряются обитать на ранчо или ютиться в одноуровневых квартирках, не впадая в безумную ярость – ну, примерно раз в год. Жилище самого Флэнджа было расположено на скале высоко над проливом. Постройку, смутно напоминавшую английский коттедж, соорудил в 1920-х годах епископальный священник, по совместительству контрабандой возивший спиртное из Канады. Похоже, все жившие тогда на северном берегу Лонг-Айленда были в той или иной степени контрабандистами, поскольку кругом обнаруживались отмели и бухточки, проливчики и перешейки, о которых федералы не имели ни малейшего представления. Священник, должно быть, находил во всем этом своеобразную романтику: дом вырастал из земли, как большой мшистый курган, и цветом напоминал волосатого доисторического зверя. Внутри были кельи, потайные ходы и комнаты со странными углами; а в подвале, куда попадали через игровую комнату, во все стороны расходились бесчисленные туннели, извивавшиеся, как щупальца спрута, и сплошь ведущие в тупики, водоотводы, заброшенные канализационные трубы, а иногда и потайные винные погреба. Деннис и Синди Флэндж жили в этом причудливом замшелом, почти естественном могильнике все семь лет брака, и сейчас Флэндж стал ощущать, что прикреплен к дому некой пуповиной, сплетенной из лишайника, осоки, дрока и утесника обыкновенного; он называл его утробой с видом и в редкие минуты нежности напевал Синди песенку Ноэля Кауарда{61} – отчасти для того, чтобы напомнить о первых месяцах совместной жизни, отчасти просто как любовную песнь дому:

И заживем мы, не ведая горя,

Как птички в ветвях над горами и морем…

Впрочем, песни Ноэля Кауарда с реальностью, как правило, связаны мало – Флэндж, раньше этого не знавший, быстро в этом убедился, – и если через семь лет выяснилось, что он не столько птичка в ветвях, сколько крот в норе, виновата в этом была не столько его обитель, сколько Синди. Психоаналитик Флэнджа – тронутый и вечно пьяный мексиканец-нелегал по имени Херонимо Диас, – разумеется, многое мог высказать по этому поводу. Раз в неделю Флэндж в течение пятидесяти минут выслушивал между порциями мартини громогласные рассуждения о своей матери. Тот факт, что за деньги, потраченные на эти сеансы, он мог купить любой автомобиль, любого породистого пса или женщину на том отрезке Парк-авеню, который был виден из окна докторского офиса, волновал Флэнджа гораздо меньше, чем темное подозрение, что его неким образом надувают; возможно, это происходило из-за того, что он считал себя законным сыном своего поколения, и поскольку Фрейда это поколение впитало с молоком матери, Флэндж чувствовал, что ничего нового не узнаёт. Но иногда ночами, когда снег, который несло из Коннектикута через пролив, напоминанием хлестал в окно спальни, он ловил себя на том, что спит в позе зародыша; он заставал себя с поличным за кротоуподоблением, которое было не столько моделью поведения, сколько состоянием души, когда снежная буря не слышна вовсе, а храп жены представляется журчанием и капелью околоплодных вод где-то за покровом одеяла, и даже тайный ритм пульса становится простым эхом сердечного стука самого дома.

Херонимо Диас был абсолютно безумен, но у него была милая и безобидная разновидность тихого помешательства, не соотносившаяся ни с одним из известных примеров сумасшествия, – Херонимо невменяемо плавал в некой плазме иллюзий, глубоко убежденный, например, в том, что он Паганини, продавший душу дьяволу. В столе он держал бесценную скрипку Страдивари и, дабы доказать Флэнджу, что эта галлюцинация на самом деле реальна, пилил по струнам, извлекая жуткий сиплый скрежет, потом отшвыривал смычок и говорил: «Видишь? С тех пор как я заключил эту сделку – ни одной ноты не могу взять». И затем в течение всего сеанса зачитывал вслух таблицы случайных чисел или эббингаузовские списки бессмысленных слогов{62}, игнорируя все, что пытался рассказать ему Флэндж. Эти сеансы были невыносимы; контрапунктом к исповедям о неуклюжих сексуальных играх юности шли непрерывные «зап», «муг», «фад», «наф», «воб», и время от времени звякал и булькал шейкер для мартини. Но Флэндж упорно приходил снова и снова; он понимал, что, раз уж обречен провести остаток дней в безжалостной реальности утробы именно этого дома и только с этой женой, ему нужна поддержка, а поддержкой ему служило ирреальное безумие Херонимо. Вдобавок мартини наливали бесплатно.

Помимо психоаналитика, у Флэнджа была только одна отрада: море. Или пролив Лонг-Айленд, который временами достаточно приближался к образу шумной серой стихии, сохранившемуся у Флэнджа в памяти. В ранней юности он то ли где-то прочел, то ли от кого-то услышал, что море – это женщина, и метафора покорила его, в значительной степени сделав таким, каким он стал сейчас. Сначала она предопределила его трехлетнюю службу офицером связи на эсминце, который весь этот срок только и делал, что патрулировал побережье Кореи, причем Флэндж был единственным, кому это не надоедало. И она же в конечном счете заставила Флэнджа после демобилизации вытащить Синди из квартиры ее матери в Джексон-Хайтс и найти дом у моря – вот эту большую, наполовину вросшую в землю халабуду на вершине скалы. Херонимо педантично растолковал ему, что поскольку вся жизнь зародилась из простейших организмов, обитавших в морской воде, и поскольку затем формы жизни становились все более сложными, то морская вода выполняла функцию крови до тех пор, пока не появились кровяные шарики и масса прочего добавочного хлама, создавшие ту красную жидкость, которую мы имеем сейчас; а если так, значит море в буквальном смысле у нас в крови и, что еще важнее, именно море – а не земля, как принято считать, – является истинным образом матери для всех нас. В этом месте Флэндж попытался вышибить своему психоаналитику мозги скрипкой Страдивари. «Но ты же сам сказал, что море – это женщина», – защищался Херонимо, вспрыгивая на стол. «Chinga tu madre»[7], – прорычал разъяренный Флэндж. «Ага, – просиял Херонимо, – вот об этом и речь».

Таким образом, бушующее, стонущее или просто плещущее в ста футах под окном спальни море было с Флэнджем в трудные периоды его жизни, которые случались все чаще; миниатюрная копия Тихого океана, невообразимое волнение которого постоянно кренило память Флэнджа градусов на тридцать. Если богиня Фортуна властна над всем по эту сторону Луны, думал Флэндж, значит некой странной и нежной силой или качанием должен обладать и Тихий океан, представляющий собой, как говорят некоторые, расселину, оставшуюся, когда Луна оторвалась от Земли. В таком накренившемся воспоминании обитал в одиночестве своеобразный двойник Флэнджа: маленький эльф, дитя Фортуны, лишенный наследства отпрыск, юный и нахальный, самая соленая морская душа, какую только можно представить, – твердый подбородок, желваки на скулах при скорости ветра шестьдесят узлов в шторм, и в дерзко оскаленных белоснежных зубах зажата видавшая виды трубка; он несет на мостике ночную вахту, совсем один, не считая сонного штурмана, верного рулевого, сквернословящей радарной смены, картежников, режущихся в покер «красная собака» в будке акустика, и беглянки Луны, и лунной дорожки на поверхности океана. Правда, не очень понятно, что там делает Луна при шестидесятиузловом шторме. Но так ему это запомнилось. Вот каким был Деннис Флэндж в расцвете лет без нынешних признаков среднего возраста, и – что гораздо важнее – настолько далеко от Джексон-Хайтс, насколько вообще возможно, хотя он и писал Синди каждый божий вечер. Впрочем, тогда его брак тоже был в расцвете, а сейчас у брака выросло небольшое пивное брюшко, волосы начали выпадать, и Флэнджа до сих пор немного удивляло, почему это произошло, – а тем временем Вивальди рассуждал об удовольствиях и Рокко Скварчоне булькал своим мускателем.

На середине второй части в дверь позвонили, и Синди маленьким блондинистым терьером стремительно скатилась вниз на звонок, успев по дороге бросить злобный взгляд на Рокко и Флэнджа. То, что обнаружилось за открытой дверью, больше всего напоминало толстую и приземистую обезьяну в морской форме с похотливо-плотоядными глазками. Синди потрясенно выпучилась.

– Нет, – вырвалось у нее со стоном. – Гадский урод.

– Кто там? – спросил Флэндж.

– Свин Будин, вот кто, – ответила Синди в панике. – Через семь лет все тот же твой добрый приятель, сальноглазый придурковатый Свин Будин.

– Привет, крошка, – сказал Свин Будин.

– Старина, – завопил Флэндж, поднимаясь. – Заходи, выпьем. Рокко, это Свин Будин. Я тебе про него рассказывал.

– Ну нет, – заявила Синди, перегораживая проход.

Флэндж, скорбный брачной жизнью, выработал собственную систему предупреждающих сигналов, подобную той, которую вырабатывают эпилептики. Один из таких сигналов он услышал сейчас.

– Нет, – прорычала его жена. – Вон. Брысь. Катись. Ты. Проваливай.

– Я? – спросил Флэндж.

– И ты, – ответила Синди, – и Рокко, и Свин. Три мушкетера. Выметайтесь.

– Чё, – простонал Флэндж.

Это они уже проходили. И каждый раз все заканчивалось одинаково: у них во дворе находилась заброшенная полицейская будка, которую легавые округа Нассау когда-то поставили на шоссе 25А, чтобы ловить нарушителей скоростного режима. Будка настолько пленила Синди, что в конце концов она обустроила ее, посадила вокруг плющ, прилепила внутри репродукции Мондриана{63} и после каждой бурной стычки отправляла туда Флэнджа ночевать. Самое смешное, что Флэнджу было уютно и там, он почти не видел разницы: будка чрезвычайно напоминала утробу, а Мондриан и Синди, как он подозревал, были духовными братом и сестрой – оба строгие и логичные.

– Ладно, – сказал Флэндж, – я возьму одеяло и пойду спать в будку.

– Нет, – рявкнула Синди. – Я сказала – прочь, и значит, ты катишься прочь. Из моей жизни, вот что я имею в виду. Целый день хлестать бормотуху с мусорщиком – само по себе достаточно хреново, но Свин Будин – это уже чересчур.

– Боже, детка, – влез Свин, – я думал, ты давно об этом забыла. Глянь на мужа. Он рад меня видеть.

Где-то между пятью и шестью часами Свин оказался на станции Мэнхессет. Толпа возвращающихся с работы вынесла его из поезда и, подгоняя портфелями и свернутыми экземплярами «Таймс», донесла до автостоянки, где он угнал «MG» 1951 года выпуска и поехал искать Флэнджа, который был его непосредственным начальником во время Корейского конфликта. Сейчас Свин, служивший на минном тральщике «Безупречный», что стоял в доке Норфолка, уже девятый день находился в самоволке и решил узнать, как устроился его старый приятель. Последний раз Синди видела Свина в Норфолке вечером в день своей свадьбы. Как раз перед тем, как его эсминец приписали к Седьмому флоту, Флэндж ухитрился выхлопотать тридцатидневный отпуск, который должен был стать для них с Синди медовым месяцем. Однако Свин, раздосадованный тем, что рядовому составу не дали возможности устроить Флэнджу мальчишник, подбил пятерых-шестерых приятелей переодеться младшими офицерами и нагрянуть на прием в офицерском клубе флота, откуда они вытащили Флэнджа на Ист-Мейн-стрит выпить по паре пива. Эта «пара пива» оказалась весьма приблизительной оценкой. Через две недели Синди получила телеграмму из городка Сидар-Рапидс, штат Айова. Телеграмма была от Флэнджа: он остался без гроша и страдал от жуткого похмелья. Синди размышляла два дня и в конце концов выслала ему деньги на автобусный билет до дома с условием, что Свина она больше никогда не увидит. Она его и не видела. До сих пор. Но сложившееся у нее мнение о Свине как о мерзейшей твари на свете за семь лет нисколько не изменилось, и сейчас Синди была готова это доказать.

– Марш отсюда, – повторила она, подкрепляя слова жестом, – за горы далекие, с глаз долой. Или хоть со скалы, мне все равно. И ты, и твой приятель-алкаш, и эта вонючая обезьяна в морской форме. Прочь.

Целую минуту Флэндж скреб в затылке и хлопал на нее глазами. Нет. Видимо, нет. Может, если бы у них были дети… Он ощутил тонкую иронию в том, что флот сделал из него компетентного офицера связи.

– Ладно, – медленно произнес Флэндж, – хорошо, я понял.

– Можешь взять «фольксваген», – сказала Синди, – бритвенный прибор и чистую рубашку.

– Нет, – отозвался Флэндж, открывая дверь для Рокко, который маячил на заднем плане со своей бутылью. – Я поеду с Рокко в фургоне. – (Синди пожала плечами.) – И отращу бороду, – рассеянно добавил Флэндж.

Они вышли из дома – озадаченный Свин, Рокко, мурлычущий себе под нос, и Флэндж, чувствующий в желудке слабое щекотанье первых усиков тошноты, – втиснулись в кабину и покатили. Флэндж, оглядываясь назад, видел, что жена стоит в дверях и смотрит им вслед. Съехав с шоссе, они оказались на узкой щебенчатой дороге.

– Тебе куда? – спросил Рокко.

– Не знаю, – ответил Флэндж. – Наверное, покачу в Нью-Йорк и поселюсь в каком-нибудь отеле. Можешь высадить меня у станции. У тебя есть где остановиться, Свин?

– Я мог бы спать в «MG», – сказал Свин, – но легашам небось уже сообщили об угоне.

– Сделаем так, – решил Рокко. – Мне все равно надо ехать на свалку сбросить мусор. У меня там есть кореш. Он вроде как сторож. Там и живет. Найдет места на любой вкус. Можете переночевать у него.

– Верно, – сказал Флэндж. – Почему бы и нет? – Как раз под настроение.

Они двинулись на юг – в ту часть острова, где были только новостройки, торговые центры и множество мелких предприятий легкой промышленности, – и через полчаса достигли городской свалки.

– Закрыто, – сообщил Рокко. – Но нам откроют.

Он свернул на грязную дорогу и поехал вокруг мусоросжигателя с кирпичными стенами и черепичной крышей, спроектированного и построенного полоумным архитектором из Управления общественных работ годах в тридцатых{64} и напоминавшего мексиканскую гасиенду с дымовыми трубами. Протряслись ярдов сто и подъехали к воротам.

– Болингброк! – заорал Рокко. – Впусти. Есть выпить.

– Ладно, парень, – ответил голос из темноты.

Через минуту в лучах фар возник толстый негр в круглой шляпе с загнутыми кверху полями, отпер ворота и запрыгнул на подножку. По длинной спиральной дороге фургон двинулся к центру свалки.

– Это и есть Болингброк, – сказал Рокко. – Он вас пристроит.

Фургон съехал в длинный и широкий загиб. Флэнджу казалось, что они двигаются к центру спирали, к ее нижней точке.

– Парням надо переночевать? – поинтересовался Болингброк.

Рокко обрисовал ситуацию. Болингброк понимающе покивал.

– Жены иногда та еще холера, – согласился он. – У меня их было штуки три или четыре в разных концах страны, и я с радостью избавился от них от всех. Похоже, их никогда не понять.

Свалка представляла собой окруженный новостройками неровный квадрат со стороной в полмили, уходящий футов на пятьдесят вниз от уровня улиц. Целыми сутками, рассказывал Рокко, два бульдозера D-8 закапывали под насыпью отбросы, которые перли с северного побережья, и ежедневно поднимали уровень поверхности на долю дюйма. Флэндж, глазевший в полумраке, как Рокко сваливает свой груз, был потрясен этой неотвратимой предопределенностью; его поразила та мысль, что однажды – лет через пятьдесят, а может, больше – здесь не останется ни одной ямы; дно свалки сравняется с уровнем улиц и тоже будет застроено. Словно некий безумно медленный лифт ползет на заранее определенный уровень, где тебя ожидает неизбежная беседа о чем-то давно предрешенном. Но было и кое-что еще: здесь, в конце спирали, Флэндж уловил другое соответствие, разобраться в котором смог, лишь припомнив мелодию и слова одной песенки. Трудно представить, что в эпоху современного военно-морского флота, с его авианосцами, ракетами и атомными подлодками, кто-то еще поет матросские песни и морские баллады; но Флэндж помнил филиппинского стюарда по фамилии Дельгадо, который поздними вечерами приходил с гитарой в радиорубку и часами напролет пел. Есть множество способов рассказывать морские истории, но, видимо, из-за того, что слова и мелодия песни практически не связаны с личностью рассказчика, способ Дельгадо подкупал особой доверительно-правдивой интонацией. Хотя даже народные баллады были такой же ложью, как те небылицы, которые звучали в боцманском кубрике за чашкой кофе, или в кают-компании во время покера в день получки, или когда сидишь, оседлав глубинную бомбу на подзоре, и дожидаешься вечернего кинофильма, чтобы одна байка сменилась другой, более наглядной. Но стюард предпочитал петь, и Флэндж его за это уважал. И особенно он любил песню, где говорилось:

Есть корабль у меня среди северных льдин,

«Золотым сундуком» называется он.

Ох, захватит испанский его галеон

На пути к низинам низин.

Легко быть педантом и толковать, что под низинами подразумеваются южные и восточные области Шотландии; баллада, несомненно, была шотландской, но у Флэнджа она всегда вызывала странные иррациональные ассоциации. Всякий, кто глядел на морскую гладь при нужном освещении или в особом, метафорическом настрое, скажет вам, что океан, несмотря на непрестанное движение, обладает некоторой монолитностью; он видится зеленовато-серой пустыней, бесплодной пустошью{65}, простершейся до самого горизонта, и дабы ее пересечь, надо просто шагнуть за борт и идти; взяв палатку и провизию, можно путешествовать таким образом из города в город. Херонимо рассматривал это как причудливую вариацию мессианского комплекса и по-отечески увещевал Флэнджа не делать рискованных попыток – никогда; но Флэнджу обширная и матово-тусклая равнина представлялась некой открытой низменностью, которой для полноты не хватало пересекающей ее одинокой человеческой фигуры; каждый спуск на уровень моря был подобен поиску минимума, неуловимого и неизмеримого предела, поиску уникальной точки пересечения параллели и меридиана – воплощению всеобъемлющей, безликой и бесстрастной одинаковости; точно так же спиральный спуск в фургоне Рокко вызвал у него ощущение, что яма, куда они съехали и где остановились, является средоточием мира, точкой, символизирующей целую донную страну. Всякий раз, когда Синди не было рядом, жизнь рисовалась Флэнджу поверхностью в процессе изменения и сильно напоминала дно растущей свалки: от вмятин и рытвин к гладкой плоскости, на которой он стоял сейчас. Флэнджа беспокоили только итоговые выпуклости и возможное сокращение самой планеты до размеров шарика, стоя на котором он везде будет ощущать кривизну под ногами и останется торчать беззащитным продолжением радиуса, головокружительно болтаясь со своей крошечной сферой в пустом круговом сегменте.

Рокко оставил им еще галлон мускателя, который извлек из-под сиденья, и уехал в сгущающуюся тьму, подскакивая на ухабах и взрыкивая мотором. Болингброк отвинтил крышку и хлебнул. Бутыль пустили по кругу.

– Пошли, – сказал Болингброк. – Выберем матрацы.

Он провел приятелей по склону вокруг высоченной насыпи отходов, миновал занимавшее пол-акра кладбище сломанных холодильников, велосипедов, детских колясок, стиральных машин, раковин, унитазов, кухонных плит, кондиционеров, продавленных диванов, разбитых телевизоров, дырявых кастрюль, мисок, тазов – и наконец, перевалив через гребень дюны, вывел к матрацам.

– Самая большая в мире кровать, – сказал Болингброк. – Выбирайте.

Матрацев скопилось, должно быть, несколько тысяч. Флэндж откопал пружинную конструкцию для полуторной кровати, а Свин, непривычный к гражданской жизни, выбрал тюфяк около двух дюймов толщиной и трех футов в ширину.

– Иначе мне будет неудобно, – объяснил он.

– Быстрее, – мягко, но нервно поторопил Болингброк. Он вскарабкался на вершину дюны и внимательно смотрел назад. – Бегом. Уже почти совсем темно.

– Ну и что? – спросил Флэндж. Втащив матрац по склону, он встал рядом с Болингброком и глянул поверх мусорных куч. – Здесь бродяги по ночам шастают, что ли?

– Вроде того, – неохотно ответил Болингброк. – Пошли.

В молчании они устало потащились назад по собственным следам. На том месте, где останавливался фургон, повернули налево. Над ними нависала мусоросжигательная печь, в последних лучах света чернели ее высокие трубы. Все трое вошли в узкий проход с двадцатифутовыми стенами из отбросов. Флэнджу чудилось, что свалка – это остров или анклав посреди унылой чужой страны, отдельное королевство, в котором самодержавно правит Болингброк{66}. Извилистое ущелье с отвесными стенами тянулось ярдов сто и наконец вывело их в маленькую долину, заваленную старыми покрышками от автомобилей, грузовиков, тракторов и самолетов; в центре на небольшом холме стояла хижина Болингброка – хлипкое сооружение из толя, стенок холодильника и кое-как прилаженных досок, труб и кровельной дранки.

– Дом, – сказал Болингброк. – Теперь поиграем в гонку за лидером.

Это напоминало блуждание по лабиринту. Штабеля покрышек были порой вдвое выше Флэнджа и грозили опрокинуться при малейшем сотрясении. В воздухе держался стойкий запах резины.

– Поосторожней со своими матрацами, – шипел Болингброк. – Ни шага в сторону. У меня тут ловушки стоят.

– Зачем? – спросил Свин, но Болингброк то ли не расслышал, то ли не пожелал ответить.

Они подошли к хижине, и Болингброк отпер здоровенный висячий замок на двери, сделанной из тяжелой стенки упаковочного ящика. Внутри царила кромешная тьма. Окон не было. Болингброк зажег керосиновую лампу, и в ее мерцающем свете Флэндж увидел стены, увешанные фотографиями, которые, похоже, вырезались из любых изданий еще со времен Великой депрессии. Яркий снимок легкомысленной Брижит Бардо соседствовал с газетными фото герцога Виндзорского, объявляющего о своем отречении от престола{67}, и «Гинденбурга», объятого пламенем{68}. Там были Руби Килер{69}, Гувер{70} и Макартур{71}, Джек Шарки{72}, Верлэвей{73}, Лорен Бэколл{74} и бог знает сколько других в этой галерее поблекших сенсаций, хрупких, как бумага таблоидов, расплывчатых, как общечеловеческая природа мимолетной знаменитости.

Болингброк запер дверь на засов. Они расстелили матрацы, сели и выпили. Гулявший снаружи слабенький ветерок стучал обрывками толя, проникал внутрь сквозь плохо пригнанные доски и крутил смерчики в закоулках угловатой хижины. Почему-то принялись травить морские байки. Свин рассказал, как они с гидроакустиком по имени Фини угнали конное такси в Барселоне. Ни один из них ровным счетом ничего не знал о лошадях, и друзья проскакали во весь опор до самого конца Флотского Причала, преследуемые по меньшей мере взводом берегового патруля. Барахтаясь в воде, они вдруг обнаружили, что вполне могут доплыть до авианосца «Отважный» и запинать пару-тройку эрделей{75}. Они бы так и поступили, если бы не моторный катер «Отважного», который настиг их в нескольких сотнях ярдов от авианосца. Фини еще успел выбросить за борт рулевого и вахтенного, прежде чем какой-то умник-мичман с пистолетом 45-го калибра не прервал развлечение, прострелив Фини плечо. Флэндж, в свою очередь, рассказал о том, как однажды весной в колледже на выходных они с двумя приятелями уволокли из местного морга женский труп. Покойницу притащили в общежитие Флэнджа в три часа ночи и уложили рядом со старостой, который валялся в отключке на кровати. Рано утром на рассвете все трое промаршировали en masse[8] к комнате старосты и принялись барабанить в дверь. «Да, минуту, – простонал голос изнутри. – Я сейчас. О… Бог ты мой…» – «В чем дело, Винсент? – спросили его. – У тебя там баба, что ли?» И все добродушно заржали. Минут через пятнадцать Винсент, трясущийся и мертвенно-бледный, отворил дверь, и все шумно ввалились в комнату. Они заглядывали под кровать, двигали мебель и шарили в шкафу, но трупа не обнаружили. Совершенно сбитые с толку, они уже начали выворачивать ящики комода, но тут с улицы донесся пронзительный визг. Друзья ринулись к окну и выглянули наружу. На улице валялась в обмороке студентка. Оказалось, что Винсент связал вместе три своих лучших галстука и вывесил труп за окно. Свин покачал головой.

– Погоди, – сказал он, – я думал, ты расскажешь какую-нибудь морскую байку.

К этому времени они уже прикончили весь галлон. Болингброк пошарил под кроватью и вытащил кувшин самодельного кьянти.

– Я и хотел, – сказал Флэндж. – Но экспромтом не получилось.

Впрочем, истинная причина, о которой Флэндж предпочел умолчать, заключалась в другом: если ты Деннис Флэндж и если те же воды морские не только струятся у тебя в жилах, но и омывают твои фантазии, для тебя вполне естественно слушать морские байки, а не рассказывать их, поскольку правдивая ложь имеет любопытное свойство задним числом смешиваться с правдой, и до тех пор, пока остаешься пассивным слушателем, ты еще отмечаешь степень правды в повествовании, но, проявив активность, в ту же минуту если и не нарушаешь негласного соглашения открыто, по крайней мере искажаешь перспективу – так же, как наблюдатели за субатомными частицами самим актом наблюдения изменяют результаты эксперимента, данные и статистику. Поэтому Флэндж рассказал наобум что попало. Вроде бы наобум. Интересно, что сказал бы на это Херонимо.

Однако у Болингброка была в запасе настоящая морская байка. Некоторое время он мотался из порта в порт на разных торговых судах не слишком высокой репутации. Сразу после первой войны ему довелось провести два месяца на пляже в Каракасе с приятелем по имени Саббарезе. Они сбежали с грузового корыта «Дейрдре О’Тул»{76}, плававшего под панамским флагом (Болингброк извинялся за эту деталь, но настаивал, что это чистая правда: в те времена в Панаме можно было зарегистрировать хоть гребную шлюпку, хоть плавучий бордель, хоть боевой корабль – словом, все, что плавает), дабы спастись от первого помощника Поркаччо, который страдал манией величия. Через три дня после выхода из Порт-о-Пренса Поркаччо ворвался в капитанскую каюту с ракетницей и, грозя превратить капитана в живой факел, потребовал развернуть грузовоз и взять курс на Кубу. На судне оказалось несколько ящиков с винтовками и другое огнестрельное оружие, предназначенное для гватемальских сборщиков бананов, которые недавно объединились в профсоюз и решили положить конец американской сфере влияния на местном уровне. Поркаччо же намеревался захватить корабль, высадиться на Кубе и передать остров Италии, которой он принадлежал по праву с момента его открытия Колумбом. В свой мятеж Поркаччо вовлек двух уборщиков-китайцев и палубного рабочего, склонного к эпилепсии. Капитан расхохотался и предложил Поркаччо выпить. Через два дня они, шатаясь, выбрались на палубу, пьяно обнимаясь и хлопая друг друга по плечам; ни один из них за это время не сомкнул глаз. Тут корабль попал в сильный шквал, все бросились крепить стеньги и передвигать груз, и в суматохе капитана смыло за борт. Так Поркаччо стал главным на «Дейрдре О’Тул». Запасы спиртного кончились, и Поркаччо решил идти в Каракас подзаправиться. Он обещал каждому члену экипажа по большой бутыли шампанского в тот день, когда Гавана будет захвачена. Болингброк и Саббарезе не собирались вторгаться на Кубу. Как только судно пришвартовалось в Каракасе, они смылись и жили на содержании у барменши, армянской беженки по имени Зенобия, причем спали с ней по очереди два месяца подряд. В конце концов то ли тоска по морю, то ли угрызения совести, то ли бурный и непредсказуемый темперамент ненасытной хозяйки – Болингброк так и не решил, что именно, – побудили их обратиться к итальянскому консулу и сдаться. Консул проявил понимание. Он посадил их на торговое судно, идущее в Геную, и всю дорогу через Атлантику приятели лопатами швыряли уголь в топку, словно в жерло ада.

Время было позднее, и все уже изрядно нагрузились. Болингброк зевнул.

– Спокойной ночи, парни, – сказал он. – К утру я должен быть как огурчик. Услышите какую-нибудь возню снаружи – не трусьте. Засов крепкий.

– Чё, – сказал Свин. – Да кто сюда сунется?

Флэндж забеспокоился.

– Никто, – ответил Болингброк. – Кроме них. Они пытаются сюда влезть при каждом удобном случае. Но пока у них не получалось. Там есть обрезок трубы; если полезут – бейте. – Он погасил лампу и плюхнулся на свою кровать.

– Ясно, – сказал Свин. – Но кто они?

– Цыгане, – ответил Болингброк, зевая. Голос его звучал все более сонно. – Они живут здесь. Прямо на свалке. Выходят только по ночам. – Он замолчал и через некоторое время принялся храпеть.

Флэндж пожал плечами. Какого черта? Цыгане так цыгане. Он помнил, что во времена его детства они частенько разбивали свой табор в пустынных местах на северном побережье. Правда, Флэндж считал, что цыгане давно перевелись; он даже слегка обрадовался, что ошибся. Потешил подспудное чувство соответствия; правильно, на свалке должны жить цыгане, это дает возможность поверить в реальность Болингброкова моря и в его способность служить питательным раствором и окружающей средой для конных такси и Поркаччо. Не говоря уж о реальности юного бродяги Флэнджа, который иногда проглядывал во Флэндже сегодняшнем, личности не столь редкой и необычной, и сокрушался увиденной перемене. И он погрузился в неглубокий беспокойный сон, сопровождаемый контрапунктирующим храпением Болингброка и Свина Будина.

Флэндж не знал, сколько времени спал; он проснулся в полной темноте, и лишь внутреннее чувство времени подсказывало ему, что было два или три часа ночи – в общем, тот безмолвный промежуток времени, который подвластен не столько восприятию человека, сколько кошкам, совам, вуайерам и прочей шумливой ночной шушере. Снаружи по-прежнему дул ветер; Флэндж прислушался, пытаясь обнаружить источник шума, который его разбудил. Целую минуту было тихо, затем наконец прозвучало. Ветер донес до него девичий голос.

– Англик, – сказал голос. – Англик с золотистыми волосами. Выйди. Выйди на тайную тропку и найди меня.

– Чё, – удивился Флэндж. Толкнул Свина. – Слышь, старик, – сказал он, – там за дверью какая-то девка.

Свин открыл один мутный глаз.

– Отлично, – пробормотал он. – Тащи ее сюда, я буду за тобой в очереди.

– Да нет, – поморщился Флэндж. – Я хочу сказать, что она, наверное, из тех цыган, про которых плел Болингброк.

Свин храпел. Флэндж ощупью подобрался к Болингброку.

– Старик, – позвал он. – Она там.

Болингброк не ответил. Флэндж тряхнул сильнее.

– Она там, говорю, – повторил он в легкой панике.

Болингброк перевернулся и неразборчиво залепетал.

– Чё, – всплеснул руками Флэндж.

– Англик, – настойчиво звала девушка, – иди ко мне. Найди меня, или я уйду навсегда. Выходи, мой высокий англик с золотистыми волосами и сияющими белыми зубками.

– Эй, – сказал Флэндж, ни к кому конкретно не обращаясь. – Это ты мне, да? – Не совсем, тут же подумалось ему. Скорее, его доппельгенгеру[9], морскому волку темных и страстных тихоокеанских времен. Он пнул Свина. – Она хочет, чтобы я вышел, – сообщил он. – Что делать, эй?

Свин открыл оба глаза.

– Сэр, – сказал он, – рекомендую вам выйти и провести оперативную разведку. Если телка ничего, то, как я уже сказал, тащите ее сюда и не забудьте про рядовой состав.

– Ну да, ну да, – рассеянно пробормотал Флэндж. Он добрался до двери, отодвинул засов и вывалился наружу.

– О, англик, – сказал голос. – Ты вышел. Иди за мной.

– Ладно, – согласился Флэндж.

И принялся петлять среди наваленных покрышек, молясь, чтобы на пути не попалась какая-нибудь Болингброкова ловушка. Каким-то чудом он почти выбрался на открытое пространство, но тут везение кончилось. Флэндж не знал, где именно он оступился, но вдруг понял, что случилась неловкая оказия, и глянул вверх как раз в тот момент, когда громадная куча шипованных покрышек внезапно качнулась, накренилась, на секунду зависла среди звезд и затем рухнула прямо на него – и это было последнее, что запомнил Флэндж, прежде чем отключиться.

Он очнулся от прикосновения прохладных пальцев ко лбу и услышал умоляющий голос:

– Очнись, англик. Открой глазки. Все хорошо.

Он открыл глаза и увидел ее: девушка, личико, широко раскрытые глаза с тревогой глядят на него, в волосах путаются звезды. Он лежал у входа в ущелье.

– Ну вот, – улыбнулась она. – Вставай.

– Сейчас, – сказал Флэндж.

Болела голова. Да и во всем теле пульсировала боль. В конце концов он поднялся на ноги и только тогда сумел толком рассмотреть девушку. В свете звезд она была само совершенство: темное платье, руки и ноги открыты, стройна, шейка нежная и изящная, фигурка тоненькая, словно тень. Темные волосы обрамляют лицо и волнами падают на спину, как космическая тьма; глаза огромные, носик вздернутый, короткая верхняя губа, хорошие зубы, четкий подбородок. Да она просто мечта, эта девочка, ангел. Примерно трех с половиной футов ростом. Флэндж поскреб в затылке.

– Здравствуй, – сказал он. – Меня зовут Деннис Флэндж. Спасибо, что спасла меня.

– Меня зовут Нерисса, – сказала она, глядя на него снизу вверх.

Флэндж понятия не имел, что говорить дальше. Темы для беседы неожиданно иссякли. У Флэнджа мелькнула, впрочем, безумная мысль, что им осталось обсудить разве что Проблемы Карликов.

Девушка взяла его за руку.

– Пошли, – сказала она. И повела его за собой в ущелье.

– Куда идем? – спросил Флэндж.

– Ко мне домой, – ответила девушка. – Скоро рассвет.

Флэндж обдумал ее слова.

– Погоди-ка, – сказал он. – Там остались мои друзья. Я гость Болингброка, он может обидеться.

Девушка не ответила. Флэндж пожал плечами. Ладно, черт с ним.

Она вывела его из ущелья и повела вверх по склону. На вершине насыпи маячила какая-то фигура и наблюдала за ними. В темноте бесшумно сновали смутные тени; откуда-то доносилось бренчание гитары, пение и шум драки. Они взобрались на мусорную кучу, мимо которой Флэндж проходил, когда искал матрац, и принялись при свете звезд прокладывать путь через хаос искореженного металла и разбитого фарфора. Наконец девушка остановилась у лежащего на боку холодильника фирмы «Дженерал электрик» и открыла дверцу.

– Надеюсь, ты пролезешь, – произнесла она, скользнула внутрь и исчезла.

Господи Исусе, подумал Флэндж, а я как назло растолстел. Он протиснулся в дверцу; задняя стенка у холодильника отсутствовала.

– Закрой за собой дверь, – велела девушка, и он сомнамбулически повиновался.

Ударил луч света – видимо, девушка включила фонарик – и осветил ему путь. Флэндж и не догадывался, что свалка уходит на такую глубину. Было довольно тесно, но он ухитрился проползти и пролавировать между сваленными в беспорядке предметами домашней утвари и, продвинувшись примерно футов на тридцать, оказался в устье сорокавосьмидюймовой бетонной трубы. Девушка была там, поджидала его.

– Дальше будет легче, – успокоила она.

Следующие четверть мили девушка шла, а Флэндж полз на четвереньках по наклонному туннелю. Мечущийся луч фонарика выхватывал из темноты дрожащие тени, за которыми Флэндж видел другие туннели, ведущие в разные стороны. От девушки не укрылось его удивление.

– Они долго тут возились, – заметила она и рассказала, что вся свалка пронизана сетью ходов и пещер, еще в тридцатые годы сооруженной террористической группой под названием «Сыновья Красного Апокалипсиса», которая готовилась к грядущей революции. Но федералы переловили их всех, и через год или два на освободившиеся места въехали цыгане.

Они пришли в тупик, где почва была усыпана гравием и обнаружилась маленькая дверца. Девушка открыла ее, и они вошли. Она зажгла свечи, и в их пламени взору Флэнджа предстала комната: увешанные гобеленами и картинами стены, монументальная двуспальная кровать с шелковыми простынями, шкафчик, столик, холодильник. Флэндж задал все необходимые вопросы. Девушка объяснила ему систему вентиляции, канализации и водоснабжения; рассказала про линию электропередач, о которой даже не подозревает компания «Лонг-Айленд лайтинг»; упомянула о фургоне, на котором Болингброк ездит днем, а они выезжают по ночам, чтобы воровать еду и припасы; поведала о полумистическом страхе Болингброка перед ними и о его нежелании сообщать о них властям, которые, чего доброго, еще обвинят старика в алкоголизме или в чем похуже и уволят с работы.

Флэндж вдруг заметил, что на кровати уже некоторое время сидит серая мохнатая крыса и с любопытством глядит на них.

– Эй, – сказал он, – у тебя на кровати крыса.

– Ее зовут Гиацинтия, – сообщила Нерисса. – И до тебя она была моим единственным другом.

Гиацинтия застенчиво заморгала.

– Здорóво, – сказал Флэндж, протягивая руку к домашней крысе; та запищала и попятилась.

– Стесняется, – пояснила Нерисса. – Вы подружитесь. Дай срок.

– А, – сказал Флэндж, – кстати, о сроке. Сколько времени, ты думаешь, я здесь пробуду? Зачем ты меня сюда привела?

– Много лет назад, – ответила Нерисса, – одноглазая старуха, которую звали Виолеттой, предсказала мою судьбу. Она нагадала, что моим мужем станет высокий англосакс, у него будут светлые волосы, сильные руки…

– Разумеется, – сказал Флэндж. – Да. Но англосаксы все такие. Тут шляется много высоких и блондинистых англосаксов, выбирай любого.

Девушка надула губки, глаза наполнились слезами.

– Ты не хочешь, чтобы я стала твоей женой?

– Ну, – смущенно сказал Флэндж, – видишь ли, дело в том, что у меня уже есть жена; я, видишь ли, женат.

Секунду она смотрела так, будто ей нанесли предательский удар, затем отчаянно разрыдалась.

– Я всего лишь сказал, что женат, – запротестовал Флэндж. – Я же не говорил, что особо рад этому.

– Пожалуйста, не сердись на меня, Деннис, – запричитала Нерисса. – Не бросай меня. Скажи, что ты останешься.

Некоторое время Флэндж молча размышлял. Тишину нарушила Гиацинтия, которая вдруг выполнила на кровати кувырок назад и принялась бешено метаться. Нерисса мягко и сострадательно вздохнула, взяла крысу на руки, прижала к груди и, тихонько напевая, начала успокаивающе поглаживать. Как ребенок, подумал Флэндж. А крыса словно ее собственное дитя.

А затем: интересно, почему у нас с Синди не было детей.

И далее: ребенок все упорядочивает. Мир сжимается до размеров деревянного мячика для игры в бочче.

Теперь он точно знал, что делать.

– Ладно, – сказал он. – Конечно. Я останусь.

По крайней мере, пока, добавил он про себя. Нерисса серьезно глядела на него. В глазах у нее плясали барашки морских волн, и Флэндж знал, что создания моря будут резвиться среди зеленых водорослей ее молодой души.

Энтропия[10]{77}

Борис только что изложил мне свою точку зрения. Он – предсказатель погоды. Погода будет такой же плохой, говорит он. Будет еще больше потрясений, еще больше смертей, еще больше отчаяния. Ни малейшего признака перемен… Нам надо идти в ногу, равняя шаг, по дороге в тюрьму смерти. Побег невозможен. Погода не переменится.

«Тропик Рака»[11]

Этажом ниже Тефтель Маллиган съезжал с квартиры; пьянка длилась уже сороковой час. На кухонном полу, среди груды пустых бутылок из-под шампанского, Шандор Рохас с тремя дружками резались в покер и спасались от сна бензедрином и «Хайдсиком»{78}. В гостиной Дюк, Винсент, Кринкл и Пако, склонившись над засунутым в корзину для бумаг пятнадцатидюймовым динамиком, внимали двадцатисемиваттному звучанию «Богатырских ворот». Все они носили темные очки в роговой оправе и с блаженными лицами курили престранные папироски, содержавшие вовсе не табак, как вы могли бы подумать, а модифицированную разновидность cannabis sativa. Это был квартет Дюка ди Анхелиса. Они записывались на местной студии «Тамбу» и имели на своем счету только десятидюймовый лонгплей «Песни дальнего космоса». Время от времени кто-нибудь смахивал пепел прямо в конус диффузора, чтобы посмотреть, как подпрыгивают частички гари. Сам Тефтель спал у окна, прижимая к груди, словно плюшевого медвежонка, пустой полуторалитровый пузырь. Несколько девушек – то ли секретарш из Госдепартамента, то ли референток из АНБ{79} – в полном отрубе лежали на кушетках и креслах; одна из них предпочла ванну.

Это было начало февраля 1957 года, в те времена, когда в Вашингтоне ошивалось множество потенциальных экспатов, норовивших при встрече рассказать, как в один прекрасный день они отправятся в Европу, чтобы заняться настоящим делом, но сейчас, судя по всему, перебивавшихся на обычной госслужбе. Все они относились к своему положению с легкой иронией. Например, они устраивали вечеринки для полиглотов, где новичка просто игнорировали, если он был не в состоянии поддерживать разговор одновременно на трех-четырех языках. Они могли неделями торчать в армянских закусочных и вдобавок зазывали вас отведать булгур с ягненком{80} на крошечных кухоньках, увешанных афишами корриды. Они крутили романы со знойными девушками из Андалусии или Средиземноморья, изучавшими в Джорджтауне экономику. У них был свой «Ле Дом» на Висконсин-авеню{81} – университетский погребок-ратскеллер{82} «Старый Гейдельберг»; и пусть весной вокруг вместо лип цвели вишни, но и в этом полусне им порой удавалось, как они выражались, словить кайф.

К этому моменту Тефтелева вечеринка должна была вот-вот обрести второе дыхание. За окном шел дождь. Вода журчала по толю крыши и, разбиваясь мелкими брызгами о носы, лбы и губы деревянных горгулий, слюной стекала по оконным стеклам. Накануне шел снег, а за день до того дул штормовой ветер, а еще раньше – город сверкал под солнцем, как в апреле, хотя на календаре было начало февраля. Странная это пора в Вашингтоне, псевдовесна. Тут тебе и день рождения Линкольна, и китайский Новый год, и сиротский сквознячок на улице: вишни расцветут еще не скоро, и, как поет Сара Воан, весна, наверное, немного запоздает{83}. Обычно компании, подобные той, что собираются будними днями в «Старом Гейдельберге» выпить вюрцбургского и спеть «Лили Марлен» (не говоря уже о «Душечке Сигмы-Хи»{84}), неизбежно и неисправимо романтичны. А каждому настоящему романтику известно, что душа (spiritus, ruach, pneuma){85} не что иное, как воздух; и совершенно естественно, что атмосферные возмущения отзываются в тех, кто эту атмосферу вдыхает. Так что климат вмешивается не только в общественные дела – праздники или туристские развлечения, – но и в частные, словно эта пора составляет в фуге года стретто{86}: непредсказуемая погода, бесцельные любови, бездумные обещания; и эти месяцы пробегают как во сне, тем более что позже, как ни странно, ветры, дожди, страсти февраля и марта никогда не вспоминаются в этом городе, как будто их и вовсе не было.

Последние басовые ноты «Богатырских ворот»{87}, пробившись сквозь перекрытия, пробудили Каллисто от его неспокойного сна. Он все еще держал в ладонях птичку, прижимая ее к своей груди. Улыбнувшись вжатой в перья голубой головке и усталым выпуклым глазам, Каллисто подумал о том, сколько ночей ему еще предстоит отдавать ей свое тепло – до полного выздоровления. Он провел так уже три дня: это был единственный известный ему способ лечения. Лежащая рядом с ним девушка шевельнулась и, закрыв лицо руками, заскулила. Перекликаясь со звуками дождя, донеслись первые нерешительные и ворчливые утренние голоса других птиц, прятавшихся в кроне филодендронов и веерных пальм: алые, желтые и голубые пятна, вплетенные в руссоистскую фантазию оранжерейных джунглей{88}, поглотивших семь лет его жизни. Герметично закупоренная оранжерея была крошечным островком порядка в городском хаосе, чуждым капризам погоды, государственной политике и всяким гражданским волнениям. Методом проб и ошибок Каллисто добился экологического равновесия, а девушка помогла ему достичь художественной гармонии, так что колыхание растений, движения пернатых и двуногих обитателей сливались в едином ритме, как части превосходно отлаженного мобиля. Конечно, опасаясь за целостность своего убежища, они с девушкой больше не покидали оранжерею. Все необходимое им доставляли прямо сюда. Сами они не выходили наружу.

– Как она там? – прошептала девушка.

Она лежала как рыжевато-коричневый вопросительный знак, глядя на него своими неожиданно открывшимися большими и темными глазами, и медленно моргала. Каллисто тронул пальцем перышки у основания птичьей шеи и мягко их погладил:

– Я думаю, идет на поправку. Гляди, заметила, что ее друзья просыпаются.

Еще в полусне девушка различала звуки дождя и птичьи голоса. Ее звали Обада; полуфранцуженка-полуаннамитка{89}, она жила в своем странном и одиноком мире, где облака, аромат цезальпинии, горечь вина, случайные щекочущие прикосновения к коже неизбежно воспринимались подобно звукам – звукам музыки, периодически прорывающимся сквозь ревущую тьму диссонансов.

– Обада, – сказал он, – пойди посмотри.

Она покорно поднялась, добрела до окна, раздвинула занавески и, чуть помедлив, сказала:

– Тридцать семь. Все еще тридцать семь.

Каллисто нахмурился.

– Со вторника, – сказал он. – Никаких изменений.

Три поколения назад Генри Адамс в ужасе смотрел на Энергию; Каллисто испытывал то же по отношению к Термодинамике, внутренней жизни этой энергии, осознавая, подобно своему предшественнику, что Святая Дева и динамо-машина олицетворяют собой как любовь, так и энергию{90}; что обе они есть одно; и что, следовательно, любовь не только движет солнце и светила, но также заставляет вращаться юлу и прецессировать туманности. Собственно, последний, космический аспект и беспокоил Каллисто. Как известно, космологи предсказывают тепловую смерть Вселенной (что-то вроде Лимба{91}: форма и движение исчезают, тепловая энергия выравнивается во всем пространстве); хотя метеорологи изо дня в день разбивают их доводы утешительным разнообразием сменяющих друг друга температур.

Но вот уже три дня, как, несмотря на изменчивую погоду, ртуть застыла на тридцати семи по Фаренгейту. Не доверяя предзнаменованиям апокалипсиса, Каллисто поглубже зарылся под одеяло. Его пальцы сильнее сдавили птицу, словно он хотел получить пульсирующее, болезненное подтверждение скорой перемены температуры.

Заключительный лязг ударных сделал свое дело. Тефтель с содроганием пробудился в тот самый момент, когда синхронное качание голов над корзиной прекратилось. Несколько секунд было слышно растворявшееся в шепоте дождя шипение пластинки.

– Аааррр, – объявил в тишине Тефтель, с тоской глядя на пустую бутылку.

Кринкл плавно повернулся, улыбаясь, и протянул Тефтелю косяк.

– Старик, тебе надо догнаться, – сказал он.

– Нет-нет, – возмутился Тефтель, – сколько вам повторять, парни. Только не у меня. Поймите же, Вашингтон кишмя кишит легавыми.

Кринкл задумчиво посмотрел на него.

– Ну, Тефтель, – сказал он, – тебе просто ничего больше не хочется.

– Хочу похмелиться, – простонал Тефтель, – больше ничего. Выпить чего-нибудь осталось?

– Шампанское, я думаю, кончилось, – сказал Дюк. – Текила в ящике за холодильником.

Они врубили Эрла Бостика{92}. Тефтель остановился в дверях кухни, мрачно глядя на Шандора Рохаса.

– Лимоны, – чуть подумав, обронил он.

Он добрел до холодильника, достал три лимона и лед, после чего, нащупав бутылку, приступил к спасательной операции. Начал он с того, что, разрезая лимоны, пустил себе кровь, после чего принялся двумя руками выжимать из них сок, пытаясь при этом ногой колоть лед. Через десять минут он обнаружил, что каким-то чудом сварганил огромный текиловый коктейль.

– Выглядит аппетитно, – откомментировал Шандор Рохас. – Может, и мне такой же сделаешь?

Тефтель недовольно поморщился.

– Кичи лофас а шегитбе{93}, – машинально ответил он и побрел в ванную. – Послушай, – через минуту крикнул он, ни к кому конкретно не обращаясь, – послушай, тут кто-то – или что-то? – спит.

Он потряс девушку за плечо.

– Чё, – отозвалась она.

– Тебе здесь не очень-то удобно, – заметил Тефтель.

– Ну, – согласилась та.

Девушка переползла в душевую кабину, включила холодную воду и, скрестив ноги, села посреди брызг.

– Так-то лучше, – засмеялась она.

– Тефтель, – закричал с кухни Рохас, – тут кто-то лезет в окно. Я подозреваю, что взломщик. Домушник-верхолаз.

– Что ты дергаешься, мы только на четвертом этаже, – ответил Тефтель и прошагал обратно в кухню.

Кто-то косматый и мрачный стоял на пожарной лестнице и скребся в стекло. Тефтель открыл окно.

– А, Сол, – сказал он.

– Ну и погодка, – сказал Сол. Обдав всех брызгами, он залез в кухню. – Ты, я полагаю, уже слышал.

– Мириам от тебя ушла, – сказал Тефтель, – или что-то в этом духе – вот и все, что я слышал.

Внезапный шквал ударов во входную дверь прервал разговор.

– Да заходите вы, – призвал Шандор Рохас.

Дверь открылась, и появились три студентки из Джорджа Вашингтона, все – с философского. Каждая держала в руках трехлитровую бутыль кьянти. Шандор подпрыгнул и помчался в гостиную.

– Мы слышали, здесь вечеринка, – сказала блондинка.

– Свежая кровь, свежая кровь, – заорал Шандор.

Бывший борец за свободу Венгрии, он являл собой хронический случай того, что некоторые критики среднего класса называют «донжуанизмом округа Колумбия». Purche porti la gonnella, voi sapete quel che fa[12]{94}. Как у собаки Павлова: контральто или дуновение «Арпеж»{95} – и у Шандора уже текли слюнки. Тефтель мутным взором взглянул на протиснувшееся в кухню трио и пожал плечами.

– Ставьте вино в холодильник, – произнес он, – и с добрым утром.

В зеленом сумраке комнаты шея Обады, склонившейся над большими листами бумаги, напоминала золотистую дугу.

– В юные годы, будучи в Принстоне, – диктовал Каллисто, сооружая птичке гнездо из седых волос на своей груди, – Каллисто выучил мнемоническое правило, помогавшее запомнить законы термодинамики: ты не можешь победить; все ухудшается до того, как улучшится; кто сказал, что вообще что-либо будет улучшаться? В возрасте пятидесяти четырех лет, столкнувшись со взглядами Гиббса на вселенную{96}, он осознал, что студенческая присказка обернулась пророчеством. Тонкая вязь уравнений сложилась в некий образ окончательной и всеобщей тепловой смерти. Разумеется, он всегда знал, что только в теории двигатель или система могут работать со стопроцентным КПД; знал он также и теорему Клаузиуса, которая утверждает, что энтропия изолированной системы постоянно возрастает{97}. Но только после того, как Гиббс и Больцман использовали при обосновании этого принципа методы статистической механики{98}, ужасающий смысл этих утверждений воссиял для него: только тогда он осознал, что изолированная система – галактика, двигатель, человек, культура, что угодно – должна постоянно стремиться к наиболее вероятному состоянию. Так ему пришлось печальной, увядающей осенью своей жизни радикально переоценить все, что он доселе успел узнать; все города, времена года и случайные страсти его дней были теперь озарены новым и неуловимым светом. Но оказался ли он сам на высоте задачи? Опасности упрощающих софизмов были ему известны, и он надеялся, что у него хватит сил не соскользнуть в благодатный декаданс расслабляющего фатализма. Им всегда владел деятельный итальянский пессимизм: подобно Макиавелли, он полагал, что соотношение сил virtù[13] и fortuna[14] составляет пятьдесят на пятьдесят{99}; но теперь уравнения требовали учитывать фактор случайности, который приводил к столь невыразимому и неопределенному соотношению, что он не решался даже вычислять его.

Вокруг него колебались неясные тени оранжереи – и жалобное сердечко трепетало рядом с его собственным. В ушах девушки как бы контрапунктом к словам Каллисто звучала болтовня птиц, судорожные гудки машин доносились сквозь влажный утренний воздух, сквозь пол пробивались дикие запилы альта Эрла Бостика. Чистоте архитектоники ее мира постоянно угрожали подобные вспышки анархии: разрывы, наросты и скосы, сдвиги и наклоны, – ей приходилось беспрерывно перенастраиваться, чтобы вся структура не обратилась в нагромождение дискретных и бессмысленных сигналов. Каллисто однажды описал этот процесс как вариант «обратной связи»: каждый вечер Обада вползала в сон с чувством опустошения и с отчаянной решимостью не ослаблять бдительности. Даже во время кратких занятий любовью случайное двузвучие их натянутых нервов поглощалось одинокой нотой ее решительности.

– Тем не менее, – продолжал Каллисто, – он обнаружил в энтропии, то есть в мере беспорядка, характеризующей замкнутую систему, подходящую метафору для некоторых явлений его собственного мира. Он увидел, например, что молодое поколение взирает на Мэдисон-авеню с тем же унынием, с каким его собственное некогда смотрело на Уолл-стрит{100}; и в американском «обществе потребления» он обнаружил тенденции ко все тем же изменениям: от наименее вероятного состояния к наиболее вероятному, от дифференциализации к однообразию, от упорядоченной индивидуальности к подобию хаоса. Короче говоря, он обнаружил, что переформулирует предсказания Гиббса в социальных терминах и предвидит тепловую смерть собственной культуры, когда идеи, подобно тепловой энергии, не смогут уже больше передаваться, поскольку энергия всех точек системы в конце концов выровняется и интеллектуальное движение, таким образом, прекратится навсегда.

Внезапно он поднял глаза.

– Проверь еще разок, – сказал он.

Обада снова встала и подошла к термометру.

– Тридцать семь, – сказала она. – Дождь кончился.

Он быстро опустил голову и, стараясь придать голосу твердость, прошептал в подрагивающее крыло:

– Значит, скоро переменится.

Сидящий на кухонной плите Сол напоминал большую тряпичную куклу, замученную истеричным ребенком.

– Что с тобой приключилось, – спросил Тефтель, – если тебе, конечно, охота высказаться.

– Да уж охота, еще как, – ответил Сол. – Одну вещь я все-таки сделал: я ей врезал.

– Дисциплину надо поддерживать.

– Ха! Жаль, ты этого не видел. Ах, Тефтель, это была классная драка. В конце концов она запустила в меня «Физико-химическим справочником», но промазала, и он вылетел в окно, но, когда стекло разбилось, в ней тоже как будто что-то треснуло. Она выскочила из дому в слезах, прямо под дождь. Без плаща, в чем была.

– Вернется.

– Нет.

– Посмотрим, – сказал Тефтель и, помолчав, добавил: – Похоже, у вас была битва гигантов. Типа кто сильнее, Сэл Минео или Рики Нельсон{101}.

– Все дело, – сказал Сол, – в теории коммуникации. Вот что самое смешное.

– Я в теории коммуникации не разбираюсь.

– Как и моя жена. Да и кто разбирается, если честно. В этом-то и весь фокус.

Сол попытался улыбнуться, и Тефтель поспешил спросить:

– Может, тебе текилы или еще чего?

– Нет. То есть спасибо, не надо. В этих делах можно погрязнуть по уши, а тогда чувствуешь себя под колпаком, вечно оглядываешься: не прячется ли кто в кустах, не торчит ли за углом. БЛУКА совершенно секретна.

– Чё?

– Бинарный линейный управляемый калибровочный агрегат.

– Из-за него вы и подрались.

– Мириам опять взялась за фантастику. И за «Сайентифик америкэн». Похоже, она съехала на идее, что компьютеры ведут себя как люди. А я ляпнул, что это можно запросто перевернуть и рассматривать поведение человека как программу, заложенную в ай-би-эмовскую машину.

– А почему нет? – сказал Тефтель.

– Действительно, почему нет. Это ключевая идея во всяких коммуникационных штуках, не говоря уж о теории информации. И как только я это сказал, она взвилась. Шарик в воздухе. И я никак не пойму почему. А уж кому бы, как не мне, знать. Я отказываюсь верить, что правительство транжирит деньги налогоплательщиков на меня, тогда как полно гораздо более важных вещей, на которые их можно было бы растранжирить.

Тефтель выпятил губы:

– Может быть, она подумала, что ты сам ведешь себя как дегуманизированный аморальный ученый сухарь?

– Ох ты господи, – махнул рукой Сол, – дегуманизированный. Куда ж мне дальше гуманизироваться? Я и так весь на нервах. Тут нескольким европейцам где-то в Северной Африке языки повырывали, потому что они говорили не те слова. Только европейцы думали, что это – те слова.

– Языковой барьер, – предположил Тефтель.

Сол спрыгнул с плиты.

– Ты что, – сердито сказал он, – хочешь получить приз за самую глупую шутку года? Нет, старик, никакой это не барьер. Если это как-то и называется, то скорее утечка, рассеивание. Скажи девушке: «Я люблю тебя». С местоимениями никаких проблем, это замкнутая цепь. Только «ты» и «она». Но грязное слово из пяти букв – то самое, чего следует опасаться. Двусмысленность. Избыточность. Иррелевантность, в конце концов. Рассеивание. Это все шум. Шум глушит твой сигнал и приводит к неполадкам в цепи.

Тефтель заерзал.

– Ну, это самое, Сол, – проворчал он, – ты, я не знаю, вроде как слишком много хочешь от людей. В смысле – сам-то ты знаешь. Ты хочешь, наверное, сказать, что большая часть того, что мы говорим, – это твой пресловутый шум.

– Ха! Да половина из того, что ты сейчас сказал, чтобы далеко не ходить.

– Ну и ты тоже.

– Я знаю, – мрачно усмехнулся Сол. – Засада, а?

– Готов поспорить, что именно поэтому специалисты по бракоразводным процессам не сидят без работы. Из-за перебранок. Ой, прости.

– Да ладно, я не обидчив. С другой стороны, – нахмурился Сол, – ты прав. Ты догадался, что, по-моему, самые «удачные» браки – такие, как наш с Мириам до прошлого вечера, – держатся на чем-то вроде компромисса. Никогда не действовать с максимальной эффективностью, обеспечивать только минимальную рентабельность. Я думаю, что подходящее слово – «совместность».

– Аааррр.

– Вот именно. Ты хочешь сказать, что это тоже шум? Но мы по-разному это воспринимаем, потому что ты – холостяк, а я – женат. То есть был женат. К черту.

– Послушай, – сказал Тефтель, искренне пытаясь помочь, – вы говорите на разных языках. Для тебя «человек» – нечто такое, что можно рассматривать как компьютер. Может, тебе это помогает в работе или еще как. Но Мириам имеет в виду совершенно…

– К черту.

Тефтель замолчал.

– Я бы все-таки выпил, – сказал Сол после паузы.

Карты были уже заброшены, и друзья Шандора методично уничтожали запасы текилы. В комнате на кушетке Кринкл тихо ворковал с одной из студенток.

– Нет, – говорил Кринкл, – нет, Дейву я не судья. И вообще, я перед ним преклоняюсь. Хотя бы из-за того несчастья, которое с ним приключилось.

Улыбка девушки увяла.

– Какой ужас, – сказала она, – что за несчастье?

– Ты разве не слышала? – спросил Кринкл. – Когда Дейв служил в армии, всего-то простым техником, его послали в Оук-Ридж со спецзаданием. Что-то насчет Манхэттенского проекта. Возился со всей этой гадостью и в один прекрасный день хватанул рентгенов{102}. Так что теперь не снимает свинцовых перчаток. – (Девушка сочувственно покачала головой.) – Для пианиста просто кошмар.

Тефтель оставил Сола в обществе бутыли текилы и уже собирался отправиться спать в чулан, когда дверь распахнулась и в квартиру ввалились пятеро моряков срочной службы, каждый из которых был отвратителен по-своему.

– Вот это хаза! – возвестил толстый, сальный матрос, уже потерявший свой берет. – Тот самый бардак, о котором нам говорил кэп.

Жилистый боцман третьего класса оттолкнул его и ввалился в гостиную.

– Ты прав, Сляб, – сказал он, – но даже для здешнего мелководья тут не так чтобы клево. В Неаполе я видел куда более классных телок.

– Эй, что здесь почем? – просипел сквозь аденоиды огромный моряк, сжимавший в руке стеклянную банку с контрабандным бухлом.

– О боже, – простонал Тефтель.

Температура за окном не менялась. В теплице Обада рассеянно ласкала ветки молодой мимозы, прислушиваясь к напеву соков, поднимающихся по стеблю, черновой и неозвученной теме этих хрупких розоватых цветков, предвещающих, согласно примете, урожайный год. Музыка плела сложный узор: в этой фуге упорядоченный орнамент состязался с импровизированным диссонансом вечеринки, временами прорезавшейся пиками и взлетами шумов. Постоянно меняющееся соотношение «сигнал / шум» отбирало у Обады последние калории, и равновесие никак не могло установиться в ее маленькой головке, пока она смотрела на Каллисто, баюкающего птичку. Сейчас, прижимая к себе маленький пушистый комок, Каллисто старался прогнать саму мысль о тепловой смерти. Он искал соответствий. Де Сад, конечно. И Темпл Дрейк, изможденная и отчаявшаяся в маленьком парижском парке в финале «Святилища»{103}. Конечное равновесие. «Ночной лес»{104}. И танго. Любое танго, но, возможно, прежде всего тот тоскливый, печальный танец в «L’Histoire de Soldat»[15] Стравинского. Его мысли снова обратились к прошлому: чем было для них танго после войны, какой потаенный смысл он потерял среди всех этих величавых танцующих манекенов в cafes-dansan[16] или метрономов, тикающих за шторками сетчаток его партнерш? Даже чистые ветры Швейцарии не могли излечить grippe espagnole: Стравинский переболел, все они переболели. А много ли музыкантов уцелело после Пасхендале, после Марны?{105} У Стравинского – только семь: скрипка, контрабас. Кларнет, фагот. Корнет, тромбон. Литавры. Как если бы маленькая труппа уличных музыкантов старалась передать ту же информацию, что и большой симфонический оркестр. Но скрипкой и литаврами Стравинскому удалось привнести в это танго то же изнеможение, ту же безвоздушность, которую видели в прилизанных юнцах, пытавшихся подражать Вернону Кастлу{106}, и в их возлюбленных, которым вообще было все равно. Ma maitresse[17]. Селеста. Вернувшись в Ниццу после Второй мировой, Каллисто нашел на месте того кафе парфюмерный магазин, рассчитанный на американских туристов. Ни булыжник мостовой, ни пансион по соседству не сохранили ее тайных следов; и нет таких духов, которые могли бы сравниться с ее запахом, терпким запахом молодого испанского вина, которое она так любила. Взамен он купил роман Генри Миллера и читал его в поезде по дороге в Париж, так что, приехав, был уже отчасти подготовлен. И увидел, что и Селеста, и все другие, и даже Темпл Дрейк – еще далеко не все, что изменилось.

– Обада, – позвал он, – у меня болит голова.

Звуки его голоса отозвались в девушке обрывком мелодии. Ее путь – кухня, полотенце, холодная вода, провожающий ее взгляд – сложился в причудливый и сложный канон; и когда она положила ему на лоб компресс, вздох благодарности показался ей сигналом к новому сюжету, к новой серии модуляций.

– Нет, – продолжал твердить Тефтель, – нет, боюсь, что нет. Это вовсе не дом терпимости. К моему большому сожалению.

Но Сляб был непреклонен.

– Так ведь кэп сказал, – тупо повторял он.

Моряк выразил готовность обменять свою сивуху на умелую давалку. Тефтель в панике огляделся, будто ища подмоги. Посреди комнаты квартет Дюка ди Анхелиса переживал исторический момент. Винсент сидел, остальные сгрудились вокруг: судя по их движениям, можно было подумать, что идет обычная репетиция, – если бы не полное отсутствие инструментов.

– Эй, – позвал Тефтель.

Дюк несколько раз мотнул головой, слабо улыбнулся, зажег папиросу и только тогда поймал взгляд Тефтеля.

– Тсс, старик, – прошептал он.

Винсент начал выкидывать руки в стороны, сжимая и разжимая кулаки; потом вдруг замер, а потом повторил представление. Так продолжалось несколько минут, и все это время Тефтель мрачно потягивал свой напиток. Морячки перебазировались на кухню. В конце концов, словно по невидимому сигналу, группа прекратила свои притоптывания, и Дюк, ухмыляясь, сказал:

– По крайней мере, мы вместе закончили.

Тефтель свирепо глянул на него.

– Так я говорю… – начал он.

– У меня родилась новая концепция, старик, – ответил Дюк. – Ты ведь помнишь своего однофамильца. Помнишь Джерри.

– Нет, – сказал Тефтель, – но «Я запомню апрель», если это чем-то поможет.

– На самом деле, – продолжал Дюк, – это была «Любовь на продажу». Что свидетельствует об уровне твоих знаний. Соль в том, что это были еще Маллиган, Чет Бейкер и прочая компания, еще тогда. Сечешь?

– Баритон-сакс{107}, – предположил Тефтель, – что-то с баритоном?

– Но без рояля, старик. Без гитары. И без аккордеона. Ты врубаешься, что это значит?

– Не совсем, – сознался Тефтель.

– Нет, ты дай мне сказать, я, понимаешь, не Мингус{108}, не Джон Льюис{109}. Я в теориях никогда не был силен. То есть всякое там чтение с листа для меня было всегда немного сложновато и…

– Я знаю, – язвительно сказал Маллиган, – тебя вышибли из Киванис-клуба, потому что ты изменил тональность в «С днем рожденья тебя!».

– Из Ротари-клуба. Но на меня иногда находит такая вспышка прозрения, вот, например, если в первом квартете Маллигана нет рояля, это может значить только одно.

– Что нет аккордов, – сказал Пако, басист с детским личиком.

– Он хочет сказать, – пояснил Дюк, – что нет базовых аккордов. Не на что опираться, пока ведешь горизонтальную линию. И тогда остается одно – просто домысливать эти базовые.

На Тефтеля снизошло ужасное прозрение.

– И следующий логический шаг… – сказал он.

– …это домыслить все, – с простодушной гордостью объявил Дюк, – базу, линию, все!

Тефтель с трепетом воззрился на Дюка.

– Но… – прошептал он.

– Конечно, – скромно сказал Дюк, – кой-чего надо доработать…

– Но… – повторил Тефтель.

– Просто вслушайся, – призвал Дюк, – и ты врубишься.

И они снова вышли на орбиту, предположительно где-то в районе пояса астероидов. Чуть погодя Кринкл изобразил мундштук и начал шевелить пальцами, а Дюк хлопнул себя ладонью по лбу.

– Идиот! – прорычал он. – У нас новый зачин, помнишь, который я написал вчера ночью?

– А как же, – ответил Кринкл, – новый зачин. А я вступаю на переходе. На твоих зачинах я всегда там вступаю.

– Правильно, – откликнулся Дюк, – так почему…

– Потому, – сказал Кринкл. – Шестнадцать тактов я жду, потом вступаю.

– Шестнадцать? – переспросил Дюк. – Нет-нет. Восемь – вот сколько ты ждешь. Хочешь, спою? «На фильтре сигареты губной помады след, в заманчивые дали авиабилет»[18].

Кринкл почесал в затылке:

– Ты имеешь в виду «Эти глупости»{110}?

– Да, – воскликнул Дюк, – да, Кринкл, браво!

– А вовсе не «Я запомню апрель»?

– Minghe morte[19], – выругался Дюк.

– То-то мне казалось, мы играем слишком медленно, – заметил Кринкл.

Тефтель усмехнулся.

– Назад к старой чертежной доске? – спросил он.

– Нет, старик, – ответил Дюк, – назад к безвоздушной пустоте!

И они попробовали еще раз, хотя Пако тут же взял соль-диез, в то время как остальные – ми-бемоль, так что пришлось начать все сначала.

На кухне моряки и две девушки из Джорджа Вашингтона горланили «Пойдем поссым на „Форрестол“»{111}. У холодильника кипела двуручная и двуязычная игра в морру. Сол, наполнив несколько бумажных пакетов водой, стоял на пожарной лестнице и меланхолически ронял их на редких прохожих. Толстушка в беннингтоновской майке{112}, недавно обрученная с приписанным к «Форрестолу» мичманом, влетела на кухню, въехав головой в живот Слябу. Его дружки расценили это как вполне подходящий повод для драки. Игроки в морру{113} размахивали друг у друга перед носом руками, выкрикивая «trois»[20] или «sette»[21] во всю мощь своих легких. Девушка, оставленная Тефтелем в душевой кабине, благим матом призывала на помощь, объявляя, что тонет. Похоже, она села прямо на слив, и вода была ей уже по шею. Шум в квартире Тефтеля достиг невыносимого и безбожного крещендо.

Тефтель наблюдал за этим, лениво почесывая живот. По его мнению, было всего два возможных выхода из сложившейся ситуации: а) запереться в чулане и ждать, пока в конце концов все сами не выкатятся вон; б) постараться утихомирить их поодиночке. Первый путь был безусловно привлекательнее. Но потом он подумал об этом чулане. Там будет темно и душно и вдобавок одиноко. А он не привык к одиночеству. И потом, эти славные морские волки с брига «Леденец»{114}, или как его там, еще, чего доброго, вынесут к чертовой матери дверь чулана забавы ради. Тогда он окажется, мягко говоря, в затруднительном положении. Другой способ казался куда как хлопотнее, но представлялся более эффективным – по крайней мере, в отдаленной перспективе.

Так что он решил рискнуть и удержать свою безумную вечеринку от сползания из сумбура в полный хаос: выдал вина морякам и шуганул игроков в морру; познакомил толстушку с Шандором Рохасом, который ее в обиду не даст; помог утопленнице вылезти из душа, вытер ее и отправил в постель; еще раз поговорил с Солом; позвонил в мастерскую насчет холодильника, который, как кто-то заметил, потек. Вот то, что он успел сделать до наступления ночи, когда большинство гуляк отрубились и пьянка, подрагивая, замерла на пороге третьего дня.

Наверху Каллисто, заблудившийся в собственном прошлом, не почувствовал, что едва слышное биение птичьего сердца стало угасать. Обада стояла у окна, блуждая сквозь прах своего чудесного мира; температура не менялась, небо давно приобрело однородный серый оттенок. Потом какой-то звук снизу – женский визг, опрокинутое кресло, разбившийся стакан, он так и не понял что, – прорезался сквозь временной провал и вывел Каллисто из оцепенения; он почувствовал еле заметные судороги и слабое подрагивание птичьей головки, а его собственный пульс – словно взамен – стал сильнее.

– Обада, – едва слышно позвал он, – она умирает.

Девушка, будто зачарованная, пересекла теплицу и взглянула на руки Каллисто. Оба застыли в шатком равновесии, пока слабый стук сердечка нисходил в изящном диминуэндо до полной тишины. Каллисто медленно поднял голову.

– Я же держал ее, – произнес он в беспомощном изумлении, – чтобы отдать ей тепло моего тела. Как если бы я пересылал ей жизнь, чувство жизни{115}. Что же случилось? Разве тепло уже не передается? Неужели больше нет… – Он не окончил.

– Я только что была у окна, – сказала она.

Он откинулся назад, потрясенный. Мгновение она стояла в нерешительности; она уже давно поняла его навязчивую идею, но только сейчас осознала, что неизменные 37 градусов – главное. Внезапно, как будто найдя единственное и неизбежное решение, она бросилась к окну и, не успел Каллисто хоть что-то сказать, сорвала занавески и выбила стекло; тонкие руки окрасились кровью и засверкали осколками; она обернулась, чтобы видеть лежащего на кровати мужчину и вместе с ним ждать, пока установится равновесие, пока 37 градусов по Фаренгейту не возобладают и снаружи, и внутри, и на веки вечные и пока странная колеблющаяся доминанта их разделенных жизней не разрешится в тонику тьмы{116} и в финальное исчезновение всякого движения.

Под розой{117}{118}

После полудня над площадью Мухаммеда Али начали собираться желтые облака, вытянув в небо над Ливийской пустыней несколько ползучих усиков. По улице Ибрагима и через площадь бесшумно дул юго-западный ветер, неся в город холодное дыхание пустыни.

Да будет дождь, подумал Порпентайн, и поскорее бы. Он сидел на террасе кафе за кованым железным столиком и курил турецкую сигарету, потягивая третью чашку кофе; его пальто ольстер было брошено на спинку стоявшего рядом стула. Сегодня на нем был светлый твидовый костюм и фетровая шляпа, с которой спускался на шею, защищая ее от солнца, муслиновый шарф: с солнцем лучше не рисковать. Впрочем, сейчас, под натиском облаков, светило меркло. Порпентайн поерзал на стуле, выудил из жилетного кармана часы, взглянул на них и положил обратно. В который раз огляделся по сторонам, изучая европейцев на площади: одни спешили в банк «Османский Империал», другие задерживались у торговых витрин, третьи устраивались в кафе. Он старательно следил за тем, чтобы на лице, выражавшем предвкушение услад, не дрогнул ни один мускул; все выглядело так, будто у Порпентайна свидание с дамой.

Выглядело – для потенциальных наблюдателей. Один Бог знает, сколько их там. На практике их число сводилось к агентам Молдуорпа, опытного шпиона, так сказать, ветерана. «Ветеран» – это словечко часто старались вставить. Видимо, то был поклон старым добрым временам, когда таким определением награждали за героизм и мужество. Возможно и другое объяснение: теперь, когда век кубарем катился к концу, когда традиции шпионажа, создавшего негласный кодекс чести, рушились, когда условия предвоенного поведения определялись (как утверждали некоторые) на игровых площадках Итона, такой знак отличия помогал не раствориться в этом своеобычном haut monde[22], пока провал – личный или всей группы – навечно не впечатывал ваше имя в шпионские анналы. Порпентайна же наблюдатели звали «Il semplice inglese»[23].

На прошлой неделе в Бриндизи они, как всегда, проявляли неотступное сочувствие; это давало им определенное моральное преимущество, ведь они понимали, что Порпентайн отчего-то не может ответить взаимностью. Крадучись тихой сапой, они умудрялись неожиданно возникать у него на пути. Они также копировали его фирменный стиль: жить в самых популярных отелях, посещать облюбованные туристами кафе, путешествовать только самыми безопасными общепринятыми маршрутами. Ясное дело, Порпентайн огорчался ужасно; когда-то он сам придумал эту тактику – вести себя как можно непринужденнее, – и когда ею пользовались другие, тем более агенты Молдуорпа, для него это было равносильно нарушению авторских прав. Дай им волю, они украли бы его по-детски открытый взгляд, ангельскую улыбку на припухлых губах. Почти пятнадцать лет он избегал их симпатии: с того зимнего вечера в 83-м, когда в холле отеля «Бристоль» в Неаполе собралась едва ли не вся шпионская братия – и ждала. Падения Хартума{119}, перерождения афганского кризиса в самый что ни на есть апокалипсис. И вот тогда – он знал, что на каком-нибудь этапе игры это произойдет, – ему пришлось встретиться с самим Молдуорпом, столкнуться с призером или маэстро лицом к лицу (кстати, лицо было уже старческое), почувствовать, как ветеран похлопывает его по руке, и услышать настойчивый шепот: «События развиваются; никто из нас не в безопасности. Будь осторожен». Что ответить? Какой тут возможен ответ? Только пристальный, почти отчаянный взгляд в поисках хоть малейшего намека на обман. Разумеется, Порпентайн так ничего и не углядел; в результате он вспыхнул, быстро отвернулся, не в силах скрыть проявившуюся беспомощность. Он попадался в собственную ловушку и при каждой новой встрече, а в эти мерзопакостные дни 98-го года, наоборот, казался равнодушным, недобрым. Они и дальше будут пользоваться этим удачным методом: не станут покушаться на Порпентайна, не будут нарушать Правила и лишать себя удовольствия.

Порпентайн сидел и прикидывал, не последовал ли за ним в Александрию один из тех двоих, которых он видел в Бриндизи. Он стал перебирать варианты: на кораблике в Венеции точно никого не было. Австрийский пароход компании Ллойда из Триеста также заходил в Бриндизи; больше судов, на которые они могли сесть, не оставалось. Сегодня понедельник. Порпентайн отплыл в пятницу. Пароход из Триеста отправлялся в четверг и прибывал поздно вечером в воскресенье. Значит: а) при плохом раскладе ему оставалось шесть дней, б) при самом плохом раскладе – они все знали заранее. В этом случае они отправились в путь на день раньше Порпентайна и были уже здесь.

Он смотрел, как мрачнеет солнце и трепещут на ветру листья акаций вокруг площади Мухаммеда Али{120}. Издалека Порпентайна окликнули. Он повернулся и увидел Гудфеллоу, жизнерадостного блондина, который направлялся к нему по улице Шерифа-паши в вечернем наряде и пробковом шлеме, который был ему велик размера на два.

– Слушай, Порпентайн, – закричал Гудфеллоу, – я познакомился с потрясающей девушкой.

Порпентайн закурил очередную сигарету и закрыл глаза. Все девушки Гудфеллоу были потрясающими. За два с половиной года их партнерства Порпентайн привык к тому, что на правой руке Гудфеллоу регулярно повисает какая-нибудь особа: словно любая европейская столица была для него Маргитом{121} и прибрежный променад растягивался на целый континент. Даже если Гудфеллоу и знал, что половину его жалованья каждый месяц высылают жене в Ливерпуль, он не подавал виду и продолжал как ни в чем не бывало хорохориться. Порпентайн в свое время прочел досье своего нынешнего помощника, но решил, что наличие жены его уж никак не касается. Гудфеллоу с шумом отодвинул стул и на ломаном арабском подозвал официанта:

– Хат финган кава бисуккар, иа велед.

– Гудфеллоу, – сказал Порпентайн, – не напрягайся.

– Иа велед, иа велед, – рычал Гудфеллоу.

Но официант был французом и по-арабски не понимал.

– Э… – произнес Гудфеллоу, – мне кофе. Café[24], понял?

– И как гостиница? – спросил Порпентайн.

– Первый класс.

Гудфеллоу остановился в отеле «Хедиваль» в семи кварталах от площади. Случилась временная задержка средств, и в нормальных условиях мог жить только один из них. Порпентайн жил у приятеля в турецком квартале.

– Так вот, об этой девице, – продолжил Гудфеллоу. – Вечером в австрийском консульстве прием. Ее спутник, некий Гудфеллоу, славный парень – лингвист, авантюрист, дипломат…

– Имя, – перебил Порпентайн.

– Виктория Рен. Путешествует с семьей, videlicet[25]: с сэром Аластером Реном, членом Королевского колледжа органистов, и сестрой Милдред. Мать умерла. Завтра отбывают в Каир. Круиз по Нилу, организованный агентством Кука. – (Порпентайн молча ждал.) – При ней чокнутый археолог, – Гудфеллоу помялся, – некий Бонго-Шафтсбери. Молодой, безмозглый. Не опасен.

– Ага.

– Гм… Слишком взвинченный. Надо меньше пить café-fort[26].

– Может быть, – отозвался Порпентайн.

Гудфеллоу принесли кофе.

– Сам знаешь, – продолжал Порпентайн, – все равно придется рискнуть. Как обычно.

Гудфеллоу рассеянно улыбнулся и стал помешивать в чашке.

– Я уже принял меры. Жестокая борьба за внимание молодой леди между мной и Бонго-Шафтсбери. Парень совсем идиот. Жаждет увидеть развалины Фив в Луксоре{122}.

– Ясно, – отозвался Порпентайн.

Он встал и накинул ольстер на плечи. Начался дождь. Гудфеллоу протянул напарнику небольшой белый конверт с австрийским гербом на обратной стороне.

– В восемь, я полагаю? – спросил Порпентайн.

– Точно. Ты должен на нее посмотреть.

И тут на Порпентайна, как водится, нашло. Его профессия располагала к одиночеству, а к шуткам (убийственным или нет) не располагала. Так что время от времени, с регулярными промежутками, ему требовалось устраивать клоунаду. «Немного порезвиться», по его собственному выражению. Ему казалось, так он больше похож на человека.

– Я приду с накладными усами, – доложил он Гудфеллоу, – в образе итальянского графа. – Он с почтительным видом поднялся и пожал невидимые пальчики: – Carissima signorina[27]. – Поклонился и послал воздушный поцелуй.

– Придурок, – добродушно сказал Гудфеллоу.

– Pazzo son! – затянул Порпентайн тенорком. – Guardate, соте io piango ed imploro…[28]

Итальянский у него хромал. Слишком уж выпирал просторечный акцент кокни. Английские туристы, стайкой убегавшие от дождя, с любопытством оглянулись на Порпентайна.

– Хватит, – поморщился Гудфеллоу. – Помнится, как-то в Турине… Torino. Или нет? В девяносто третьем. Сопровождал я одну маркизу, у нее была родинка на спине, и Кремонини пел де Гриё. Порпентайн, вы оскорбляете мои воспоминания.

Но фиглярская натура заставила Порпентайна подпрыгнуть, прищелкнув каблуками; затем он встал в картинную позу, приложил к груди сжатую в кулак руку, а другую вытянул в сторону. «Come io chiedo pietà!»[29]{123} Официант смотрел на него с вымученной улыбкой; дождь разошелся. Гудфеллоу продолжал сидеть и потягивать кофе. Капли стучали по его шлему.

– И сестричка у нее ничего, – продолжал он, глядя, как Порпентайн выделывается на площади. – Звать Милдред. Но ей всего одиннадцать.

Наконец он почувствовал, что его костюм промокает. Он поднялся, оставил на столике пиастр и мильем и кивнул Порпентайну, который теперь неподвижно за ним наблюдал. На площади не осталось никого, кроме статуи Мухаммеда Али на коне. Сколько раз они стояли вот так, лицом к лицу, неправдоподобно крохотные по вертикали и горизонтали на фоне любой площади и предзакатного неба? Если бы телеологический аргумент{124} основывался только на данном мгновении, этими двумя наверняка можно было бы легко пожертвовать, как второстепенными фигурами, на любом участке шахматной доски Европы. Оба одинакового цвета (хотя один чуть отстал по диагонали из почтения к шефу), оба озирают паркеты любых посольств на предмет следов Противника и лица любых статуй, дабы удостовериться в собственной дееспособности (а может быть, к несчастью, и в собственной человечности); они словно стремились забыть, что любая площадь в Европе, как ее ни расчерчивай, все равно останется неживой. Вскоре оба любезно раскланялись, повернулись и разошлись в противоположные стороны: Гудфеллоу направился в свой отель, а Порпентайн – на рю Рас-эт-Тин в турецкий квартал. До 8:00 он будет обдумывать Ситуацию.

Нынешний расклад не обнадеживал. Сирдар Китченер, новый колониальный герой Англии, недавно одержавший победу при Хартуме, продвинулся на четыреста миль ниже по Белому Нилу{125}, опустошая джунгли. Генерал Маршан, по слухам, болтался поблизости{126}. Британия не желала французского присутствия в долине Нила. Мсье Делькассе{127}, министру иностранных дел вновь сформированного правительства Франции, было все равно, начнется война при столкновении двух армий или нет. А столкнутся они, как все понимали, наверняка. Китченер получил указания не вести наступательных действий и не поддаваться ни на какие провокации. Россия в случае войны поддержит Францию, а у Англии временно возобновились дружественные отношения с Германией, читай – также с Италией и Австрией{128}.

Молдуорпа хлебом не корми, дай устроить бучу, размышлял Порпентайн. Немцу только и нужно, чтобы в конце концов началась война. Не просто маленькая случайная потасовка в ходе борьбы за передел Африки, но бум-тартарары-гип-гоп-аля-улю и шарик в воздухе – Армагеддон для всей Европы. Раньше Порпентайна могло озадачивать, что его оппонент так страстно желает войны. Теперь он стал принимать как должное, что в какой-то момент этой пятнадцатилетней игры в кошки-мышки решил лично предотвратить Армагеддон. Он чувствовал, что такая расстановка сил могла сложиться только в западном мире, где шпионы все реже работали в одиночку и все чаще – сообща, где события 1848 года, а также деятельность анархистов и радикалов по всему континенту доказали, что теперь историю делают массы, а не virtù отдельных правителей; ее создают тенденции, направления и бездушные кривые на бледно-голубых горизонталях и вертикалях графиков. Так что все неизбежно сводилось к единоборству между шпионом-ветераном и il semplice inglese. Как будто они сошлись на пустой арене в одному Богу известном месте. Гудфеллоу знал об этой тайной борьбе, да и подчиненным Молдуорпа, несомненно, было о ней известно. Все они выступали в амплуа услужливых секундантов, защищающих сугубо национальные интересы, в то время как их мэтры кружили где-то вверху, в недоступных прочим сферах, и обменивались выпадами. Так уж получилось, что формально Порпентайн работал на Англию, а Молдуорп – на Германию, но это было лишь случайностью: скорее всего, они бы действовали так же, даже если бы наниматели поменялись местами. Порпентайн знал, что они с Молдуорпом сделаны из одного теста: собратья-макиавеллисты, продолжающие играть в политические игры итальянского Возрождения в мире, который ушел далеко вперед. Роли, которые они себе отвели, превратились лишь в способ самоутверждения, прежде всего в глазах профессионалов, которые еще помнили флибустьерскую ловкость лорда Палмерстона{129}. К счастью, в Министерстве иностранных дел еще не совсем пресытились духом старины и предоставили Порпентайну почти полную свободу действий. Даже если бы там что-нибудь заподозрили, он вряд ли бы об этом узнал. Когда его частная миссия попадала в русло дипломатической политики, Порпентайн отправлял в Лондон отчет, и все были довольны.

Ключевой фигурой для Порпентайна нынче был лорд Кромер, британский генеральный консул в Каире, весьма искусный и достаточно осторожный дипломат{130}: он старался избегать любых необдуманных действий – войны, например. Не готовит ли Молдуорп, скажем, покушение? В общем, следовало съездить в Каир. И самым невинным образом, как же иначе.

Австрийское консульство находилось напротив отеля «Хедиваль», и празднества там были самые заурядные. Гудфеллоу сидел на нижней ступени широкой мраморной лестницы с девушкой на вид лет восемнадцати, не больше; выглядела она до нелепого пухлой и провинциальной – под стать ее платью. От дождя вечерний наряд Гудфеллоу сморщился; фрак жал под мышками и не сходился на животе; светлые волосы спутал примчавшийся из пустыни ветер, лицо было красным и недовольным. Глядя на него, Порпентайн оценил свой собственный вид – допотопный, чудной: его вечерний наряд был приобретен в тот год, когда махдисты хлопнули генерала Гордона{131}. На таких собраниях Порпентайн чувствовал себя безнадежно старомодным и часто затевал игру, воображая себя, например, Гордоном-без-головы, вернувшимся с того света; на фоне блистательных особ, лент и заморских орденов это выглядело по крайней мере странно. И уж точно шутка устарела: сирдар успел отвоевать Хартум, изуверам воздалось по заслугам, а народ обо всем забыл. Однажды в Грейвзенде Порпентайн увидел легендарного героя Китайской войны на стене артиллерийского форта. В то время ему было лет десять, и событие должно было потрясти его до глубины души; так и вышло. Но между тем днем и встречей в отеле «Бристоль» что-то изменилось. Он размышлял о тогдашнем Молдуорпе, о неуловимом предчувствии апокалипсиса; и еще он думал о том, что ощущает себя чужаком. Но он и не вспоминал о Китайском Гордоне, загадочном одиночке в устье Темзы; говорят, что волосы героя поседели за один день, когда он ждал смерти в осажденном Хартуме.

Порпентайн обошел консульство, высматривая знакомых дипломатов: сэр Чарльз Куксон, мистер Хьюэт, мсье Жерар, герр фон Хартман, кавалер Романо, граф де Зогеб и прочая и прочая. Весь бомонд. Все почетные лица в сборе. Не хватало только русского вице-консула, мсье де Вилье. И, как это ни странно, австрийского консула, графа Хевенгюллер-Меча. Уж не вместе ли они?

Он вернулся к лестнице, где сидел несчастный Гудфеллоу и врал о своих приключениях в Северной Африке. Девица смотрела на него не дыша и улыбалась. Порпентайн подумал, что впору спеть: «Другую девчонку я в Брайтоне видел с тобой; так кто же, скажи мне, подружка твоя?»

– Так вот, – произнес он.

Гудфеллоу оживился и с явно утрированным восторгом представил свою подружку:

– Мисс Виктория Рен.

Порпентайн улыбнулся, кивнул и стал шарить по карманам в поисках сигарет.

– Здравствуйте, мисс.

– Она слышала о представлении, которое мы устроили с доктором Джеймсоном и бурами{132}, – сказал Гудфеллоу.

– Вы вместе были в Трансваале, – восхищенно подхватила девушка.

«Из этой он сможет веревки вить, – подумал Порпентайн. – Ее на что угодно уломаешь».

– Мы уже довольно давно вместе, мисс.

Она расцвела, встрепенулась; Порпентайн смутился и поджал губы, щеки у него побледнели. Ее румянец напоминал закат в Йоркшире или, по меньшей мере, смутный призрак родного дома, о котором и он, и Гудфеллоу старались не думать – а если видение появлялось, то встречали его с опаской, – и поэтому перед девушкой оба держались одинаково осторожно.

За спиной Порпентайна прозвучал басовитый рев. Гудфеллоу с подобострастной вымученной улыбкой представил сэра Аластера Рена, отца Виктории. То, что он не в восторге от Гудфеллоу, стало ясно мгновенно. С ним была близорукая кубышка лет одиннадцати – сестра. Милдред поспешила сообщить Порпентайну, что приехала в Египет собирать окаменелости; она обожала их не меньше, чем сэр Аластер – большие старинные оргáны. В прошлом году он объездил Германию, вызвав недовольство жителей многих городков, где были соборы, тем, что нанимал мальчишек, которые трудились по полдня, раздувая мехи, и недоплачивал им. «Ужасно недоплачивал», – вставила Виктория. Сэр Аластер рассказал, что на Африканском континенте ни одного приличного органа не сыщешь (в этом Порпентайн вряд ли мог сомневаться). Гудфеллоу упомянул, что многие любят шарманку, и спросил, не приходилось ли сэру Аластеру упражняться на этом уличном органе. Лорд пробурчал в ответ что-то недоброе. Краем глаза Порпентайн заметил графа Хевенгюллер-Меча, тот выходил из примыкающей к холлу комнаты, держа под руку русского вице-консула, и о чем-то мечтательно рассуждал; мсье де Вилье реагировал короткими бодрыми возгласами. «Ага», – подумал Порпентайн. Милдред вытащила из сумочки большой камень и предложила Порпентайну его рассмотреть. Это был камень с ископаемым трилобитом; она нашла его недалеко от места, где был древний Фарос. Порпентайн не знал, что сказать, – этот недостаток был у него издавна. В мезонине был устроен бар; Порпентайн вызвался принести пунш (для Милдред, само собой, лимонад) и взлетел по лестнице.

Пока он ждал у стойки, кто-то коснулся его руки. Порпентайн обернулся и увидел одного из тех двоих, с кем сталкивался в Бриндизи. «Славная девочка», – сказал тот. Насколько Порпентайн помнил, это были первые слова, с которыми они обратились к нему за все пятнадцать лет. Порпентайн мрачно подумал лишь, не припасен ли этот приемчик для особых кризисных случаев. Он взял напитки, изобразив ангельскую улыбку; повернулся и стал спускаться по лестнице. Сделав два шага, он оступился и упал и, сопровождаемый звоном бьющегося стекла и водопадом пунша из шабли, докатился до самого низа. В армии его научили падать. Он робко взглянул на сэра Аластера Рена, который ободряюще кивнул.

– Я однажды видел, как это проделывает парень из мюзик-холла, – сказал тот. – Но вы куда лучше, Порпентайн, честное слово.

– На бис, – потребовала Милдред.

Порпентайн достал сигарету, закурил и так и лежал, выпуская дым.

– Как насчет ужина у Финка? – предложил Гудфеллоу.

Порпентайн поднялся.

– Помнишь типов, которых мы видели в Бриндизи?

Гудфеллоу невозмутимо кивнул, на его лице ничто не дрогнуло, не напряглось; Порпентайн восхищался своим напарником в том числе за это умение. Вдруг послышалось:

– Мы идем домой. – Это буркнул сэр Аластер, резко дернув за руку Милдред. – Постарайтесь без приключений.

Порпентайн понял, что ему придется играть роль дуэньи. Он предложил еще раз сбегать за пуншем. Когда они поднялись в бар, человек Молдуорпа уже исчез. Порпентайн просунул носок ноги между балясинами и быстрым взглядом окинул публику внизу.

– Его нет, – сказал он.

Гудфеллоу протянул ему бокал пунша.

– Жду не дождусь, когда увижу Нил, – щебетала Виктория, – пирамиды, сфинкса.

– Каир, – добавил Гудфеллоу.

– Да, – кивнул Порпентайн, – Каир.

Ресторанчик Финка находился в аккурат на другой стороне рю де Розетт. Они метнулись через улицу под дождем, плащ Виктории надулся, как парус; она смеялась, радуясь каплям. В зале публика была исключительно европейская. Порпентайн увидел несколько знакомых лиц с венецианского кораблика. После первого бокала белого фёслауера девушка разговорилась. Цветущая и непринужденная, звук «о» она произносила со вздохом, словно вот-вот упадет без чувств от любви. Виктория была католичкой, училась в монастырской школе неподалеку от дома в местечке под названием Лярдвик-на-Фене. Это было ее первое путешествие за границу. Она только и говорила что о религии; одно время она думала о Сыне Божьем так, как любая юная особа размышляет о подходящем женихе. Но вскоре поняла, что никакой он не жених; он держит целый гарем монашек в черном, увешанных четками. Не в силах противостоять такой конкуренции, Виктория через несколько недель покинула монастырь – но не лоно церкви: печальноликие статуи, аромат свечей и ладана, да еще дядюшка Ивлин стали средоточием ее безмятежной жизни. Ее дядя – бывший разбитной бродяга – раз в год приезжал из Австралии, откуда вместо подарков привозил столько баек, сколько сестры могли воспринять. Виктория не припоминала, чтобы он хоть раз повторялся. И главное, она получала достаточно материала, чтобы в промежутках между его наездами творить собственный игрушечный мирок, колониальный миф, с которым и в котором она могла играть – совершенствуя, исследуя и переиначивая его. Особенно во время мессы, ибо здесь уже имелась сцена, драматическое поле, готовое принять зерна фантазии. Дело дошло до того, что Бог у нее носил широкополую шляпу и сражался с туземным Дьяволом среди антиподов небесных – во имя и ради благополучия всех Викторий.

До чего велик бывает соблазн кого-нибудь пожалеть; Порпентайн то и дело поддавался этому искушению. Сейчас он мельком взглянул на Гудфеллоу и подумал с восторгом, к которому, в силу жалости, примешивалось и отвращение: гениальный ход – рассказать о Джеймсоновом рейде. Этот знал, что нужно. Он все знает. Как и я.

А иначе никак. Порпентайн уже давно понял, что так называемой интуицией владеют не только женщины; у большинства мужчин это свойство дремало, раскрываясь или болезненно обостряясь только в таких профессиях, как у него. Но поскольку мужчины живут в основном реальностью, а женщины – мечтами, дар предвидения остается в основе своей женским; поэтому так или иначе всем им – Молдуорпу, Гудфеллоу, двоим из Бриндизи – приходилось отчасти превращаться в женщин. Возможно, установление «порога сочувствия», преступать который никто не смел, было своеобразным проявлением признания.

Но не все можно себе позволить – например, закат в Йоркшире. Порпентайн понял это, когда был еще новичком. К человеку, которого надо убить, или к людям, которым собираешься причинить зло, жалости не испытываешь. К агентам, с которыми работаешь, также должно притягивать лишь смутное esprit de corps[30], и не более. И уж точно запрещено влюбляться. Если, конечно, вы хотите преуспеть в шпионаже. Одному Богу известно, через какую борьбу прошел Порпентайн в ранней юности; но так или иначе он остался верен упомянутому принципу. Взрослея, он приобрел весьма изворотливый ум и был слишком честен, чтобы его скрывать. Он воровал у уличных торговцев, к пятнадцати годам освоил все премудрости карточной игры, мог убежать, когда не стоило ввязываться в драку. В один прекрасный день, крадучись проулками по Лондону середины века, он постиг важнейшее правило «игры ради самой игры», которое неуклонным вектором влекло к 1900 году. Теперь ему казалось, что любой маршрут со всеми ответвлениями от него, аварийными остановками, стокилометровыми уходами от преследования остается случайным и не ведет к конечной цели. Безусловно, это было правильно, неизбежно; но не открывало глубинной истины, поскольку все они действовали не в старой знакомой Европе, а в области, покинутой Богом, в тропиках Дипломатии, чьи границы им запрещалось пересекать. Следовательно, приходилось играть роль идеального английского колониалиста, который, один во всех джунглях, каждое утро бреется, каждый вечер одевается к ужину и свято верит в принцип «во имя святого Георгия никакой пощады врагам». В этом, безусловно, была занятная ирония. Порпентайн скривился. Ведь оба противника – и он, и Молдуорп, – каждый по-своему, позволили себе непростительное: они прониклись местным духом. Так уж вышло, что обоих агентов больше не волновало, на какие правительства они работают. Казалось, что, несмотря на нечеловеческие ухищрения и изворотливость, таким, как они, не под силу избежать Финального Столкновения. Что-то произошло, но что именно или хотя бы когда – поди угадай. В Крыму, в Спишеране{133}, в Хартуме – какая разница? Но внезапно в развитии событий произошло выпадение или скачок: представим, как некто, утомившись от хлопот, донесений в Министерство иностранных дел, парламентских резолюций, ложится в постель и засыпает, а проснувшись, обнаруживает у своих ног призрака, который ухмыляется и вещает всякую абракадабру, – бедняга уверен, что так и должно быть; не потому ли наши герои восприняли грядущий апокалипсис как повод для большого подведения итогов или как возможность окинуть взглядом век уходящий и свои собственные пути?

– Вы так на него похожи, – не умолкала девушка, – ну точно мой дядя Ивлин – высокий, красивый – о! – ничего общего с жителями Лярдвика-на-Фене.

– Ха-ха, – издал в ответ Гудфеллоу.

Услышав в его голосе нотки тоски, Порпентайн стал тщетно размышлять над тем, кто она – почка или цветок; или, может быть, сорванный ветром лепесток, который теперь летит сам по себе. Ответить было трудно – с каждым годом становилось труднее, – и он не знал почему: то ли к нему наконец начала подбираться старость, то ли в ее поколении был какой-то изъян. Его сверстники набухали почками, цвели, а почуяв в воздухе вредоносный дух, складывали лепестки, как некоторые цветы на закате. Есть ли смысл с ней об этом говорить?

– Боже мой, – раздался возглас Гудфеллоу.

Подняв глаза, они увидели изнуренную фигуру в вечернем костюме и как будто с головой рассерженного сокола. Голова загоготала, сохраняя злобное выражение. Виктория прыснула.

– Это Хью! – радостно воскликнула она.

– Он самый, – прозвучал изнутри голос. – Помогите мне снять эту штуку.

Порпентайн проворно вскочил на стул и помог Хью снять маску.

– Хью Бонго-Шафтсбери, – бесцеремонно уточнил Гудфеллоу.

– Хармахис. – Бонго-Шафтсбери показал на глиняную голову сокола. – Бог Гелиополя и верховное божество Нижнего Египта. Вещь подлинная, маска использовалась в древних ритуалах. – Он уселся рядом с Викторией; Гудфеллоу нахмурился. – Буквально значит «Гор в горизонте», изображается также в виде льва с человеческой головой. Как Сфинкс.

– О, – вздохнула Виктория, – Сфинкс.

Она казалась настолько зачарованной, что Порпентайн озадачился: гоже или негоже так восхищаться египетскими богами-полукровками? Ее идеалом должен быть либо мужчина, либо уж настоящий сокол; нечто среднее не годилось.

Они решили не заказывать крепких напитков, а остановиться на фёслауере – вино было без указания года урожая, зато стоило всего десять пиастров.

– Как далеко вы намерены спуститься по Нилу? – спросил Порпентайн. – Мистер Гудфеллоу говорил, что вас интересует Луксор.

– Полагаю, это совершенно неосвоенная территория, сэр, – ответил Бонго-Шафтсбери. – С тех пор как Гребо в девяносто первом году раскопал гробницу фиванских жрецов, там практически не велось серьезных работ. Конечно, стоит посмотреть на пирамиды в Гизе, но все это жутко устарело после того, как лет шестнадцать-семнадцать назад мистер Флиндерс Петри исследовал их вдоль и поперек.

– Представляю, – пробормотал Порпентайн.

Сведения наверняка из какого-нибудь Бедекера. Порпентайн был уверен, что эта бешеная активность и целеустремленность в области археологии приведет сэра Аластера в бешенство еще до того, как завершится круиз. Разве что Бонго-Шафтсбери, как Порпентайн и Гудфеллоу, не собирался ехать дальше Каира.

Порпентайн замурлыкал арию из «Манон Леско», Виктория кокетничала сразу с двумя кавалерами, стараясь не отдавать предпочтение ни тому ни другому. Публика в ресторане поредела, здание консульства по другую сторону улицы было темным, лишь на верхнем этаже два-три окна еще горели. Возможно, через месяц огонь будет во всех окнах; возможно, весь мир будет охвачен огнем. Планируется, что пути Маршана и Китченера пересекутся у Фашоды в районе Бехр-эль-Абиад, всего в сорока милях от истока Белого Нила. Лорд Лэнсдаун, глава военного ведомства, в тайной депеше, направленной в Каир, предупреждал, что встреча состоится 25 сентября; послание это читали и Порпентайн, и Молдуорп. Внезапно лицо Бонго-Шафтсбери передернулось, словно от тика; Порпентайн понял, что кто-то стоит у него за спиной, и с отставанием секунд в пять догадался, кто именно, поскольку давно подозревал археолога. Гудфеллоу неуверенно, с досадой кивнул, но весьма приветливо произнес:

– Здравствуйте, Лепсиус. Что, устали от климата Бриндизи?

Лепсиус. Порпентайн даже не знал его имени. Гудфеллоу, понятное дело, знал.

– Срочные дела призвали меня в Египет, – процедил агент.

Гудфеллоу улыбнулся, глядя в свой бокал. И вскоре:

– А ваш спутник? Мы так надеялись снова его увидеть.

– Уехал в Швейцарию, – ответил Лепсиус, – страну свежих ветров и белоснежных гор. Приходит день, и вам надоедает этот грязный Юг.

Они никогда не лгут. Кто его новый напарник?

– Но можно отправиться еще дальше на юг, – подхватил Гудфеллоу. – Думаю, если спуститься по Нилу достаточно далеко, можно вернуться к первозданной чистоте.

Заметив тик Бонго-Шафтсбери, Порпентайн не сводил с него глаз. Теперь худое, болезненное лицо не выражало ровным счетом ничего; но допущенный промах заставил Порпентайна насторожиться.

– Но ведь там действует закон джунглей, – сказал Лепсиус. – Никаких прав собственности, одна борьба; победитель получает все. Славу, жизнь, власть и собственность – все.

– Возможно, – отозвался Гудфеллоу. – Зато у нас в Европе цивилизация. Повезло. Закон джунглей недопустим.

Вскоре Лепсиус ретировался, выразив надежду, что они снова встретятся в Каире. Гудфеллоу в этом не сомневался. Бонго-Шафтсбери по-прежнему сидел неподвижно, с непроницаемым видом.

– Странный господин, – заметила Виктория.

– Разве странно, что между чистотой и ее отсутствием человек выбирает чистоту? – попытался спровоцировать дискуссию Бонго-Шафтсбери.

Так. Порпентайн устал хвалить себя за проницательность еще десять лет назад. Гудфеллоу как будто смутился. Значит, чистота. Как после потопа, длительного голода, землетрясения. Чистота пустыни: белые кости, кладбище погибших цивилизаций. Так и Армагеддон вычистит старый дом Европу. Означало ли это, что Порпентайн – защитник лишь всякой пакости и швали? Он вспомнил, как год назад в Риме явился ночью к связному – тот жил над борделем недалеко от Пантеона. Молдуорп следил за ним лично, заняв позицию возле уличного фонаря. Посреди разговора Порпентайн рискнул выглянуть в окно. К Молдуорпу подошла уличная девка и стала предлагать себя. Разговора не было слышно, зато можно было наблюдать, как лицо Молдуорпа медленно перекашивается, превращаясь в застывшую маску гнева; затем он вскинул трость и принялся методично лупить девицу, пока она, вся исхлестанная, не рухнула у его ног. Порпентайн вышел из оцепенения, распахнул дверь и рванул на улицу. Подбежав к девице, он обнаружил, что Молдуорп исчез. Он успокаивал ее машинально, возможно руководствуясь отвлеченным представлением о чувстве долга, а она ревела, уткнувшись в его твидовый пиджак. «Mi chiamava sozzura», – смогла она выдавить (он назвал меня дрянью). Порпентайн попытался забыть этот эпизод. Не потому, что ему было противно, просто эта история высветила его ужасный изъян: не Молдуорпа он ненавидел, а извращенное представление о том, что такое чистота; не девице он с такой готовностью сочувствовал, а ее человеческой природе. И тогда ему подумалось, что судьба выбирает неординарных агентов. Молдуорп, оказывается, мог любить или ненавидеть избирательно. Как будто все перевернулось с ног на голову: Порпентайну пришлось верить, что если уж назначил себя спасителем человечества, и любить это человечество следует, вероятно, лишь абстрактно. Ведь стоит спуститься до уровня индивида, и твоя высокая цель принижается. А отвращение к порокам отдельного человека легко может вырасти в неистовую тягу к апокалипсису. Как люди Молдуорпа искренне беспокоились о благополучии Порпентайна, так и он никогда не дошел бы до ненависти к ним. Еще хуже, что Порпентайн никогда и не попытается им навредить; он так и останется нелепым Кремонини, который исполняет роль де Гриё и пытается передать бурные чувства в строго выстроенных музыкальных пассажах, он никогда не сойдет со сцены, где страсть и нежность – это всего-навсего форте и пиано, где Парижские ворота в Амьене начерчены с математической точностью и освещены яркими карбидными лампами. Порпентайн воспоминал свое вечернее выступление под дождем: ему, как и Виктории, нужны были подходящие декорации. Казалось, все, что пропитано духом Европы, толкает его на исключительно бессмысленные поступки.

Время было уже позднее; лишь двое-трое туристов продолжали сидеть в разных концах зала. Виктория ничуть не устала, Гудфеллоу и Бонго-Шафтсбери спорили о политике. Через два столика от них изнывал от нетерпения официант. Хрупкое сложение и вытянутый узкий череп выдавали в нем копта; Порпентайн сообразил, что официант был единственным неевропейцем, которого он увидел за все то время, пока сидел здесь. Любой нехарактерный штрих надо немедленно замечать – Порпентайн расслабился. Он не любил Египта и, легко обгорая, избегал египетского солнца, словно малейший его след мог придать ему черты выходца с Востока. Страны за пределами Европейского континента волновали его лишь с точки зрения их влияния на судьбы Европы и не более; ресторан Финка для него мало чем отличался от «Вуазена»{134}.

Наконец компания встала, расплатилась и ушла. Виктория ускакала вперед через улицу Шерифа-паши к отелю. Позади них из проезда у Австрийского консульства с грохотом выехал закрытый экипаж, во весь опор промчался по рю де Розетт и исчез во влажной тьме.

– Кто-то очень торопится, – заметил Бонго-Шафтсбери.

– Да уж, – отозвался Гудфеллоу. Затем обернулся к Порпентайну. – Увидимся на Каирском вокзале. Поезд уходит в восемь.

Порпентайн пожелал всем доброй ночи и вернулся в свое pied-a-terre[31] в турецком квартале. Такой выбор жилища ничему не противоречил; Порта была для него частью западного мира{135}. Он уснул, читая старенький, потрепанный том «Антония и Клеопатры» и размышляя над тем, по-прежнему ли сильны чары Египта: его экзотическая нереальность, его странные боги.

В семь сорок он стоял на платформе вокзала и наблюдал за тем, как служащие компаний Кука и Гейза сваливают в кучу чемоданы и дорожные сундуки. За двумя линиями путей зеленел небольшой парк с пальмами и акациями. Порпентайн спрятался в тени здания вокзала. Вскоре подтянулись все остальные. Он заметил, как Бонго-Шафтсбери и Лепсиус обменялись едва уловимыми знаками. Подогнали утренний экспресс, а на платформе вдруг вскипела суета. Порпентайн обернулся и увидел, что Лепсиус гонится за арабом, который, видимо, упер его чемоданчик. Гудфеллоу тут же включился в действие. Его светлая шевелюра забилась на ветру, когда он метнулся через платформу; загнал араба в дверной проем, отобрал чемоданчик и сдал жертву пухлому полицейскому в тропическом шлеме. Получая чемоданчик назад, Лепсиус смотрел на Гудфеллоу своими змеиными глазками и молчал.

В поезде компания распределилась по двум соседним купе; Виктория, ее отец и Гудфеллоу оказались в том, которое примыкало к задней площадке. Порпентайн чувствовал, что в его обществе сэру Аластеру было бы уютнее, но он хотел проследить за Бонго-Шафтсбери. Поезд отправился навстречу солнцу в восемь ноль пять. Порпентайн полулежа слушал болтовню Милдред – она говорила о камнях. Бонго-Шафтсбери не проронил ни слова, пока поезд, проехав мимо Сиди-Габер, не повернул на юго-восток.

Тогда он изрек:

– Ты играешь в куклы, Милдред?

Порпентайн уставился в окно. Он понял, что произойдет нечто неприятное. Он рассматривал процессию темных верблюдов с погонщиками, которая медленно двигалась по насыпи вдоль канала. Вдалеке виднелись белые паруса плывших по каналу барж.

– Играю, когда не ищу камни, – отозвалась Милдред.

Бонго-Шафтсбери продолжал:

– Могу спорить, что у тебя нет кукол, которые умели бы ходить, говорить и прыгать через скакалку. Или есть?

Порпентайн старался не отрывать взгляда от группы арабов, лентяйничавших вдалеке на насыпи; они выпаривали соль из вод озера Мареотис. Поезд несся на всех парах, так что вскоре арабы растаяли вдали.

– Нет, – с сомнением в голосе отозвалась Милдред.

Бонго-Шафтсбери продолжал:

– Ты хоть раз видела таких кукол? Они очень красивые, часовой механизм внутри. Они все прекрасно умеют делать благодаря механизму. Они не похожи на настоящих мальчиков и девочек. Настоящие дети плачут, плохо себя ведут, не желают слушаться. Куклы гораздо лучше.

Справа – хлопковое поле цвета охры и глинобитные лачуги. Иногда какой-нибудь феллах плелся к каналу за водой. Боковым зрением Порпентайн следил за руками Бонго-Шафтсбери: длинные, худые нервные кисти спокойно лежали на коленях.

– Интересно, – отозвалась Милдред.

Все-таки она понимала, что здесь кроется подвох: ее голос звучал нетвердо. Возможно, что-то напугало ее в выражении лица археолога.

Бонго-Шафтсбери продолжал:

– Хочешь увидеть такую куколку, Милдред?

Это было уже слишком. Он обращался к нему, Порпентайну, а девочку просто использовал. Но зачем? Что-то здесь было не так.

– А у вас она с собой? – нерешительно спросила девочка.

Порпентайн не удержался, оторвался от окна и взглянул на Бонго-Шафтсбери. Тот улыбнулся:

– О да.

Он подтянул рукав пиджака, чтобы снять запонку. Принялся закатывать рукав рубашки. Затем показал девочке обнаженную по локоть руку. Порпентайн отпрянул и подумал: «Господи помилуй». Бонго-Шафтсбери – псих. На внутренней стороне предплечья в кожу был вшит черный и блестящий миниатюрный переключатель; тумблер имел два возможных положения. Тонкие серебряные проводки отходили от клемм вверх по руке и исчезали под рукавом.

Дети, как правило, легко верят в ужасы. Милдред задрожала.

– Нет, – сказала она, – нет, ты не кукла.

– Я кукла, Милдред, – улыбаясь, настаивал Бонго-Шафтсбери. – Эти провода идут в мой мозг. Когда переключатель стоит в этом положении, я веду себя так, как сейчас. А если поставить вот так…

Девочка вжалась в стенку.

– Папа, – заплакала она.

– …Все работает на электричестве, – успокаивающим тоном объяснял Бонго-Шафтсбери. – Просто и ясно.

– Перестань, – перебил Порпентайн.

Бонго-Шафтсбери резко повернулся к нему.

– Почему? – прошептал он. – Почему? Из-за нее? Тебя волнует ее испуг, да? Или из-за себя самого?

Порпентайн предпочел отступить.

– Не следует пугать ребенка, сэр.

– Общие принципы, черт их дери.

Казалось, он обиделся и вот-вот заплачет.

В коридоре раздался шум. Это звал на помощь Гудфеллоу. Порпентайн вскочил, отпихнув Бонго-Шафтсбери, и выбежал из купе. Дверь на площадку вагона была распахнута; перед ней боролись, вцепившись друг в друга, Гудфеллоу и незнакомый араб. Порпентайн увидел, как блеснул ствол пистолета. Он подался вперед, осторожно, крадучись, выбирая выгодную позицию. Улучив момент, когда шея араба оказалась достаточно открытой, Порпентайн резко пнул того в горло, прямо по кадыку. Араб рухнул на пол. Гудфеллоу схватил пистолет. Тяжело дыша, откинул волосы со лба.

– Уф.

– Тот же? – спросил Порпентайн.

– Нет. В железнодорожной полиции ребята сознательные. Да и различать их, знаешь, можно. Это другой.

– Держи его на мушке. – Он взглянул на араба. – Ауз э. Ma тхафш минни.

Араб повернулся к Порпентайну, попытался улыбнуться, но глаза у него были больные. На горле синела отметина. Он не мог выдавить ни слова. Появились встревоженные сэр Аластер и Виктория.

– Наверное, это друг того парня, которого я схватил на вокзале, – непринужденно объяснил Гудфеллоу.

Порпентайн помог арабу подняться на ноги.

– Рух. Вали отсюда. Чтоб больше тебя не видели.

Араб отвалил.

– Вы что, его отпустите? – возмутился сэр Аластер.

Гудфеллоу проявил великодушие. Он выдал небольшую речь на тему милосердия и соблюдения заповеди «подставь вторую щеку», что было благожелательно воспринято Викторией, зато ее отца чуть не стошнило. Все разошлись по своим купе; впрочем, Милдред изъявила желание остаться с сэром Аластером.

Полчаса спустя поезд прибыл в Даманхур. Порпентайн увидел Лепсиуса, который ехал на два вагона впереди, а теперь вышел и направился в здание станции. Вокруг раскинулись зеленые просторы дельты. Через пару минут появился тот самый араб и рванул наискосок к дверям буфета; там и столкнулся с Лепсиусом, выносившим бутылку вина. Араб потирал след на шее и, по всей видимости, пытался что-то сказать Лепсиусу. Агент свирепо посмотрел на него и дал подзатыльник.

– Вот тебе весь бакшиш, – заявил он.

Порпентайн уселся поудобнее и закрыл глаза, даже не взглянув на Бонго-Шафтсбери. Ни звука не издал. Поезд снова тронулся. Итак. Что же для них чистота? Это отнюдь не соблюдение Кодекса. Выходит, они изменили курс? Игра не по правилам еще никогда не была настолько откровенной. Означало ли это, что встреча в Фашоде окажется важной, может, даже решающей? Он открыл глаза и взглянул на Бонго-Шафтсбери, который углубился в книгу: «Промышленная демократия» Сидни Дж. Уэбба{136}. Порпентайн пожал плечами. В былые времена его собратья учились ремеслу на практике. Изучали шифры – разгадывая, таможенников – дурача, а противников – убивая. Новое поколение читало книги: это были юнцы, напичканные теорией и (как он понял) верившие лишь в совершенство своего внутреннего механизма. Он вздрогнул, вспомнив переключатель, вживленный в руку Бонго-Шафтсбери и напоминавший насекомое-паразита. Молдуорп, похоже, был самым старым действующим агентом, но в вопросах профессиональной этики они с Порпентайном относились к одному поколению. Порпентайн сомневался, что Молдуорп одобрил бы сидящего напротив молодого человека.

Двадцать пять миль проехали молча. Экспресс проносился мимо ферм, которые выглядели все богаче и богаче; встречались феллахи, трудившиеся на полях все более споро, небольшие фабрики, множество древних руин и высокие тамариски в цвету. На Ниле была высокая вода, вдаль уходила сверкающая сеть оросительных каналов и небольших полных водоемов; с их помощью орошали пшеничные и ячменные поля, простиравшиеся до горизонта. Поезд подошел к притоку Нила под названием Розетта; пересек его по узкому металлическому мосту, вошел на территорию вокзала Кафр-эз-Зайят, где и остановился. Бонго-Шафтсбери закрыл книгу, встал и покинул купе. Через несколько секунд вошел Гудфеллоу, держа за руку Милдред.

– Ему показалось, что ты хочешь поспать, – сказал Гудфеллоу. – Мне следовало догадаться. Я был занят с сестрой Милдред.

Порпентайн шумно вздохнул, прикрыл веки и уснул еще до того, как поезд отправился дальше. Проснулся он, когда до Каира оставалось полчаса.

– Все тихо, – сказал Гудфеллоу.

Вдалеке, на западе, виднелись очертания пирамид. Ближе к городу стали появляться сады и виллы. Поезд оказался на центральном вокзале Каира около полудня.

Каким-то образом Гудфеллоу и Виктория умудрились оказаться в фаэтоне и уехать раньше, чем их спутники спустились на платформу.

– Черт побери, куда это они сбежали? – недоумевал сэр Аластер.

Бонго-Шафтсбери ходил с озадаченным видом. Выспавшийся Порпентайн почувствовал себя на отдыхе.

– Арабиех, – весело прокричал он. Со скрипом и стуком подкатило полуразвалившееся разноцветное ландо, Порпентайн показал на фаэтон: – Два пиастра, если догоним их.

Возница ухмыльнулся; Порпентайн рассовал всех по сиденьям. Сэр Аластер пытался возражать, что-то бормоча про мистера Конан Дойля. Бонго-Шафтсбери загоготал, и они стремглав помчались по крутой кривой влево через мост эль-Лемун в сторону Шариа-Баб-эль-Хадид. Милдред корчила рожи туристам, которые шли пешком или ехали на осликах, сэр Аластер на всякий случай улыбался. Порпентайн видел, как впереди, в фаэтоне, тоненькая, изящная Виктория держит Гудфеллоу под руку и откидывает головку, чтобы ветер мог играть ее волосами.

Экипажи прибыли к отелю «Шепард» одновременно. Все вышли и направились в здание – кроме Порпентайна.

– Зарегистрируй меня, – крикнул он Гудфеллоу, – мне нужно кое с кем встретиться.

«Кое-кто» оказался швейцаром отеля «Виктория», в четырех кварталах к юго-западу. Пока Порпентайн сидел на кухне и спорил об особенностях дичи с безумным поваром, которого знал по Каннам, швейцар пересек улицу, чтобы с черного хода попасть в британское консульство. Через пятнадцать минут он вышел обратно и вернулся в отель. Вскорости на кухню поступил заказ: обед. В слове «crème» была ошибка, и оно читалось как «chem.»; «Lyonnaise» написали без е на конце. Оба слова были подчеркнуты. Порпентайн кивнул, поблагодарил всех и вышел. Он поймал извозчика, проехал по Шариа-эль-Магхраби, пересек роскошный парк, в который она упиралась, и вскоре оказался перед зданием «Лионского кредита». Рядом была маленькая аптека. Он зашел туда и спросил, готова ли настойка опия, рецепт которой он принес вчера. Ему протянули конверт; оказавшись вновь в экипаже, он его вскрыл. Им с Гудфеллоу прибавили по пятьдесят фунтов: хорошая новость. Значит, они оба смогут жить в «Шепарде».

В отеле они принялись расшифровывать инструкции. В министерстве не подозревали о готовящемся покушении. Неудивительно. Зачем им об этом думать, когда их волнует только один неотложный вопрос: кто будет контролировать долину Нила? Порпентайн задумался о том, что произошло в мире дипломатии. Он знал людей, работавших под началом у Палмерстона, скромного и веселого старичка, для которого работа была забавной игрой в пятнашки, когда изо дня в день ты ловишь или пятнаешь или тебя пятнает холодная рука Призрака.

– Выходит, мы сами себе хозяева, – заметил Гудфеллоу.

– Ага, – согласился Порпентайн. – Предположим, мы работаем по принципу: чтобы поймать вора, стань на его место. Сами придумаем, как порешить Кромера. Чисто символически, разумеется. И тогда пусть им даже представится шанс, мы все равно успеем их опередить.

– Выследим генерального консула, как выслеживают дичь, – оживился Гудфеллоу. – Да мы не занимались таким с тех пор, как…

– Не важно, – отрезал Порпентайн.

В ту ночь Порпентайн нанял экипаж и до глубокой ночи кружил по городу. Кодированная инструкция предписывала лишь ждать удобного случая: Гудфеллоу воспользовался этим и поехал с Викторией на представление итальянского театра под открытым небом в саду Эзбекие. Ночью Порпентайн побывал в квартале Россетти у одной девицы, любовницы мелкого клерка из Британского консульства; в квартале Муски у торговца украшениями, который финансировал махдистов, а теперь, когда движение потерпело крах, старался тщательно скрыть свои симпатии; у эстетствующего дальнего родственника слуги мистера Рафаэля Борга, британского консула, – юнец из-за неприятностей с наркотиками бежал из Англии в страну, не выдававшую преступников; и у сутенера по имени Варкумян, который утверждал, что знает каждого каирского убийцу. В три часа ночи, пообщавшись с этой приятной компанией, Порпентайн вернулся в гостиницу. Но у двери своего номера он остановился, так как услышал в комнате шум. Оставалось только одно: в конце коридора находилось окно, снаружи был карниз. Порпентайн поморщился. Как всем известно, шпионы только и делают, что карабкаются по карнизам над улицами экзотических городов. Чувствуя себя последним дураком, Порпентайн вылез на карниз. Взглянул вниз: падать пришлось бы футов пятнадцать в жиденькие кусты. Он зевнул и бодро, хотя и неуклюже, стал продвигаться к углу здания. Там карниз сужался. Добравшись до угла, он перенес ногу на другую сторону и секунду стоял, словно разделенный пополам от бровей до живота, но вдруг потерял равновесие и сверзился вниз. Падая, сообразил неприлично выругаться; затем с треском рухнул в кустарник, перевернулся и остался лежать, шевеля пальцами. Выкурив полсигареты, он встал и увидел возле своего окна дерево, на которое легко можно было взобраться. Пыхтя и чертыхаясь, он полез наверх; взгромоздился на одну из ветвей, как на коня, и заглянул внутрь.

Гудфеллоу лежал на постели Порпентайна с девушкой – в свете уличных фонарей их утомленные тела казались белоснежными, и на фоне этой белизны глаза, рот и соски у девушки напоминали маленькие темные синячки. Она баюкала Гудфеллоу, окутав его белобрысую голову сетью или кружевом сплетенных пальцев, а он плакал, орошая ее грудь слезами. «Прости, – повторял он, – Трансвааль, ранение. Мне сказали, ничего серьезного». Порпентайн не понимал, как это могло случиться, и стал перебирать варианты: а) Гудфеллоу проявил благородство, б) на самом деле он импотент, а длинный список побед, о которых рассказывал, – чистое вранье, в) он попросту не хотел связываться с Викторией. В любом случае Порпентайн, как всегда, почувствовал себя лишним. Он в замешательстве повис, держась одной рукой за ветку, пока окурок не ожег ему пальцы, отчего Порпентайн негромко ругнулся и тут же забеспокоился: он осознал, что разозлил его не окурок. И не слабость Гудфеллоу. Он спрыгнул в кусты и остался лежать, размышляя о том, где проходит его черта: он гордился тем, что не преступил ее в течение двадцати лет службы. Но теперь ему показалось, что черта немного сдвинулась, и он впервые почувствовал себя уязвимым. Его, распростертого навзничь в кустах, захватила волна суеверного ужаса. Словно для него на несколько секунд наступил апокалипсис. Если такой причины, как эта, оказалось достаточно, чтобы почувствовать его наступление, значит всеобщий апокалипсис начнется не иначе как в Фашоде. Но постепенно самообладание вернулось к Порпентайну – вместе с бодрящим сигаретным дымом; он наконец поднялся, поплелся к дверям отеля, слегка пошатываясь, и оказался перед своим номером. На этот раз он притворился, будто потерял ключи, стал робко стучаться, чтобы у девицы было время собрать одежду и через сообщающиеся двери улизнуть к себе. Когда Гудфеллоу открывал, Порпентайн ощутил то же смущение, которое за эти годы ему не раз довелось испытать.

В театре давали «Манон Леско». Следующим утром, стоя под душем, Гудфеллоу пытался спеть «Donna non vidi mai»[32].

– Хватит, – сказал Порпентайн.

– Ты не хочешь услышать, как это должно исполняться? – взревел Гудфеллоу. – Сомневаюсь, что ты способен чисто спеть даже «та-ра-ра-бум-ди-я»{137}.

Порпентайн не стал спорить. Он решил пойти на безобидный компромисс. «A dirle io t’amo, – бодро запел он, – a nuova vita l’alma mia si desta»[33]. Получилось кошмарно; можно было подумать, что когда-то он работал в мюзик-холле. Какой там де Гриё! Де Гриё, едва увидев ту юную даму, только прибывшую дилижансом из Арраса, уже понял, что должно случиться. Этот шевалье не позволял себе ложных выпадов, он не разгадывал загадок, не вынужден был вести двойную игру. Порпентайн ему завидовал. Одеваясь, он насвистывал арию. Картина слабости, увиденная ночью, вновь предстала перед его глазами во всем цвете. Он подумал: если я преступлю черту, то назад пути уже не будет.

В два часа того дня генеральный консул показался на пороге консульства и сел в экипаж. Порпентайн наблюдал за ним из окна номера на четвертом этаже отеля «Виктория». Лорд Кромер был прекрасной мишенью, но этим не мог воспользоваться какой-нибудь специально нанятый противоположной стороной убийца, пока друзья Порпентайна были на страже. Археолог утащил Викторию и Милдред на экскурсию по базарам и гробницам халифов. Гудфеллоу тем временем сидел под окном в крытом экипаже. Он осторожно (как было видно Порпентайну) поехал за консулом, держась на безопасном расстоянии. Порпентайн вышел из отеля и пешком направился по Шариа-эль-Магхраби. Дойдя до перекрестка, справа он увидел церковь; громко звучал орган. Порпентайна вдруг потянуло зайти. Так и есть, сэр Аластер упражняется. Лишенному слуха Порпентайну понадобилось минуть пять, чтобы понять, с каким остервенением сэр Аластер переключал регистры и бил по педалям. В тесном пространстве готического здания музыка создавала запутанный узор в виде причудливых лепестков. Это была буйная, очень похожая на южную, растительность. Мысли сэра Аластера путались, пальцы не слушались – то ли он думал о том, что мало заботится о чистоте вообще и о чистоте своей дочери в частности, то ли была виновата музыкальная форма, то ли сам Бах – и Бах ли это был? Порпентайн не брался об этом судить, так как в музыке не разбирался и был немного туг на ухо. Но так и не смог уйти, пока музыка резко не прекратилась и в церкви осталось одно лишь эхо. Лишь тогда он незаметно вышел обратно, на солнце, поправив свой шейный платок, словно в этом была вся разница между цельностью и разладом.

Вечером Гудфеллоу доложил, что лорд Кромер палец о палец не ударил ради своей безопасности. Порпентайн вновь заглянул к брату его слуги и узнал, что их совет дошел до лорда. Он недоуменно пожал плечами и назвал генерального консула простофилей; завтра наступало 25 сентября. Он вышел из отеля в одиннадцать и в коляске отправился в пивную в нескольких кварталах к северу от сада Эзбекие. Он сел за небольшой пустой столик у стены и стал слушать слезливую мелодию, которую исполняли на аккордеоне, – наверняка такую же старую, как Бах; он закрыл глаза, сигарета свесилась у него изо рта. Официантка принесла мюнхенское пиво.

– Мистер Порпентайн. – (Он поднял взгляд.) – Я за вами следила. – Он кивнул, улыбнулся; Виктория села. – Папа умрет, если узнает.

Посмотрела на него дерзко и прямо. Аккордеон замолчал. Официантка поставила на стол две Kruger[34].

Он прикусил губу в знак скрытого сочувствия. Она искала и нашла в нем женские черты, которые раньше видели только собратья-шпионы. Он не стал вдаваться в расспросы о том, как она узнала. В окно она его заметить не могла. Он сказал:

– Сегодня днем он был в германской церкви, играл Баха, как будто Бах – это все, что у нас осталось. Так что, возможно, он знает.

Она склонила голову, на верхней губе – усы от пивной пены. На другой стороне канала раздался слабый свист экспресса, уходящего в Александрию.

– Вы любите Гудфеллоу, – рискнул предположить Порпентайн. Он никогда еще настолько не уходил в эти сферы: здесь он турист. Сейчас он с радостью воспользовался бы каким-нибудь Бедекером.

– Да. – Ее шепот почти утонул в новом завывании аккордеона.

Так сказал ли ей Гудфеллоу… Порпентайн поднял брови, она покачала головой: нет. Занятно понимать друг друга без слов, лишь с помощью мимики.

– Как бы то ни было, я догадалась, – сказала она. – Можете мне не верить, но я должна признаться. Это правда.

Как далеко можно углубиться, прежде чем… Безнадежно. Вопрос Порпентайна:

– Чего же вы от меня хотите?

Она: наматывает кудряшки на пальцы, на него не смотрит. Помолчав немного, отвечает:

– Ничего. Только понимания.

Если бы Порпентайн верил в черта, он бы сказал: тебя подослали. Вернись и скажи ему, им, что это бесполезно. Аккордеонист узнал в Порпентайне и девушке англичан.

– Если есть у черта сын, – задиристо пропел он по-немецки, – значит это Палмерстон.

В кафе сидели несколько немцев, они заржали. Порпентайн вздрогнул от неожиданности: песне было лет пятьдесят, не меньше. Оказывается, кое-кто ее еще помнит.

Петляя между столиками, подошел Варкумян – опоздал. Увидев его, Виктория попрощалась и ушла. Отчет Варкумяна был кратким: ничего не происходит. Порпентайн вздохнул. Оставалось одно. Устроить в консульстве панику: пусть будут начеку.

Итак, на следующий день они взялись за Кромера по-серьезному. Порпентайн проснулся в дурном настроении. Он прилепил рыжую бороду, напялил жемчужно-серый цилиндр и заявился в консульство под видом ирландского туриста. Там всем было не до шуток: его выставили. Гудфеллоу придумал кое-что получше. «Бросаю бомбу», – крикнул он. К счастью, его представление о снарядах было ничуть не лучше его меткости. Вместо того чтобы благополучно шлепнуться на газон, бомба через окно влетела в консульство, отчего одна из глупеньких уборщиц впала в истерику (хотя бомба, конечно, была липовая), а Гудфеллоу чуть не арестовали.

В полдень Порпентайн пришел на кухню отеля «Виктория» и застал там полную неразбериху. Встреча в Фашоде состоялась. Ситуация обернулась Кризисом. Раздосадованный, он выскочил на улицу, остановил экипаж и помчался на поиски Гудфеллоу. Через два часа он обнаружил его спящим в номере отеля, где они до этого расстались. В ярости Порпентайн вылил на голову Гудфеллоу кувшин ледяной воды. В дверях показался ухмыляющийся Бонго-Шафтсбери. Порпентайн швырнул в него пустым кувшином, но тот успел исчезнуть в коридоре.

– Где генеральный консул? – добродушным сонным голосом поинтересовался Гудфеллоу.

– Одевайся, – взревел Порпентайн.

Они разыскали любовницу секретаря, которая лениво валялась на солнышке и чистила мандарин. Она сообщила, что Кромер собирался в восемь быть в опере. Что будет до этого, она сказать не могла. Они отправились к аптекарю, у которого для них ничего не было. Когда они мчались по саду, Порпентайн спросил, что делают Рены. Гудфеллоу ответил, что они, кажется, в Гелиополе.

– Какого лешего на всех нашло? – возмутился Порпентайн. – Никто ничего не знает.

До восьми делать было нечего; попивая вино, они сидели на террасе кафе. Египетское солнце уже миновало зенит, но шпарило вовсю. Тени было не сыскать. Страх, который подкрался к нему позапрошлой ночью, теперь расползался в стороны по челюстям и подступал к вискам. Даже Гудфеллоу, похоже, нервничал.

Без четверти восемь они подошли по дорожке к театру, купили билеты в партер, уселись и стали ждать. Вскоре появился консул со свитой – они устроились совсем рядом. С двух сторон выплыли Бонго-Шафтсбери и Лепсиус, обосновавшиеся в ложах; образовался угол в 120 градусов, вершиной которого был лорд Кромер.

– Вот черт, – сказал Гудфеллоу, – надо было сесть повыше.

Четверо полицейских вышли в центральный проход и взглянули на Бонго-Шафтсбери. Он указал пальцем на Порпентайна.

– Осспади, – простонал Гудфеллоу.

Порпентайн закрыл глаза. Да, это он прошляпил. Вот что бывает, когда плохо подготовишься. Полицейские окружили его и неподвижно встали.

– Ладно, – произнес Порпентайн.

Они с Гудфеллоу поднялись и были препровождены за пределы театра.

– Будьте любезны ваши паспорта, – попросил один из полицейских.

Сквозняк донес из-за спины первые такты увертюры. Они шли по узкой дорожке, двое полицейских сзади, двое – спереди. О знаках, конечно же, условились не один год назад.

– Я хочу видеть британского консула, – сказал Порпентайн и повернулся, доставая старый однозарядный пистолет. Гудфеллоу уже держал под прицелом двоих других.

Полицейский, потребовавший их паспорта, побагровел.

– Нас не предупредили, что они будут вооружены, – возмутился другой.

Полицейских обезвредили четырьмя последовательными ударами по макушке и оттащили в кусты.

– Глупый ход, – буркнул Гудфеллоу, – нам еще повезло.

Порпентайн уже бежал назад к театру. Они взлетели по лестнице через две ступени и принялись искать пустую ложу.

– Сюда, – сказал Гудфеллоу.

Они проскользнули внутрь. И оказались практически напротив ложи Бонго-Шафтсбери. Значит, они находились рядом с Лепсиусом.

– Пригнись, – сказал Порпентайн.

Они пригнулись и стали наблюдать за происходящим через зазор между двумя небольшими позолоченными балясинами. На сцене Эдмондо и студенты насмехались над пылким романтиком де Гриё. Бонго-Шафтсбери проверял механизм своего миниатюрного пистолета.

– Приготовься, – прошептал Гудфеллоу.

Рожок форейтора возвестил приближение дилижанса. Экипаж с шумом и скрипом въехал на постоялый двор. Бонго-Шафтсбери поднял пистолет.

– Лепсиус. Соседняя дверь, – сказал Порпентайн.

Дилижанс дернулся и замер. Порпентайн прицелился в Бонго-Шафтсбери, затем медленно перевел ствол вниз и вправо, пока тот не указал на лорда Кромера. Порпентайн подумал, что может сейчас все завершить и не придется больше беспокоиться о судьбах Европы. На мгновение он ощутил болезненную неуверенность. Насколько все они серьезно настроены? Можно ли противостоять Бонго-Шафтсбери, подражая его тактике? Кромер и впрямь стал дичью, как говорил Гудфеллоу. Манон помогли выйти из экипажа. Де Гриё так и замер, уставившись на нее, и прочел в ее глазах свою судьбу. У Порпентайна за спиной кто-то стоял. В момент зарождения безнадежной любви он резко оглянулся и увидел Молдуорпа – тот казался разбитым, невероятно старым, на лице отвратительная, хотя и сочувственная улыбка. Порпентайн запаниковал, повернулся и наугад выстрелил не то в Бонго-Шафтсбери, не то в лорда Кромера. Он не мог с точностью сказать, в кого из них целился. Бонго-Шафтсбери спрятал пистолет в карман и исчез. В коридоре кто-то дрался. Порпентайн оттолкнул старика, выбежал из ложи и увидел Лепсиуса, который как раз стряхнул Гудфеллоу и рванулся к лестнице.

– Пожалуйста, дружище, – Молдуорпа мучила отдышка, – не догоняйте их. Вы в меньшинстве.

Порпентайн оказался на верхней ступеньке.

– Трое против двоих, – негромко произнес он.

– Не трое, а больше. Два босса – мой и его – и подчиненные…

Порпентайн так и замер.

– Кто?

– Я тоже выполняю приказы. – В голосе старика звучали извиняющиеся нотки. Затем, с ностальгическим придыханием: – Знаете ведь, Ситуация на этот раз серьезная, никто из нас не…

Порпентайн оглянулся со злобой.

– Пошел вон, – заорал он, – провались и сдохни.

По непонятной причине он был уверен в одном: их обмен репликами на этот раз решающий.

– Сам большой босс, – заметил Гудфеллоу, когда они бежали вниз по лестнице. – Плохо дело.

Впереди, в сотне ярдов, Бонго-Шафтсбери и Лепсиус вскочили в коляску. Удивительно, как Молдуорпу удалось выбрать кратчайший путь. Старик возник в дверях, которые были слева от Порпентайна и Гудфеллоу, и догнал своих.

– Пусть едут, – сказал Гудфеллоу.

– Я все еще для тебя старший?

Не дожидаясь ответа, Порпентайн нашел фаэтон, вскочил в него и бросился в погоню. Гудфеллоу успел запрыгнуть на ходу. Они мчались по Шариа-Камель-паша, распугивая осликов, туристов и драгоманов{138}. Оказавшись напротив отеля «Шепард», чуть не сбили Викторию, выскочившую на улицу. Пока Гудфеллоу помогал ей взобраться к ним, десять секунд пропало. Возразить Порпентайн не мог. Снова она все знала. А он, кажется, больше ничего не контролировал. И только-только начинал догадываться о том, что его предали самым чудовищным образом.

Всё, это уже не битва один на один. Да и была ли она таковой? Лепсиус, Бонго-Шафтсбери, остальные персонажи оказались не просто орудиями или материальным дополнением Молдуорпа. Все они были участниками; каждый имел свой интерес, и действовали они как единое целое. Подчиняясь приказам. Чьим приказам? Человека ли? Не похоже: в ночном небе над Каиром Порпентайн увидел яркую призрачную дугу (это могла быть гряда облаков), похожую на колоколообразную кривую из специального учебника математики для сотрудников Министерства иностранных дел. В отличие от Константина перед битвой, он не мог сейчас допустить, чтобы дуга вдруг превратилась в знак{139}. Оставалось только ругать себя за то, что даже в этот период истории он продолжал верить в единоборство и дуэльный кодекс. Но они – нет, оно не соблюдало этих правил, руководствуясь лишь статистикой. Когда же он перестал быть один на один с противником и столкнулся с Силой, с Множеством?

Очертания колокола напоминают график нормального распределения, оно же Гауссово. Внутри – невидимый язычок. Звонили по Порпентайну (хотя он об этом не вполне подозревал){140}.

Экипаж впереди резко вильнул влево и направился к каналу. Там снова повернул влево и понесся вдоль узкой полоски воды. Выползла половинка луны – большая и белая.

– Едут к мосту через Нил, – сказал Гудфеллоу.

Они миновали дворец хедива и с грохотом покатили по мосту. Внизу текла темная, тягучая река. На другом берегу они свернули на юг и помчались, рассекая лунный свет, между Нилом и территорией вице-султанского дворца{141}. Перед каменоломней взяли вправо.

– Будь я проклят, если это не дорога к пирамидам, – воскликнул Гудфеллоу.

– Примерно пять с половиной миль, – кивнул Порпентайн.

Они повернули следом, проехали мимо тюрьмы и поселения Гиза, описали дугу, пересекли железную дорогу и взяли курс точно на запад.

– О, – негромко произнесла Виктория, – едем смотреть Сфинкса.

– Прогулка под луной, – язвительно вставил Гудфеллоу.

– Отстань от нее, – вмешался Порпентайн.

Дальше ехали молча, почти не сокращая разрыв. Вокруг, пересекаясь друг с другом, сверкали оросительные каналы. Оба экипажа миновали дома феллахов и водяные мельницы. Ни шороха в ночи, только скрип рессор да стук копыт. И свист ветра на скаку. Там, где начиналась пустыня, Гудфеллоу произнес: «Догоняем». Дорога пошла вверх. Защищенная от пустыни пятифутовой стеной, она, петляя, поднималась влево. Экипаж, ехавший впереди, вдруг накренился и врезался в стену. Его пассажиры вылезли и остаток пути проделали пешком. Порпентайн без приключений вписался в поворот и затормозил ярдах в ста от Великой пирамиды Хеопса. Ни Молдуорпа, ни Лепсиуса, ни Бонго-Шафтсбери не было видно.

– Пошли глянем, – сказал Порпентайн.

Они завернули за угол пирамиды. Сфинкс лежал, поджав лапы, в шестистах ярдах южнее.

– Черт, – сказал Гудфеллоу.

– Вон они, – крикнула Виктория, показывая пальчиком, – бегут к Сфинксу.

Те с трудом бежали по неровной земле. Судя по всему, Молдуорп подвернул ногу. Двое спутников помогали ему. Порпентайн достал пистолет.

– Ну, держись, старый хрен, – крикнул он.

Бонго-Шафтсбери обернулся и выстрелил.

– Да что нам с ними делать? – сказал Гудфеллоу. – Давай отпустим.

Порпентайн не ответил. Через несколько минут они загнали агентов Молдуорпа в тупик у правого бока Большого Сфинкса.

– Оставь, – хрипел Бонго-Шафтсбери. – У тебя пистолет однозарядный, а у меня револьвер.

Свой пистолет Порпентайн не перезарядил. Он равнодушно пожал плечами, усмехнулся и отшвырнул оружие в песок. Позади Виктория восхищенно глядела снизу вверх на полульва, получеловека, полубога. Бонго-Шафтсбери засучил рукав рубашки, открыв переключатель, и щелкнул тумблером. Залихватский жест. Лепсиус стоял в тени, Молдуорп улыбался.

– Ну вот, – сказал Бонго-Шафтсбери.

– Пусть уйдут, – попросил Порпентайн.

Бонго-Шафтсбери кивнул.

– Их это не касается, – согласился он. – Это твои с шефом дела, верно?

Хо-хо, подумал Порпентайн, да неужто. Даже сейчас, подобно де Гриё, он еще питал иллюзии; он не мог допустить, что его полностью одурачили. Гудфеллоу взял Викторию за руку, и они направились прочь, назад к экипажу; девушка то и дело оглядывалась на Сфинкса горящими глазами.

– Ты нагрубил шефу, – заявил Бонго-Шафтсбери. – Ты сказал: провались и сдохни.

Порпентайн спрятал руки за спиной. Ну да. Не этого ли они ждали? Целых пятнадцать лет. Сам того не ведая, он преступил незримую черту. Теперь он полукровка, чистоты нет и в помине. Порпентайн обернулся посмотреть, как уходит Виктория, нежно и трепетно глядящая на Сфинкса. Полукровка, подумалось ему, это лишь еще один способ сказать «человек». Сделав последний шаг, вы не можете остаться незапятнанным – это никому не дано. Выходит, Гудфеллоу взяли в оборот из-за того, что он преступил черту утром на Каирском вокзале. А Порпентайн – тоже из любви и милосердия – совершил роковой шаг, нагрубив шефу. И вскоре понял, кому грубил на самом деле. Дерзость и предательство компенсировали друг друга. Дали нулевую сумму. Может, так всегда и бывает? Боже правый. Порпентайн вновь повернулся к Молдуорпу.

Может, это его Манон?

– Вы были хорошими врагами, – произнес он наконец. Звучало фальшиво. Вот если бы у него было больше времени – на то, чтобы выучить новую роль…

Но им хватило и этого. Гудфеллоу услышал выстрел и, обернувшись, увидел, как Порпентайн падает на песок. Он вскрикнул, а вся троица повернулась и пошла прочь. Возможно, они направятся прямо в Ливийскую пустыню и будут идти, пока не достигнут далекого морского берега. Покачав головой, Гудфеллоу взглянул на девушку. Взял ее за руку, и они двинулись к фаэтону. Разумеется, шестнадцать лет спустя он был в Сараеве, в толпе, собравшейся, чтобы приветствовать эрцгерцога Франца-Фердинанда. Поговаривали о покушении, об искре, из которой разгорится апокалипсис. Гудфеллоу должен был находиться там и, если удастся, предотвратить и то и другое. Он был теперь сутулым, потерял половину волос. Время от времени он пожимал руку последней из покоренных им особ – блондинке-барменше с усиками; она описывала его подружкам как простодушного англичанина, который не слишком хорош в постели, зато не жаден.

Секретная интеграция{142}

На улице шел дождь, первый дождь в октябре, на исходе сенокосной поры, осеннего великолепия и той прозрачной ясности последних ведренных дней, которая еще несколько недель назад манила жителей Нью-Йорка, толпами устремившихся на север, в Беркширские горы, чтобы поглазеть на залитое солнцем разноцветье деревьев. Сегодня же была суббота и дождь – самое неприятное сочетание. Тим Сантора сидел дома, дожидаясь десяти часов и размышляя о том, как улизнуть на улицу, не попавшись на глаза матери. Гровер назначил встречу на десять утра, и не прийти было нельзя. Тим, свернувшись калачиком, устроился в старой стиральной машине, лежавшей на боку в кладовке; он слушал журчание стекающей по желобу дождевой воды и разглядывал бородавку на пальце. Бородавка появилась недели две назад и никак не проходила. На днях мать водила его к доктору Ленитропу. Доктор намазал бородавку какой-то красной мазью, выключил свет и сказал: «Ну-с, посмотрим, что будет с бородавкой, когда я зажгу мою волшебную фиолетовую лампу». Вид у лампы был не очень-то волшебный, однако, когда доктор ее включил, бородавка засветилась ярко-зеленым цветом. «Прекрасно, – сказал доктор Ленитроп. – Зеленый. Значит, пройдет сама, Тим. Совершенно точно». Но, когда они выходили, доктор, понизив голос до шепота, к которому Тим научился прислушиваться, сказал его матери: «Суггестивная терапия помогает в половине случаев. Если бородавка в ближайшее время не пройдет сама по себе, приведите его еще раз, и тогда попробуем жидкий азот». Вернувшись домой, Тим сразу побежал к Гроверу, спросить, что значит «суггестивная терапия». Он нашел его в подвале, где Гровер занимался очередным изобретением.

Гровер Снодд был чуть постарше Тима и считался гениальным ребенком, правда с некоторыми оговорками. Он был юным гением, не лишенным недостатков. Например, его изобретения не всегда работали. А в прошлом году он подрядился делать домашние задания всем подряд, по десять центов за каждое. Однако, как уже нередко бывало, попался на собственной неосторожности. Взрослые неким образом (по словам Гровера, с помощью «графика», показывающего, насколько хорошо каждый может учиться) вычислили, что за успехами закоренелых двоечников и троечников стоит именно он. «Против закона средних чисел не попрешь, – сказал Гровер, – и против графика не попрешь». Так что его родителей начали всерьез обрабатывать, чтобы те перевели сына в другую школу. В любую. Куда угодно. Может, Гровер и был докой по всем школьным предметам, разбирался во всем, от магматических пород до маркиджанских коров, но ему, как заметил Тим, явно не хватало хитрости, чтобы скрывать, насколько он действительно умен. Всякий раз, когда ему представлялся случай, Гровер поддавался искушению показать свой ум. Решая кому-нибудь задачку на определение площади треугольного двора, Гровер не мог удержаться и приплетал малость тригонометрии – этого слова половина класса и выговорить толком не могла, или использовал интегралы – это слово иногда попадалось в комиксах про космические путешествия, но так и оставалось пустым звуком. Впрочем, Тим и другие относились к этой слабости Гровера вполне терпимо. Почему бы при случае не пустить пыль в глаза? Ему и так порой приходилось нелегко. Он не мог говорить со сверстниками о высшей математике и вообще о высших материях. Гровер как-то признался Тиму, что раньше обсуждал внешнюю политику со своим отцом, пока однажды они не поссорились из-за серьезных расхождений во взглядах на Берлин. «Я знаю, что им надо делать, – кричал Гровер (он всегда кричал – на стены или на какой-нибудь массивный предмет поблизости, – показывая, что злится не на вас, а на нечто, имеющее отношение к миру взрослых скроенному ими по своим меркам, большому миру, в который его не допускали, злится на их косность и упертость, преодолеть которые он пока мог только внутри себя), – я точно знаю, что они должны делать». Однако когда Тим поинтересовался, что именно они должны делать, Гровер ответил: «Не важно. Мы поспорили из-за пустяка. Но теперь не разговариваем друг с другом, а это уже не пустяк. Теперь дома родители меня не трогают, а я не трогаю их». В этом году он бывал дома только в выходные и по средам. В остальные дни он ездил за двадцать миль в колледж – Беркширский мужской колледж, созданный по образцу Уильямс-колледжа, только поменьше{143}. Там он посещал различные курсы и рассуждал о высших материях. Школа победила Гровера, избавилась от него. Учителям и так забот хватало, и к тому же им хотелось, чтобы все сами делали домашние задания. Очевидно, отец Гровера тоже не возражал против колледжа, особенно после их ссоры по поводу Берлина.

– Дело не в том, что он глупый или злой, – орал Гровер на керосиновую печку в их доме. – Не в этом дело. Всё гораздо хуже. Он разбирается в вещах, на которые мне наплевать. А я разбираюсь в том, чего ему не понять никогда.

– Тебе виднее, – сказал Тим. – Слушай, Гровер, а что такое «суггестивная терапия»?

– Что-то вроде лечения самовнушением, – ответил Гровер. – Тебе так собираются вывести бородавку?

– Да. – Тим рассказал о красной мази, которая светилась зеленым светом под лампой.

– Ультрафиолетовая флуоресценция, – сказал Гровер, явно смакуя слова, – никак не действует на бородавки. Доктор хотел ее заговорить, но теперь у него ничего не выйдет, я ему все карты спутал. – И он захохотал, катаясь по полу, словно его щекотали. – Бородавки исчезают когда захотят, вот и все. Они себе на уме.

Гровер веселился всякий раз, когда ему удавалось расстроить планы взрослых. Тиму и в голову не приходило выяснять почему. Самого Гровера не особенно заботили побудительные мотивы. «Они думают, что я умнее, чем есть на самом деле, – как-то признался он. – Им втемяшилась эта идея о „гениальном ребенке“, о том, каким он должен быть. Вроде тех, что показывают по телевизору. И они хотят, чтобы я был таким же». Тиму вспомнилось, что в тот день Гровер был особенно зол, поскольку не сработало его новое изобретение – натриевая граната. Она состояла из двух отделений – одно с натрием, другое с водой, – разделенных тонкой перегородкой. Та должна была лопнуть, а натрий, вступив в контакт с водой, оглушительно взорваться. Но то ли перегородка была слишком прочной, то ли еще по каким-то причинам – взрыва не получилось. Что еще хуже, Гровер накануне прочитал книжку Виктора Эплтона «Том Свифт и его магическая камера». Он как бы случайно постоянно натыкался на книжки про Тома Свифта{144}, хотя выработал целую теорию о том, что в этом был чей-то злой умысел, что не он натыкался на книжки, а ему их подбрасывали, и происходило это при непосредственном участии его родителей и/или учителей. Книжки про Тома Свифта были прямым вызовом Гроверу, словно он должен был соревноваться с героем этой серии, выдумывать еще более хитрые изобретения, зарабатывать на них еще больше денег и распоряжаться заработанным даже благоразумнее, чем Том Свифт.

– Ненавижу этого Тома Свифта! – выкрикнул Гровер.

– Тогда перестань читать эти книжки, – предложил Тим.

Но Гровер не мог; он пытался, но никак не мог от них отказаться. Казалось, книжки про Тома Свифта, словно аппетитные кусочки хлеба, выскакивают из невидимого тостера-злоумышленника, и Гровер их тут же проглатывает. Они были его пагубным пристрастием; ему всюду мерещились летающие линкоры, электрические винтовки.

– Бред какой-то, – сказал он. – Этот парень – жалкий хвастун, говорит как идиот, к тому же он сноб и… – стукнув себя по голове, чтобы вспомнить слово, – и к тому же расист.

– Кто?

– Помнишь, у Тома Свифта есть цветной слуга по имени Искорени Сэмпсон? Или просто Кор. Том Свифт ужасно с ним обращается. Они что, хотят, чтобы я тоже стал таким, начитавшись этой ерунды?

– Кажется, я понял, – возбужденно произнес Тим, сразу сообразив, что к чему, – Наверное, они хотят, чтобы ты так же обращался с Карлом.

Тим имел в виду Карла Баррингтона, их чернокожего приятеля. Он с родителями недавно переехал в Мандаборо из Питтсфилда. Баррингтоны поселились в Нортумберлендских Усадьбах, новом жилом районе, отделенном заброшенным карьером и несколькими ржаными полями от старой части Мандаборо, где жили Гровер и Тим. Как и они с Этьеном Шердлу, Карл был любителем розыгрышей, причем любил не просто посмотреть и посмеяться, но также сам придумывать и устраивать новые розыгрыши, поэтому они вчетвером и проводили почти все время вместе. Предположение, что Кор из книжки имеет какое-то отношение к Карлу, озадачило Гровера.

– Они что, не любят Карла? – спросил он.

– Нет, он здесь ни при чем. Им не нравятся его мама и папа.

– Что они такого сделали?

Тим изобразил на лице что-то вроде «и ты еще спрашиваешь», потом сказал:

– Питтсфилд – большой город. Мало ли чем они занимались в городе. Может, устраивали подпольную лотерею.

– Похоже, ты телевизора насмотрелся, – обвинил его Гровер.

Тим со смехом кивнул.

– А твоя мать знает, что ты гуляешь со мной и с Карлом и что мы, ну, устраиваем всякое? – спросил Гровер.

– Я ей ничего не говорил, – ответил Тим. – Она мне не запрещала.

– И не говори.

Тим ничего и не говорил. Они не то чтобы позволяли Гроверу командовать, просто все прекрасно понимали, что он хоть и ошибается иногда, но все же знает гораздо больше их, и поэтому его слушались. Если он говорит, что бородавка не сойдет, что она себе на уме, то никакие фиолетовые лампы и зеленая флуоресценция не помогут. Бородавка останется.

Тим посмотрел на бородавку, немного злясь на нее, как будто она действительно обладала собственным разумом. Будь он на несколько лет младше, он бы дал бородавке имя, но он уже понимал, что только маленькие дети дают имена предметам. Он продолжал сидеть в баке стиральной машины, который еще в прошлом году представлялся ему кабиной космического корабля, слушал шум дождя и думал о том, как будет стареть, стареть и станет совсем старым, но быстро отбросил эти размышления, пока они не привели его к мысли о смерти, и решил спросить Гровера, узнал ли тот что-нибудь о другой вещи – о жидком азоте. «Азот – это газ, – сказал Гровер, когда Тим спросил его об этом после визита к врачу. – Я не слышал, чтобы он бывал жидким». И все. Но может быть, сегодня он что-нибудь выяснил. Никогда нельзя было догадаться, с чем он вернется домой из колледжа. Однажды он притащил разноцветную модель молекулы белка, теперь хранившуюся в их логове вместе с японским телевизором, запасом натрия, грудой старых автомобильных запчастей, добытых на свалке, принадлежащей отцу Этьена Шердлу, бетонным бюстом Альфа Лэндона{145}, похищенным во время одного из еженедельных набегов в парк Мандаборо, сломанным стулом от Миса ван дер Роэ{146}, найденным в одном из старых домов, а также разрозненными частями канделябров, кусками гобеленов, тиковыми балясинами и меховым пальто, под которым, надев его на шею бюста, они иногда прятались, как в палатке.

Тим выкатился из машины и как можно тише пошел на кухню посмотреть на часы. Было уже начало одиннадцатого. Гровер сам никогда не приходил вовремя, однако от других всегда требовал точности. «Пунктуальность, – выговаривал он кому-нибудь из приятелей, швыряя в него это слово, как камень, – не относится к числу твоих выдающихся достоинств». Но едва вы успевали ввернуть недоуменное «что-что?», как Гровер уже забывал об опоздании и переходил к делу. Еще одно качество, которое нравилось Тиму в Гровере.

Матери в гостиной не было, телевизор выключен, и поначалу Тим решил, что она ушла. Он стянул свой плащ с вешалки в прихожей и направился к выходу во двор. Тут он услышал, что она набирает номер. Он обогнул угол и увидел ее под лестницей. Мать стояла, зажав голубую трубку телефона «Принцесса»{147} между плечом и подбородком, одной рукой набирала номер, а вторую держала перед собой, сжав кисть в кулак так, что костяшки пальцев побелели. У нее на лице было странное выражение, какого Тим раньше никогда не видел. Немного испуганное, нервное, вроде того. Он не понимал. Если она его и заметила, то вида не подала, хотя он возился достаточно громко. Гудки на другом конце провода смолкли, и кто-то ответил.

– Черномазые, – вдруг прошипела его мать, – грязные ниггеры, убирайтесь отсюда в свой Питтсфилд. Сваливайте, пока целы.

И она быстро повесила трубку. Ее сжатая в кулак рука дрожала, а другая, как только она выпустила трубку, тоже начала подрагивать. Мать резко повернулась, будто учуяла его по запаху, как олениха, и застала Тима врасплох, с изумлением глядящим на нее.

– А, это ты, – сказала она, и ее лицо – все, кроме глаз, – расплылось в улыбке.

– Кому ты звонила? – спросил Тим, хотя собирался сказать совсем не то.

– Это была шутка, Тим, – сказала она, – розыгрыш.

Тим пожал плечами и направился к задней двери.

– Я пошел гулять, – сказал он, не оглядываясь. Он знал, что теперь мать не станет его задерживать, потому что он ее подловил.

Он выбежал под дождь, промчался мимо двух кустов сирени и полетел вниз по склону через высокую пожухлую траву; его кеды промокли насквозь уже через пару шагов. Старенький дом Гровера Снодда с коньковой крышей приветствовал Тима из-за огромного клена. Когда Тим был младше, он думал об этом доме как о живом существе, и каждый раз, подходя, приветствовал его, словно дом и впрямь дружелюбно поглядывал на него из-за клена, подмигивая, как старому приятелю. Тим еще не повзрослел окончательно, чтобы отказаться от этой игры; было бы слишком жестоко перестать верить, что дом живой. Поэтому Тим, как обычно, поздоровался: «Привет, дом». У дома было свое лицо, лицо доброго старика, только с окнами вместо глаз и носа, и казалось, на этом лице всегда была улыбка. Тим подбежал к дому, мелькнув крошечной тенью, словно лилипут рядом с огромным добродушным великаном. Дождь лил вовсю. Притормозив, Тим свернул за угол к еще одному клену с дощечками, прибитыми к стволу, вскарабкался наверх, один раз поскользнувшись, и по длинной ветке пробрался к окну Гровера. Изнутри доносился электронный свист.

– Эй, – Тим постучал в окно, – Грови.

Гровер открыл окно и объявил Тиму, что тот имеет прискорбную склонность к дилаторному поведению.

– Чё? – не понял Тим.

– Я только что слушал паренька из Нью-Йорка, – сказал Гровер, когда Тим влез в окно. – Что-то странное сегодня с погодой, обычно мне с трудом удается поймать даже Спрингфилд.

Гровер был заядлым радиолюбителем. Он собрал собственный приемник-передатчик и разные измерительные приборы. Не только погода, но и окружающие горы были причиной капризного поведения радиоволн. Когда Тим оставался ночевать у Гровера, он слышал, как порой далеко за полночь его комната наполнялась эфирными голосами, иногда они доносились даже от морских судов. Гровер любил слушать эфир, но сам редко передавал кому-нибудь сообщения. У него на стене была приколота дорожная карта, и каждый раз, когда слышал новый голос, он делал отметку на карте и указывал частоту. Тим никогда не видел, чтобы Гровер спал. В котором бы часу Тим ни засыпал, Гровер продолжал возиться с настройкой приемника, прижимая к ушам пару огромных обрезиненных наушников. Иногда он включал громкоговоритель. И тогда Тим, то впадая в дрему, то просыпаясь и не различая сна и яви, слышал, как кто-то вызывает полицию на место аварии, или просто улавливал шумы и отзвуки, вдруг возникавшие посреди тишины; слышал, как переговариваются встречающие ночные поезда таксисты, в основном ворча по поводу кофе или обмениваясь плоскими шутками с диспетчером; слышал куски репортажа о матче шахматистов; долетающие из-за Голландских холмов переговоры капитанов буксиров, тянущих груженные гравием баржи вниз по Гудзону; разговоры дорожных рабочих поздней осенью или зимой, всю ночь убирающих снег и расчищающих дороги, или даже голос радиста с торгового судна в открытом море, когда позволяла та штука в небе, слой Хевисайда{148}. Все это проникало в его сны, населяя их случайными персонажами, и утром он не мог сказать, что было отзвуком реальных событий, а что просто привиделось. Здесь Гровер ничем не мог ему помочь. Толком еще не проснувшись, Тим спрашивал: «Грови, что там с пропавшим енотом? Полицейские его нашли?» или «А что было дальше с канадским лесорубом в плавучем доме на реке?» На что Гровер неизменно отвечал: «Я этого не помню». Когда Этьен Шердлу тоже оставался ночевать у Гровера, утром он вспоминал какое-то пение, или доклад наблюдателей за барсуками в некий специальный штаб, или жаркие споры, наполовину по-итальянски, о профессиональном футболе – словом, совсем не то, что запомнилось Тиму.

Этьен тоже должен был прийти сегодня. Приятели собирались каждую субботу по утрам. Возможно, он задерживался, потому что отец опять велел ему что-то сделать на свалке. Этьен был очень толстым пареньком. Свое имя он писал как «80N» и, присовокупив «ха-ха», расписывался таким образом на телефонных столбах – желтым маркером, спертым у дорожных рабочих. Как Тим, Гровер и Карл, Этьен любил устраивать розыгрыши, но в отличие от друзей был прямо-таки одержим этой страстью. Если Гровер был гением, Тим хотел стать тренером баскетбольной команды, а Карл мог бы блистать в этой команде, то Этьен мечтал о профессии, как-нибудь связанной с розыгрышами. «Ты чокнутый, – говорили ему друзья. – Что это за профессия? Ты что, будешь комиком на телевидении или клоуном в цирке?» А Этьен, обняв кого-нибудь за плечи (если не терять бдительности, можно было сообразить: делает он это не из дружеских чувств, а чтобы скотчем прицепить на спину приятелю листок с надписью вроде «МОЯ МАМА ХОДИТ В СОЛДАТСКИХ САПОГАХ» или «ДАЙ МНЕ ПИНКА» – со стрелкой, показывающей, куда именно), отвечал: «Мой отец говорит, что скоро всё будут делать машины. Что работу можно будет найти только на свалках для поломанных машин. Единственное, чего машины не смогут, – это шутить. Только для того люди и останутся – травить анекдоты».

Приятели, пожалуй, были правы: вполне возможно, Этьен был немного чокнутый. Он устраивал такие рискованные каверзы, на которые больше никто не отваживался: прокалывал покрышки у полицейских машин, оставлял дурацкие и, в сущности, бессмысленные записки с подписью «Фантом»{149} на столе в кабинете директрисы, пока та вела урок в восьмом классе, а однажды нырнул с аквалангом в речку и засорил илом водозаборник бумажной фабрики (в результате чего фабрика встала почти на неделю) – и прочие шалости в том же духе. Он ненавидел общественные институты. Его злейшими врагами, главными мишенями его проказ были школа, железная дорога и АУР{150}. Этьен собрал вокруг себя шайку других недовольных, которых директриса, распекая, неизменно называла олигофренами; этого слова они не понимали, а Гровер отказывался объяснять и только бесился, потому что слово было оскорбительным, как «макаронник» или «ниггер». Среди друзей Этьена были такие личности, как братья Мостли – Арнольд и Кермит, которые нюхали полистирольный клей, воровали из магазина мышеловки, а потом развлекались, швыряя их во взведенном состоянии друг в друга где-нибудь на пустыре{151}; Ким Дюфэ, худенькая шестиклассница с экзотической внешностью и светлой косичкой до пояса, вечно перепачканной синими чернилами на конце, – Ким увлекалась взрывчатыми веществами и отвечала за пополнение запасов натрия в тайнике, добывая его из лаборатории Мандаборовской старшей школы с помощью своего приятеля Гейлорда, по уши влюбленного в нее десятиклассника, толкателя ядра и любителя малолеток; Хоган Ленитроп, докторский сынок, который в возрасте восьми лет всерьез пристрастился к ежевечернему питью пива, а в девять лет ударился в религию, дал зарок не пить и вступил в Общество анонимных алкоголиков – решение, одобренное снисходительным папашей и благосклонно воспринятое местным отделением АА, где посчитали, что присутствие ребенка может благотворно повлиять на взрослых; Нунци Пассарелла, который начал с того, что каким-то образом умудрился привезти на школьном автобусе взрослую свинью – польско-китайскую свиноматку в четверть тонны весом, чтобы выступить с ней на конкурсе «Покажи и расскажи», и, не останавливаясь на достигнутом, основал культ Полоумной Сью Данэм в честь легендарной и прекрасной бродяжки, которая в прошлом веке носилась по окрестным холмам, подменяла младенцев, устраивала пожары и, по сути, могла считаться святой покровительницей всей их компании{152}.

– Где Карл? – спросил Тим, вытерев голову одним из свитеров Гровера.

– В подвале, – ответил Гровер. – С носорожьими ногами играется. – (Их можно было носить как сапоги, что обычно и делали, когда выпадал снег.) – А что?

– Моя мать опять… – Тиму было нелегко сказать об этом, он понимал, что нехорошо жаловаться на свою мать. – Она опять доставала их по телефону.

– Кого? Родителей Карла?

Тим кивнул.

– Моя тоже. – Гровер помрачнел. – Я слышал, как мои предки говорили об этом, – сказал он, ткнув пальцем в пару наушников, напрямую подсоединенных к подслушивающему устройству, которое он год назад установил в спальне родителей. – Они вечно твердят о белых и черных. Я сперва думал, это они о шахматах.

– Она опять обозвала их этим словом, – сказал Тим.

В этот момент вошел Карл. Носорожьих ног у него не было, он молча улыбался, как будто с помощью какого-то «жучка», спрятанного в комнате Гровера, уловил, о чем они только что говорили.

– Хочешь послушать? – предложил Гровер, кивком показывая на приемник. – Мне удалось поймать Нью-Йорк.

Карл сказал «да», уселся у приемника и, надев наушники, принялся крутить ручку настройки.

– Вот и Этьен, – сказал Тим.

Толстяк болтался за окном, как блестящий воздушный шарик. Физиономия у него лоснилась, глаза шныряли по сторонам. Друзья впустили его в комнату.

– У меня есть одна штуковина, от который вы обалдеете, – сообщил Этьен.

– Какая? – спросил Тим, все еще занятый мыслями о матери и потому утративший бдительность.

– Вот такая, – сказал Этьен и запустил в него бумажный пакет с дождевой водой, который он прятал под рубашкой.

Тим прыгнул на толстяка, и они, сцепившись, покатились по полу. Гровер кричал, чтобы они не уронили приборы, а Карл с хохотом отдергивал ноги, когда дерущиеся подкатывались к нему. Наконец возня прекратилась, Карл снял наушники и щелкнул выключателем, а Грови уселся, скрестив ноги, на кровати – это означало, что началось заседание Внутренней Хунты.

– Пожалуй, начнем с докладов о текущих делах, – сказал Гровер. – Что у тебя было на этой неделе, Этьен? – В руках у Гровера была дощечка с зажимом, которым он имел обыкновение ритмически щелкать, когда впадал в задумчивость.

Этьен достал из заднего кармана несколько сложенных листочков и начал читать:

– Железная дорога. Один новый фонарь и две торпеды добавлены в арсенат.

– Арсенал, – пробормотал Гровер, записывая.

– Да. Мы с Керми еще раз подсчитали количество вагонов на станциях Фокстрот и Квебек. На Фокстрот пришло семнадцать вагонов и три товарные платформы с четырех тридцати до…

– Цифры я запишу потом, – сказал Гровер. – Можем мы что-нибудь сделать на этом участке дороги или там рядом слишком много машин на шоссе? Вот в чем вопрос.

– А, – сказал Этьен. – В общем, движение было неслабым.

Он оскалил зубы и покосился на Карла и Тима, те захохотали.

– Ты сможешь выбраться попозже? – раздраженно спросил Гровер. – Скажем, вечером около девяти?

– Не знаю, – сказал Этьен. – Можно попробовать улизнуть и…

– Попробуй, – сказал Гровер. – Нам нужны данные и на более позднее время.

– Но мой папа… Он беспокоится обо мне, – сказал Этьен. – Правда беспокоится.

Гровер, насупившись, посмотрел свои записи, пару раз щелкнул зажимом и спросил:

– Ладно, а что в школе? Как там дела?

– Я подыскал еще пару малышей, – сказал Этьен, – первоклассников. Учителей они уже достали. Кидаются мелом. Швыряют что попало. У одного из них это здорово получается, Грови. Надо бы потренировать их с натрием. Но здесь может быть проблема.

Гровер поднял взгляд:

– Проблема?

– Они могут попробовать его съесть или еще что. Один из них, – хихикнул Этьен, – жует мел. Говорит, что вкусно.

– Ладно, – сказал Гровер, – продолжай искать. Нам нужны люди, Этьен. Это очень важный участок. Надо обязательно разнести тот мужской туалет. Для этого необходимо мобильное взаимодействие.

– Могильное? – переспросил Тим, прищурившись и наморщив нос. – Почему же могильное, Грови?

Гровер объяснил, что значит это слово. Затем на доске, прикрепленной к стене, нарисовал мелом примерный план здания школы.

– Мобильное взаимодействие, – выкрикнул он, – координация.

– Точь-в-точь как у меня в табеле, – сказал Этьен, – то же самое слово.

– Верно, – сказал Гровер. – Это значит, что на физкультуре твои руки, ноги и голова работают вместе. То же самое относится и к нам, все члены шайки должны действовать согласованно, как части тела.

Но его уже никто не слушал. Этьен растягивал пальцами рот; Тим и Карл по очереди дубасили друг друга в плечо. Гровер громко щелкнул зажимом, и они перестали дурачиться.

– Что-нибудь еще, Этьен?

– Это всё. Ах да, во вторник будет заседание АУР. Думаю опять послать туда Хогана.

– Ты же помнишь, что он сделал в прошлый раз, – с усилием сказал Гровер.

Первоначальная идея состояла в том, что Хоган Ленитроп лучше всех подходит для проникновения на заседания АУР благодаря опыту посещения собраний анонимных алкоголиков. Гровер исходил из того, что Хоган имеет представление о том, как проходят собрания взрослых. Но в данном случае Гровер просчитался. Потом он целую неделю винил себя, что неправильно оценил ситуацию. Вместо того чтобы сидеть тихонько в уголке и все записывать, Хоган попытался выступить на заседании.

– Я подумал, – рассказывал он, – что не будет большой беды, если я подниму руку и скажу: «Меня зовут Хоган Ленитроп, я учусь в школе», а потом расскажу им про учебу.

– Их это не интересует, – сказал Гровер.

– Мою маму интересует, – возразил Хоган. – Она каждый день меня спрашивает, что было в школе, и я ей рассказываю.

– Она не слушает, – заметил Гровер.

В результате Хогана Ленитропа выдворили с заседания АУР, когда он направился к трибуне, чтобы проверить, дадут ли ему зачитать «Двенадцать шагов» – программу анонимных алкоголиков. Но его буквально вынесли из зала, что было совсем не трудно, учитывая легкий вес Хогана.

– За что? – возмутился Гровер.

– Разные бывают собрания, – пытался объяснить Хоган. – В АУР все по-другому. У них там особые правила, и все как-то уж очень, очень…

– Формально, – подсказал Гровер. – Официально.

– Будто они играют в какую-то игру, о которой я и не слышал, – сказал Хоган. – В АА мы просто разговариваем.

На следующее заседание АУР пошла Ким Дюфэ. Она накрасила губы, накрутила кудри на французский манер, нацепила свои самые изысканные наряды и бюстгальтер 28-го размера с подкладками (купленный мамочкой, которой она запудрила мозги) и отправилась на заседание, где вполне сошла за молоденькую родительницу. Так она стала их новой лазутчицей.

– В общем, теперь, – подытожил Этьен, – Хоган обижается, что его заменили девчонкой.

– Я ничего не имею против Хогана, – сказал Гровер, – поймите меня правильно. Но сможет ли он адекватно действовать в сложно структурированной ситуации, вот что меня…

– Чё? – одновременно перебили его Тим и Карл.

Этот номер они отработали специально и таким образом неизменно сбивали Гровера с толку, когда тот говорил слишком мудрено. Гровер пожал плечами, признал, что с боевым духом может быть проблема, и дал Этьену добро на то, чтобы Хоган попробовал еще раз. Следующим докладывал Тим. Его направлением были финансы и тренировки. В данный момент все были заняты подготовкой к ежегодной генеральной репетиции под кодовым названием операция «Спартак», на которое Гровера вдохновил одноименный фильм. Однажды он специально ездил в Стокбридж, чтобы посмотреть эту картину, которая произвела на него такое впечатление, что еще месяц после этого Гровер каждый раз, проходя мимо зеркала, корчил кирк-дугласовскую физиономию{153}. Операция «Спартак» проводилась уже в третий раз и в свою очередь должна была стать генеральной репетицией настоящего восстания рабов, которое именовалось не иначе как Операция «А». «Что значит „А“?» – как-то раз спросил Тим. «Абаттуар{154}, – ответил Гровер, скорчив рожу. – Армагеддон». – «Умник», – сказал Тим и забыл об этом. Чтобы тренировать малышей, вовсе не обязательно было знать, что означает эта буква.

– Как успехи, Тим? – спросил Гровер.

Тим отвечал без особого воодушевления:

– Нужен большой макет, Грови, иначе толку будет чуть.

– Тим, давай вкратце напомним остальным, – сказал Гровер, что-то записывая. – Мы проводим эту операцию примерно так же, как в прошлом году, верно?

– Верно. Мы снова размечаем поляну Фаццо, – и он показал на доску с наброском плана, – в натуральную величину. Но теперь вместо извести мы используем колышки и флажки, которые Этьен стащил у дорожных рабочих.

В прошлом году все шло отлично, пока малыши не дошли до белой разметки, обозначающей здание школы. В недоумении остановившись у белых линий, они принялись ногами затирать известь в траву. Впоследствии, разбирая причины неудачи, Гровер предположил, что, возможно, белые линии на траве напоминали малышам линии, начерченные мелом на зеленой доске в классе. Кроме того, с известью было бы не так легко замести следы, когда операция «Спартак» завершится. Колышки же можно будет просто выдернуть. Они во всех отношениях лучше.

– И все-таки, – сказал Тим, – колышки не так хороши, как настоящие стены. Хотя бы фанерные. Прыгать через линию и представлять, будто это дверь, – совсем не то. Нужна настоящая дверь. Нужны настоящие лестницы и настоящие туалеты, чтобы бросать туда натрий, понимаешь?

– Два года назад ты так не думал, – заметил Гровер.

Тим пожал плечами:

– Просто теперь это уже не кажется настоящим. По крайней мере мне. Откуда мы знаем, что, когда придет время, они сделают все как надо? Особенно малыши.

– Мы и не знаем, – сказал Гровер. – Но у нас нет денег, чтобы построить настоящий макет.

– У нас долларов двадцать пять, – сказал Тим. – Малыши стали сами приходить и предлагать мелочь, которую им дают на молоко, даже те, чья очередь еще не подошла.

Гровер посмотрел на него исподлобья:

– Ты их заставляешь, Тим? Мне этого не надо.

– Нет, Грови, честное слово, они сами отдают. Говорят – по крайней мере, некоторые из них, – что верят в нас. А некоторые все равно не любят молоко, и поэтому им не особенно нужны эти деньги.

– Только смотри, чтобы они не слишком усердствовали, – сказал Гровер. – Учителя могут заподозрить неладное. Суть в том, чтобы каждый день иметь более-менее постоянный приход молочных денег, брать с малышей по очереди, не со всех сразу и без шума. Ежедневный приход может быть небольшим, но зато постоянным. А если сбор денег резко увеличится и все начнут разом отдавать свою мелочь, это сразу вызовет подозрения. Действуй без нажима. Что у нас с другими доходами? Как там наш скупщик в Питтсфилде?

– Ему теперь нужна мебель, – ответил Тим. – Но здесь есть сложности. Мы можем раздобыть мебель в усадьбе Велур, в доме Розенцвейга и еще в двух-трех местах. Но как мы доставим ее в Питтсфилд? Никак. К тому же он больше не принимает звонки за его счет.

– Ха, – сказал Гровер, – тогда его тоже можно вычеркнуть. Понимаешь? Таким нельзя доверять. Раз они начинают на тебе экономить, значит ты им больше не нужен.

– А как все-таки, – попытался ввернуть Тим, пока Гровер не разошелся, – насчет этого самого макета?

– Никак, – отрезал Гровер. – Нам эти деньги нужны на другие цели. – (Тим плюхнулся обратно на ковер и уставился в потолок.) – У тебя всё, Тим? Ладно, теперь Карл. Как идут дела в районе застройки?

Карл отвечал за деятельность в Нортумберлендских Усадьбах, новом районе Мандаборо. Когда придет время, старую часть города будет достаточно легко контролировать, но их беспокоил новый район с торговым центром, супермаркетом, расцвеченной огнями аптекой, где продавались маски к Хеллоуину, и стоянкой, на которой всегда было полно машин, даже по вечерам. Когда строительство только началось, позапрошлым летом, Тим и Этьен ходили туда после школы и до наступления темноты играли в царя горы на кучах песка, а потом воровали доски, сливали горючее из бензобаков грейдеров и бульдозеров, даже иногда били стекла в окнах, если птицы и лягушки на болоте Корроде кричали достаточно громко. Ребятам не нравился этот район застройки, не нравилось, что его называют «Усадьбы», хотя каждый участок был размером всего лишь пятьдесят на сто футов, что было далеко до величины усадеб Позолоченного века{155}, настоящих поместий, которые окружали старый город, словно неведомые существа из сновидений, со всех сторон подступающие по ночам к кровати, неразличимые в темноте, но всегда присутствующие где-то рядом. Как у дома Гровера, у каждого из Больших Домов в поместьях было собственное лицо, хотя и не такое открытое, мансардно-искреннее. У них были таинственные, глубоко посаженные глаза, смотрящие из вычурных кованых проемов, щеки, татуированные плитками с цветочным узором, большие решетчатые рты с рядами мертвых пальм вместо зубов, и зайти в такой дом было все равно что вернуться в сон, а добыча, которую вы приносили оттуда, никогда не казалась реальной; ее можно было оставить в логове или продать скупщику, вроде того питтсфилдского антиквара, но она все равно казалась порождением сна. В маленьких, приземистых, более или менее однотипных домиках Нортумберлендских Усадеб не было ничего, что могло бы вызвать интерес или преследовать подобно призраку, и добыть там можно было разве что самые обычные предметы, принадлежащие миру повседневной реальности, попавшись с которыми можно было загреметь в полицию; там не было ощущения безопасности, не было ни малейшей возможности для тайной жизни или потусторонности; не было ни старых деревьев, ни скрытых проходов, ни потайных троп, ни кульвертов, ни зарослей, в которых можно было устроить укромное местечко. В новом районе все было на виду, все заметно с первого взгляда; туда можно было войти с любой стороны и как угодно бродить между домами по тихим, плавно заворачивающим улицам, не обнаруживая ничего – ничего, кроме безрадостной земли. Карл был одним из немногих живших там детей, с которыми ладили ребята из старого города. Ему было поручено заручиться поддержкой ребят из Усадеб, привлечь их на свою сторону, разведать стратегическое значение перекрестков, магазинов и прочих объектов. Никто не завидовал такой работе.

– Было несколько таких же телефонных звонков, – отметил Карл, завершив краткий отчет о прошедшей неделе. – Вроде как розыгрыш. – Он пересказал кое-что из того, что говорилось.

– Тоже мне розыгрыш, – возмутился Этьен. – Что здесь смешного? Позвонить людям, обозвать их по-всякому – это не розыгрыш. В этом нет никакого смысла.

– Что скажешь, Карл? – поинтересовался Гровер. – Думаешь, они что-то заподозрили? Пронюхали, что мы замышляем?

Карл улыбнулся, и все поняли, что он собирается сказать.

– Нет, мы в безопасности. Пока еще в безопасности.

– Тогда зачем эти звонки? – спросил Гровер. – Если они никак не связаны с операцией «А», тогда что они значат?

Карл пожал плечами и сел на место, глядя на друзей так, будто знал, что значат эти звонки, знал все с самого начала, знал тайны, о которых никто из них даже не догадывался. Как будто в Нортумберлендских Усадьбах действительно была некая загадка, некий таинственный смысл, который до сих пор ускользал от них и который Карл однажды откроет в награду за их изобретательные плутни, за их отважное противодействие взрослым, их остроумие в школе или, возможно, за то, что они проявят себя в чем-то таком, о чем еще не думали, но Карл даст им понять, когда будет нужно, – намеками, смешными историями или случайно, на первый взгляд, меняя тему разговора.

– Совещание закончено, – объявил Гровер. – Пойдем в логово.

Дождь перестал и сменился дрейфующей моросью. Четверо приятелей спустились по дереву на землю, пробежали через двор гроверовского дома, через жилой квартал и устремились через поле, огибая прибитые дождем стожки сена. По дороге за ними увязался жирный бассет по кличке Пьер. В солнечные дни пес обычно спал посреди шоссе, которое на участке, проходящем через Мандаборо, именовалось Чикади-стрит, но, видно, дождь как-то повлиял на Пьера, оживил его. Он скакал вокруг них, как щенок, гавкая и разевая пасть, словно пытался поймать языком дождевые капли.

Вечером солнце, вероятно, так и зайдет, скрытое от людских глаз, судя по тому, каким мрачным выдался этот день. Горы прятались за низко нависшими тучами. Тим, Гровер, Этьен, Карл и Пьер мерцающими тенями пересекли поле и выбежали на проселочную дорогу, колеи которой были заполнены дождевой водой. Дорога, спускаясь по небольшому кряжу, вела в лес короля Ёрью, названный так в честь претендента на престол, который в середине тридцатых бежал сюда от безумия, охватившего в те годы Европу вместе с его собственным игрушечным государством, и, как гласила легенда, за ведерко брильянтов приобрел всю эту недвижимость. Почему брильянты были именно в ведре (носить их в котором, надо думать, не очень практично) – об этом история умалчивала. Говорили также, что у короля было три (некоторые утверждали, четыре) жены, одна официальная, а остальные состоящие с ним в морганатическом браке{156}, а также фанатически преданный ему адъютант, кавалерийский офицер ростом в семь футов, с огромной бородой, в сапогах со шпорами, с золотыми эполетами на плечах и с дробовиком, который он всегда носил с собой, готовый в любой момент подстрелить кого угодно, особенно мальчишку, проникшего в чужие владения. Именно он призраком бродил по этим местам. По-прежнему жил здесь, хотя его король давно умер – по крайней мере, все так считали, – пусть даже никто этого адъютанта ни разу не видел, лишь некоторые слышали топот его тяжелых сапог в палой листве, когда он гнался по лесу за убегающими в панике мальчишками. Им всегда удавалось убежать. Они чувствовали, что их родители знали куда больше об изгнании короля, но всеми способами старались скрыть это от детей. Да, где-то в прошлом были мрачные годы, массовое бегство, большая война – но всё это без имен и дат; дети знали лишь то, что им удавалось по крупицам уловить из подслушанных разговоров взрослых, из документальных телефильмов, из уроков истории, когда они хоть что-то слушали, из комиксов про морских пехотинцев, но ничего ясного и конкретного; все события были будто зашифрованы неким кодом, и их очертания терялись в сумраке, оставаясь необъясненными. Только усадьба короля Ёрью по-настоящему связывала детей с тем расплывчатым катаклизмом, и помогало еще то, что сторож усадьбы и их преследователь был когда-то солдатом.

Однако он не доставлял никаких хлопот членам Внутренней Хунты. Они уже давно поняли, что он их не тронет. С тех пор они облазили всю усадьбу и нигде не видели явных следов, только множество двусмысленных свидетельств его присутствия, что отнюдь не опровергало его существования и в то же время делало усадьбу идеальным местом для их логова. Реально существующий или вымышленный, верзила-кавалерист оберегал их.

Дорога шла через сочащийся водой сосновый бор; в ветвях шумно кебекали куропатки, башмаки хлюпали по грязи. За соснами располагалась полянка, когда-то бывшая ровной лужайкой, ровной, как пологая волна в море, но сейчас заросшая сорной травой и ржаными колосками, испещренная кроличьими норками. Отец рассказывал Тиму, что много лет назад, когда по дороге проезжал экипаж, на луг с холма сбегали павлины, распуская свои яркие хвосты. «Здорово, – сказал Тим. – Прямо как перед началом цветной передачи. Когда мы купим цветной телевизор, пап?»

«И черно-белый сойдет», – ответил отец, и вопрос был исчерпан. Тим однажды спросил у Карла, есть ли у него дома цветной телевизор. «Зачем он мне? – удивился Карл и тут же добавил: – Ах да». И захохотал. Тим не хуже Этьена, прирожденного комика, чувствовал, когда слушатель догадывается, что вы хотите сказать дальше, и поэтому не стал больше ничего говорить. Его удивил смех Карла. Ничего особо смешного здесь не было, наоборот, в его вопросе присутствовала определенная логика. Тим действительно думал о Карле не только как о «цветном», но и неким образом связанном с цветом вообще. Думая о Карле, Тим всегда представлял его на фоне красно-желтой листвы нынешней ранней осени. В прошлом месяце, когда Карл переехал в Мандаборо и их дружба еще только начиналась, Тиму подумалось, что Карл как бы излучает свет беркширской осени, Прекрасного Разноцветного Мира. Даже в унылую серость этого дня и местности, что окружала их сейчас (и, казалось, была лишена определенной меры света, оставшегося в прошлом), Карл привносил какую-то яркость, компенсирующую недостаток света.

Они свернули с дороги и сквозь кусты азалии спустились к берегу декоративного канала, который был частью системы проток и островков, сооруженной в конце прошлого века в качестве своего рода миниатюрной Венеции для нью-йоркского кондитерского магната Эллсуорта Бэффи, который и построил это имение. Как многие из тех, кто возводил замки на этих холмах, он был современником Джея Гулда и его партнера – веселого беркширского коробейника Алмазного Джима Фиска{157}. Как-то раз, примерно в это же время года, Бэффи устроил бал-маскарад в честь кандидата в президенты Джеймса Г. Блейна{158}, на который сам Блейн не попал из-за грозы и путаницы в расписании поездов. Его отсутствия никто не заметил. Все богачи округа Беркшир собрались в огромном бальном зале в необъятном домике-прянике Бэффи; бал продолжался три дня, и за это время окрестность наводнили пьяные бродячие Пьеро с лицами, белеющими в лунном свете, натуральные орангутанги, потрясавшие кувшинами с местным самогоном, нетрезвые вишневогубые актрисы, привезенные из Нью-Йорка, в шелковых пелеринках, красных корсетах и длинных чулках; дикие индейцы, князья эпохи Возрождения, диккенсовские персонажи, пестрые бычки, медведи с букетиками цветов; украшенные венками девушки, аллегорически изображавшие Свободное Предпринимательство, Прогресс и Просвещение, а также гигантский мэнский омар, который так и не протянул свою клешню кандидату в президенты. Пошел снег, и утром последнего дня в каменоломне нашли полузамерзшую балерину в костюме Коломбины; у нее на одной ноге были отморожены пальцы, и их пришлось ампутировать. Она больше никогда не танцевала, а в ноябре Блейн потерпел поражение на выборах, и о нем все забыли. После смерти Бэффи усадьбу купил отошедший от дел грабитель поездов из Канзаса, а в 1932 году она была по дешевке продана владельцам гостиничной сети, у которых не хватило средств на ее переоборудование и которые вскоре решили, что лучше заполучить ведерко с брильянтами короля Ёрью, чем платить налоги на бесполезное имущество. Теперь, когда король умер, дом снова был необитаем, если не считать Хунты и, возможно, одного кавалерийского офицера.

В зарослях тростника у них была спрятана плоскодонка, которую они когда-то нашли, залатали и окрестили «Течь». Приятели забрались в лодку, Тим и Этьен начали грести. Пьер уселся, поставив передние лапы на нос, и стал похож на носовое украшение. Чуть ниже по течению с берега спрыгнула лягушка, а дождь беспрестанно чертил круги на воде. Плоскодонка проплывала под ложновенецианскими мостиками, у которых сверху отсутствовали доски, и можно было, глянув вверх, увидеть в прорехи серое небо; мимо маленьких пристаней, чьи непросмоленные сваи прогнили и покрылись зеленой слизью; мимо открытой беседки с проржавевшей обшивкой, листы которой раскачивались от малейшего ветерка; мимо изъеденных коррозией статуй прямоносых девушек и юношей с фиговыми листочками, стискивающих рога изобилия, луки, какие-то невообразимые свирели и лиры, плоды граната, полуразвернутые свитки или друг друга. Вскоре над голыми ивами показался Большой Дом, растущий по мере приближения, и с каждым взмахом весел можно было разглядеть все больше башенок, амбразур и контрфорсов. Снаружи дом выглядел весьма плачевно: гонтовая обшивка отвалилась, краска облупилась, слетевший с крыши расколотый шифер валялся на земле. Окна по большей части были разбиты за годы набегов пугливых мальчишек, которые не отваживались залезать внутрь из страха нарваться на кавалерийского офицера с дробовиком. И всюду витал запах старого, восьмидесятилетнего дерева.

Мальчики привязали лодку к ступеньке железной лесенки, вделанной в нечто вроде каменной набережной, выбрались на берег и гуськом направились к боковому входу в Большой Дом. Независимо от того, как часто они приходили в логово, у них всякий раз возникало ощущение некой торжественности момента, словно они не просто входили в дом, а вступали в иной мир. Необходимо было усилие, чтобы сделать шаг и войти внутрь. Воздух в доме был спертым и тяжелым от запаха, который словно противился вторжениям извне и преследовал их все время, пока они не выходили наружу. Никто не осмеливался упомянуть этот запах, хотя все его явственно ощущали. Словно выполняя ритуал, они сначала смотрели друг на друга и смущенно улыбались и лишь затем осторожно ступали в поджидающий их полумрак.

Они пробирались вдоль стен, поскольку знали, что может случиться, если пройти под подвешенной в центре потолка флинтгласовой люстрой в паутине и со сталагмитами пыли на верхних гранях. Дом был полон таких запретных мест: глухих закоулков, откуда мог выпрыгнуть кто угодно; участков искореженного пола, ступив на который можно было внезапно провалиться в подземные казематы, или просто темных проходов, где не за что было ухватиться рукой; дверей, которые, если их не держать, сами медленно затворялись за вами. От таких мест следовало держаться подальше. В общем, путь к логову напоминал проход по опасной гавани, изобилующей подводными скалами. Если бы в дом вошли не четверо, а больше ребят, не было бы никакой опасности – просто стайка мальчишек носилась бы по старому дому. Если бы их было меньше, они не смогли бы пройти дальше первой комнаты.

Поскрипывая половицами, множа отзвуки каждым шорохом и оставляя ребристые отпечатки кед в сырой пыли, Хунта шагала вглубь дома короля Ёрью, мимо вставленных в простенки зеркал, возвращавших им отражения, потемневшие и поблекшие, как будто часть их оставалась в качестве платы за проход; они ныряли в дверные проемы, занавешенные старинными бархатными шторами со стершимся ворсом, похожими на географические карты с морями и континентами, неведомыми школьной географии; они миновали буфетную, где однажды нашли пролежавший там несколько десятилетий ящик лимонада «Мокси»{159}, от которого осталось девять бутылок (одну Ким Дюфэ разбила о борт «Течи» в день спуска на воду, еще одну они торжественно распили в прошлом году в честь более-менее успешного завершения операции «Спартак», а третью – совсем недавно, когда принимали Карла Баррингтона в свою шайку); затем спустились в подвал, прошли мимо пустых винных стеллажей в пустые мастерские с пустыми рабочими столами и свисающими в темноте с потолка электрическими розетками, похожими на безногих пауков; и наконец добрались до самого тайного уголка в доме, каморки, расположенной за старинной угольной печью, – каморки, которую они привели в порядок и вокруг которой Этьен целую неделю расставлял мины-ловушки. В этой комнате они собирались и обсуждали свои планы, здесь же в пятигаллонной жестянке хранили натрий, залитый керосином, а также карты местности, спрятанные в древнем бюро с откидной крышкой, и список врагов народа, доступ к которому имел только Гровер.

Небо стало еще темнее, дождь налетал порывами, то переходя в ливень, то стихая до мелкой мороси, а в глубине дома, в сухой прохладной комнате, Хунта готовила переворот. Они уже три года плели нити заговора, и тот порой напоминал Тиму сны, которые он видел, когда болел и лежал с высокой температурой, сны, в которых ему поручали что-то сделать – разыскать нужного человека в огромном незнакомом городе, кишащем людьми и подсказками; решить длиннющую, запутанную арифметическую задачку, где каждое действие влекло за собой десятки новых. Казалось, что ситуация никак не меняется. Не было задач, которые не приводили бы к необходимости обдумывать новые задачи, так что вскоре старые забывались и по умолчанию возвращались в руки взрослых или попадали в ничейную зону, и тогда приходилось начинать все сначала. Что с того, что Этьену в прошлом году (если привести самый яркий пример) удалось почти на неделю остановить бумажную фабрику, засорив водозаборник? Прочие дела шли своим чередом, как будто сам заговор имел некий существенный изъян и был обречен на неудачу. Хоган Ленитроп в тот же вечер должен был бросить дымовую шашку на заседании АУР, выкурить всех из зала и утащить их протоколы и финансовые отчеты, но ему вдруг позвонили и попросили поговорить с одним анонимным алкоголиком, который впервые оказался в их городе и обратился в местное отделение АА, потому что попал в беду и был чем-то напуган.

– Чего он боится? – попытался выяснить Тим.

Случилось это год назад, ранней осенью, вскоре после начала занятий в школе. Хоган зашел к Тиму домой сразу после ужина, небо было светлым, хотя солнце уже село, и они пошли во двор покидать мяч в корзину. Мяч кидал только Тим, у Хогана же наложились друг на друга два обещания, и теперь он мучился.

– Боится, что снова начнет пить, – объяснил Тиму Хоган. – Я возьму с собой это, – сказал он, показывая пакет молока. – Если он захочет выпить, мы выпьем молока.

– Буэ, – скривился Тим, который не очень-то любил молоко.

– Слушай, – начал Хоган, – молоко нужно не только детям. Давай я расскажу тебе о пользе молока. Это великолепный напиток.

– Лучше расскажи про пиво, – предложил Тим. Последнее время его увлекала идея основательно напиться.

– Тебе смешно, – обиделся Хоган. – А мне, между прочим, повезло, что я сумел бросить пить. И мой отец то же самое говорит. Взять хотя бы этого парня, с которым мне надо поговорить. Ему тридцать семь лет. Прикинь, насколько я его опередил.

– Ты должен сегодня вечером подложить дымовую шашку, – напомнил Тим.

– Слушай, Тим, может, ты подложишь вместо меня, а?

– Мы с Грови собираемся взорвать натрий, – сказал Тим. – Помнишь? И это должно произойти одновременно.

– Ну, тогда скажи Грови, что я не могу, – сказал Хоган. – Извини, Тим, никак не могу.

Именно в этот момент – как и следовало ожидать – появился Гровер. Тим и Хоган постарались как можно дипломатичнее объяснить ему ситуацию, но, как обычно, их усилий оказалось недостаточно, поскольку Гровер устроил им разнос по полной программе и, обозвав их по-всякому, ушел в сумерки, которые тем временем успели крадучись наползти с гор, так что никто и не заметил, как стемнело.

– Похоже, натриевая атака отменяется, – спустя некоторое время робко предположил Хоган, – а, Тим?

– Да, – согласился Тим.

По обыкновению, все шло не так, как должно было; никакого продвижения к цели. Этьен зря нырял с аквалангом – разве что шутки ради. Бумажная фабрика снова начнет работать, люди вернутся в цеха, атмосфера опасности и недовольства – то, чего добивался и на что рассчитывал Гровер, исходя из своих темных замыслов, о которых он никому не рассказывал, – рассеется, и все пойдет по-прежнему.

– Слушай-ка, Тим, – предложил Хоган голосом Мишки Йоги{160}, которым говорил, когда старался кого-то приободрить, – может, пойдем вместе в отель и потолкуем с этим парнем?

– Так он в отеле? – спросил Тим.

– Да, – ответил Хог.

Парень оказался в городе проездом, и почему-то никто не хотел с ним встречаться. Нэнси, секретарша в главном офисе АА, отчаявшись кого-нибудь найти, позвонила Хогану. Он согласился. «Он пойдет», – сказала она кому-то, кто был с ней в офисе, и Хогану показалось, что на другом конце провода раздался смех.

Тим взял свой велосипед, крикнул родителям, что скоро вернется, и покатил с Хоганом под горку сквозь сгущающиеся сумерки к центру города. Стояла отличная осенняя погода, какая бывает в тот краткий промежуток, когда некоторые деревья, опережая график, начинают быстро желтеть, насекомые с каждым днем жужжат все громче, а по утрам, если ветер дует с северо-запада, по дороге в школу можно увидеть, как над вершинами гор кружат одинокие ястребы, готовясь к отлету на юг. Несмотря на загубленный день, Тим с наслаждением катился, не крутя педалей, вниз по склону к скоплению желтых огоньков, радуясь, что сбежал от двух страничек арифметических примеров и главы из учебника по физике, которую должен был прочитать, не говоря уже о паршивом фильме, какой-то романтической комедии 1940-х годов, которая шла в этот вечер по единственному работающему каналу. Проезжая мимо домов, окна и двери которых были открыты ради первой вечерней прохлады, Тим и Хоган мельком видели голубоватое свечение телевизионных экранов с одним и тем же фильмом и улавливали обрывки диалога: «…Рядовой, вы что, совсем с ума…»; «Да, была одна девушка, там, дома…» (всплеск, комический вопль) – «О, простите, сэр, я думал, вы японский лазутчик…» – «Да как же я могу быть японским лазутчиком, если мы в пяти тысячах…»; «Я буду ждать, Билл, буду ждать тебя столько, сколько…» Они миновали пожарное депо, возле которого, сидя на старой пожарной машине «ляфранс»{161}, курили и рассказывали анекдоты взрослые парни; проехали мимо кондитерской, заходить в которую ни Тиму, ни Хогану сегодня не хотелось; внезапно вдоль дороги замелькали счетчики платной стоянки – здесь располагался участок с диагональной парковкой, а значит, надо было держать руку на тормозе и внимательно следить за движением машин. Когда приятели добрались до отеля, уже совсем стемнело, ночь накрыла Мандаборо, как крышка кастрюлю, и магазины начали закрываться. Оставив на улице велосипеды, Тим и Хоган вошли в отель. Ночной портье, только что заступивший на дежурство, окинул их тусклым взглядом.

– Анонимные алкоголики? – удивился он. – Ну, вы шутники.

– Честное слово, – сказал Хоган, показывая пакет молока. – Позвоните ему. Мистер Макафи, комната двести семнадцать.

Портье, которому всю ночь предстояло бездельничать, набрал номер и поговорил с мистером Макафи. Когда он повесил трубку, его лицо как-то странно искривилось.

– Судя по голосу, черномазый, – сообщил он.

– Мы можем подняться? – спросил Хоган.

Портье пожал плечами:

– Он сказал, что ждет вас. Если возникнут проблемы, просто скиньте трубку с рычага. У меня тут зазвенит.

– Ладно, – сказал Хоган.

Они прошли через холл между двумя рядами кресел и поднялись на лифте. Номер мистера Макафи был на втором этаже. Поднимаясь наверх, Тим и Хоган глянули друг на друга, но ничего не сказали. Они постучали в дверь. Мистер Макафи открыл не сразу. Ростом он был не намного выше, чем они. Он действительно оказался негром – с усиками, в серой шерстяной кофте и с сигаретой.

– Я думал, он шутит, – произнес мистер Макафи. – Вы, ребята, правда из АА?

– Он – да, – сказал Тим.

Лицо мистера Макафи как-то странно изменилось.

– Вот как, – сказал он. – Что ж, забавно. Здесь у вас любят позабавиться, почти как в Миссисипи. Ну, вы свое дело сделали? Можете идти.

– Мне сказали, вам нужна помощь. – Вид у Хогана был явно озадаченный.

Мистер Макафи отошел от двери.

– Тут ты, пожалуй, прав. Да. Хотите войти? – Похоже, ему было все равно.

Мальчишки вошли в комнату, и Хоган поставил молоко на письменный столик в углу. Они впервые оказались в гостиничном номере и впервые разговаривали с цветным.

Мистер Макафи был контрабасистом, но сейчас без инструмента. Накануне он выступал на каком-то музыкальном фестивале в Леноксе. Как его угораздило попасть в Мандаборо, он не имел ни малейшего представления.

– Такое иногда случается, – сказал он. – У меня бывают провалы в памяти. Только что я был в Леноксе, а потом бац – оказываюсь в этом вашем – как его там? – Мандаборо. С тобой так не было?

– Нет, – ответил Хог. – Меня иногда тошнило, а хуже этого ничего не было.

– Ты, значит, больше не пьешь? Завязал?

– Навсегда, – сказал Хоган. – Пью только молоко.

– Выходит, ты молокосос, – улыбнулся мистер Макафи.

– Что именно я должен делать? – спросил Хоган. – Как по-вашему?

– Поговорить со мной, – сказал мистер Макафи. – Или я буду говорить, пока мне не захочется спать. Или пока кто-нибудь – хотя бы Джилл – не приедет за мной.

– Джилл – это ваша жена? – спросил Тим.

– Эта та девчонка, что ходила на горку с Джеком{162}, – ответил мистер Макафи и захохотал. – Нет, кроме шуток, так оно и было.

– Хотите рассказать про них? – спросил Хоган.

– Нет. Пожалуй что нет.

Тогда Тим и Хоган рассказали мистеру Макафи о школе, о своем городке, о том, чем занимаются их родители, а потом, быстро проникшись к нему доверием, поведали ему и о более секретных вещах: о том, как Этьен застопорил бумажную фабрику, о своем логове и о запасе натрия.

– Точно, – воскликнул мистер Макафи, – натрий. Помню, однажды я кинул кусок натрия в унитаз и спустил воду. И тут как бабахнет! Это было в Бомонте, в Техасе, я там раньше жил. Потом директор заходит в класс, лицо перекошенное, в руках держит обломок унитаза – вот так. И спрашивает: «Кто из вас, джентльмены, совершил это вопиющее безобразие?»

Хоган и Тим, похохатывая, рассказали ему, как Этьен однажды забрался на дерево и принялся стрелять из рогатки маленькими, с горошину, шариками натрия в бассейн в одной из усадеб, где как раз шла коктейльная вечеринка, и при первых же взрывах гости бросились врассыпную.

– Шикарно вы тут живете, – сказал мистер Макафи. – Усадьбы и все такое прочее.

– Мы там не живем, – сказал Тим. – Просто иногда забираемся по ночам и купаемся в бассейнах. Самый хороший в усадьбе Ловеласа. Хотите, пойдем туда? Сейчас тепло.

– Да, – поддержал приятеля Хог. – Можем прямо сейчас. Пошли.

– Ну вы даете, – опешил мистер Макафи.

– Почему бы и нет? – удивился Хог.

– Вы, ребята, уже не маленькие и должны понимать, почему нет, – закипая, сказал мистер Макафи. Он посмотрел им в глаза, покачал головой и произнес еще более сердитым тоном: – Если меня поймают, мне каюк, детка. Только и всего.

– Там никто никого не ловит, – сказал Хоган, пытаясь успокоить его.

Мистер Макафи лег на кровать и уставился в потолок.

– Если вы правильного цвета, тогда не ловят, – прошептал он, но мальчики его услышали.

– У вас цвет кожи еще лучше, чтобы не попасться ночью, – сказал Тим. – Вы больше и бегаете быстрее. Если нас никто не может поймать, то и вас не поймают, мистер Макафи, честное слово.

Мистер Макафи посмотрел на ребят. Не отрывая от них взгляда, закурил новую сигарету, прикурив от предыдущей. Невозможно было догадаться, о чем он думает.

– Может, попозже, – сказал он, затушив старый окурок. – Сказать, почему я так нервничаю из-за этого? Из-за воды в бассейне, понимаете? Если закладываешь за воротник, то эта вода как-то странно на тебя действует. С тобой так не было, Хоган? – (Хоган покачал головой.) – Со мной было один раз, еще в армии.

– Вы были на Второй мировой? – спросил Тим. – Дрались с японцами, да?

– Не довелось, – ответил мистер Макафи. – Тогда я был слишком молод.

– Нам тоже не довелось, – сказал Хоган.

– Нет, я служил во время войны в Корее. Только оставался в Штатах. Играл в оркестре – в военном оркестре, понимаете, – в форте Орд в Калифорнии. Там на холмах вокруг залива Монтерей полно небольших баров; любой, кто хочет, может запросто прийти в такой бар и начать играть. Туда ходили в основном профессиональные музыканты, которые раньше играли в Лос-Анджелесе, а теперь их призвали в армию, и они попали в Орд. Эти парни – многие из них – играли в студийных ансамблях, так что джемы бывали о-го-го. Как-то вечером завалились мы в один такой придорожный бар вчетвером и стали играть, и все так очень даже неплохо пошло. Мы все малость поднабрались, попивали винцо – вина там море, в этой самой долине, забыл, как называется{163}. Так вот, пьем мы вино и играем – блюзы и все такое прочее, и тут в бар заходит эта леди. Белая леди. Вроде тех, что сидят у бассейнов и тянут коктейли на вечеринках. Усекаете? Полная такая дамочка, не то чтобы толстая, просто женщина в теле. И говорит нам, что, мол, хочет, чтобы мы пошли и поиграли у нее на вечеринке. А день тогда был вторник или среда, и нам вроде как стало любопытно, чего это она устраивает вечеринку посреди недели. Так ведь, говорит, вечеринка идет с прошлых выходных, нон-стоп. Понимаете? Ну, мы отправляемся, значит, к ней и видим, что все так и есть, тетка нас не обманула. Шум и гвалт стоит такой, что слышно за милю. Наш баритон-сакс, итальянец по имени Шелдон какой-то там, не успел в дверь войти, а ему на шею уже пара-тройка цыпочек бросаются и спрашивают… ладно, вам еще рано знать, что именно, – но мы рассаживаемся и начинаем наяривать. Выпивки там хоть залейся, и все так и норовят тебя угостить. И знаете, что они пьют? Шампанское. Натуральное шампанское. Всю ночь мы его хлещем, и к утру все уже лежат в отключке, и мы заканчиваем играть. Я пристраиваюсь возле барабанов и засыпаю. Просыпаюсь, потому что слышу, как девушка где-то смеется. Встаю, солнце светит в глаза, времени – часов, наверное, девять или десять утра. По идее, мне должно быть погано, но я чувствую себя лучше некуда. Выхожу, значит, на эту терраску, там прохладно и кругом туман, не такой, что по земле стелется, а просто не видно верхушек деревьев – сосен, надо думать, потому как стволы у них такие – прямые, одним словом. Все в этом белом тумане, а внизу океан. Тихий океан. И тишина такая, что даже сквозь туман слышно, как там на побережье бухают пушки: «Бум, бум». Это в Орде идут учебные стрельбы. Я спускаюсь к бассейну и все думаю об этой девчонке, которая смеялась, и тут бац – из-за угла выбегает старина Шелдон, а за ним эта самая девчонка. Он врезается в меня, она не успевает остановиться, и мы все трое валимся в бассейн, как есть во всей одежде. Вот тут мне и пришлось хлебнуть малость водички, и знаете, что со мной потом было? Я вдруг опять опьянел вдрызг, ничуть не меньше, чем ночью после всего этого шампанского. Как вам такой расклад, а?

– Все это очень здорово, – сказал Хоган. – За исключением выпивки, конечно.

– Да, было здорово, – подтвердил мистер Макафи. – Единственное, пожалуй, хорошее утро за всю жизнь – ну, из тех, которые помню.

На какое-то время он замолчал. Потом зазвонил телефон. Спросили Тима.

– Эй, – раздался голос Гровера на другом конце, – можно к вам прийти? Этьену надо где-нибудь спрятаться на ночь.

Этьен, похоже, перепугался насчет своей диверсии на бумажной фабрике. Он понял, что совершил нечто серьезное и что полицейские, если его схватят, быстро узнают про остальные дела и будут беспощадны. А у Гровера его будут искать в первую очередь. Только в месте вроде отеля у него был шанс уйти от облавы. Тим спросил мистера Макафи, тот ответил, что в принципе не против, но как-то неохотно.

– Не волнуйтесь, – сказал Хоган. – Этьен просто боится. Как и вы.

– А ты никогда не боишься? – спросил мистер Макафи. Голос его при этом как-то странно задрожал.

– Из-за алкоголя – нет, – ответил Хоган. – Я, наверно, не так сильно и пил.

– О, так это просто была такая фаза, понял.

Мистер Макафи неподвижно лежал на кровати, его лицо казалось особенно черным на фоне подушки, Тим заметил, что мистер Макафи сильно потеет. Пот стекал по его шее и впитывался в наволочку. Вид у него был нездоровый.

– Может, вам что-нибудь нужно? – встревоженно спросил Тим. И, не услышав ответа, повторил вопрос.

– Выпить, – театральным шепотом произнес мистер Макафи. И, показывая на Хогана, добавил: – Может, тебе удастся уговорить твоего приятеля позволить мне чуток выпить, чтобы расслабиться. Честное слово, мне правда надо чего-нибудь выпить.

– Нельзя, – сказал Хоган. – В этом вся суть. Я для того и пришел, чтобы вы не напились.

– Говоришь, ты пришел, чтоб не дать мне выпить? Ошибаешься. – Он медленно поднялся, как будто у него болел живот или что-то внутри, и снял телефонную трубку. – Не могли бы вы принести нам бутылку «Джима Бима», – сказал он, – и… – тщательно пересчитав людей в комнате, – три стакана? Да? Ладно. Хорошо, только один стакан. О, здесь уже есть один стакан. – И повесил трубку. – Мастерства не пропьешь, – добавил он. – А ничего они тут в Мандаборо, штат Массачусетс, ушлые.

– Слушайте, зачем вы нас тогда позвали? – спросил Хоган. Голос его звучал упрямо и четко, а значит, он в любой момент мог расплакаться. – Зачем вы вообще звонили в АА, если все равно собирались напиться?

– Мне была нужна помощь, – отозвался мистер Макафи, – и я думал, что мне помогут. А ведь и правда помогли, верно? Подумать только, кого мне прислали.

– Эй, – сказал Тим, и Хоган заплакал.

– Ладно, – сказал мистер Макафи. – Валите отсюда, ребята. Марш по домам.

Хоган перестал реветь и упрямо произнес:

– Я остаюсь.

– Черта с два. Убирайтесь. Вы большие шутники в этом городе, так что должны понять, когда вас разыгрывают. Ты, парень, иди в АА и скажи, что они тебя подставили. Докажи им хотя бы, что умеешь проигрывать.

Все трое стояли и смотрели друг на друга в этой дешевой комнатушке, оклеенной обоями с хризантемами в четыре цвета, с перечнем правил в рамочке, висевшей возле двери, с пустым пыльным кувшином и стаканом, единственным креслом, полутораспальной кроватью с бежевым покрывалом и запахом дезинфекции, и в какой-то момент им начало казаться, что никто никуда не пойдет, что они так и будут стоять, застыв, точно восковые фигуры в музее, но тут появились Гровер и Этьен, и Тим с Хоганом впустили их в номер. Мистер Макафи, сжав кулаки, снова подошел к телефону.

– Будьте добры, – сказал он в трубку, – избавьте меня от этих детей. Пожалуйста.

Этьен выглядел так, будто еще не отошел от шока, и казался раза в два толще обычного.

– По-моему, полицейские нас засекли. Правда, Грови? – повторял он.

Он притащил с собой акваланг и гидрокостюм, полагая, что снаряжение станет неопровержимой уликой, если обнаружится у него дома.

– Он переволновался, – пояснил Гровер. – А у вас здесь что, проблемы?

– Мы пытаемся удержать его от пьянства, – ответил Хоган. – Он позвонил в АА и попросил помощи, а теперь говорит: пошли вон.

– Я полагаю, вам известно, – обратился Гровер к мистеру Макафи, – о позитивной корреляции между алкоголизмом и сердечной недостаточностью, хроническими заболеваниями верхних дыхательных путей, циррозом печени…

– А вот и он, – сказал мистер Макафи.

Перед открытой настежь дверью возник Бето Куфифо, гостиничный коридорный и городской чудак, которому давно следовало бы уйти на пенсию и жить на социальное пособие, но он был мексиканцем и разыскивался на родине за контрабанду или угон автомобиля – преступление варьировалось в зависимости от того, кому он об этом рассказывал. Как он оказался в округе Беркшир, никто толком не знал. Его обычно принимали за франкоговорящего канадца или итальянца – единственных чужаков, появлявшихся в этих местах, – и чувствовалось, что ему нравится эта легкая двусмысленность, из-за чего он, собственно, и застрял в Мандаборо.

– Одна бутылка крепкого, – возвестил Бето. – Шесть пятьдесят.

– Как это шесть пятьдесят? – удивился мистер Макафи. – Импортное, что ли?

Он достал бумажник и мельком глянул внутрь. Тим разглядел там только одну купюру – доллар.

– Спросите у них внизу, – сказал Бето. – Мое дело – принести.

– Слушай, запиши ее на мой счет, а? – попросил мистер Макафи, протягивая руку к бутылке.

Бето спрятал бутылку за спину.

– Шеф сказал, чтобы вы сразу заплатили. – Лицо Бето было все в морщинах, и поэтому трудно было с уверенностью определить его выражение, однако Тиму показалось, что коридорный улыбается, причем явно злорадно.

Мистер Макафи извлек из бумажника доллар и протянул его Бето:

– Держи, а остальное запиши на счет.

Тим видел, как мистер Макафи буквально обливается потом, хотя в комнате было довольно прохладно.

Бето взял доллар и сказал:

– Остается пять пятьдесят. Извиняюсь, сэр, но вам лучше поговорить с шефом.

– Эй, ребята, может, у вас есть какая мелочь? – спросил мистер Макафи. – Не одолжите мне пять с половиной баксов?

– Только не на виски, – сказал Хоган. – Даже если бы у меня были деньги.

Остальные выгребли из карманов мелочь, и когда пересчитали, разложив монетки на ладошках, набрался всего лишь доллар с четвертью.

– Остается еще четыре двадцать пять, – объявил Бето.

– Ты прямо как счетная машина, – крикнул мистер Макафи. – Брось ерепениться, парень, давай сюда бутылку.

– Если не верите мне, – сказал Бето, кивком показывая на телефон, – спросите внизу. Там вам то же самое скажут.

На секунду всем показалось, что мистер Макафи действительно может позвонить. Но, помолчав, он предложил:

– Слушай, давай я с тобой поделюсь. Согласен? Полбутылки тебе. Небось хочется промочить горло после трудового дня?

– Я эту гадость не пью, – ответил Бето. – Только вино. Спокойной ночи, сэр.

Он повернулся, чтобы закрыть дверь. И в этот момент мистер Макафи прыгнул на него, пытаясь выхватить бутылку. Бето от неожиданности выронил ее. Бутылка упала на коврик и откатилась на пару футов. Мистер Макафи и Бето сцепились и начали неуклюже бороться. Хоган схватил бутылку и выбежал в дверь; заметив его движение, мистер Макафи изрек что-то вроде «О господи» и попытался вырваться из лап коридорного. Однако, когда он подскочил к двери, Хоган был уже далеко. Как видно, мистер Макафи понял, что его не догнать, и обессиленно приник головой к дверному косяку. Бето извлек из кармана расческу и причесал остатки волос. Затем, подтянув ремень, прошел мимо мистера Макафи и направился к лифту, злобно оглядываясь на чернокожего постояльца, словно опасаясь, что тот снова может на него наброситься.

Гровер, Тим и Этьен застыли на месте, не понимая, что делать. Мистер Макафи начал как-то странно хрипеть; ребята и не подозревали, что человек может издавать такие звуки, лишь однажды они слышали нечто подобное, когда рыжий бездомный щенок по кличке Норман, любивший поиграть с Пьером, если тот не спал, наглотался куриных костей, которые застряли у него в глотке, и потом всю ночь жутко хрипел во дворе, пока отец Гровера не увез его куда-то на машине. Мистер Макафи так и стоял, прислонившись головой к косяку, и хрипел точно так же, как Норман. «Эй», – произнес наконец Гровер, потом подошел к мистеру Макафи и взял его за руку, которая была не особо крупнее Гроверовой, только гораздо темнее; и Тим сказал: «Да, пойдемте»; они потихоньку повели его к кровати, с которой Этьен тем временем снял бежевое покрывало, уложили в постель и укрыли. Вдруг с улицы донесся вой сирены.

– Полиция! – завопил Этьен и бросился в ванную.

Автомобиль с гудящей сиреной промчался мимо отеля, и Тим, выглянув в окно, успел разглядеть, что это была пожарная машина, направлявшаяся на север; в комнате вновь стало тихо – было лишь слышно, как в ванну набирается вода, а на кровати плачет мистер Макафи. Он повернулся на живот, уткнулся лицом в подушку, зажав ею уши, и плакал так, как плачут маленькие дети: всхлипывая, втягивал воздух и затем с подвыванием выдыхал, и так снова и снова, будто не мог остановиться.

Тим закрыл дверь и сел на стул возле стола. Гровер уселся в кресло около кровати, и так началось их ночное бдение. Макафи продолжал плакать, с этим ничего нельзя было поделать – только сидеть и слушать. Один раз зазвонил телефон. Портье поинтересовался, нет ли у них проблем, и Гровер ответил:

– Нет, с ним все в порядке. Все будет в порядке.

Тиму понадобилось в уборную, и когда он зашел туда, то увидел, что в полной ванне воды, сжавшись от страха, лежит Этьен в гидрокостюме с аквалангом, похожий на черный арбуз с ручками и ножками. Тим похлопал его по плечу, и Этьен забултыхался, пытаясь уйти глубже под воду.

– Это не полиция, – что было мочи крикнул Тим. – Это я – Тим.

Этьен вынырнул на поверхность и снял маску с трубкой.

– Я прячусь, – объяснил он. – Хотел напустить побольше пены, но нашел только этот обмылок, и пены получилось негусто.

– Пойдем, поможешь нам, – сказал Тим.

Этьен протопал в комнату, оставляя за собой лужицы воды, и уселся на пол; и они втроем просто сидели и слушали, как плачет мистер Макафи. Плакал он долго, временами впадая в дрему. Иногда, очнувшись, начинал рассказывать какие-то длинные истории и снова засыпал. Время от времени кто-нибудь из ребят тоже задремывал. Тиму это чем-то напоминало ночи в комнате Гровера, с радиопереговорами полицейских, капитанов грузовых судов и буксиров, когда все эти голоса, отскакивая от невидимого свода в заоблачной выси, проникали через антенну гроверовского приемника в сновидения. Ему чудилось, будто мистер Макафи тоже вещает из неведомого далека, рассказывая о чем-то, о чем Тим не сможет днем с уверенностью сказать, что это слышал: о старшем брате, который в Депрессию однажды утром ушел из дома, сел на товарный поезд и пропал, а потом прислал им единственную открытку из Лос-Анджелеса; и мистер Макафи, тогда совсем еще ребенок, решил последовать за братом, но в тот раз ему удалось добраться только до Хьюстона; о девушке-мексиканке, с которой он какое-то время встречался, а она постоянно пила какое-то пойло – Тим не разобрал, как оно называлось, – и у которой был сынишка, умерший от укуса гремучей змеи (Тим увидел эту змею, подползающую к нему, и от ужаса с криком выскочил из паутины сна), а однажды утром девушка взяла и ушла, как его брат, исчезнув в утренней пустоте, еще до рассвета; о ночах, когда он сидел совершенно один на берегу возле доков и глядел на черный Залив, туда, где кончались огни, теряясь во мраке, и ты оставался наедине с этим огромным ничто; о стычках уличных банд, изо дня в день происходивших на соседних улицах, или о драках на пляже под жарким летним солнцем; о джазовых вечеринках в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, неудачных выступлениях с тенор-саксофонными группами, о которых лучше и вовсе забыть (только как?); о полицейских, которые забирали его в участок, о камерах, где он побывал, и сокамерниках, которых звали, к примеру, Длинный Нож, Пако-с-Луны или Фрэнсис Икс Фаунтлерой (который спер у него заначенный бычок «Пэлл-Мэлл», пока он спал в то жуткое утро после пьянки с приятелем-киномехаником – они перемежали косяки винищем под экраном кинотеатра для автомобилистов неподалеку от Канзас-Сити, а на громадном изогнутом полотнище громыхал фильм с Джоном Уэйном).

– «Кровавая аллея»{164}, – пробормотал Тим. – Точно. Я видел этот фильм.

Потом мистер Макафи ненадолго заснул, а проснувшись, начал громко вспоминать о другой девушке, с которой познакомился в автобусе; она играла на тенор-саксофоне и только что ушла от белого музыканта, с которым жила. Они ехали из Чикаго на запад, сидели рядом на заднем сиденье над мотором и пели друг другу скэтом рефрены того и сего, по очереди подражая джазовым инструментам, а потом ночью она спала, положив голову ему на плечо, и ее волосы сладко пахли и блестели в темноте; она вышла около Шейенна и сказала, что, пожалуй, поедет в Денвер; и он больше никогда ее не видел после того, как бросил прощальный взгляд на ее тонкую фигурку с футляром саксофона, бродившую возле старого кирпичного здания железнодорожной станции напротив автовокзала, среди допотопных, как в ковбойских фильмах, повозок, и она помахала ему, когда автобус тронулся с места. А затем он вспомнил о том, как однажды точно так же сам ушел от Джилл, только было это уже в Лейк-Чарльз, штат Луизиана, в те времена, когда учебный лагерь в форте Полк еще работал вовсю и по улицам толпами бродили пьяные солдаты, распевая:

Я увидел, как в кошмаре: не отмажешься – призыв. И со страху полысел весь, как повестку получил.

Мне сказали: «Ты нам нужен, недобор таких чудил».

И вот он уже, КМБ{165}{166}.

– Что за КМБ? – переспросил Гровер.

– «Комитет менторов будущего», – ответил мистер Макафи. – Серьезная контора.

И Джилл отправилась на север в Сент-Луис или куда-то еще, а он поехал домой в Бомонт, потому что его мать заболела. До этого он прожил с Джилл два месяца в Алжире, городишке через реку напротив Нового Орлеана, – не так долго, как в Нью-Йорке, но дольше и спокойнее, чем в Лос-Анджелесе, и на этот раз они пришли к грустному негласному согласию, что здесь, на этой станции, полной пьяных бродяг, посреди болот, посреди ночи они неизбежно должны расстаться.

– Эй, Джилл, – сказал мистер Макафи. – Эй, детка.

– Кого вы зовете? – спросил Гровер.

– Жену, – пояснил Тим.

– Джилл? – произнес Макафи. Его глаза были закрыты, он словно изо всех сил старался их открыть. – Джилл здесь?

– Вы сказали, что она приедет за вами, – напомнил Тим.

– Нет, не приедет. Кто тебе такое сказал, парень? – Его глаза внезапно открылись, пугающе белые. – Надо ей позвонить. Эй? Хоган? Позвонишь ей от меня?

– Я Тим, – сказал Тим. – Какой у нее номер?

– В бумажнике. – Он достал из кармана потрепанный бумажник из коричневой кожи, битком набитый всякой всячиной. – Сейчас.

И он принялся там рыться, перебирая бумажки и вынимая старые визитные карточки раскиданных по всей стране агентств по трудоустройству, торговцев машинами и ресторанов; календарь двухлетней давности с расписанием футбольных матчей Техасского университета; фотографию (из автомата «четыре за четвертак»), где был снят он сам в военной форме, улыбающийся рядом с девушкой в белом пальто, которая тоже улыбалась, потупив взгляд; запасной шнурок, прядь чьих-то волос в конверте с наполовину оборванным названием госпиталя в углу; старое водительское удостоверение армейского образца, давным-давно просроченное; пару сосновых иголок, кусочек язычка от саксофона, клочки и обрывки разноцветных бумажек. На одном таком листочке голубого цвета было написано «Джил» и указан нью-йоркский адрес и номер телефона.

– Вот. – Он протянул листочек Тиму. – Позвони ей за ее счет. Знаешь, как это делается? – (Тим кивнул.) – Закажи междугородний разговор и попроси позвать мисс Джилл… – он щелкнул пальцами, вспоминая фамилию, – Джилл Паттисон. Да.

– Уже поздно, – заметил Тим. – Может, она спит?

Мистер Макафи ничего не ответил. Тим вызвал оператора и заказал междугородний разговор.

– Мне свое имя называть, что ли?

– Нет-нет, скажи, что звонит Карл Макафи.

Связь как будто оборвалась. Когда телефонистка дозвонилась, никто долго не брал трубку.

– Нет, ее здесь нет, – ответил наконец мужской голос – Она уже неделю как уехала на Побережье.

– Вы не знаете другого номера, по которому ей можно позвонить? – спросила телефонистка.

– Где-то был адрес.

Мужчина отошел от телефона. Наступила тишина, и в какой-то момент Тим почувствовал, что одной ногой он стоит на самом краю пропасти, по которому ходил – бог знает сколько времени, – сам того не подозревая. Он посмотрел вниз и тут же в страхе отпрянул, но при этом успел осознать о ночи кое-что неприятное – о ночи, которая была здесь, и в Нью-Йорке, и, наверное, на том побережье, о котором говорил мужчина по телефону; эта ночь накрыла всю землю, упрятала во мраке и без того еле различимых крошечных людей; и Тим подумал о том, как трудно, как безнадежно трудно найти человека, который вам вдруг понадобился, если только тот не живет всю жизнь в одном и том же доме, как Тим со своими родителями. Он бросил взгляд на человека, лежащего на кровати, и только сейчас осознал, насколько одинок и потерян мистер Макафи. Что будет он делать, если им не удастся разыскать эту девушку? Тут мужчина на другом конце снова взял трубку и прочел адрес, Тим его записал, а телефонистка спросила, звонить ли в справочную Лос-Анджелеса.

– Да, – сказал мистер Макафи.

– Но если она в Лос-Анджелесе, она не сможет приехать за вами.

– Но мне надо с ней поговорить.

И Тим еще некоторое время слушал потрескивание и шорохи в трубке, словно чьи-то пальцы шарили в темноте, простершейся над всей страной, пытаясь на ощупь отыскать одного из миллионов живущих в ней людей. Наконец ответил женский голос, это была Джилл Паттисон. Телефонистка сообщила, что с ней за ее счет хочет говорить Карл Макафи.

– Кто? – не поняла девушка.

Раздался стук в дверь, и Гровер пошел открывать. Телефонистка повторила имя мистера Макафи, и девушка вновь спросила: «Кто?» В дверях возникли двое полицейских. Этьен, сидевший за кроватью, взвизгнув, сиганул в ванную и с громким всплеском плюхнулся в воду.

– Леон, который дежурит внизу, попросил нас посмотреть, что здесь происходит, – начал один из полицейских. – Этот тип привел вас сюда, ребятки?

– Дежурный знает, что мы сами пришли, – сказал Гровер.

– Так что мне делать? – спросил Тим, помахав телефонной трубкой.

– Повесь трубку, – сказал мистер Макафи. – Отбой. – Он лежал, сжимая кулаки и глядя на полицейских.

– Слушай, приятель, – заговорил второй полицейский, – коридорный сказал, что у тебя тут не набралось денег на бутылку виски, так?

– Верно, – ответил мистер Макафи.

– Номер стоит семь долларов в сутки. Как собираешься расплачиваться?

– Никак, – сказал мистер Макафи. – Я бродяга.

– Вставай, – скомандовал первый полицейский.

– Эй, – крикнул Тим, – не забирайте его. Он болен. Позвоните в АА, там о нем знают.

– Остынь, сынок, – сказал другой полицейский. – Он бесплатно переночует в отличных апартаментах.

– Позвоните доктору Ленитропу, – сказал Тим.

Полицейские подхватили мистера Макафи с кровати и повели к двери.

– А мои вещи? – спросил тот.

– Кто-нибудь о них позаботится. Пошли. И вам, ребята, давно пора по домам.

Тим и Гровер поплелись за ними в коридор, спустились на лифте в холл и, пройдя мимо портье, вышли на пустынную улицу, где полицейские усадили мистера Макафи в патрульную машину. Тим задумался: что, если он слышал их голоса по радио у Гровера, что, если они возникали в его снах?

– Поосторожней с ним, – крикнул он полицейским. – Он правда болен. О нем надо позаботиться.

– Уж мы-то о нем позаботимся, – сказал полицейский, который сел справа от водителя. – Да он и сам знает. Верно? Посмотри на него.

Тим посмотрел. Но сумел разглядеть только белки его глаз и блеск пота на скулах. Затем машина, протяжно взвыв, умчалась прочь, оставив запах паленой резины. С тех пор мистера Макафи они больше не видели. На следующий день они заходили в участок, но там им сказали, что его увезли в Питтсфилд, и невозможно было проверить, действительно ли это так.

Спустя несколько дней бумажная фабрика вновь заработала, и надо было готовиться к очередной операции «Спартак», а тут еще Нунци Пассарелле пришла в голову одна идея: он предложил раздобыть на свалке у отца Этьена пару автомобильных аккумуляторов, несколько старых прожекторов и немного тошнотно-зеленого целлофана, повесить фары возле железнодорожного перегона на выезде из Мандаборо, где поезд замедляет ход перед поворотом, собрать человек пятьдесят ребят, надеть резиновые маски-страшилки, накидки и самодельные крылья, как у летучих мышей, засесть на склоне у железной дороги и, когда из-за поворота появится поезд, включить тошнотно-зеленые прожектора и посмотреть, что будет. И хотя удалось собрать только половину от намеченного количества ребят, все прошло вполне успешно: поезд затормозил с жутким скрежетом, тетки завизжали, проводники заорали. Этьен вырубил свет, и дети, вскарабкавшись по насыпи, разбежались кто куда.

После этой проделки Гровер, который в тот вечер был в маске зомби собственного изготовления, высказал странную мысль:

– Я теперь чувствую себя по-другому и гораздо лучше, после того как побыл зеленым, пусть даже тошнотно-зеленым, пусть даже всего одну минуту.

И хотя они об этом больше не говорили, Тим чувствовал себя точно так же.

Весной Тим с Этьеном впервые в жизни забрались на товарный поезд и доехали до Питтсфилда, где им надо было встретиться с торговцем по имени Арти Когномен{167}. Это был толстяк с непроницаемым лицом, раньше живший в Бостоне и похожий на члена городского управления; он курил трубку с чашечкой в виде головы Уинстона Черчилля с сигарой. Арти продавал разные забавы и штуки для розыгрышей.

– Есть отличные дырявые стаканы, только что прибыли, – сообщил он. – А также широкий выбор подушек-пердушек, взрывающихся сигар…

– Не надо, – отрезал Этьен. – Что у вас есть, чтобы изменить внешность?

Арти продемонстрировал им все, что у него было: парики, накладные носы, очки с подрисованными вытаращенными глазами и прочую дребедень. Но они в конце концов выбрали только усики, которые легко прицеплялись под нос, и две баночки черной краски для лица.

– Вы, парни, похоже, не цените достижений прогресса, – сказал мистер Когномен. – Эта ерунда пылится у меня уже много лет. Может, она уже побелела. Вы что, собираетесь воскресить водевиль?

– Мы собираемся воскресить друга, – не задумываясь выпалил Этьен и удивленно переглянулся с Тимом, как будто эти слова произнес кто-то четвертый в комнате.

Затем летом семья Баррингтон поселилась в Нортумберлендских Усадьбах, и дети, как обычно, узнали об этом заранее. Их родители вдруг стали говорить о приезде Баррингтонов больше, чем о других новостях. В их разговорах стали звучать такие слова, как «обесценивание недвижимости» и «интеграция».

– Что такое интеграция? – спросил Тим у Гровера.

– Я знаю, что интегрирование – это операция, обратная дифференцированию, – ответил Гровер, затем изобразил на доске оси х и у и некий график. – Пусть это будет функция от х. Рассмотрим ее значения при малых приращениях х… – И он прочертил несколько вертикальных линий от кривой вниз на ось х, наподобие вертикальных прутьев тюремной решетки. – Их можно провести сколько угодно и как угодно близко друг к другу.

– Пока этот кусок не станет сплошным, – сказал Тим.

– Нет, он не может стать сплошным. Если бы там была тюремная камера и эти линии – прутьями решетки, а тот, кто сидит за ней, мог бы как угодно уменьшаться, он всегда мог бы стать достаточно худым, чтобы протиснуться сквозь эти прутья. Как бы плотно они ни располагались.

– А может, есть какая-нибудь другая интеграция? – поинтересовался Тим.

– Про другие не слышал, – ответил Гровер.

В тот же вечер они включили подслушивающее устройство в спальне родителей Гровера, чтобы, если повезет, узнать что-нибудь новое о приезде негритянской семьи.

– Наверху все очень волнуются, – сказал мистер Снодд. – Не знают, продавать сейчас или все-таки попробовать переждать. В общем, того и гляди начнется паника.

– Слава богу, – сказала мать Гровера, – что у них нет детей, а то и в АУР тоже была бы паника.

Заинтригованные, они послали Хогана на следующее заседание АУР, выяснить, что там происходит. Хоган доложил о том же самом:

– Говорят, что ребенка на этот раз нет, но надо думать о будущем и иметь план действий на случай, если приедут с детьми.

Трудно было понять, чего так боятся их родители. К тому же, как выяснилось, они были не только напуганы, но еще и неправильно информированы. Когда Баррингтоны приехали, на следующий день Тим, Гровер и Этьен после школы пошли к их дому – просто посмотреть, что к чему. Дом ничем не отличался от остальных в этом районе; но потом они увидели мальчика – тот стоял у фонарного столба и наблюдал за ними. Он был худощаво-высоким и темнокожим и одет в свитер, хотя на улице было тепло. Они представились и сказали, что идут на эстакаду бросать шарики с водой на машины, и предложили пойти с ними.

– А как тебя зовут? – спросил Этьен.

– Допустим, – сказал он и щелкнул пальцами, будто только что вспомнил, – меня зовут Карл. Да, Карл Баррингтон.

Оказалось, что он умеет метко швырять шарики с водой, попадая прямо в капот машины перед ветровым стеклом. После эстакады они все отправились на свалку поиграть с подшипниками и коробками передач, а потом проводили Карла домой. На следующий день он пришел в школу, и на следующий тоже. Он тихо сидел в углу за свободной партой, учителя его не вызывали, хотя в некоторых вещах он разбирался не хуже Гровера. Где-то через неделю Гровер узнал еще одно значение слова «интеграция». Оно прозвучало в программе Хантли и Бринкли{168} – единственной, которую он смотрел по телевизору.

– Это когда белые и цветные дети учатся в одной школе, – сообщил Гровер.

– Значит, у нас интеграция, – сказал Тим. – Так?

– Да. Они этого не знают, а у нас уже есть интеграция.

Потом родители Тима и Гровера и даже, как утверждал Этьен, прогрессивный доктор Ленитроп затеяли все эти телефонные звонки с ругательствами и грязными словами, за которые сами всегда отчитывали детей. Из всех родителей, похоже, только отец Этьена не участвовал в этом деле.

– Он говорит, что лучше бы люди перестали волноваться по поводу негров и начали беспокоиться по поводу автоматизации, – сообщил Этьен. – Что такое автоматизация, Грови?

– Я начинаю изучать этот предмет на следующей неделе, – сказал Гровер. – Потом расскажу.

Но не успел, потому что к этому времени они все снова вплотную занялись подготовкой к ежегодным «спартаковским маневрам». Они стали все больше времени проводить в своем логове в усадьбе короля Ёрью, разрабатывая детали заговора. Это была уже третья операция, и они понимали, что действительность неизбежно окажется бледнее, чем замысел, что нечто неподвижное и невидимое, то, к чему они не могли относиться с жестокостью и что не могли предать (хотя вряд ли это отношение можно было назвать любовью), всегда будет мешать им сделать последний и необратимый шаг – так же, как нарисованный известью план школы на поляне Фаццо помешал малышам в прошлом году. Потому что все члены совета школы и АУР, работники железной дороги и бумажной фабрики были чьими-нибудь родителями – если не на самом деле, то по крайней мере попадали под эту категорию; и в какой-то момент детская потребность в родительском тепле, защите, помощи против страшных снов, синяков и просто одиночества брала верх и вытесняла преходящее возмущение миром взрослых.

Тем не менее четверо друзей сидели в секретной комнате, где к вечеру стало холодно. Пьер шнырял по углам. Ребята договорились, что Карл исследует хронометраж выпускания воздуха из шин автомобилей на стоянке у торгового центра; Этьен постарается раздобыть необходимые детали для спроектированной Гровером гигантской натриеметательной рогатки, а Тим будет начинать все «спартаковские» тренировки с разминки, основанной на комплексе упражнений, принятых в Канадских военно-воздушных силах. Гровер выделил им необходимое количество людей, и на этом совещание закончилось. Двигаясь след в след, они проделали обратный путь через дом, полный зловещих теней, звуков и таящихся в каждом углу опасностей, выбрались наружу, где по-прежнему шел дождь, и забрались на борт «Течи».

Они доплыли до водопропускной трубы под автострадой, прошли через трубу и по краю болота вышли на поле Фаццо, чтобы еще раз проверить местность для проведения маневров. Затем отправились на участок железной дороги за станцией Фокстрот и, расположившись в ирговых кустах, ягоды с которых были съедены еще летом, принялись швырять камни на рельсы, чтобы определить, каким должен быть угол обстрела. Но поскольку было почти темно, определить что-либо было практически невозможно. Поэтому они вернулись по рельсам в Мандаборо, не доходя до вокзала, свернули к центру города и, уже чувствуя легкую усталость, добрели до кондитерской, где уселись в ряд перед стойкой и заказали четыре лимоннолаймовых газировки. «Четыре?» – переспросила продавщица. «Четыре», – подтвердил Гровер, и продавщица, как всегда, окинула их недоумевающим взглядом. Несколько минут они провели у вращающихся проволочных стендов, разглядывая комиксы, и пошли провожать Карла домой. Тем временем дождь усилился.

Не доходя до квартала, где жили Баррингтоны, они почувствовали неладное. Вынырнув из темноты со стороны дома, мимо промчались два легковых автомобиля и пикап, из которого сыпался мусор, их дворники ошалело метались по лобовым стеклам, колеса дугой вздымали воду с мокрого асфальта, и хотя ребята успели отскочить на газон, машины окатили их холодными брызгами. Тим оглянулся на Карла, но Карл ничего не сказал.

Добравшись до дома Карла, мальчики увидели, что вся лужайка перед домом засыпана мусором. Несколько секунд они, застыв на месте, смотрели на мусор, потом, словно по команде, принялись ворошить его ногами в поисках улик. Мусор толстым слоем покрывал всю лужайку точно по границам участка. Должно быть, его привезли в том пикапе. Тим обнаружил знакомые пакеты, в которых его мать обычно приносила продукты из магазина, а также кожуру больших апельсинов, которые им прислала тетя из Флориды, коробку от ананасового шербета, который Тим сам купил дня два назад, и прочие, обычно скрытые от посторонних глаз, отброшенные подробности их домашней жизни за прошедшую неделю: смятые конверты от писем, адресованных его родителям, окурки черных сигар «Ди Нобили», которые отец курил после ужина, алюминиевые банки из-под пива, смятые точно посередине слова «пиво» (отец всегда именно так их сминал и научил этому Тима), – в общем, десять квадратных футов неопровержимых улик. Гровер бродил по лужайке, разворачивал скомканные бумажки и разглядывал прочие предметы, убеждаясь, что здесь есть мусор и из его дома.

– И из дома Ленитропов, и Мостли, – сообщил Этьен, – и, наверное, еще из домов тех, кто живет поблизости.

Под навесом для машины мальчики нашли мусорные баки и принялись убирать в них мусор, но минут через пять дверь дома открылась и миссис Баррингтон начала орать на них.

– Мы просто убираем мусор, – сказал Тим. – Мы ваши друзья.

– Нам не нужна ваша помощь, – сказала миссис Баррингтон. – И друзей нам таких не надо. Я каждый день благодарю Отца Небесного за то, что у нас нет детей, которые могли бы водиться с такой шпаной. Убирайтесь отсюда, и поскорее. – И она заплакала.

Тим пожал плечами и бросил только что поднятую апельсиновую шкурку. Подумал, не взять ли пивную банку, чтобы дома уличить отца, но тут же отбросил эту мысль, зная, что это не приведет ни к чему хорошему, кроме основательной взбучки. Потом медленно побрел за Гровером и Этьеном, оглядываясь на женщину, которая все еще стояла на пороге. Они уже прошли пару кварталов и только тогда заметили, что Карл идет за ними.

– Она не злая, – сказал он. – Просто совсем потеряла голову.

– Да, – согласились Тим и Гровер.

– Не знаю, – показав рукой в сторону своего дома, сказал Карл, который словно растворился в дожде, – идти мне домой или пока не надо. Что мне делать?

Гровер, Этьен и Тим переглянулись. Потом Гровер, как самый главный, предложил:

– Почему бы тебе не затаиться на время?

– Да, – согласился Карл.

Они дошли до торгового центра и зашагали по черному, блестящему асфальту автостоянки, в котором отражались горящие ртутные фонари, красная неоновая вывеска супермаркета, синяя вывеска автозаправочной станции и множество желтых огней. Они шли среди этих цветных пятен по широкой черной полосе, которая, казалось, простиралась до самых гор.

– Я, пожалуй, спрячусь в логове, – сказал Карл, – в усадьбе короля Ёрью.

– Пойдешь туда ночью? – спросил Этьен. – Не боишься каравеллийского офицера?

– Кавалерийского, – поправил Гровер.

– Он мне ничего не сделает, – сказал Карл. – Сами знаете.

– Знаем, – согласился Тим.

Разумеется, они знали: им было известно все, что может сказать Карл. Иначе и быть не могло: взрослые, если бы они узнали о нем, назвали бы Карла «воображаемым товарищем по играм». Дети сами домысливали его слова, его жесты, его гримасы, причины, по которым он плакал, то, как он бросал мяч в корзину, – и, домысливая, усиливали или облагораживали, словно примеряя на себя в будущем. Карл собрался из фраз, образов, возможностей, неприемлемых для взрослых, отвергнутых ими, оставленных за пределами города, словно останки автомобилей на свалке отца Этьена, – всего того, с чем взрослые не могли или не хотели мириться, а дети, напротив, могли играть часами, складывая воедино, переставляя, питая, программируя, совершенствуя. Карл принадлежал только им, был их другом и роботом, с которым они могли играть, покупать ему газировку, могли поручить ему опасное дело и даже, как сейчас, наконец отправить прочь.

– Если мне понравится, – сказал Карл, – я пока побуду там.

Друзья кивнули и расстались с Карлом, который развернулся, не оглядываясь, помахал им и потрусил через стоянку. Когда он исчез за пеленой дождя, мальчики, засунув руки в карманы, направились к дому Гровера.

– Грови, у нас еще интеграция или уже нет? – спросил Этьен. – Что, если он не вернется? Запрыгнет на товарняк и уедет?

– Спроси у своего отца, – огрызнулся Гровер. – Я ни фига не знаю.

Этьен схватил с земли пригоршню мокрых листьев и засунул их Гроверу за шиворот. Гровер шаркнул ногой по луже, чтобы обрызгать Этьена, но попал в Тима. Тим подпрыгнул и тряхнул мокрую ветку, окатив Гровера и Этьена холодной водой. Этьен хотел толкнуть Тима через Гровера, который встал на четвереньки, но Тим вдавил Гровера лицом в грязь. Так они миновали огни торгового центра и распрощались с Карлом Баррингтоном, оставив его в компании прочих затухающих призраков в ненадежном убежище; и, вдоволь нарезвившись под ночным дождем, разошлись по домам, где каждого ждал горячий душ, сухое полотенце, телевизор, поцелуй с пожеланием спокойной ночи и сны, которые уже никогда не будут безмятежны.

Примечания

1

Мера преобразования (нем.).

2

Примерно 3 °C.

3

Сверхчеловек (нем.).

4

«Life» (англ.) – «Жизнь».

5

Зд.: мудила (ит., диал.).

6

«Удовольствие» (ит.).

7

Твою ж мать! (исп.)

8

Дружно (фр.).

9

Doppelgänger (нем.) – двойник.

10

Переводчик благодарит за помощь К. Старосельскую и С. Силакову.

11

Перевод Г. Егорова.

12

Ни одна, что носит юбку, не минует рук его (ит.).

13

Достоинство, сила (ит.).

14

Судьба (ит.).

15

«История солдата» (фр.).

16

Танцзалы (фр.).

17

Моя любовница (фр.).

18

Перевод С. Гандлевского.

19

Зд.: Импотент херов (ит.).

20

«Три» (фр.).

21

«Семь» (ит.).

22

Высший свет (фр.).

23

«Простодушный англичанин» (ит.).

24

Кофе (фр.).

25

А именно (лат.).

26

Крепкий кофе (фр.).

27

Дорогая синьорина (ит.).

28

Я безумец! Смотрите, плачу я и умоляю… (ит.)

29

«Взываю к жалости!» (ит.)

30

Чувство локтя (фр.).

31

Пристанище (фр.).

32

«Такой девушки никогда не видел» (ит.).

33

«Когда я произношу слова любви, к новой жизни душа моя просыпается» (ит.).

34

Кружки (нем.).

Комментарии

1

«Бесплодная земля» (1922) – поэма Т. С. Элиота, один из главных текстов модернистской поэзии.

2

…это была эра «Вопля», «Лолиты» и «Тропика Рака» – и всех спровоцированных ими правоохранительных эксцессов. – Поэма Аллена Гинзберга «Вопль» была опубликована в 1956 г., первое американское издание романа Владимира Набокова «Лолита» вышло в 1958 г. (парижское – в 1955 г.), первое американское издание романа Генри Миллера «Тропик Рака» – в 1961 г. (парижское – в 1934 г.). Публикация всех этих книг вызвала в свое время громкий скандал и ряд цензурных запретов.

3

…эссе Нормана Мейлера «Белый негр»… – Эссе «The White Negro» опубликовано в 1957 г. (русский перевод – в 2015-м) и представляет, с опорой на психоаналитические труды, характеристику нового типа маргиналов: молодежи, которая, не принимая конформистскую культуру, копирует афроамериканскую модель поведения.

4

…«Бродячие школяры» Хелен Уодделл, переизданные в начале пятидесятых и рассказывавшие о молодых средневековых поэтах… – Монография «The Wandering Scholars» ирландского поэта и драматурга Хелен Джейн Уодделл (1889–1965) была впервые опубликована в 1927 г., а через два года вышел сопутствующий том с ее переводами «Medieval Latin Lyrics» («Средневековая латинская поэзия»).

5

…горевали, когда умер Птаха, а потом и Клиффорд Браун. – Птахой называли Чарли Паркера (1920–1955), знаменитого альт-саксофониста, стоявшего у истоков бибопа. Влиятельный трубач Клиффорд Браун (1930–1956), не употреблявший, в отличие от Паркера, ни наркотиков, ни алкоголя, погиб в автокатастрофе; ему посвящена композиция Бенни Голсона «I Remember Clifford», ставшая джазовым стандартом.

6

…я до сих пор очень люблю Свина Будина, впоследствии ввел его в парочку романов… – То есть в «V.» (1963) и «Радугу тяготения» (1973). В поздних романах Пинчона действуют предки Свина: формарсовый матрос Буферпузо Будин в «Мейсоне и Диксоне» («Mason & Dixon», 1997) в XVIII в. и кочегар С. В. О. Будин в «Противоденствии» («Against the Day», 2006) в начале XX в.

7

Некоторое время преобладал определенный набор допущений и разграничений, не высказываемых и не оспариваемых, лучше всего воплощенный позже в одном сериале семидесятых персонажем по имени Арчи Банкер. – Арчи Банкер в исполнении Кэрролла О’Коннора – герой популярного американского ситкома «Все в семье» («All in the Family», 1971–1979), основанного на британском сериале «Пока смерть не разлучит нас» («Till Death Do Us Part», 1965–1975). Арчи – типичный работяга, с большим предубеждением относящийся к чернокожим, латиноамериканцам, азиатам, евреям, геям, либералам, феминисткам и т. д.

8

…Дональд Бартельми, которого обычно на кривой козе не объедешь… – Дональд Бартельми (1931–1989) – американский писатель-постмодернист, мастер короткой формы, выпустивший восемь сборников рассказов и четыре романа; лауреат Стипендии Гуггенхайма (1966) и Национальной книжной премии США (1972).

9

…слово «энтропия» взяли в оборот некие адепты теории коммуникации, придав ему ту глобально-моральную нагрузку, от которой оно до сих пор не может избавиться. – Имеется в виду шумовая модель коммуникации Шеннона – Уивера, предложенная Клодом Элвудом Шенноном («отцом теории информации») и Уорреном Уивером в их книге «Математическая теория связи» (1949), частично основанной на идеях Андрея Маркова и использующей инструменты теории вероятности, разработанные Норбертом Винером. В теории коммуникации энтропией называется шум – внешние факторы, которые искажают сообщение, нарушают его целостность и возможность точного восприятия; то есть к энтропии в термодинамике это не имеет никакого отношения.

10

«Воспитание Генри Адамса» («The Education of Henry Adams») – опубликованная частным порядком в 1907 г. автобиография американского писателя и историка Генри Брукса Адамса (1838–1918). После смерти Адамса книга была переиздана Массачусетским историческим обществом, получила Пулицеровскую премию 1919 г. и стала классикой американской литературы. В контексте разговоров о термодинамике и энтропии уместно упомянуть другую работу Адамса – «Письмо к американским учителям истории», напечатанное в 1910 г. малым тиражом и разосланное профессорам истории, а также по университетским библиотекам. В письме Адамс предлагал теорию истории, основанную на втором законе термодинамики и принципе энтропии; используя стрелу времени, он применял физику динамических систем Клаузиуса и Гельмгольца к моделированию истории человечества.

11

…любой идее массового разрушения или упадка. – Отсылка к шеститомному труду британского историка Эдуарда Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи» (1776–1788).

12

…идею бесконтрольной энергии, о которой говорил Адамс… – Ср.: «Внутреннее развитие страны осуществляется при помощи различных видов механической энергии – пара, электричества, энергии, даваемой печами, и тому подобным, – управлять которыми должны десяток-другой лиц, проявивших к этому делу способности. Внутренней функцией государственной власти становится задача контролировать этих людей, которые в социальном отношении столь же недоступны, как языческие боги, единственно достойные познания и тем не менее непознаваемые, и при всем желании ничего не могут сказать по политическим вопросам. Большинству из них вообще нечего сказать; они так же немы, как их динамо-машины, поглощенные производством или экономией энергии. Их можно считать попечителями общества, и, поскольку общество признает их деятельность, оно должно даровать им этот титул; но энергия остается такой же, как и прежде, независимо от того, кто ею управляет, и она будет господствовать над обществом так же беспристрастно, как общество господствует над своими истопниками и рудокопами. Современная политика по существу является борьбой энергий, а не людей. Люди с каждым годом все в большей степени превращаются в создания энергии, сосредоточенной в главных энергостанциях. Борьба идет уже не между людьми, а между двигателями, которые правят людьми, а последние склонны подчиняться действию этих движущих сил» (Г. Адамс. Воспитание Генри Адамса. Перев. М. Шерешевской).

13

…винеровским образом всеобщей тепловой смерти и математического замирания. – Ср.: «Мы плывем вверх по течению, борясь с огромным потоком дезорганизованности, который, в соответствии со вторым законом термодинамики, стремится все свести к тепловой смерти, всеобщему равновесию и одинаковости. То, что Максвелл, Больцман и Гиббс в своих физических работах называли тепловой смертью, нашло своего двойника в этике Кьеркегора, утверждавшего, что мы живем в мире хаотической морали. В этом мире наша первая обязанность состоит в том, чтобы устраивать произвольные островки порядка и системы. Эти островки не существуют вечно в том виде, в котором мы их некогда создали. Подобно Красной королеве, мы должны бежать со всей быстротой, на которую только способны, чтобы остаться на том месте, где однажды остановились» (Н. Винер. Я – математик. Перев. Ю. Родмана, Н. Зубченко).

14

Урок печальный, как всегда грил Дион, но верный… – Отсылка к песне Диона (Дион Димуччи, р. 1939) «Runaround Sue» (первое место чарта «Billboard Hot 100» в 1961 г.), начинающейся так:

Here’s my story, it’s sad but true.

It’s about a girl that I once knew.

She took my love then ran around

With every single guy in town.

15

…Джеймс Клерк Максвелл и П. Г. Тэйт использовали (по крайней мере, какое-то время) это слово в противоположном смысле: как меру энергии, доступной – а не, как у Клаузиуса, недоступной – для выполнения работы. – Шотландский математик и физик Питер Гатри Тэйт (1831–1901) дружил с Дж. К. Максвеллом (1831–1879) еще со школы: с десяти лет они оба учились в Эдинбургской академии. В «Очерке термодинамики» (1868) Тэйт ошибочно интерпретировал энтропию как меру доступной энергии, и от него эту ошибку перенял Максвелл, описав энтропию именно так в своей «Теории теплоты» (1871). В 1873 г. Максвелл прочел работу Гиббса «Графические методы в термодинамике жидкостей» (см. ниже) и, осознав свою ошибку, исправил ее в четвертом издании «Теории теплоты» (1875).

16

Таков был один из самых пагубных эффектов десятилетия – тогдашней молодежи внушалось, что пятидесятые не кончатся никогда. – Этим американские 1950-е гг. неудержимо напоминают советские 1970-е; ср. название монографии Алексея Юрчака о позднем социализме: «Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение» (М.: НЛО, 2014). В том же смысле русские 1990-е гг. можно назвать тенью американских 1960-х.

17

С тех пор как написал этот рассказ, я все пытался понять энтропию, но чем больше о ней читаю, тем больше плаваю. Я усвоил… объяснения Айзека Азимова… – Вероятно, имеется в виду эссе «Order! Order!» («К порядку!»), опубликованное в журнале The Magazine of Fantasy and Science Fiction в феврале 1961 г. и включенное в сборник статей Азимова «View from a Height» («Вид с высоты»), выпущенный в 1963 г. (русский перевод сборника вышел в издательстве «Мир» в 1965 г.). Также принцип энтропии обсуждается в рассказе Азимова «The Last Question» («Последний вопрос», 1956).

18

…сам Гиббс предвидел такую проблему, объявляя энтропию «искусственной… неясной и трудной для понимания». – Ср.: «…метод, включающий понятие энтропии, само существование которого связано со вторым законом термодинамики, будет, без сомнения, многим казаться искусственным и может оттолкнуть начинающих как неясный и трудный для понимания» (Дж. У. Гиббс. Графические методы в термодинамике жидкостей. Перев. В. Коробова).

19

…до чего же меня удручает обилие возникающих там усиков. Я до сих пор даже толком не уверен, что это за штука такая – усик. Скорее всего, я позаимствовал слово у Т. С. Элиота. Ничего не имею против усиков лично, но злоупотребление этим словом… – Усик (tendril) фигурирует у Т. С. Элиота в IV части поэмы «Бернт-Нортон» из «Четырех квартетов» (1943):

Will the sunflower turn to us, will the clematis

Stray down, bend to us; tendril and spray

Clutch and cling?

В переводе А. Сергеева:

Повернется ли к нам подсолнух?

Сиро

Приникнет ли к нам вьюнок?

Кротко

В переводе С. Степанова:

К нам повернется подсолнух?

Вьюнок вытянет к нам стебелек?

В рассказах Пинчона слово «tendril» встречается дважды. В «К низинам низин»: «…Flange beginning to feel the first faint tendrils of nausea creeping up to surround his stomach…» («…Флэндж, чувствующий в желудке слабое щекотанье первых усиков тошноты…», см. с. 97). И в первой фразе «Под розой»: «As the afternoon progressed, yellow clouds began to gather over Place Mohammed Ali, casting a tendril or two back toward the Libyan desert» («После полудня над площадью Мухаммеда Али начали собираться желтые облака, вытянув в небо над Ливийской пустыней несколько ползучих усиков», см. с. 155).

20

…Карла Бедекера, чей путеводитель по Египту 1899 года выпуска… – Немецкий книготорговец Карл Бедекер (1801–1859) прославился серией туристических путеводителей, которые так и назывались по его имени, Бедекерами.

21

Неужели Вилли Саттон умеет вскрывать сейфы? – Американский преступник Уильям Саттон (1901–1980) ограбил более 100 банков, украв в общей сложности около 2 миллионов долларов, и провел большую часть жизни в тюрьме.

22

То есть «через жопу накосяк», как это называется на нашем профессиональном жаргоне. – Ср.:

«– Я вот чего никогда не понимал про этот ваш язык, свинский янки. б…с Почему вы про закавыки – ну там, допустим, техника не так подсоединена – говорите „сделано через жопу накосяк“? Этого я не понимаю. Через жопу сделать ничего невозможно, правда? Правильно говорить „сделано жопой“, если имеется в виду какое-нибудь говно.

б…с

– „Жопа“ – это усилительное, – высказывается матрос Будин, – как в словах „хитрожопый“, „жопа-с-ручкой“ – ну, в общем, когда что-нибудь происходит через пень-колоду, по аналогии говоришь „через жопу накосяк“.

– Но „через жопу накосяк“ значит, что пень или колода становятся косяком, – возражает Зойре» (Т. Пинчон. Радуга тяготения. Перев. А. Грызуновой, М. Немцова).

23

В детстве я читал много шпионских романов, особенно Джона Бакена. Из всех его книг сейчас помнят только «Тридцать девять ступеней»… – Джон Бакен, 1-й барон Твидсмур (1875–1940) – британский писатель, издатель, разведчик, политик, генерал-губернатор Канады (1935–1940). «Тридцать девять ступеней» (1915) – первый роман из цикла произведений о сэре Ричарде Хэннее – был в 1935 г. экранизирован Альфредом Хичкоком (в 1978 г. вышел римейк Дона Шарпа, в 1982 г. появившийся в советском прокате).

24

…«К Финляндскому вокзалу» Эдмунда Уилсона… – В книге американского историка и литературоведа Эдмунда Уилсона (1895–1972), друга Владимира Набокова, «К Финляндскому вокзалу» («To the Finland Station», 1940) исследуется развитие социалистических идей от их зарождения в трудах итальянского философа Джамбаттисты Вико (1668–1744) до их «торжества» – приезда Ленина на Финляндский вокзал и победы Октябрьской революции.

25

Благодаря неустанным усилиям образовательных программ Пи-би-эс, все мы теперь знакомы с тончайшими нюансами того английского языка, на котором разговаривают англичане. – PBS (Public Broadcasting Service) – американская служба некоммерческого культурно-просветительского телевидения, организованная в 1969 г. и, в частности, ретранслирующая в США британские сериалы – костюмные драмы, комедии, фантастику и т. д.

26

…мультфильмы о Дорожном Бегуне… – Дорожный Бегун (калифорнийская земляная кукушка) и Хитрый Койот – созданные Чаком Джонсом и Майклом Мальтисом персонажи мультфильмов серии «Looney Tunes» студии «Warner Bros.», выходящих с 1949 г.

27

Внимательные поклонники Шекспира заметят, что имя Порпентайн я позаимствовал из «Гамлета» (акт I, сцена 5). Это ранняя форма слова porcupine – дикобраз. – В переводе М. Лозинского:

Я дух, я твой отец. Приговоренный по ночам скитаться, А днем томиться посреди огня, Пока грехи моей земной природы Не выжгутся дотла. Когда б не тайна Моей темницы, я бы мог поведать Такую повесть, что малейший звук Тебе бы душу взрыл, кровь обдал стужей, Глаза, как звезды, вырвал из орбит,

Разъял твои заплетшиеся кудри

И каждый волос водрузил стоймя,

Как иглы на взъяренном дикобразе…

28

…в Молдуорпе можно уловить отзвук фамилии Уормолда – шпиона поневоле из романа Грэма Грина «Наш человек в Гаване», опубликованного как раз незадолго до того. – Роман «Our Man in Havana» был опубликован в 1958 г., а 1959-м уже вышла экранизация Кэрола Рида с Алеком Гиннессом в главной роли.

29

Спайк-Джонс-мл. (пластинки оркестра под управлением его отца произвели на меня в детстве неизгладимое впечатление) однажды рассказывал в интервью: «Вот чего люди не понимают насчет отцовской музыки – если заменяешь до-диез выстрелом, это должен быть выстрел в до-диезе, иначе звучит ужасно». – Известный телережиссер и продюсер Спайк Джонс-мл. (Линдли Армстронг Джонс-мл., р. 1949) был сыном Спайка Джонса (Линдли Армстронг Джонс, 1911–1965), руководителя эстрадного оркестра Spike Jones and His City Slickers, исполнявшего пародии на популярные хиты с использованием выстрелов, свиста, физиологических шумов, искаженного вокала и т. п.

30

На этот раз я нашел нужные мне подробности в беркширском путеводителе, подготовленном в 1930-е годы в рамках Федеральной программы помощи писателям под эгидой Управления общественных работ. – Имеется в виду краеведческий сборник «Беркширские горы» («The Berkshire Hills»), опубликованный в 1939 г. Также см. примеч. к с. 236.

31

…очередной пример того, что Фрэнк Заппа называет «сидят старые пердуны и играют рок-н-ролл». – Отсылка к фразе Фрэнка Заппы со спинки конверта ду-воп-альбома «Cruising with Ruben and the Jets», выпущенного его группой The Mothers of Invention в 1968 г.: «Просто сидят старые пердуны в рок-н-ролльном прикиде и трындят о „славных былых деньках“. И вы будете точно так же сидеть и трындеть через 20 лет, если еще останется на чем сидеть».

32

…как мы все знаем, рок-н-ролл никогда не умрет… – Аллюзия на песню Нила Янга «Hey Hey, My My» с альбома «Rust Never Sleeps» (1979) группы Neil Young & Crazy Horse: «Hey Hey, My My / Rock and roll can never die».

33

…воспитание, как говорил Генри Адамс, никогда не прекращается. – Отсылка к финалу 28 главы «Воспитания Генри Адамса»:

«Пожалуй, тут открывалась та вершина познания, какой только можно было достичь. Адамс имел возможность наблюдать своих наставников из правительственных сфер как раз в то время, когда правительство достигло вершин высочайшей активности и влияния. Начиная с 1860 года, несмотря на величайших учителей и огромнейшие затраты общества, делалось все мыслимое и немыслимое, чтобы научить их двоих – его и Хея – различать и понимать все пружины в механизме международных отношений; и весь политический аппарат нескольких великих держав служил лишь для того, чтобы снабжать их свежайшей и точнейшей информацией. Больше в смысле воспитания и образования сделать было уже невозможно.

К тому, как это сказалось на Хее, Адамс не имел отношения, но на нем самом преподанные им обоим уроки сказались самым чудовищным образом. Никогда еще он не чувствовал себя таким полным, таким непоправимым невеждой. Казалось, он не знает ровным счетом ничего – блуждает во мраке – проваливается в бездну, а что еще хуже – им владело убеждение, что никто ничего не знает. Его по крайней мере поддерживала механическая вера в ценность некоторых ориентиров, на которые он полагался, – скажем, относительная энергия так называемых „угольных“ держав или относительная инерция „пушечных“, хотя ему было ясно: знай он относительную цену каждому человеку, как знал сокровенные мысли собственного правительства – окажись и царь, и кайзер, и микадо добрыми наставниками, каким оказался Хей, и примись учить его всему, что знали сами, – он все равно ничего бы не знал. Потому что они и сами ничего не знали. И только уровнем их незнания мог он оценить меру своего собственного» (перев. М. Шерешевской).

34

Рассказ «The Small Rain» впервые опубликован в журнале The Cornell Writer в марте 1959 г.

35

…закосить под Восьмой раздел… – Имеется в виду 8-й раздел Положения о прохождении воинской службы с перечислением оснований для увольнения по причине умственной неполноценности.

36

…от Лестера Янга и Джерри Маллигана в «Бёрдленде». – Лестер Янг (1909–1959) – знаменитый тенор-саксофонист и кларнетист эпохи свинга. Джерри Маллиган (1927–1996) – баритон-саксофонист, один из основателей кул-джаза. «Бёрдленд» («Страна птиц») – знаменитый клуб в Нью-Йорке, названный в честь саксофониста Чарли Паркера (1920–1955) по прозвищу Птаха; работал в 1949–1965 гг., в 1986 г. открылся вновь и продолжает работать.

37

НАСПЦН (NAACP – National Association for the Advancement of Colored People) – Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения.

38

…из роты Браво… – Жаргонное наименование роты В, второй роты. Рота С называется рота Чарли и так далее.

39

Каджуны – потомки акадийцев, колонистов из поселения Акадия во Французской Канаде, которые в XVIII в. в период Войны с французами и индейцами были сосланы англичанами в разные колонии Юга. Часть из них живет на юго-западе Луизианы; говорят на акадийском диалекте французского языка.

40

МТИ – Массачусетский технологический институт в Бостоне.

41

…с суховатым выговором жителя Бикон-Хилла. – Бикон-Хилл – фешенебельный район в старинной части Бостона.

42

Ай-кью (IQ – Intelligence Quotient) – коэффициент умственного развития.

43

…попасть в Пойнт… – Имеется в виду академия Вест-Пойнт, самое престижное военное учебное заведение в США.

44

Он читал такие труды, как «Бытие и ничто» и «Форма и ценность современной поэзии»… – «Бытие и ничто» (1943) – основное философское сочинение Ж. П. Сартра (1905–1980), основоположника французского экзистенциализма. «Форма и ценность современной поэзии» («Form and Value in Modern Poetry», 1957) – классическая книга Р. П. Блэкмура (1904–1965), где, в частности, анализировалась поэзия Т. С. Элиота, на отсылках к которой во многом построен рассказ.

45

Ураган, как выяснилось из газеты, полностью смел с лица земли поселок Креол, расположенный на острове или, вернее, на возвышенном участке посреди заболоченной дельты реки, милях в двадцати от Лейк-Чарльз. – Настала пора сказать, что в основу рассказа положены подлинные события. 27 июня 1957 г. ураган Одри разрушил в южной Луизиане город Кэмерон. Все обстоятельства, перечисленные Пинчоном (ошибки метеорологов, множество погибших, участие военных и даже расположение спасателей в студенческом кампусе), соответствуют этому случаю. Форт Таракань в реальности назывался форт Полк. Вот только действие перенесено с конца июня на середину июля.

46

Война – это ад… – Слова генерала Уильяма Текумсе Шермана (1820–1891), командующего Западным театром действий в армии Севера (Гражданская война в США, 1861–1865).

47

Пикник занялся ТСС-3, а Левайн принялся налаживать РЛС-10. – ТСС-3, РЛС-10 – радиорелейные станции.

48

Он как зерно, упавшее на каменистое место, где земля неглубока. / – И когда восходит солнце, – улыбнулся Левайн, – я увядаю и засыхаю. – Ср.: «И учил их притчами много, и в учении Своем говорил им: слушайте: вот, вышел сеятель сеять; и, когда сеял, случилось, что иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то. Иное упало на каменистое место, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока; когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло» (Мк. 4: 2–6).

49

…прямо как на Бурбон-стрит в день получки… – Бурбон-стрит – улица во Французском квартале Нового Орлеана, где сосредоточены бары, ночные клубы и прочие развлекательные заведения.

50

РПК – рядовой первого класса.

51

Меня зовут Крошка Лютик… Прямо водевиль. – Крошка Лютик – прозвище цыганки-торговки миссис Криппс в оперетте У. Гилберта и А. Салливана «Корабль его величества „Фартучек“» (1878).

52

…запел фальшивым тенором песню про студенточку Бетти. / – Заткнись… это не смешно. / – Еле сопротивляешься, а? – «Betty Coed» (1930) – популярный фокстрот Пола Фогарти, исполнявшийся Руди Валле. Героиня песни отправилась в колледж не ради учебы, а чтобы найти мужа.

53

…с тех пор как закончил Городской колледж в Нью-Йорке. – Колледж высшей ступени, входящий в состав Городского университета Нью-Йорка. Основан в 1947 г.

54

Сержант Билко – герой телесериала «Шоу Фила Сильверса» («The Phil Silvers Show», 1955–1959), хитроумный проказник, превративший казарму в игорный дом; роль Билко исполнял Фил Сильверс. При повторных показах сериал часто называли «Сержант Билко». В 1996 г. вышел полнометражный римейк со Стивом Мартином в главной роли.

55

Мой парень заболел… и пошел домой. / – Кабы не милость Божия… – Отсылка к крылатой фразе «Кабы не милость Божия, шел бы так и я»; это сказал участник английской Реформации Джон Брэдфорд (1510–1555), пребендарий собора Святого Павла, глядя из окна своей камеры в Тауэре, как ведут осужденного на казнь.

56

А, наш старый верный друг Натан… («Why, it’s good old reliable Nathan») – Цитируется песня «The Oldest Established» из мюзикла Фрэнка Лёссера на либретто Джо Сверлинга и Эйба Барроуза «Guys and Dolls» («Парни и куколки», 1950); в 1955 г. вышла киноверсия с Марлоном Брандо и Фрэнком Синатрой.

57

«Том Коллинз» – легкий коктейль из джина с лимонным соком и сахаром.

58

…в духе журнальчика «Макколл». – Американский журнал для домохозяек McCall’s выходил в 1873–2002 гг. В 1949–1962 гг. в нем публиковала регулярную колонку бывшая «первая леди» Элеонора Рузвельт.

59

…еще не отданную на поругание Пасифаю. – Пасифая – в греческой мифологии дочь Гелиоса, супруга критского царя Миноса, воспылавшая любовью к быку; в результате этой связи родился Минотавр (чудовище с головой быка).

В расцвете «Жизни» мы объяты смертью. – Отсылка к англиканской заупокойной мессе (эта же строка цитируется у Дж. Джойса в «Улиссе», эпизод 6).

С. 81. – Боже, как я ненавижу дождь. / – Ты прямо как Хемингуэй… – Отсылка к роману Э. Хемингуэя «Прощай, оружие!» (1929), в котором дождь упоминается – как правило, в негативном контексте – без малого полторы сотни раз.

Элиот, наоборот, любил дождь. б…с Странная штука этот дождь… Он может потревожить сонные корни… – Ср.: «Апрель, беспощадный месяц… тревожит / Сонные корни весенним дождем» (Т. С. Элиот. Бесплодная земля. Перев. А. Сергеева).

60

Рассказ «Low-Lands» впервые опубликован в альманахе New World Writing #16 в марте 1960 г.

61

…называл его утробой с видом и… напевал… песенку Ноэля Кауарда… – Ноэль Кауард (1899–1973) – английский драматург, актер, продюсер, композитор и певец, автор песен и музыкальных пьес. Игра слов (womb with a view / room with a view) отсылает к песне Кауарда «Комната с видом» из ревю «This Year of Grace» («Это лето Господне», 1928).

62

…эббингаузовские списки бессмысленных слогов… – Герман Эббингауз (1850–1909) – немецкий психолог-экспериментатор, изучавший закономерности запоминания, для чего разработал метод бессмысленных слогов. Автор монографий «О памяти» (1885), «Основы психологии» (1908).

63

Мондриан, Пит (1872–1944) – нидерландский живописец, один из основателей группы «Стиль», создатель неопластицизма – абстрактных композиций из прямоугольных плоскостей и перпендикулярных линий, окрашенных в основные цвета спектра.

64

…полоумным архитектором из Управления общественных работ годах в тридцатых… – Управление общественных работ – федеральное агентство, созданное администрацией Рузвельта в 1935 г. в рамках Нового курса для облегчения положения безработных; к 1941 г. на таких общественных работах (в основном строительных) было занято 8 миллионов человек.

65

…океан… видится зеленовато-серой пустыней, бесплодной пустошью… – Очередная отсылка (в оригинале буквальная – waste land) к поэме Т. С. Элиота «Бесплодная земля».

66

Флэнджу чудилось, что свалка – это… отдельное королевство, в котором самодержавно правит Болингброк. – Охраняющий свалку негр назван именем Генриха IV Болингброка (1367–1413), короля Англии с 1399 г., основателя династии Ланкастеров.

67

…герцога Виндзорского, объявляющего о своем отречении от престола… – Герцог Виндзорский (1894–1972) – сын короля Георга V, в 1936 г. стал королем Великобритании; в том же году, женившись на разведенной американке Уоллис Симпсон, отрекся от престола в пользу брата, ставшего королем Георгом VI.

68

…«Гинденбурга», объятого пламенем… – Немецкий дирижабль, потерпевший катастрофу в 1937 г.; назван по имени Пауля фон Гинденбурга (1847–1934), военачальника и второго президента Германии (1925–1934).

69

Руби Килер (Этель Хильда Килер, 1909–1993) – американская киноактриса, певица и танцовщица, выступала в мюзиклах 1930-х гг.

70

Гувер, Эдгар Дж. (1895–1972) – создатель и директор ФБР с 1924 по 1972 г. Также может иметься в виду Герберт Кларк Гувер (1874–1964) – 31-й президент США (1929–1933).

71

Макартур, Дуглас (1880–1964) – американский генерал, главнокомандующий силами союзников на Тихоокеанском театре военных действий во Вторую мировую войну и главнокомандующий силами ООН во время Корейской войны.

72

Джек Шарки (Джозеф Пол Зукаускас, 1902–1994) – американский боксер-тяжеловес, стал чемпионом мира в 1932 г.

73

Верлэвей – знаменитая скаковая лошадь, в 1941 г. выигравшая Тройную Корону на дерби в Кентукки.

74

Лорен Бэколл (1924–2014) – американская драматическая киноактриса, успешно снималась с середины 1940-х гг. Прославилась ролями в фильмах Говарда Хоукса «Иметь и не иметь» (1944) и Джона Хьюстона «Большой сон» (1948).

75

…доплыть до авианосца «Отважный» и запинать пару-тройку эрделей. – Эрделями на американском военно-морском сленге называются работники палубной команды авианосца.

76

Они сбежали с грузового корыта «Дейрдре О’Тул»… – Дейрдре – персонаж ирландской мифологии, героиня Уладского цикла.

77

Рассказ «Entropy» впервые опубликован в журнале The Kenyon Review в весеннем выпуске 1960 г.

78

…спасались от сна бензедрином и «Хайдсиком». – Бензедрин – фирменное название амфетамина, синтетического стимулятора центральной нервной системы. «Пипер-Хайдсик» (вар.: «Пайпер-Хайдсик») – шампанское премиум-класса, выпускается домом шампанских вин, основанным Флоренсом-Луи Хайдсиком в 1785 г.

79

АНБ – Агентство национальной безопасности США.

80

…булгур с ягненком… – Булгуром называется крупа из обработанной кипятком, высушенной и раздробленной пшеницы, а также каша или плов из такой крупы. Широко используется на Ближнем Востоке, Кавказе, юге России, Балканах, в Пакистане и на севере Индии.

81

…свой «Ле Дом» на Висконсин-авеню… – Отсылка к «Le Dôme Café» («Café du Dôme») – популярному с 1920-х гг. богемному кафе на Монпарнасе, которое многократно упоминалось в литературе и считалось одним из главных мест встречи американских писателей в Париже.

82

Ратскеллер – типичный для немецких городов ресторан или бар в полуподвале или на первом этаже здания ратуши.

83

…как поет Сара Воан, весна, наверное, немного запоздает. – Имеется в виду песня Фрэнка Лёссера «Spring Will Be a Little Late This Year», написанная для фильма «Рождественские каникулы» («Christmas Holiday», 1944) и спетая там Диной Дурбин. В 1953 г. песню исполнила джазовая певица Сара Воан (1924–1990), после чего композиция стала джазовым стандартом.

84

…«Душечке Сигмы-Хи»… – Студенческое общество Сигма-Хи было основано в Университете Майами в 1855 г. Песню «The Sweetheart of Sigma Chi» написали в 1911 г. Байрон Д. Стоукс и Ф. Дадли Вернор; в 1933 г. и 1946 г. выходили одноименные фильмы-мюзиклы, во втором из них главную роль исполнил Дин Мартин.

85

А каждому настоящему романтику известно, что душа (spiritus, ruach, pneuma)… – Перечислены латинское (spiritus), древнееврейское (ruach) и древнегреческое (pneuma) названия не души, но духа (Божьего).

86

…составляет в фуге года стретто… – Stretto, stretta (ит. «сжатие») – тесное проведение полифонической темы несколькими голосами в фуге (тема вступает в последующем голосе до того, как она закончилась в предыдущем), часто в ускоренном темпе.

87

…звучанию «Богатырских ворот». – «Богатырские ворота. В стольном городе во Киеве» – последняя (10-я) пьеса фортепианной сюиты Модеста Мусоргского «Картинки с выставки» (оп. 11, 1874), оркестрованной в 1922 г. Морисом Равелем.

88

…руссоистскую фантазию оранжерейных джунглей… – Имеется в виду не франко-швейцарский философ Жан-Жак Руссо (1712–1778), проповедник «первобытного блаженства» в противовес «культурному обществу», а французский художник-примитивист Анри Руссо (1844–1910) по прозванию Таможенник; его фантастические пейзажи, навеянные экзотикой далеких стран, отличаются ярким, пестрым колоритом.

89

Ее звали Обада; полуфранцуженка-полуаннамитка… – Aubade (фр.) – утренняя серенада. Аннам – историческая область в центральном Вьетнаме; название употреблялось до середины XX в.

90

Три поколения назад Генри Адамс в ужасе смотрел на Энергию; Каллисто испытывал то же по отношению к Термодинамике, внутренней жизни этой энергии, осознавая, подобно своему предшественнику, что Святая Дева и динамо-машина олицетворяют собой как любовь, так и энергию… – Ср.: «Для Ленгли динамо-машина означала не более чем искусное устройство для передачи тепловой энергии… Адамс же видел в динамо-машине символ бесконечности. По мере того как он привыкал к огромной галерее, где стояли эти сорокафутовые махины, они становились для него источником той нравственной силы, каким для ранних христиан был крест. б…с Как символ ли или как энергия, но Святая Дева оказала величайшее из всех известных воздействий на западный мир, побуждая человека к деятельности больше, чем любая другая сила, естественная или сверхъестественная. б…с Мадонна ответствовала… б…с Если ты пришел сюда в поисках Христа, то, праведник ты или грешник, двери тебе открыты. Я и он – едины. Мы – Любовь. Другие энергии, коих у бога бесчисленное множество, нас не касаются, главным образом потому, что забота наша целиком о человеке, а человеку бесконечное должно оставаться неведомым» (Г. Адамс. Воспитание Генри Адамса. Перев. М. Шерешевской). Также см. примеч. к с. 22.

91

Лимб – в средневековом католическом богословии место пребывания душ, не попавших ни в рай, ни в ад, ни в чистилище (например, добродетельных людей, умерших до пришествия Иисуса, или некрещеных младенцев). У Данте это первый круг ада, что дало название роману А. Солженицына «В круге первом» (1968).

92

Эрл Бостик (1913–1965) – альт-саксофонист, игравший свинг и ритм-блюз.

93

Кичи лофас а шегитбе… – «Kitchi lofass a shegitbe» – искаженная передача грубого венгерского ругательства «Kicsi lofasz a seggedbe», означающего «маленький конский член тебе в жопу».

94

Purche porti la gonnella, voi sapete quel che fa («Ни одна, что носит юбку, не минует рук его»). – Финал арии Лепорелло «Эх, откажитесь вы!» из оперы Моцарта «Дон Жуан, или Наказанный развратник» (действие I, картина 2).

95

…дуновение «Арпеж»… – Духи и туалетную воду «Arpège» (фр. «Арпеджио») с характерным цветочным ароматом компания «Lanvin» выпускает с 1927 г.

96

…столкнувшись со взглядами Гиббса на вселенную… – Выдающийся американский физик-теоретик Джосайя Уиллард Гиббс (1839–1903), один из основоположников термодинамики и статистической механики, обобщил принцип энтропии, применяя второе начало термодинамики к широкому кругу процессов. Также см. примеч. к с. 24.

97

…теорему Клаузиуса, которая утверждает, что энтропия изолированной системы постоянно возрастает. – Немецкий физик Рудольф Юлиус Клаузиус (1822–1888) одновременно с Уильямом Томсоном дал первую формулировку второго начала термодинамики: «Теплота не может сама собою перейти от более холодного тела к более теплому». Теорема Клаузиуса представляет собой математическое объяснение второго начала термодинамики: для обратимых процессов сумма приведенных количеств теплоты при переходе системы из одного состояния в другое не зависит от формы пути перехода; то есть при необратимых процессах энтропия может только возрастать, а при обратимых остается неизменной.

98

…Гиббс и Больцман использовали при обосновании этого принципа методы статистической механики… – Австрийский физик Людвиг Больцман (1844–1906), основоположник статистической механики и молекулярно-кинетической теории, в 1872 г. установил Н-теорему, выражающую закон возрастания энтропии для замкнутой системы, и показал статистический характер второго начала термодинамики, связав энтропию замкнутой системы с числом микросостояний, реализующих данное макросостояние.

99

…подобно Макиавелли, он полагал, что соотношение сил virtù и fortuna составляет пятьдесят на пятьдесят… – Ср.: «И однако, ради того, чтобы не утратить свободу воли, я предположу, что, может быть, судьба распоряжается лишь половиной всех наших дел, другую же половину, или около того, она предоставляет самим людям. Я уподобил бы судьбу бурной реке, которая, разбушевавшись, затопляет берега, валит деревья, крушит жилища, вымывает и намывает землю: все бегут от нее прочь, все отступают перед ее напором, бессильные его сдержать. Но хотя бы и так, – разве это мешает людям принять меры предосторожности в спокойное время, то есть возвести заграждения и плотины так, чтобы, выйдя из берегов, река либо устремилась в каналы, либо остановила свой безудержный и опасный бег? То же и судьба: она являет свое всесилие там, где препятствием ей не служит доблесть, и устремляет свой напор туда, где не встречает возведенных против нее заграждений» (Н. Макиавелли. Государь. Перев. Г. Муравьевой).

100

…молодое поколение взирает на Мэдисон-авеню с тем же унынием, с каким его собственное некогда смотрело на Уолл-стрит… – На Мэдисон-авеню в Нью-Йорке сосредоточены рекламные агентства, на Уолл-стрит – банки, биржа и прочие финансовые учреждения.

101

…кто сильнее, Сэл Минео или Рики Нельсон. – Актер Сэл Минео (Сальваторе Минео-мл., 1939–1976) и певец Рики Нельсон (Эрик Хилльярд Нельсон, 1940–1985) были подростковыми кумирами 1950-х гг.; Минео прославился ролью в фильме Николаса Рэя «Бунтарь без причины» (1955), а Нельсон исполнял облегченную разновидность рок-н-ролла и рокабилли.

102

…послали в Оук-Ридж со спецзаданием. Что-то насчет Манхэттенского проекта. Возился со всей этой гадостью и в один прекрасный день хватанул рентгенов. – Штаб-квартира Манхэттенского проекта, занимавшегося разработкой первой американской атомной бомбы, находилась в пустынном районе Блэк-Оук-Ридж (вар.: Блэк-ок-ридж) около города Оук-Ридж (вар.: Ок-Ридж), штат Теннесси.

103

И Темпл Дрейк, изможденная и отчаявшаяся в маленьком парижском парке в финале «Святилища». – В финале романа Уильяма Фолкнера «Святилище» (1931), в последних двух абзацах, действие неожиданно перемещается из вымышленного округа Йокнапатофа, штат Миссисипи, в Париж: «Был хмурый день, хмурое лето, хмурый год. Люди ходили по улицам в пальто. Темпл с отцом прошли в Люксембургском саду мимо сидящих с вязаньем женщин в шалях… б…с В павильоне оркестранты в небесно-голубой армейской форме играли Массне, Скрябина и Берлиоза, напоминающего ломоть черствого хлеба с тонким слоем искаженного Чайковского… б…с Темпл закрыла пудреницу и, казалось, следила взглядом из-под новой, щегольской шляпки за волнами музыки, растворяясь в этих медных звуках, летящих над бассейном, над полукругом деревьев, где на темном фоне задумчиво стояли в потускневшем мраморе безжизненные невозмутимые королевы, и дальше, к небу, лежащему распростертым и сломленным в объятьях сезона дождей и смерти» (перев. Д. Вознякевича).

104

«Ночной лес». – Роман «Nightwood» американская писательница-модернистка Джуна Барнс (1892–1982) – одна из ключевых фигур межвоенного космополитичного Парижа, друг Джеймса Джойса, Эзры Паунда, Гертруды Стайн и т. п. – выпустила в 1936 г.; редактором романа был Т. С. Элиот, также написавший к нему предисловие. «Ночной лес» повлиял на творчество Карен Бликсен, Трумена Капоте, Анаис Нин; роман превозносили Дилан Томас и Уильям Берроуз.

105

…после Пасхендале, после Марны? – Около бельгийского города Пасхендале и французской реки Марны происходили долгие позиционные сражения Первой мировой войны.

106

…юнцах, пытавшихся подражать Вернону Кастлу… – Вернон Кастл (Уильям Вернон Блит, 1887–1918) – знаменитый танцор и учитель танцев, популяризатор фокстрота и регтайма, выступавший со своей женой Ирен Кастл (Ирен Фут, 1893–1969) и прославившийся в бродвейских мюзиклах Ирвинга Берлина. В 1939 г. о супругах Кастл выпустили биографический фильм «История Вернона и Ирен Кастл» с Фредом Астером и Джинджер Роджерс в главных ролях.

107

…помнишь своего однофамильца. Помнишь Джерри…. «Я запомню апрель»… «Любовь на продажу». б…с …Маллиган, Чет Бейкер… б…с Баритон-сакс… – Баритон-саксофонист Джерри Маллиган упоминался выше (см. примеч. к с. 40). «Я запомню апрель» («I’ll Remember April») – джазовый стандарт Джина де Пола, написанный в 1941 г.; исполнялся и Маллиганом, и «принцем кул-джаза» трубачом Четом Бейкером (1929–1988). «Любовь на продажу» («Love for Sale») – песня Коула Портера из мюзикла «The New Yorkers» («Жители Нью-Йорка», 1930).

108

Мингус, Чарльз (1922–1979) – знаменитый джазовый контрабасист и композитор, работавший на стыке хард-бопа, фри-джаза, госпела и академической музыки.

109

Джон Льюис (1920–2001) – пианист и композитор, лидер The Modern Jazz Quartet.

110

«Эти глупости» («These Foolish Things (Remind Me of You)») – песня Джека Стрейчи на слова Эрика Машвица (под псевдонимом Хольт Марвелл), джазовый стандарт; написана в 1935 г.

111

«Форрестол» – головной корабль из серии тяжелых авианосцев «Форрестол», вступил в строй в 1955 г. Назван в честь Джеймса Форрестола (1892–1949), министра обороны США (1947–1949), одного из авторов концепции «советской угрозы». Форрестол сошел с ума и выбросился в окно в ужасе перед советским вторжением.

112

…в беннингтоновской майке… – То есть в майке с эмблемой Беннингтон-колледжа – частного гуманитарного колледжа, основанного в Беннингтоне, штат Вермонт, в 1932 г.

113

Морра – итальянская игра: игроки поочередно угадывают количество пальцев, которые покажет партнер. Зародилась в Древней Греции, а в Древнем Риме стала настолько популярна, что вошла в поговорку для обозначения честного человека; эту поговорку Петроний упоминает в «Сатириконе»: «Помню я Сафиния. Жил он – я еще мальчишкой был – вот тут, у старых ворот: перец, а не человек, куда бы ни пошел, земля под ним горела! Но прямой, но надежный, друзьям друг – с таким можно впотьмах в морру играть» (перев. под ред. Б. Ярхо).

114

…славные морские волки с брига «Леденец»… – Отсылка к песне Ричарда Уайтинга и Сидни Клэра «On a Good Ship Lollipop», исполненной шестилетней Ширли Темпл в фильме «Сияющие глазки» («Bright Eyes», 1934). При этом корабль в песне имеется в виду воздушный и поется она на борту самолета.

115

Как если бы я пересылал ей жизнь, чувство жизни. – Исследователь творчества Пинчона Чарльз Холландер видит в заключительной реплике Каллисто аллюзию на работу испанского писателя и философа-экзистенциалиста Мигеля де Унамуно «О трагическом чувстве жизни у людей и народов» (1913). По мнению Холландера, повышенная концентрация испанизмов в рассказе явно не случайна. Так, в странно испанской фамилии «бывшего борца за свободу Венгрии» Шандора Рохаса он видит отсылку сразу к двум испанским драматургам-классикам: Фернандо де Рохасу (ок. 1465–1541), автору ренессансной пьесы «Селестина. Трагикомедия о Калисто и Мелибее» («La Celestina. La Tragicomedia de Calisto y Melibea») и Франсиско де Рохасу Соррилье (1607–1648), одному из ярких представителей жанра «комедии глупцов». Соответственно, и действие рассказа делится на две части: наверху – поэтическая драма, а внизу – комедия глупцов. В той же статье «Pynchon’s Politics: The Presence of an Absence» («Политика Пинчона: Присутствие отсутствия»), опубликованной в журнале Pynchon Notes (выпуск 26–27, 1990), Холландер предлагает еще несколько ключей к рассказу, находя их в пласте фольклорных ассоциаций: «Золотая ветвь» Джеймса Фрэзера (где анализируется запрет царю, отвечающему за порядок природных явлений, покидать свое жилище) и сказка «Беглый солдат и черт» из сборника А. Н. Афанасьева (на основе которой Стравинский написал упомянутую в рассказе оперу-балет «История солдата»).

116

…пока странная колеблющаяся доминанта их разделенных жизней не разрешится в тонику тьмы… – Доминанта (лат. dominans – господствующий) – пятая ступень мажорного или минорного лада, а также аккорд, построенный на этой ступени; как правило, переходит (разрешается) в тонику. Тоника (греч. tonos – основной) – главный устойчивый звук лада (I ступень гаммы), а также мажорное или минорное трезвучие, построенное на первой ступени лада; вызывает ощущение завершенности при окончании на нем мелодии или ее части.

117

Повесть «Under the Rose» впервые опубликована в альманахе The Noble Savage #3 в мае 1961 г. Значительно переработанная, превратилась в третью главу романа «V.» (1963).

118

Под розой. – По секрету, в тайне. Роза у древних римлян была эмблемой тайны. Если розу подвешивали к потолку над пиршественным столом, то все, что «под розой» говорилось и делалось, не должно было разглашаться.

119

…в 83-м… собралась едва ли не вся шпионская братия – и ждала. Падения Хартума… – Столица Судана Хартум была захвачена махдистами в 1884–1885 гг. и отвоевана англичанами в 1898 г.

120

Мухаммед Али (1769–1849) – египетский паша, добившийся независимости Египта от Османской империи.

121

Маргит – курорт в Великобритании (графство Кент).

122

…увидеть развалины Фив в Луксоре. – Фивы – древняя столица Египта. Луксор – город к югу от Каира, частично расположенный на территории древних Фив.

123

Pazzo son! б…с Guardate, come io piango ed imploro… б…с …Кремонини пел де Гриё. б…с «Come io chiedo pietà!» – Цитируется ария кавалера де Гриё из III акта оперы Джакомо Пуччини «Манон Леско». Джузеппе Кремонини (Джузеппе Бьянки; 1866–1903) – знаменитый оперный певец из Кремоны, в 1893 г. выбранный для премьерного исполнения «Манон Леско» (в Театро-Реджо – Королевском театре в Турине).

124

Телеологический аргумент – довод в пользу существования Бога, основанный на разумности и совершенстве наблюдаемого мира.

125

Сирдар Китченер, новый колониальный герой Англии, недавно одержавший победу при Хартуме, продвинулся на четыреста миль ниже по Белому Нилу… – Сирдар – главнокомандующий англо-египетской армией. Горацио Герберт Китченер Хартумский (1850–1916) – английский фельдмаршал; в 1892 г. стал главнокомандующим англо-египетской армией и в 1898 г. привел войска к форту Фашода.

126

Генерал Маршан, по слухам, болтался поблизости. – Жан Батист Маршан (1863–1934) – французский военный и исследователь; после экспедиции в Нигер, Западный Судан и Берег Слоновой Кости он едва избежал столкновения с англичанами, оккупировав Фашоду.

127

Мсье Делькассе… – Теофиль Делькассе (1852–1923) – французский министр иностранных дел (1898–1905 и 1914–1915), один из создателей европейской союзнической системы, сложившейся к Первой мировой войне.

128

Россия в случае войны поддержит Францию, а у Англии временно возобновились дружественные отношения с Германией, читай – также с Италией и Австрией. – Описываемые события получили название Фашодского инцидента. Вызванный ими кризис длился до 1905 г., когда была создана Антанта и заключен союз между Англией и Францией. Пинчон рассматривает Фашодский инцидент как события, которые могли привести – но не привели – к началу мировой войны.

129

…флибустьерскую ловкость лорда Палмерстона. – Генри Джон Палмерстон (1784–1865) – английский государственный деятель, либерал, ставший апологетом британского национализма. Много лет являлся министром иностранных дел и премьер-министром.

130

…лорд Кромер, британский генеральный консул в Каире, весьма искусный и достаточно осторожный дипломат… – Ивлин Бэринг, первый граф Кромер (1841–1917) – британский дипломат и политический деятель, бывший генеральным консулом в Египте в 1883–1907 гг. Фактически создал современную египетскую государственность. В частности, благодаря ему было подавлено восстание махдистов в 1887 г., что привело к десяти спокойным годам.

131

…когда махдисты хлопнули генерала Гордона. – Чарльз Джордж Гордон (1833–1885), прозванный Китайским Гордоном, – британский генерал, ставший национальным героем благодаря своим подвигам в Китае и героически погибший после захвата махдистами Хартума.

132

…представлении, которое мы устроили с доктором Джеймсоном и бурами… – Баронет сэр Линдер Старр Джеймсон (1853–1917), южноафриканский государственный деятель, печально прославился неудачным походом в Трансвааль с целью свержения правительства буров.

133

Что-то произошло… в Спишеране… – На территории эльзасской коммуны Спишеран на северо-востоке Франции, у границы с Германией, 6 августа 1870 г. произошло одно из решающих сражений Франко-прусской войны; французская армия потерпела поражение и, отступив, открыла прусской армии путь на Мец и Париж.

134

…ресторан Финка для него мало чем отличался от «Вуазена». – «Вуазен» – знаменитый парижский ресторан XIX в.

135

…Порта была для него частью западного мира. – Порта – название султанской Турции.

136

…«Промышленная демократия» Сидни Дж. Уэбба. – Сидни Джеймс Уэбб, барон Пассфильд (1859–1947) – британский политический деятель и экономист, видный член Фабианского общества; оказал значительное влияние на лейбористское движение. Книгу «Промышленная демократия», написанную совместно с женой, Беатрисой Уэбб (1858–1943), выпустил в 1897 г.

137

…спеть даже «та-ра-ра-бум-ди-я». – Эстрадная песня «Ta-ra-ra Boom-der-ay!», впервые прозвучавшая в водевиле Генри Дж. Сэйерса «Смокинг» (1891), стала широко известна в исполнении британской певицы и танцовщицы Лотти Коллинз. Отсылки к популярной мелодии встречаем в литературе: у Р. Киплинга в стихотворении «Холерный лагерь» (1896) этой песенкой пастор развлекает умирающих (ср. перевод А. Сендыка: «Ти-ра-ри-ра, ра-ри-ра-ти!»), а у А. Чехова в «Трех сестрах» (1891) бессмысленный набор звуков трансформируется в знаменитый рефрен «Та-ра-ра-бумбия… сижу на тумбе я».

138

Драгоман – проводник или переводчик на Ближнем Востоке.

139

В отличие от Константина перед битвой, он не мог сейчас допустить, чтобы дуга вдруг превратилась в знак. – Имеется в виду Константин I (270/288–337), римский император (306–337), способствовавший распространению христианства в империи и за ее пределами. В хрониках упоминается видение «солнечного креста», явившееся в небе в 312 г. перед битвой Константина с Максенцием, его соперником в борьбе за власть; все сочли это дурным знамением, однако ночью Константину явился Христос и благословил его, так что Константин сделал хоругвь в форме креста, победил и стал распространять христианство.

140

Очертания колокола… Внутри – невидимый язычок. Звонили по Порпентайну (хотя он об этом не вполне подозревал). – Ср.: «…смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не посылай узнать, по ком звонит колокол: он звонит по тебе» (Дж. Донн. Обращения к Господу в час нужды и бедствий. Медитация XVII. Перев. А. Нестерова).

141

…миновали дворец хедива… б…с …вице-султанского дворца. – Титул хедива носил египетский вице-султан в период зависимости Египта от Османской империи (1867–1914).

142

Повесть «The Secret Integration» впервые опубликована в журнале The Saturday Evening Post в декабре 1964 г.

143

…Беркширский мужской колледж, созданный по образцу Уильямс-колледжа, только поменьше. – Частный гуманитарный Уильямс-колледж был основан в Уильямстауне, Массачусетс, в 1793 г. и, по рейтингу журнала «Форбс», находится на 9-м месте среди лучших американских колледжей.

144

…Гровер накануне прочитал книжку Виктора Эплтона «Том Свифт и его магическая камера». Он как бы случайно постоянно натыкался на книжки про Тома Свифта… – Произведения о юном гении-изобретателе Томе Свифте выпускались издательским синдикатом Стратемейера под коллективным псевдонимом Виктор Эплтон с 1903 г. (отдельными книгами – с 1910 г.). В 1954–1971 гг. под псевдонимом Виктор Эплтон II выходили книги о Томе Свифте-мл., сыне исходного Тома Свифта.

145

…бетонным бюстом Альфа Лэндона… – Альфред Моссман Лэндон (1887–1987), заработавший многомиллионное состояние в нефтяной промышленности, был в 1932–1937 гг. губернатором Канзаса, а в 1936 г. – кандидатом от Республиканской партии на президентских выборах, с большим отрывом проиграв шедшему на второй срок Рузвельту.

146

…стулом от Миса ван дер Роэ… – Имеется в виду модель стула «Барселона», созданная знаменитым немецким архитектором и дизайнером Людвигом Мисом ван дер Роэ (1886–1969) в 1929 г. для немецкого павильона международной выставки в Барселоне. Ван дер Роэ, директор школы Баухауз в 1930–1933 гг., с 1938 г. жил и работал в Чикаго, где возглавлял кафедру архитектуры Иллинойсского технологического института.

147

Мать стояла, зажав голубую трубку телефона «Принцесса»… – Телефон модели «Принцесса», позиционировавшийся как компактный аппарат для домохозяек, выпускался компанией «Белл» в различных модификациях с 1959 до 1994 г.

148

…голос радиста с торгового судна в открытом море, когда позволяла та штука в небе, слой Хевисайда. – Слоем Кеннелли – Хевисайда называется область ионосферы на высоте 90–120 км, в силу высокой концентрации свободных носителей заряда способствующая отражению средних и коротких радиоволн. Гипотезу о существовании ионосферы выдвинул в 1902 г. английский физик Оливер Хевисайд (1850–1925).

149

…записки с подписью «Фантом»… – Имеется в виду герой комиксов Ли Фалька, выходящих с 1936 г. (сам Фальк продолжал писать сценарии всех выпусков до своей смерти в 1999 г.). Фантом носит фиолетовый костюм с черной маской, похожей на маску Зорро, и не имеет сверхспособностей; со злодеями он борется, полагаясь на свой интеллект, физическую подготовку и техническое оснащение.

150

АУР (PTA – Parent Teacher Association) – Ассоциация учителей и родителей (вар.: Ассоциация родителей и учителей).

151

…воровали из магазина мышеловки, а потом развлекались, швыряя их во взведенном состоянии друг в друга где-нибудь на пустыре. – Ср.: «На палубе он заметил мышеловку, осторожно взял ее и метнул вдоль прохода. Та ударилась в переборку и разрядилась с громким ТРЕСЬ» (Т. Пинчон. V. Глава первая. Перев. М. Немцова).

152

…основал культ Полоумной Сью Данэм в честь легендарной и прекрасной бродяжки, которая в прошлом веке носилась по окрестным холмам, подменяла младенцев, устраивала пожары и, по сути, могла считаться святой покровительницей всей их компании. – Ср.: «Эми Спру, семейная ренегатка, в 23 года ударилась в антиномизм и носилась по всему Беркширу, как ненормальная, опередив Полоумную Сью Данэм на 200 лет, крала младенцев, в сумерках скакала верхом на коровах, на горе Снодда приносила в жертву кур» (Т. Пинчон. Радуга тяготения. Перев. А. Грызуновой, М. Немцова). Имеется в виду, судя по всему, реальная личность, описание которой Пинчон позаимствовал почти дословно из краеведческого сборника «Беркширские горы» («The Berkshire Hills»), опубликованного в 1939 г. Также см. с. 33.

153

…под кодовым названием операция «Спартак», на которое Гровера вдохновил одноименный фильм….корчил кирк-дугласовскую физиономию. – Имеется в виду фильм Стэнли Кубрика «Спартак» (1960), снятый по одноименному роману (1951) Говарда Фаста; в главных ролях Кирк Дуглас, Лоренс Оливье, Питер Устинов, Чарльз Лоутон, Тони Кёртис, Джин Симмонс. Фильм, номинированный на шесть второстепенных «Оскаров» и получивший четыре, стал символом окончания эпохи маккартизма: снятый по роману писателя, известного коммунистическими убеждениями, это был также первый фильм, где сценарист Далтон Трамбо, одна из жертв «охоты на ведьм», после долгого перерыва снова фигурировал в титрах под собственным именем.

154

Абаттуар (abattoir) – скотобойня.

155

…усадеб Позолоченного века… – Имеется в виду эпоха быстрого послевоенного роста экономики в США, 1870–1880-е гг.; название периоду дал сатирический роман Марка Твена «Позолоченный век» (1873), написанный в соавторстве с Чарльзом Уорнером.

156

…лес короля Ёрью, названный так в честь претендента на престол, который в середине тридцатых бежал сюда от безумия, охватившего в те годы Европу вместе с его собственным игрушечным государством, и, как гласила легенда, за ведерко брильянтов приобрел всю эту недвижимость. б…с Говорили также, что у короля было три (некоторые утверждали, четыре) жены, одна официальная, а остальные состоящие с ним в морганатическом браке… – Ср.: «…Ёрью – претендент, однако истинный король, ибо крайне сомнительная ветвь семьи узурпировала трон в 1878-м, в интригах вокруг Бессарабии, – Ёрью в старомодном фраке с золотыми галунами, что блестят на рукавах, склоняется к ней под дождем, дабы навеки исцелить от царственной золотухи, и выглядит он в точности как на ротогравюре, его прелестная Хрисула на пару шагов позади…» (Т. Пинчон. Радуга тяготения. Перев. А. Грызуновой, М. Немцова). Образ Ёрью (Yrjö созвучно англ. «your Jew» – «твой еврей») отсылает к биографии румынского короля Кароля II (1893–1953), в разное время женатого на простолюдинке Зизи Ламбрино, принцессе Елене Греческой и еврейке Магде Лупеску. Смещенный в результате переворота 1940 г., отрекся от престола и покинул страну вместе с Лупеску и множеством ценностей.

157

…Джея Гулда и его партнера – веселого беркширского коробейника Алмазного Джима Фиска. – «Бароны-разбойники» Джей Гулд (1836–1892) и Джеймс Фиск-мл. (1835–1872) прославились рейдерством на железных дорогах и спекуляциями на рынке золота, которые привели к обвалу на Нью-Йоркской фондовой бирже, известному как «Черная пятница» (24 сентября 1869 г.).

158

…бал-маскарад в честь кандидата в президенты Джеймса Г. Блейна… – Джеймс Гиллеспи Блейн (1830–1893) – лидер умеренной реформистской фракции Республиканской партии, спикер Палаты представителей (1869–1875), дважды госсекретарь США (1881, 1889–1892); был кандидатом в президенты в 1884 г., но проиграл демократу Гроверу Кливленду.

159

…пролежавший там несколько десятилетий ящик лимонада «Мокси»… – Лимонад «Moxie» был одним из первых в США газированных напитков, выпускавшихся промышленно: с 1876 г. в Лоуэлле, штат Массачусетс, как тонизирующее средство «Moxie Nerve Food», продававшееся в аптеках, а с 1884 г., с добавлением в рецептуру газированной воды, – как лимонад «Beverage Moxie Nerve Food», продававшийся и в розлив, и в бутылках. Характерным горьковатым вкусом этот напиток обязан экстракту корня горечавки, что неоднократно обыгрывается и в другом произведении Пинчона – романе «Радуга тяготения», например: «Семявин льет энциан в чашки свежезаваренного чая. б…с Гос-споди, на вкус – прям как „Мокси“»; «…жестяных рекламных щитов „Мокси“, горечавной и пасленовой, как сам ее вкус, который впаривают с обветренных стен амбаров…» (перев. А. Грызуновой, М. Немцова). В начале 1960-х гг., когда происходит действие рассказа, юмористический журнал комиксов MAD устроил кампанию под лозунгом «Mad about Moxie» («Без ума от „Мокси“»), что привело к росту продаж полузабытого с 1930-х гг. напитка. С 2018 г. бренд «Мокси» принадлежит компании «Кока-кола».

160

Мишка Йоги – антропоморфный медведь, герой мультфильмов студии «Ханна-Барбера», выходивших с 1958 г., а также видеоигр, комиксов и ряда полнометражных постановок.

161

…на старой пожарной машине «ляфранс»… – Тракстон Слокум Ляфранс основал компанию «LaFrance Manufacturing Company», выпускавшую противопожарное оборудование, в городе Эльмира, штат Нью-Йорк, в 1873 г., а в 1903 г. она была переименована в «American LaFrance Fire Engine Company». Закрылась в 1984 г., но затем торговая марка «LaFrance» дважды воскрешалась: с 1995 г. под эгидой даймлеровского филиала «Freightliner», а с 2005 г. – инвестиционной компании «Patriarch Partners». В 2014 г. закрылась окончательно.

162

Джилл… ходила на горку с Джеком… – Отсылка к известному детскому стихотворению. В переводе С. Маршака:

Идут на горку Джек и Джилл,

Несут в руках ведерки.

Свалился Джек и лоб разбил,

А Джилл слетела с горки.

163

…вокруг залива Монтерей… б…с …вина там море, в этой самой долине, забыл, как называется. – Имеется в виду долина Кармел (где в городе Кармел-у-моря жил друг Пинчона писатель и музыкант Ричард Фаринья, которому посвящена «Радуга тяготения»).

164

…фильм с Джоном Уэйном… «Кровавая аллея»… – Приключенческий фильм Уильяма Уэллмена и Джона Уэйна «Blood Alley» с Уэйном и Лорен Бэколл в главных ролях, выпущенный в 1955 г. и рассказывающий о китайских повстанцах, которые спасают из рук местных коммунистов капитана американского торгового судна, чтобы тот помог им угнать старый речной пароход и бежать на нем в Гонконг.

165

Я увидел, как в кошмаре: не отмажешься – призыв. / И со страху полысел весь, как повестку получил. / Мне сказали: «Ты нам нужен, недобор таких чудил». / И вот он уже, КМБ. – Переделка первого куплета «Боевого гимна республики» – американской патриотической песни, написанной Джулией Уорд Хау в 1861 г. на мелодию аболиционистской песни «Тело Джона Брауна» и ставшей неофициальным гимном армии северян в Войне Севера и Юга. Начинался «Боевой гимн» так:

Я увидел, как во славе сам Господь явился нам,

Как Он мощною стопою гроздья гнева разметал,

Как Он молнией ужасной обнажил меча металл.

Он правды держит шаг.

166

КМБ – курс молодого бойца.

167

…торговцем по имени Арти Когномен. – Когноменом (от лат. cognomen – прозвание) называлось фамильное имя у римлян, стоявшее на третьем месте после имени собственного и имени рода.

168

…в программе Хантли и Бринкли… – Чет Хантли (Честер Роберт Хантли, 1911–1974) и Дэвид Макклюр Бринкли (1920–2003) в 1956–1970 гг. вели на канале Эн-би-си самую высокорейтинговую программу вечерних новостей «The Huntley-Brinkley Report» («Доклад Хантли и Бринкли»).

Content

Томас Пинчон
Нерадивый ученик

Предисловие

Мелкий дождь

К низинам низин

Энтропия

Под розой

Секретная интеграция

Примечания