Микита Франко

Окна во двор

© Микита Франко, 2022

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2022

© luviiilove, иллюстрация на обложке, 2022

© Сергей Горбатов, леттеринг, 2022

Если вы или ваши близкие столкнулись с наркотической или алкогольной зависимостью, вы можете обратиться за помощью в один из фондов, перечисленных ниже:

Благотворительный фонд «Гуманитарное действие»[1]: www.haf-spb.org

Благотворительный фонд «Диакония»: www.diaconiafond.ru

Благотворительный фонд «Мост жизни»: www.mostzhizni.ru

Благотворительный фонд «Независимость»: www.nezavisimost-fond.ru

Почему ты плачешь? – Так. —

Плакать так смешно и глупо.

Зареветь, не кончив супа!

Отними от глаз кулак!

Если плачешь, есть причина.

Я отец, и я не враг.

Почему ты плачешь? – Так. —

Ну какой же ты мужчина?

Отними от глаз кулак!

Что за нрав такой? Откуда?

Рассержусь, и будет худо!

Почему ты плачешь?  – Так.

Марина Цветаева

Пролог

Бум.

Тш-ш-ш-ш.

Бум.

Тш-ш-ш-ш.

Без перерыва. Уже целых пять минут.

Ваня стоял на ступеньке, перед подъездом, и возил свой маленький чемодан туда-сюда: со ступеньки вниз, на асфальт, потом, елозя колесами по бетону, затаскивал его обратно, на лестницу, и опять сбрасывал вниз.

Бум.

Тш-ш-ш-ш.

Бум.

– Хватит. – Лев положил руку на чемодан, препятствуя следующему движению.

– Я не хочу ехать, – проканючил Ваня.

– Значит, полетишь.

– Лететь я тоже…

– Хватит. – На этот раз Лев использовал взгляд: поймал бегающие Ванины глазки и заставил их замереть на месте.

Мальчик замолчал и отпустил ручку чемодана. Лев, как бы удостоверившись, что младший его понял, шагнул в сторону. Обернулся на Мики: тот сидел на скамейке, неотрывно глядя в телефон, и быстро-быстро стучал по экрану большими пальцами. Лев вздохнул: хорошо, что он пока молчит. Когда заговорит, он тоже скажет…

– Че там, долго еще?

Ну вот, заговорил.

Поднявшись со скамейки, Мики повернулся ко Льву, адресуя свое «че там» ему. Льва взбесило это «че».

Он скучал по прежней версии Мики, по спокойному и боязливому малышу, который видел в нем, во Льве, супергероя. Теперь перед ним стояло лохматое существо со скрипуче-ломким голосом (который то и дело давал петуха); смотрело из-под отросших соломенных волос нагловатыми глазами и, казалось, не видело авторитета ни во Льве, ни в ком бы то ни было еще.

В прошлом месяце этому существу исполнилось пятнадцать. Лев тогда выдохнул с облегчением: целый год он опасался, что рубеж в четырнадцать лет парень не перейдет. То был странный, иррациональный, почти мистический страх. Он забыл, что в пятнадцать становишься еще сложнее.

Лев не успел ответить на это «че» – из подъезда вышел Слава. Он задержался: перекрывал воду и запирал дверь. Его появление стало ответом.

– Такси подъедет через две минуты, – коротко сообщил он, бросив взгляд на экран смартфона.

Ваня с новой силой принялся ныть, на этот раз перед Славой.

– Я не хочу-у-у е-е-еха-а-ать!

– Останешься с бабушкой и собакой? – предложил Слава, видимо уверенный, что тот не согласится.

Ваня же просиял:

– Давайте!

– Нет.

Мальчик поник, а старший сын неожиданно поддержал родителей:

– Ваня, прекрати ныть.

Лев удивился этой реплике, но следующая расставила все по местам:

– Я тоже не хочу ехать, но я ж молчу.

– Уже не молчишь!

– А до этого молчал.

– Ну и терпила.

– Э, слышь!..

Ваня показал Мики язык, Мики перехватил его локтем за шею, Ваня заорал, Мики захохотал, Лев сказал:

– Хватит!

Мальчики как по команде отпрянули друг от друга. Ваня принялся тереть шею под воротником футболки и обиженно зыркать на брата. Мики хихикал. Лев почувствовал себя странно: неужели он больше ничему не научился в этом родительстве, кроме как «хватит»?

Ребята забрались на заднее сиденье подъехавшего такси; Лев остановился возле багажника, чтобы загрузить сумки. Слава встал рядом, хотя его помощь была не обязательна, и сказал так, что слышал только Лев:

– Я чувствую себя странно от того, как они сопротивляются.

Лев подумал: «Я чувствую себя так же». Но вслух сказал:

– Забей. Мы взрослые, нам виднее.

Он взялся за крышку багажника, чтобы захлопнуть, а Слава, перехватив, остановил ее в движении.

– Последняя возможность передумать.

Лев усмехнулся:

– Почему? Можно будет передумать в аэропорту.

Он пытался шутить, но Слава смотрел серьезно, и Лев сказал ему то, что тот хотел слышать больше всего:

– Все нормально. Я не передумаю. Поехали.

* * *

Три года назад, когда они обсуждали это впервые, он сказал ему то же самое.

«Надо валить», – первое, что он услышал от Славы в тот поздний вечер на кухне, где они общались вполголоса, чтобы не разбудить Мики. Несколько часов назад, вернувшись из полицейского участка, их сын поведал им свою версию случившегося.

Илья, его одноклассник, обидно шутил, что Слава – гей и болен СПИДом, а Мики кинулся на мальчика с молотком (который, по счастью, отобрали, и в ход отправились только кулаки). Для Славы все было однозначно.

– Ты что, не видишь, как это его доводит? – спрашивал он.

– Что «это»?

Слава развернул мысль:

– Как ему тяжело быть частью нашей семьи в этой стране, в этом обществе.

Лев сказал тогда, впрочем, не очень уверенно:

– Думаю, не настолько тяжело, чтобы за молоток хвататься…

– Это нервный срыв. Тебе же сказали.

– А ты не думаешь, что он просто…

Лев посмотрел на Славу, не зная, как это правильней сказать. Он воспитывал Мики уже седьмой год, но так и не чувствовал себя полноправным отцом: каждый раз, когда он хотел сказать Славе что-то неприятное про Мики, то боялся, что обидит этим и Славу, и Юлю, и весь их генетический код, и, может, даже опорочит родословную, и… В общем, это сложно. Сложно говорить что-то поперек кровных уз – все время чувствуешь себя неуместным.

Лев хотел в тот раз произнести: «…он просто психованный». Но не смог. Попытался иначе:

– Он просто… просто не в порядке. И это не связано с нами.

– А с чем связано? – Слава смотрел пристально, не мигая.

Лев стушевался под этим взглядом, как это часто бывало, когда они обсуждали Мики. У Славы оказалась нерушимая монополия на правильные слова о нем: Мики не балуется, он просто неусидчивый; Мики не капризный, он просто устал; Мики не аутист, он просто интроверт (ладно, потом Лев и сам признал, что с аутистом перегнул). Но в тот день Мики пришел домой перепачканный кровью, как персонаж, сошедший с экрана фильма ужасов, – и, если бы такой фильм действительно существовал, Лев не сомневался: это был бы фильм о психованном подростке.

Он сделал глубокий вдох, чувствуя себя как перед прыжком в пропасть, и вкрадчиво проговорил:

– Слава, я просто хочу сказать, что, возможно, в другой стране он будет вести себя точно так же, и в другой стране тебе придется за это отвечать. По-настоящему, а не на педсовете перед училками.

Слава, мотнув головой, вымученно засмеялся:

– Ты все время пытаешься обвинить его черт знает в чем.

– Да я не…

– Аутист, психопат, кто дальше? Не надоело перебирать диагнозы?

– Они ведь не безосновательны.

Слава замолчал. Его мягкие черты неожиданно заострились, и даже ямочка, проявившаяся вдруг на щеке, дохнула холодом.

Лев, выдержав этот холод, повторил:

– Давай просто признаем, что они не безосновательны.

Слава качнул головой.

– Я уеду отсюда, – сообщил он бесцветно. – Если хочешь, можешь поехать с нами.

Лев помнил, что его тогда поразило больше всего: не безапелляционное заявление Славы об отъезде и даже не то, как спокойно он поставил Льва перед фактом как перед неизбежным. Больше всего его поразило, что он, Лев, потратив на Мики вот уже семь лет своей жизни, ничего не может этому возразить. У него нет никакого права возражать. И тогда, кажется, он тоже подумал: а в другой стране оно бы было.

Теперь, три года спустя, они сидели в такси, плетущемся по новосибирским пробкам в Толмачево. Лев почти верил, что хочет этого так же сильно, как Слава. Он тоже ехал туда за правами: там, где у них будет официальный брак, там, где их признают полноправными родителями, там, где он перестанет быть папой, которого никому нельзя показывать, он наконец почувствует себя частью семьи. Вклинится в эти кровные узы хотя бы юридически.

А над Толмачево тем временем сгущались тучи. Из-за грозы рейс перенесут на час – еще один час, который Лев проведет, гоняя по кругу свою неаккуратно брошенную реплику: «Можно будет передумать в аэропорту».

* * *

– Слава! Слава! Слава!

Под ухом не переставая звенел детский голосок.

– Слава! Слава! Слава! Хочешь расскажу про Незер?

Капучино медленно, капля за каплей, наполнял бумажный стаканчик. Устало подперев плечом аппарат с кофе, Слава мысленно поторапливал допотопную машину.

Позади остался пятичасовой перелет, а впереди маячили еще девять незабываемых часов на борту. И, помня, как прошли предыдущие пять, Слава надеялся, что дети достаточно устали, а потому просто вырубятся и не станут трепать ему нервы.

Но Ваня уставшим не выглядел.

– Ну Слава! – Мальчик еще три раза туда-сюда проскакал мимо. – Ну хочешь, расскажу про Незер?

– Расскажи, – не слишком заинтересованно откликнулся тот.

Ваня просиял.

– Это нижний мир, там моря из лавы и души мертвецов, типа как ад, прикинь?

– Ага.

– А знаешь, как туда можно попасть?

– В ад?

– Ага!

«Думаю, воспитывать тебя с другим мужчиной для этого достаточно», – с усмешкой подумал Слава, а сам спросил:

– Как?

– Нужно построить портал из обсидиана и поджечь его!

– Ну ничего себе!

Он ничего не понял. Ваня наматывал край футболки на указательный палец и захлебывался от слов:

– Мне больше всего нравится нижний мир, потому что там кучу всего можно достать, типа кварца для крафта или огненные стержни, чтобы варить зелья, и с ними еще можно попасть в космос, ну типа космос, он называется Край, и еще там есть незерит, чтобы делать инструменты и броню, и вообще куча всего!

Аллилуйя. Стаканчик с кофе наполнился до краев. Слава, прихватив его, направился к мягким диванам, а Ваня засеменил следом, тараторя без остановки:

– Там есть два вида лесов, в одном спаунятся хоглины и пиглины, а в другом живут жители Края, и там еще можно найти базальтовые дельты, они из базальта и чернокамня, это типа выдуманный камень, как типа булыжник…

«Лучше бы ты так в школе учился», – думал Слава, время от времени кивая и поддакивая.

В лаунж-зоне, такой же измотанный, как сам Слава, откинувшись на кожаную спинку и прикрыв глаза, сидел Лев. Чтобы сгладить ожидание трехчасовой пересадки, они заплатили за VIP‐зал и теперь, заняв сразу два мягких дивана (на одном из них еще несколько минут назад возлежал Мики), ждали начала регистрации на рейс Сеул – Ванкувер.

Слава сел рядом с будущим мужем, отпил кофе и, оглядевшись по сторонам, спросил:

– Где Мики?

– Ушел куда-то, – нехотя ответил Лев.

– Ты не спросил куда?

Тот повел плечом, как бы отмахиваясь:

– А куда он денется? У меня его паспорт. Он у нас в рабстве.

Слава посмеялся, а Ваня, на секунду присев на краешек, бросил ревностный взгляд на родителей, снова вскочил и подлетел к ним – залез под Славину руку (ту, что сжимала стаканчик с кофе) и сообщил:

– Хочу обнимашки!

Слава, едва не облив Ваню, с раздражением проговорил:

– Ваня, осторожней! У меня горячий кофе!

Мальчик, мигнув, выбрался из-под его руки и снова отсел на краешек. Он растерянно заморгал, а грудная клетка под футболкой с изображением кубических героев «Майнкрафта» заходила туда-сюда. Слава, ощутив болезненный укол вины, отставил стаканчик на журнальный столик и, протянув руку к Ване, примирительно сказал:

– Давай обнимемся.

Тот мотнул головой, мол, не надо уже. Слава вздохнул:

– Я просто испугался, что обожгу тебя.

Ваня, засопев, буркнул, вставая с дивана:

– Поищу Мики…

Слава с тяжелым чувством на сердце посмотрел вслед поникшей спине. Ну вот, опять на всех любви не хватило.

Ваня его беспокоил. В их семье ни один из детей не оправдал ожиданий: они думали, что Мики будет проще, а Ваня – сложнее, но все сложилось с точностью до наоборот. За год жизни в семье детдомовский Ваня перестал материться в присутствии взрослых, стал ручным любителем обнимашек и оформился в забавного ребенка с безобидными причудами. Чего нельзя сказать о домашнем мальчике Мики, который, взрослея, все больше поражал размахом своих проблем: казалось, в его голове проводится ежегодное состязание тараканов в спринтерской гонке. Неконтролируемая агрессия, суицидальные мысли, депрессия… Что дальше?

– От него кто-нибудь залетит, – с тревогой говорил Слава Льву, когда их четырнадцатилетний сын пришел домой с засосами на шее. – От него точно кто-нибудь залетит. Это логичное продолжение всего, что мы уже пережили.

Через пару месяцев тревога несколько развеялась, когда Лев поведал, как не вовремя вернулся домой и увидел Ярика, поспешно слезающего с Микиных коленок. Слава, испытав облегчение (неужели никто не залетит?), все равно шутливо поморщился:

– Не рассказывай мне таких ужасов про малыша Мики.

В его голове он все еще был пятилетним карапузом, и Славе не хотелось представлять, как к этому карапузу кто-то забирается на коленки.

В отличие от Льва, который незамедлительно начал задаваться вопросами, почему Мики – гей и кто в этом виноват, Слава о таком не думал вообще. Он думал: «Слава богу, что Мики – гей, это избавит нас от многих проблем». Периодически, вспоминая его детскую любовь к Лене, он тревожился: «А вдруг бисексуал?», но тут же выруливал эти мысли в рациональное русло: главное, что сейчас он с Яриком, никто из них не залетит, и Слава не станет дедушкой в тридцать лет.

Так или иначе, Ваня жил в тени Микиных проблем, о которых Слава и Лев были вынуждены думать постоянно. Слава прочитал с десяток книг по воспитанию, он знал, что трудные дети больше всего нуждаются в любви, и так сильно старался любить Мики, что, когда младший сын попадался под руку (а в руке тем временем был горячий кофе), Славу невольно раздражала Ванина прилипчивость.

А теперь, глядя на удаляющуюся спину, на острые лопатки под футболкой, Слава вдруг почувствовал себя таким… таким отстойным.

Перед отъездом Ваня рассказал им, что влюблен в девочку из соседнего дома и поэтому не хочет уезжать – из-за нее. Они сказали ему: «Ерунда, первая любовь быстро проходит». Что-то такое ответил Лев. Но и он, Слава, не возразил этой реплике. Он спрашивал себя: «А что я могу сказать? Мы не останемся здесь только потому, что в соседнем доме живет красивая девочка».

Несколько лет назад, когда Мики был чуть старше Вани, он тоже влюбился в девочку, и она разбила ему сердце. Слава тогда накрыл его пледом, уложил к себе на колени и обнимал несколько часов, пока Мики не успокоился и не заснул. Только сейчас, в аэропорту Сеула, он спросил сам себя: почему он не сделал для Вани того же самого?

Мики, неожиданно плюхнувшийся на диван напротив, вырвал Славу из размышлений. Он встревоженно спросил у сына:

– Ты где был?

– Сосал в туалете у спидозного наркомана, – ответил тот, глядя в мобильник.

Слава так и не придумал, как реагировать на подобные заявления сына. «Не смешно»? А если он и не шутит? Зная Мики, он может и не шутить…

Мики поймал его взгляд и фыркнул, закатывая глаза к потолку:

– Господи, я просто ходил поссать… – И заткнул уши наушниками.

Слава слегка наклонил голову к плечу, скосил взгляд на Льва: как тебе, мол, твой сын? Лев негромко шепнул:

– Пубертатная зараза…

Слава улыбнулся: иногда разные подходы к воспитанию сына разъединяли их, но в другие разы объединяло родительское раздражение, одно на двоих.

Прошло больше десяти минут в умиротворенной тишине, прежде чем Славу кольнула тревога: слишком тихо. Он вздрогнул, подался вперед, спросил:

– Где Ваня?

– Кажется, собирался искать Мики, – припомнил Лев, не выражая особого беспокойства.

– Но Мики-то здесь.

Он нашел Ваню в другом конце лаунж-зоны, залипающего на рыбок в большом аквариуме, и, сделав голос строже, сказал, чтобы тот не отходил так далеко. Мальчик нехотя отлип от стекла и поплелся за ним обратно к диванам. По пути Слава обернулся и сделал неловкую попытку наладить тактильный контакт, взъерошив сыну волосы, но Ваня увернулся от его руки.

До самого выхода на посадку Славе будет вспоминаться, как ни один из них не заметил, что Ваня пропал.

* * *

Больше всего Лев жалел о доме. О настоящем деревянном доме на берегу моря. В Новосибирске у них такой был, хотя в Новосибирске даже не было моря.

Ну, такого моря, про которое знал бы кто-то, кроме самих новосибирцев. Морем называли Обское водохранилище – этакую бескрайнюю лужу без берегов. Если не смотреть на картах и не искать водохранилище на спутниковых снимках, вот так, стоя на пляже в окружении единичных сосновых деревьев (ну прямо как пальм), запросто можно поверить, что смотришь на часть Мирового океана.

Про дом тоже никто не знал, кроме них двоих. Даже дети не знали. Нет, не так: особенно дети не знали. Ведь дом и нужен был для того, чтобы от них прятаться.

А еще от родительских обязанностей.

От работы.

От быта.

От взрослой жизни.

Лев придумал это десять лет назад, когда Мики только появился в их жизни. Больше всего в родительстве его пугала не ответственность и даже не сама опасность затеи, а то, во что оно способно превращать отношения. Он боялся за себя и Славу. В детстве он видел, как это случилось с его родителями, как это случалось с родителями его друзей: усталость друг от друга, пустые взгляды, молчание за ужином, сон в разных кроватях – поверить невозможно, что когда-то эти люди любили друг друга больше всего на свете.

Он верил, что у них так не будет, – верил целый год, пока не случилось Утро Шестого Марта. Вообще-то самое обыкновенное утро. У других семей таких, наверное, навалом. Льву нужно было на работу к восьми, Славе – на какую-то конференцию для художников и дизайнеров к девяти, а Мики – в детский сад, но он тянул время, бесконечно долго завтракая овсяной кашей. Лев поторапливал его каждый раз, как проходил мимо («Мики, пожалуйста, ешь быстрее»), однако чем больше отец об этом просил, тем медленнее жевал мальчик.

Стрелки на часах показали 7:40, а Мики так и сидел над тарелкой с кашей. Слава, пристроившись рядом за столом, рисовал в планшете. Лев, глядя на эту картину, вспыхнул. Гнев перепал не на Мики, а на Славу.

– Почему он еще не одет? Я опаздываю.

Слава удивленно посмотрел на Мики.

– Ему шесть, он сам может одеться.

– А ты не можешь за этим проследить? – Он бросил взгляд на планшет в его руках. – Ты все равно ничем не занят.

– Вообще-то я за…

– Вообще-то это не так важно, как то, что в восемь утра я должен быть на работе, а в восемь тридцать – на операции!

Помолчав, Слава твердо ответил:

– Но для меня это важно.

– Ты можешь просто собрать его и не спорить со мной за двадцать минут до начала рабочего дня?

Слава не продолжил спор. Мики, напуганный разговором на повышенных тонах, перестал сопротивляться и второпях натянул на себя вещи, надев футболку задом наперед (перенадевал уже в коридоре). Когда они вышли за порог квартиры, Лев ушел, не поцеловав Славу на прощание, – просто забыл. Впервые забыл об этом.

Потом, когда эмоции схлынули, он много думал о раздражении, охватившем его в тот момент. Конечно, он и раньше раздражался на Славу: когда тот, дразня Льва, называл красавчиками других мужчин, или когда надевал рваные джинсы в тридцатиградусный мороз, или когда в десятый раз подряд заставлял смотреть с ним первый сезон «Теории большого взрыва». Но он еще никогда не злился на Славу из-за каши, ребенка и опоздания на работу.

«Наверное, это оно», – подумал Лев.

Вечером, вернувшись домой, он встретил Славу долгим глубоким поцелуем (компенсация за его отсутствие утром) и сказал:

– Собирайся, у меня для тебя сюрприз.

Слава обернулся на детскую.

– А Мики?

– Я позвонил твоей маме, она придет через десять минут.

– Ты говорил с моей мамой? – опешил Слава.

– Да.

– А моя мама говорила с тобой? – Это удивило его еще больше.

Лев снова утвердительно кивнул.

– Она останется с ним ночевать.

– А где будем ночевать мы? – уточнил Слава, прищуриваясь.

Лев улыбнулся.

– Не здесь.

Тогда и появился дом на берегу Обского моря. В начале марта, когда сосновые леса утопали в снегу, дом выглядел как скандинавская мечта об уединенной жизни: маленький (со спальней, гостиной, кухней и чердаком), но уютный, пахнущий древесиной и свежим ремонтом. Они провели в нем одну ночь – ту, когда впервые за год родительства можно было заниматься сексом со звуком, – а утром Лев сказал:

– Давай его купим.

Они лежали на просторной кровати, Слава, прильнув к его плечу, вздохнул:

– Думаю, мы не можем его купить.

Недавно они купили «Киа Соренто», и это был предел их возможностей. Дом на берегу моря, пусть и самодельного, стоил куда дороже.

– Сейчас не можем, – согласился Лев. – Но через пару лет…

Слава засмеялся.

– Доктор, вы намерены разбогатеть?

– Мне доплачивают за вредность, – в тон ему ответил Лев.

– О, хоть где-то твоя вредность пригодилась.

Лев потянулся к подушке (на той огромной кровати их было четыре штуки) и легонько хлопнул ею Славу по голове. Тот, не оставшись в долгу, нанес ответный удар. Они засмеялись, завязалась шуточная потасовка: Лев попытался выхватить подушку из Славиных рук, дернул на себя, и Слава – нос к носу – упал на него сверху. Темно-карие глаза прошлись нежным взглядом по губам, а затем, бегло изучив лицо, поймали взгляд Льва, и тот замер, ощутив приятную щекотку в груди. Как будто не прошло пяти лет.

– Давай сделаем все, чтобы это сохранить, – шепотом попросил Лев.

Слава понял его, и Лев догадался: он почувствовал то же самое.

– Давай.

Через два года это стал их дом.

Они провели в нем почти семь лет – каждые выходные, каждый отпуск, каждые Микины «в гости к бабушке», каждую поездку в летний лагерь. В общем, каждый день жизни, в который можно было не помнить, что у них есть ребенок. Они смотрели фильмы, ели мороженое, читали друг другу вслух, занимались сексом, плавали в море, гуляли по берегу, встречали закаты, встречали рассветы (потому что все равно не спали) и чувствовали, что этот мир принадлежит только им.

В доме действовало правило: «Мы поговорим о Мики в понедельник». Неважно, какой был день недели, и неважно, приехали они на выходные или на несколько недель: пока они в доме, они не говорили о Мики. Год назад, конечно, это правило включило в себя и Ваню, но формулировка не изменилась: если кто-то один начинал обсуждать проблемы детей, второй напоминал: «Мы поговорим о Мики в понедельник».

Это был лучший дом на свете. Как будто они построили шалаш из стульев, накрылись одеялом и спрятались от остального мира. Это сработало. Как будто сбылась детская мечта. Они ни разу в нем не поссорились.

А теперь продали.

Лев понимал, что это правильное, рациональное, взрослое решение, но противился ему всем нутром. Слава говорил, что деньги будут нужнее в Канаде, и Лев согласно кивал, потому что правда, но тут же спорил:

– Но это же… наш дом.

– Я понимаю, – заверял Слава. – Но зачем нам здесь «наш дом», если мы будем там?

Льву нечего было на это возразить. По крайней мере, он убедил Славу не продавать квартиру: и убеждение это сработало только потому, что в глубине души они оба знали, чья она на самом деле. По совести, а не по бумагам.

Но с домом все было сложнее.

Потом Слава решил избавиться от машины.

– Зачем ее перевозить? – спрашивал он. – Это будет стоить дороже, чем купить новую.

Лев сразу вспомнил все: как они выезжали к морю, как Мики пролил сок на заднем сиденье, как они слушали «Богемскую рапсодию» на полной громкости, открыв окна, словно в «Мире Уэйна».

– Нет, только не машину! – запротестовал он.

– Лев, она старая…

– Сам ты старый!

– Кто бы говорил!

Он перешел на мольбу:

– Пожалуйста, давай оставим машину.

Слава тяжко вздохнул.

– Почему это так важно?

Лев посмотрел ему в глаза и сказал самое честное, что вообще когда-либо говорил за свою жизнь:

– Потому что мы едем в какую-то срань за тридевять земель, и у меня не будет ни одного напоминания об этом месте, где я встретил тебя и попал в лучшую версию своей жизни.

Слава, улыбнувшись, показал ямочку на щеке и справедливо возразил:

– Но там буду я. Мы создадим новые воспоминания. Новые «наши места». Разве это не лучше?

– Не лучше, – по-детски возразил Лев.

Он не знал, как ему объяснить. Не знал, как рассказать Славе, что с того момента, как они начали готовиться к переезду, ему кажется, что они прощаются. Что он мог сказать? «У меня плохое предчувствие»? Но он же не из тех, кто верит в «предчувствия». Он рациональный. По крайней мере, пытается таким быть.

– Ты романтичный, – сказал Слава, улыбнувшись.

– Ничего подобного.

– Во всем видишь какой-то символизм, – продолжил тот, не слушая возражений. – Это круто.

– Нет, не вижу.

Он посмотрел на Льва с хитрой усмешкой.

– Можем тогда не брать с собой эту стремную биту, которой двадцать с хером лет?

Лев нахмурился.

– Не можем.

Слава рассмеялся.

Он отстоял перед ним квартиру, машину, биту, но дом отстоять не смог. И чем дольше тосковал по нему, тем явственней понимал, что это не тоска по дому – это обида на Славу. Напарник, с которым ты строил шалашик в детстве, раскурочил его и сказал, что больше не хочет играть. Уходя, прихватил с собой стул.

Примерно так чувствовал себя Лев, когда вспоминал, с какой легкостью Слава принял решение о продаже. Потом он много думал об этой семантике слов: почему «продать дом» звучит так странно, так двусмысленно? Не потому ли, что в тот день было продано нечто большее?

«Просто ты опять видишь ненужный символизм», – раздражался он сам на себя.

Ну может быть.

И все-таки?..

* * *

Больше всего Слава жалел о собаке. Ее не разрешили взять на борт, а в багажный отсек он сам отказался отдавать. Пришлось оставить Сэм с мамой, но пообещать вернуться.

В остальном все было в порядке. Он не считал, что давит с переездом. Он со всеми говорил честно.

Сначала, конечно, со Львом – с ним разговоры начались гораздо раньше, еще до всяких конкретных решений о Канаде. Десять лет назад, когда они стали родителями, Слава впервые сказал, что в России оставаться нельзя. Это был 2009 год, и, как ему казалось теперь, из 2019-го, то было не худшее время в стране.

Лев работал реаниматологом второй год и все свои «нет» аргументировал словами о профессии, дипломе и семи годах жизни.

– Ты просто предлагаешь мне выкинуть семь лет жизни, которые я потратил на эту профессию, и начать заново, – говорил он.

– Можно переучиться, – неуверенно возражал Слава.

Он сам закончил только колледж, где его учили рисовать ровную линию под линейку, и чувствовал, что не имеет права давать Льву советы. Но переучиться и правда было можно…

– Это еще несколько лет, – напомнил Лев.

– Но меньше семи.

Каждый раз, когда они об этом говорили, Лев начинал заводиться.

– Слушай, я все время делаю так, как хочешь ты, – с раздражением вздыхал он. – Сначала ты решил, что хочешь воспитывать ребенка, и я сказал: хорошо. Потом ты решил, что мы должны делать это вместе, и я снова сказал: хорошо. А теперь ты говоришь, что из-за этого ребенка я должен бросить все, что для меня важно, и срочно эмигрировать, и каждый раз я слышу один и тот же ультиматум: или я делаю так, как ты скажешь, или мы расстаемся.

– Это не ультиматум… – попытался возразить Слава, но Льва уже было не остановить.

– Тебе самому ничуть не страшно, что я приму эти условия? Или тоже скажу: или я, или пошел на хер? Почему ты так легко разбрасываешься нашими отношениями? Они для тебя ничего не значат?

«Потому что я отец», – мысленно ответил Слава.

Он искренне считал, что теперь это важнее всего. Он должен действовать в интересах Мики – в ущерб себе, в ущерб Льву, в ущерб их отношениям. Мики был отличным малышом, всегда здоровался со взрослыми, вежливо вел себя в гостях, осторожничал с незнакомцами, никого не обижал на детской площадке, умел делиться конфетами, не задирал нос и не писал в штаны, а значит, представлял собой идеал пятилетнего человека. Потом Слава будет анализировать это годами: каким Мики пришел к нему от сестры и в кого превратился рядом с ним.

Он будет вечно возвращаться к этому вопросу: в какой момент?

Когда они учили его врать?

Когда прятали фотографии семьи от одноклассников?

Когда заставляли переписывать сочинения?

Когда Лев его ударил?

Когда он ушел из дома?

Эти мысли приведут к тому самому, первому разговору об эмиграции, когда Слава растерялся от слов: «Тебе самому ничуть не страшно?» – и понял, что ему страшно. Ответил:

– Я не ставлю тебе ультиматум. Я просто обсуждаю с тобой возможность эмиграции.

– Тогда вот мое мнение: я против, – твердо сказал Лев.

А Слава просто кивнул:

– Хорошо.

Вот где был момент, когда он должен был поступить иначе. Он должен был сказать, что так и есть, это ультиматум, он уезжает и забирает славного жизнерадостного малыша с собой, пока государство их не уничтожило. Но он согласился ничего не делать, потому что в 2009-м еще верил в страну, в непорочность власти и в любовь.

Уже через четыре года у него осталась только вера в последнее. А еще через три, когда Мики вернулся домой в окровавленной одежде, он понял, что готов этой верой пожертвовать.

Лев сказал, что это нечестно.

– Ты предложил воспитывать ребенка вместе, назвал нас, нас обоих, его родителями, не возражал, когда я превратился в «папу», но чуть что грозишься, что свалишь вместе с ним, независимо от того, согласен я или нет.

Слава справедливо заметил:

– Многие родители так делают, когда у них не сходятся взгляды на то, как будет лучше для детей.

– Да, вот только у меня нет возможности этому препятствовать, отсудить у тебя сына или хотя бы просто право с ним видеться.

Слава улыбнулся: это была нужная зацепка.

– А знаешь, почему такой возможности нет?

Лев молчал, и Слава ответил за него:

– Потому что здесь, в России, нет прав ни у нашей семьи, ни у нашего сына, ни у тебя лично. Я предлагаю тебе переезд, который все это даст.

– Конечно, прям сразу, – иронично закатил глаза Лев.

– Не сразу, – согласился Слава. – Но хоть какие-то права мы сможем получить достаточно быстро. Например, брак уже сделает нашу семью юридически видимой.

Этот напряженный разговор встанет на паузу, Лев прервет его словами: «Мне нужно подумать», и Слава даст ему время, не возвращаясь к дискуссии долгие три недели. Однажды Лев, придя с работы, поцелует его на пороге и тут же скажет: «Ладно, я готов обсуждать варианты… Куда ты там хотел?» – а Слава улыбнется, выпалив: «В Канаду!»

И хотя формально спор будет улажен, они начнут разговаривать «как обычно» и даже научатся в спокойном тоне обсуждать переезд, Славу еще долго будет тревожить, в какой неприятной, раздраженной дискуссии впервые прозвучало предложение заключить брак. Он сотни раз представлял, как сделает Льву предложение, и ни в каких фантазиях это не выглядело так погано, как получилось на самом деле: заключим брак, чтобы судиться друг с другом. Как удобно! И это ведь он, Слава, об этом первый сказал…

Он решил все сделать по-другому. Выбрал дату: 15 июня 2017 года. Они впервые поцеловались в этот день: Лев, наверное, этого не помнил, потому что для него это был миллионный поцелуй в жизни, а Слава помнил, потому что для него – самый первый. Он тогда украдкой глянул на дату в телефоне и подумал: «Надо запомнить на всю жизнь».

Выбрал место, и оно было очевидным: домик у моря. Лев взял машину, отвез Мики, Лену и Ярика в летний лагерь, потом написал сообщение: «За тобой заехать?» Слава соврал, что задерживается, сдает проект и подъедет позднее. Сам тем временем покупал в цветочном магазине букет из синих роз. Потом в электричке ловил умильные взгляды старушек и улыбался им в ответ.

– Что, к невесте собралися? – спрашивали они.

Слава подмигивал:

– К жениху.

Они смеялись: думали, он шутит.

Подъезжая к дому, Слава написал сообщение: «Ты сейчас где?» Лев ответил: «У берега». Слава выглянул в окно электрички: небо только-только принялось разгораться закатным маревом, окрашивая мир в желто-оранжевый. Сердце зашлось от волнения: именно так он себе это и представлял.

«Никуда не уходи, стой на месте», – попросил Слава, прыгая с подножки поезда.

Он свернул на лесную тропинку, прошел через сосновый парк, миновал дом и выбрался прямо к берегу. Издалека заметил знакомую рубашку, белым пятном выделяющуюся на фоне водной глади, и почувствовал, как от волнения трясутся коленки.

В лучах солнца силуэт Льва светился, словно обведенный позолоченным маркером, а светлые волосы приобретали рыжеватый оттенок. Закатав темные брюки до колен, он неспешно прохаживался вдоль берега. Белая рубашка, полностью расстегнутая, развевалась на ветру, как флаг. Слава, сглотнув, подумал: нужно будет обязательно это нарисовать – и двинулся по мягкому песку.

Лев услышал его на подходе, обернулся, и Слава улыбнулся ему.

– Сударь, вы тут чаек соблазняете в мое отсутствие?

Лев улыбнулся в ответ.

– Пока ни одна не повелась.

Слава цыкнул.

– Ну и дуры.

Лев, подавшись вправо, заглянул Славе за спину, где он пытался скрыть букет из семнадцати роз. Он точно не знал, сколько нужно, и спросил у флористки: «Сколько обычно дарят на предложение руки и сердца?», та ответила: «Пятьдесят одну или сто одну», Слава фыркнул: «Давайте семнадцать».

– А у тебя там что? – с любопытством спросил Лев.

Слава сделал вид, что только что заметил:

– А, это… Да так, я просто шел на свидание к одному парню и решил мимоходом к тебе заскочить, – и быстрее, чем Лев успеет ревностно обидеться на это подкалывание, добавил: – Шутка! Это тебе, – и протянул букет жениху. – Синенькие, потому что ты мальчик и потому что ты любишь гендерные стереотипы.

Лев, засмеявшись, принял букет.

– Очень мило, что ты учел мои вкусы.

Слава, игнорируя бешеное сердцебиение и головокружение, сунул руку в карман джинсов, сделал вдох-выдох, подумал: «Господи, сейчас умру от страха» – и вытащил бархатную коробочку. Поднеся ее ко Льву на ладони в раскрытом виде, проговорил, плохо скрывая дрожь в голосе:

– Я хочу… хочу… Короче, я люблю тебя так сильно, что разучился разговаривать от волнения. Ты выйдешь за меня?

Лев опустил взгляд на кольцо, на самое обыкновенное кольцо из золота, инкрустированное бриллиантами по кругу. Слава специально выбирал классический вариант – вариант большинства, потому что устал быть в меньшинстве.

Лев молчал, и Слава взмолился:

– Боже, скажи что-нибудь, я щас умру!

– Да, да, да! – тут же ответил Лев. – Конечно, да!

– А че ты молчишь?

– Я просто не ожидал!

Слава выдохнул с шутливой сердитостью, а на самом деле – с облегчением. Он и правда на секунду усомнился: не ответит ли Лев отказом?

Осторожно обхватив кольцо указательным и большим пальцами, Слава сказал, вернувшись к светскому тону:

– Сударь, можно ваш пальчик?

– Ну только если у вас есть с собой топорчик, – в тон ему ответил Лев.

Слава цыкнул.

– Забыл прихватить… Придется плоскогубцами. – И потянулся к правой руке Льва.

Тот – с видом «так уж и быть» – покорно положил свою ладонь в Славину. Почти не дыша, Слава надел кольцо на безымянный палец и поцеловал его руку, прежде чем отпустить. Они встретились взглядами: шутки кончились.

Лев наклонился к Славе, Слава приподнялся на носках, они соприкоснулись губами. Между поцелуями Слава произнес:

– Мы первый раз поцеловались в этот день.

Лев прошептал в ответ:

– Я помню.

* * *

– Фу, почему здесь столько азиатов? Как в Корее!

– Ты что, ненавидишь азиатов?

– Нет, они мне просто не нравятся!

– Почему? Может, ты сам азиат.

– Че? Я не азиат.

– А ты знаешь, что коренные народы Сибири – азиаты?

– А я тут при чем?

– Ты же из Сибири. Как ты можешь быть уверен, что ты не азиат?

– А ты?!

– А я и не ненавижу азиатов!

– А я ненавижу!

– Пап, Ваня – расист!

– Пап, почему Мики говорит, что я азиат?

Было неясно, от какого папы они требуют внимания, и Лев надеялся, что Слава ответит им что-нибудь за него. Слава так и сделал.

– Так! – строго сказал он, прерывая балаган. – Ты, – он показал на Ваню, – не азиат. Но даже если был бы, в этом нет ничего плохого. А ты, – он показал на Мики, – не провоцируй его.

Мики закатил глаза.

– Он провоцируется с того, что я называю его азиатом, а это даже не обидно! В его возрасте меня дразнили педиком, и ничего…

«Да уж конечно», – устало подумал Лев, одной рукой придерживая Ваню за капюшон (чтобы никуда не ускакал в гиперактивном порыве), а другой вызывая такси через Uber.

Они выбрали двухкомнатную (две спальни и гостиная) квартиру на улице Джепсон-Янг-лэйн в популярном, но умеренно дорогом районе для новоприбывших. Главным критерием выбора стала близость школы: дети были достаточно взрослыми, чтобы ходить в нее самостоятельно, а родители – достаточно тревожными, чтобы не разрешать им кататься по крупнейшему городу Канады без знания языка.

Еще на выходе из аэропорта Мики начал пробовать название улицы на вкус:

– Джепсон-Янг-лэйн, Джепсон-Янг-лэйн… Хрен запомнишь. Почему они не могут называть улицы по-нормальному, типа «Мира» или «Суворова»?

– Во-первых, не говори «хрен», – попросил Слава и, пресекая Микин порыв сказать: «Это не мат», добавил: – Джепсон-Янг – это фамилия. Так звали канадского врача, который сделал большой вклад в борьбу со СПИДом, задокументировав свой опыт. Он вел дневник до самой смерти.

– И когда он умер? – поинтересовался Мики.

– Не помню, в 90-х.

– Наверное, был геем, – хмыкнул мальчик.

– С чего ты взял?

– А кто еще мог умереть от СПИДа в 90-х?

– Кто угодно, – пожал плечами Слава. – Что за стереотипы?

Мики, криво усмехнувшись, вытащил телефон из кармана и заводил большим пальцем по экрану. Лев сразу догадался: гуглит.

Не прошло и тридцати секунд, как Мики выдал:

– Да, он был геем, я же сказал!

– Ну и что? – устало вздохнул Слава.

– Да ничего. – Мики убрал телефон в карман. – Будем жить гей-семьей на улице, названной в честь спидозного гея. Миленько.

Лев резко одернул его:

– Следи за словами.

– Я сказал «гей», – оправдался Мики, имея в виду, что обычно он использует куда более уничижительные синонимы.

– Ты сказал «спидозный», – напомнил Лев. – Следи за словами.

– Я не знал, что мы теперь оскорбляемся из-за слова «спидозный». У нас в семье кто-то спидозный?

Слава часто повторял: «Нельзя бить детей». Обычно он это говорил, когда Лев уже ударял Мики, но иногда успевал и превентивно: «Поговори с ним серьезно, только не бей, детей бить нельзя». Каждый раз, когда Лев хотел отвесить Мики хорошенькую оплеуху или подзатыльник, он повторял про себя Славины слова как мантру, и в семи из десяти случаев это срабатывало. Слава ужасно корил его за те моменты, когда Лев все-таки ударял Мики, а Лев гордился собой за те, в которые не ударял. Он же понимал, насколько их на самом деле больше.

Вот, например, как этот. Лев сделал глубокий вдох, повторил про себя: «Нельзя бить детей» – и потребовал ледяным тоном:

– Дай сюда свой телефон.

Пока Мики с жаром отстаивал свои демократические свободы («Ты не имеешь права забирать у меня телефон!»), Лев одним движением вытащил мобильник из его кармана и передал Славе. Слава убрал его во внутренний карман куртки.

– Получишь через неделю.

– Супер, – недовольно фыркнул Мики, но после этого затих.

Ванкувер напоминал Льву Сан-Франциско, и это было совершенно несправедливо, потому что из общего у них были только язык и ухоженные бездомные, поедающие фастфуд возле метро. Но Лев видел сходства во всем: например, мост, соединяющий аэропорт с остальным городом, напомнил ему Золотые Ворота, хотя не был красным (и золотым тоже не был, и, говоря совсем уж честно, у него даже не было никаких «ворот»). Все здесь – не внешне, а в ощущениях – было таким же: запах в такси, уличный шум, вкус чужой воды на языке, – и весь он, уставший, разбитый, с неясными планами на жизнь, был будто бы немного таким же, как тогда.

В их новой квартире оказалась просторная гостиная, соединенная со столовой и кухней, а в коридоре, напротив друг друга, соседствовали две спальни. Мики и Ваня тут же ввалились в ту, что побольше, и начали спорить, кто поставит кровать у окна, пока Ваня не сказал: «Гардеробная! Я буду спать в гардеробной!»

Лев прошел в будущую детскую вслед за Славой, они остановились у окна, где Мики заприметил себе спальное место. Окно было европейским, как в России, и это понравилось Льву: он опасался, что в Канаде им достанется дом с «американскими» раздвижными окнами, где фрамуга застревает на полпути к открытию.

Слава глянул на стриженый газон и детскую площадку, огороженную забором. Задумчиво произнес:

– Окна во двор.

– Это плохо? – уточнил Лев.

Слава пожал плечами.

– Да нет.

Из удобств в квартире были только кухонный гарнитур и сантехника, но пожилая арендодательница любезно предоставила две надувные кровати – «до той поры, пока вы не доберетесь до “Икеи”». Лев сразу подумал, что доберется до нее как можно быстрее.

Еще арендодательница все время говорила «ваши дети», глядя то на Славу, то на Льва поочередно.

«Ваши дети могут разместиться здесь…» или «В соседнем квартале средняя школа, вашим детям будет удобно добираться». Каждый раз, когда она произносила что-то подобное, обращаясь ко Льву, его сердце делало кульбит: «Ого!» И ведь ей, шестидесятилетней даме с волосами цвета моркови, даже не приходилось пересиливать себя, чтобы это говорить. Может, переезд и правда того стоил?

Когда она ушла, Лев тут же подлетел к Славе.

– Ты слышал, что она говорила?

– Про школу в соседнем квартале?

– Нет! Она говорила «ваши дети». Твои и мои. Наши. Понимаешь?

– А‐а, – смекнул Слава. И тут же сказал, будто ничуть не удивленный: – Ну конечно, это само собой.

Лев разулыбался от подступившего счастья. Слава, обхватив его за талию, прижал к себе, шепнул: «Добро пожаловать в новую жизнь» – и нежно прикоснулся губами к его губам.

– Фу-у-у-у! – послышалось справа. Это Ваня выглянул из своей новой комнаты. – Не целуйтесь!

Оборвав поцелуй, Лев засмеялся в Славины губы:

– Почти как дома.

– Мы дома, – просто ответил Слава.

Лев почувствовал болезненный укол от его слов, но возражать не стал.

Часть I

Канада

The Triangle

Вот как выглядела плитка в ванной комнате: всего четыре варианта узора, выложенных в разной комбинации. Если вы когда-нибудь проходили тест на айкью, то поймете, о чем я говорю: на одном квадрате был изображен треугольник основанием вниз, а на другом – вверх, если на третьем основание влево, то на четвертом будет вправо. В тестах на айкью четвертый треугольник всегда пропущен и надо самому догадаться, какой должен быть угол наклона.

В ванной комнате «тест» усложнили: треугольники были разных цветов – белый, черный, бело-черный (больше белых полос, чем черных) и черно-белый (больше черных полос, чем белых). В каждом следующем ряду порядок треугольников менялся: черный треугольник с основанием вверх в следующем ряду был уже с основанием вниз. Проследить логику комбинаций оказалось сложно, но я все-таки уловил последовательность.

И я так подробно об этом рассказал, потому что смотрел на плитку сорок минут, сидя на эмалированном бортике ванны. Сорок минут перед глазами ничего, только сраные треугольники – свихнуться можно.

Потом кто-то постучал. Я поднялся, отодвинул шпингалет, приоткрыл дверь. Через небольшую щель на меня смотрел Слава, одетый в белоснежную рубашку с запонками на манжетах.

Я не сдержал иронии:

– Это что, косплей на Льва?

– Очень смешно. – Он устало улыбнулся. – Я хотел сказать, что мы выходим через десять минут.

– Ладно, – ответил я, но с места не сдвинулся.

– У тебя все хорошо? – осторожно уточнил Слава.

Я оглядел ванную комнату и сказал:

– По-моему, плитка – дерьмо. Полная безвкусица.

Слава проглотил мое замечание, решив, видимо, что я ерничаю. Но посудите сами: треугольники разных цветов вертятся то туда, то сюда – разве это не дизайнерская катастрофа?

В своей комнате, где стены были просто светлыми, я переоделся: брюки, рубашка, недырявые носки, все как полагалось. Рубашка не белая – грязно-серая или бежевая, льняная. Брюки тоже были не классическими и доставали до щиколоток. Льву это не понравилось.

– А одежды по размеру не нашлось? – Он кивнул на мои короткие штаны.

Сам он стоял напротив зеркала в точно такой же рубашке, как у Славы, и возился с запонками.

– Они нормального размера, – сдержанно ответил я.

– Ты же не гулять идешь, а на свадьбу.

– Ты еще скажи «не на дискотеку».

– И скажу. Есть такое понятие, как дресс-код.

– Я же не в трусах.

– В трусах ты или нет, меня не волнует, а вот брюки – кошмар.

Тяжело и показательно вздохнув, я развернулся на пятках как солдат («Есть, сэр») и пошел в свою комнату. В узком коридоре между двумя спальнями столкнулся со Славой. Он был не похож сам на себя: теперь на ослепительно-белой рубашке сиял шелковыми лацканами черный пиджак, на поясе – камербанд, на ногах – брюки с лампасами под стать лацканам. Конечно же, брюки были в полную длину.

– Ты куда? – удивился Слава и показал на свои наручные часы. – Нам пора.

– Меня арестовала полиция моды. Нужно переодеться.

– Зачем? – Он оглядел меня с ног до головы. – Хорошо выглядишь.

– Жених недоволен. Говорит, брюки – кошмар и трусы надо снять.

– О господи…

Слава пропустил меня вперед, как бы давая понять, что в этом вопросе он бессилен. Подойдя к двери своей спальни, я оглянулся на него.

– Пап?

– Да? – Он быстро обернулся.

– А ты сам-то доволен?

– То есть?

– Выглядишь шико-блеско.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

В комнате я проделал все по новой: отворил дверцы шкафа, порылся в вещах, снял короткие брюки. Из вредности захотелось нацепить шорты, но я пожалел Славины нервы, поэтому надел скучные школьные штаны, отвечающие всем стандартам необходимой длины.

Выйдя в коридор, я увидел нас троих в большом зеркале на дверце шкафа-купе, и мне стало нехорошо: абсолютно одинаковые, как манекены из отдела мужских классических костюмов, мы источали кошмарное, душное занудство.

– А где Ваня? – спросил я, отводя взгляд от своего отражения.

– Ждет на улице. – Слава, звякая ключами, открыл входную дверь нашей квартиры.

– Его штаны в порядке? – с тревогой в голосе уточнил я.

Лев вздохнул.

– Тебе лучше не бесить меня сегодня.

Ваня ждал возле подъезда и болтал с Симоном – водителем, который должен был отвезти нас к небольшому заливу. Оглянувшись на меня, Ваня похихикал, а когда мы залезли на заднее сиденье машины, протянул ладонь, и я отдал ему пять долларов. Лев, уловив наши хитрые переглядывания, спросил, прежде чем захлопнуть за нами дверь:

– Это что было?

– Мы поспорили, – пояснил я.

– О чем?

– О твоем понимании личных границ.

– Ты сегодня в ударе, да? – усмехнулся Лев, закрывая машину.

Через пару минут мы тронулись с места, и вокруг нас начали оживать картинки из интернета – ну те самые, которые можно увидеть, если загуглить «Ванкувер». Правда, прежде чем добраться до делового центра со стеклянными башнями или до природных заповедников, обрамленных сверкающими заливами, сначала придется проехать через Истсайд («Бомжетаун», как его прозвал Ваня), где наркозависимых, преступников и прочих маргиналов настолько много, что они то и дело прыгают прямо под колеса автомобилей. Ближе к станции Гренвилль двое молодых парней, встав на краю обочины, провожали нашу машину пустым, неотрывным взглядом воспаленных глаз. Поганый город.

Симон, наш водитель, спросил на ломаном английском, правда ли, что мы росли в однополой семье в России. Я ответил, что не понимаю по-английски, и Симон больше не пытался с нами заговорить.

Родители ехали в другой машине впереди нас, и я старался не терять их из виду, потому что не доверял Симону – в моем воображении он уже тридцать раз захотел свернуть в лес, чтобы нас убить.

На парковке ждали Пелагея, Рома и пятилетняя Юля, которая с последней встречи наконец оформилась в нормального человека и больше не напоминала пухлого игрушечного пупса. Мы обменялись вежливыми приветствиями, Рома несколько скованно пожал руки моим родителям, а Юля удивленно спросила, где невеста.

– Это свадьба без невесты, – объясняла Пелагея, наклонившись к самому уху дочери.

– Это как?

– Ну вот так. Когда свадьба у мужчин, они оба женихи, понимаешь?

– Странно, – просто сказала Юля, пожав плечами, но тут же, приняв ситуацию, заговорила о другом: – А торт будет? А какой? Очень большой? Мне можно? Мам, мне можно торт? Ну почему чуть-чуть, мам?

Мы с Ваней отошли в сторону, сели на покатую скамейку с деревянными разноцветными балками. Мимо проехало такси и едва успело затормозить, как из него выскочила большеротая рыжая девушка. С ультразвуковым писком она бросилась Льву на шею, и я удивился, что кто-то настолько непосредственный и эмоциональный может дружить с таким человеком, как наш отец. Она защебетала ему что-то едва различимое про долгую дорогу, а я все думал: ну и огроменный же у нее рот. Особенно когда улыбается – щеки собираются вокруг глаз. Но, несмотря на это, она все равно была милой, даже симпатичной.

Родители указали ей в нашу сторону, и она, снова в сопровождении радостного ультразвука, побежала к скамейке.

– Мики! Какой ты стал взрослый! – «Как вымахал» – мысленно добавил я, и она действительно сказала: – Как вымахал! Сколько мы не виделись?!

– Никогда не виделись, – заметил я.

– Нет! В Питере виделись! Я тебя помню, ты тогда был еще во‐о-от такой. – И она опустила ладонь где-то на уровень своего колена, что, конечно, не соответствовало моим настоящим пропорциям в восемь лет.

Странно, что я не запомнил ее. С таким-то ртом.

– Это Карина, – пояснил Лев, подходя к нам. – Моя подруга.

– А, это вы отвели Льва в гей-клуб, он встретил там Славу, они начали встречаться, и теперь я все это терплю? – вежливо спросил я, на всякий случай улыбнувшись под конец фразы.

Карина рассмеялась, закинув голову назад, и сказала Льву:

– Он у вас с юмором!

Лев кивнул, тоже улыбнувшись.

– Да, как видишь. Со специфическим.

Взгляд Карины переместился с моего лица на Ванино, и ее накрыла новая порция радости. Она заворковала над ним, как над младенцем:

– Ой, кто это тут у нас такой миленький, маленький, сладенький!

– Осторожней, он может в жопу послать, – предупредил я и встал со скамейки, позволив Карине сесть и завалить брата обязательными вопросами для детей: «Как дела? Как учишься? Кем хочешь стать?»

Пока Пелагея и Рома стояли над клумбой цветов, развлекая Юлю («Мам, а это что за цветок? А вот это? Пап, а вот это что?»), а Лев с Кариной мучили бедного Ваню вопросами, Слава расположился чуть в стороне от всех, подперев плечом фонарный столб. Я подошел к нему, облокотившись с другой стороны, но разговора не получилось.

Из вновь подъехавшего такси высыпала новая порция гостей: трое мужчин и женщина, все примерно одного возраста – лет под сорок. Они кинулись приветствовать Льва, потом – Карину, один из них поздоровался с Пелагеей, и, когда Лев указал на нас со Славой, все четверо дружно двинулись к нам, пожали руки, поздравили Славу с «такой знаменательной датой». Слава вяло улыбался, рассыпаясь в благодарностях. Я быстро вычислил, что эта женщина в красном платье с глубоким декольте и вон тот седеющий мужчина – муж и жена. Они держались рядом, он приобнимал ее за талию, у обоих на правой руке кольца. Оставшиеся двое, скорее всего, были геями, но не были парой, они даже не смотрели друг на друга. Один из них, в черной рубашке с белой продольной полоской (бедный Лев!), пожимая мою руку, задержал на мне долгий взгляд. Он сразу привлек внимание геометричностью своей внешности: заостренные скулы, прямой нос и квадратный подбородок делали его голову похожей на многогранник. Выглядело необычно, но я не мог понять, считаю ли это красивым.

Когда все снова разбились на компании, скучковавшись в стороне, я сказал Славе, просто чтобы что-то сказать:

– У того мужика прикольная внешность.

Слава обернулся, посмотрел, кого я имею в виду, и попросил (или приказал?):

– Даже не подходи к нему.

– Почему?

– Он кусается.

– Ладно. – Я не понял, шутка это или как, и сменил тему: – А твои друзья будут?

– Нет. – Он постарался ответить непринужденно, но вышло тоскливо, вымученно даже.

– Почему?

– Они не могут прилететь.

Я постарался вспомнить Славин круг общения: фрилансер, рабочего коллектива нет, единственное окружение – такие же волонтеры в социальных учреждениях. Многие из них религиозны и делают добрые дела во имя Бога, особенно в детских домах, поддержку которым оказывает церковь.

– Ладно, – вздохнул я.

Я представил, как бы сейчас выглядела эта свадьба, если бы мама была жива. Наверное, мы бы прилетели вдвоем, она была бы свидетельницей у Славы, в таком же бежевом воздушном платье, как у Карины, и время от времени, когда никто не видит, она бы шикала: «Вынь руки из карманов» – или поправляла мне волосы, а я бы раздражался: «Отстань, мам». Или мы бы прилетели втроем: я, мама и какой-нибудь отчим, с которым мы бы обменивались колкими репликами, а мама бы говорила: «Прекратите ругаться», а я бы говорил: «Прости, мам», потому что мне бы не хотелось ее расстраивать. А может, мы прилетели бы вчетвером, или впятером, или вшестером: у меня были бы родные братья и сестры, среди которых мне пришлось бы играть роль старшего, то и дело перепроверяя, все ли на месте, и гадая, не задаст ли мне взбучку мама, если я потеряю хотя бы одного.

Но мамы нет, и свидетель у Славы – я.

– Спасибо, что ты здесь, – вдруг сказал он.

Я развел руками: не то чтобы у меня был выбор.

– Ты единственный в семье, кто меня поддерживает, – добавил Слава.

Иногда кажется, что родственная связь переоценена и при высоком уровне привязанности можно увидеть родителей, детей, братьев и сестер в ком угодно, кто не приходится нам таковым по крови. Но бывают моменты, когда мы обособляемся друг от друга, как острова в океане: есть Лев, Пелагея, Рома и Юля, есть я и Слава и есть Ваня – все мы вроде как части одного целого, но, говоря откровенно, только со Славой я связан до гробовой доски. Когда я пытаюсь представить свое семейное древо таким, каким его рисуют в школе на уроках биологии, то вижу между собой и Славой прочную неделимую нить, а все остальные звенья моей родословной – просто веревки, привязанные ко мне хлипкими узлами, могущими развязаться в любой миг. Иногда, в особо тоскливые моменты, я смотрю на Славу и думаю: «Все, что я знаю о своей семье, – искусственно, и только ты – настоящий».

Speak Now or Forever Hold Your Peace

Свадьба проходила в круглом праздничном павильоне приплюснутой формы – со стороны он был похож на металлическую кнопку, какие подкладывают на стулья училкам, а изнутри – на юрту с шаныраком. В центре павильона лежала красная ковровая дорожка, ведущая к сцене (напоминавшей алтарь), а по бокам от нее – стулья, выкрашенные серебряной краской.

Расположившись на стульях в первом ряду и усадив Юлю к себе на колени, Пелагея объясняла, что сейчас вынесут кольца, а она, Юля то есть, должна будет их взять и передать женихам. По уставшему лицу девочки я догадался, что она слушает эту инструкцию уже в сотый раз.

– Как-то у вас все не по-православному, – вздохнул я, садясь рядом.

Пелагея пихнула меня локтем в бок.

– Не садись, ты должен будешь стоять.

– Стоять? Где?

– Возле Славы.

Я поднялся и, обходя стулья на пути к сцене, столкнулся со Львом.

– О, ты тоже тут, – удивился я. – А разве по традиции тебя не должен вывести к алтарю отец?

Лев бросил на меня утомленный взгляд, который нужно было расценить как «Заткнись, пожалуйста», и я нахмурился, изображая, что мучительно пытаюсь что-то вспомнить.

– Ах да… Он же зашоренный психопат с традиционалистскими взглядами. Как грустно…

«Зашоренный психопат с традиционалистскими взглядами» – единственная характеристика, которую я когда-либо слышал от Льва в адрес его отца.

– Он умер.

– И это еще грустнее.

– Не сказал бы.

– Нельзя так об отце.

Лев оглядел павильон, заполнившийся нашими немногочисленными гостями, – все расселись по местам, и только мы вдвоем, стоя на сцене, перебрасывались колкостями перед зрителями. Наклонившись ко мне, Лев вкрадчиво попросил:

– Не мог бы ты закончить свой стендап на сегодня?

– Хорошо, пап.

– Я рад, что ты меня услышал, – дипломатично произнес Лев.

Услышал его не только я, но и Юля. Повернув голову к Пелагее, она громким шепотом спросила:

– Мам! А почему дядя Лев рад, что дедушка умер?

Пелагея зашикала на нее:

– Тише, тише, он не рад, он не это имел в виду.

В павильон зашла Карина и что-то шепнула мужчине-с-головой-многогранником. После этого по рядам прокатился шепот, что «скоро начнется», потому что регистратор уже здесь. При слове «регистратор» я представил пожилую женщину в узкой юбке, казенным голосом зачитывающую пустые слова про «дорогих молодоженов». Но я знал, что регистратор будет другой – видел его через стеклянные стены павильона: напомаженный мужчина в протокольном фраке. Когда он поворачивался спиной, длинный подол пиджака делал его похожим на пингвина. Смотрелось смешно, но узкая юбка была бы забавнее.

Я вышел из павильона и с правой стороны от входа увидел Славу – та женщина с глубоким декольте поправляла на нем галстук-бабочку и камербанд. Картина маслом: мама собирает на утренник ребенка.

Подойдя почти вплотную к Славе, я, понизив голос, спросил, чтобы слышал только он:

– Как тебе тут?

Он несколько удивился моему вопросу.

– Отлично. А что?

– Все как-то прилизанно, тебе не кажется?

– Это же свадьба.

– Но ты ведь не такой.

– О чем ты?

Не зная, как сказать помягче, я заметил:

– Ты… в смокинге. Ты же их не носишь.

– Но это же свадьба, – повторил Слава.

Подруга Льва, закончив разглаживать складки на Славином костюме, пожелала удачи и отошла в сторону. Проводив ее взглядом до павильона, я сказал про другое:

– Ты грустный.

Он неопределенно повел плечами. Я предположил:

– Считаешь, что совершаешь ошибку?

Слава искренне возмутился:

– Чего? Конечно, нет! – И, секунду помолчав, сказал уже мягче: – Мне грустно, потому что твоя мама этого не увидит, вот и все.

– Может, хорошо, что она этого не увидит.

– Почему?

– Потому что это твоя свадьба, а тебя здесь как будто бы нет. Она бы это тоже поняла…

Слава прервал меня, резким движением руки указав на вход в павильон. Тон его при этом остался спокоен:

– Проходи, Мики. Все в порядке.

Я пропустил его вперед, а сам зашел следом. Гости тут же подобрались, несмело захлопали, Лев и регистратор, поджидающие на сцене, встали прямее. Все смотрели на нас, и, хотя это не было запланировано, было похоже, словно к «алтарю» Славу веду я. Звуковик включил марш Мендельсона, и я мысленно закатил глаза: и тут классика.

Лев стоял с левой стороны, Слава остановился с правой, я – за ним, а за Львом – Карина. Регистратор, дождавшись, когда стихнет музыка, торжественно заговорил на русском языке:

– Добрый день, уважаемые новобрачные и гости! Сегодня на наших глазах происходит знаменательное событие…

Его безупречный русский язык и тон с придыханием, каким он и произносил типичную речь советского госрегистратора, окутали меня странной аурой «российскости». Слово «российскость» я изобрел в первую же неделю пребывания в Канаде – оно описывало все, что напоминало мне о доме: от мелочей вроде запаха ржаного хлеба до русских кварталов. Я не любил «российскость» в России, но встречать «российскость» за ее пределами – волшебное ощущение.

– …Семья – это добровольный союз любящих людей, поэтому я хочу спросить вас: является ли ваше желание вступить в брак искренним, свободным и хорошо обдуманным?

Первым сказал Слава:

– Да.

Потом Лев:

– Да.

– Если кому-то известны обстоятельства, препятствующие данному союзу, можете сказать об этом сейчас или молчать вечно.

Я криво усмехнулся одним уголком рта: киношная фразочка, в России так не говорят.

Лев, уловив мою усмешку, поднял взгляд – от этого мне показалось, что пространство сжалось и замерло, остановив время.

* * *

Канадская система здравоохранения оказалась не очень приветлива ко Льву: сертификация медицинского образования, полученного в России, займет еще несколько лет. Он учился в резидентуре, получал за это «мизерную плату» и чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке.

«Я работаю реаниматологом двенадцать лет, а он – девять, – раздраженно рассказывал Лев о каком-то молодом преподе. – И при этом смотрит на меня так, как будто личинка врача – это я, а не он».

Слава не стремился его поддержать:

«Да с чего ему на тебя так смотреть?»

«Ну, наверное, с того, что я его ни хрена не понимаю. Но это не потому, что я дерьмовый врач, а потому что у него проблемы с дикцией. Он узкоглазый, как эти напротив».

(«Эти напротив» – это наши соседи из Китая.)

«Не узкоглазый, а азиат», – тактично поправлял Слава.

Но Лев, будто не слушая, продолжал:

«Они там почти все узкоглазые, даже преподы. Говорят как с кашей во рту. У всех свои акценты, даже у одних узкоглазых акцент не такой, как у других, а я должен как-то это понимать, должен понимать, что он мне там про амниотическую эмболию рассказывает на китайском».

«С каких пор ты стал расистом?»

«Легко тебе не быть расистом, сидишь дома и ни хрена не делаешь, пока я доказываю каким-то кретинам, что имею право называться врачом в их сраной стране».

«Я вообще-то тоже работаю», – сдержанно замечал Слава.

«Да, охренительная у тебя работа – рисовать каракули».

«Ну кто виноват, что у тебя не такая?»

«Да мне такая и не нужна. Моя самая высокооплачиваемая медицинская должность в России меня полностью устраивала. А теперь я здесь, с тобой, смешанный с нищетой, дерьмом и китайцами».

Мне стало не по себе от сквозящей агрессии в тоне Льва, и я вышел к родителям в гостиную – казалось, так я смогу проконтролировать ситуацию, хотя ничего я не мог на самом деле.

Едва я появился на пороге, Лев сказал: «Выйди, мы разговариваем».

Они стояли посреди комнаты, как соперники на ринге, и от этого вся ситуация начала выглядеть еще неприятней.

«Ты не разговариваешь, ты…»

Я хотел сказать: «Ты кричишь», но это было бы неправдой – он не кричал.

«Ты давишь».

Слава, будто бы не замечая моего появления, продолжал разговор: «Значит, это я виноват?»

Лев, повернувшись к нему, едко произнес: «А что, я по собственной воле сюда потащился?»

«Прекрасное заявление накануне свадьбы. Я думал, мы семья».

«Мне плевать, что ты думал», – неожиданно резко оборвал Лев.

«Что?»

«Ничего».

«В смысле, тебе плевать…»

Слава не договорил, его оборвал хлесткий удар по щеке. Я отшатнулся, как будто ударили меня, и, удивленно мигая, посмотрел на родителей. Слава, едва касаясь пальцами, держался за щеку, Лев, замерев, неотрывно смотрел на него, как будто сам не верил в то, что сделал.

«Прости, – выдохнул он. И, не дождавшись никакой реакции, опять: – Прости, прости, прости, я не хотел…»

Он попытался обнять Славу, но тот, отстранившись, посмотрел на меня. Вывернувшись из рук Льва, он тремя легкими шагами оказался рядом и закрыл дверь, отсекая меня от происходящего в комнате.

* * *

А теперь я стоял на сцене в «самый прекрасный день их жизни» и неотрывно смотрел на Льва, стараясь выдержать такую же холодную невозмутимость во взгляде. Буквально доля секунды, но ее хватило для немого диалога, понятного только нам: «Молчи».

«А я и не собирался ничего говорить».

Известны ли мне обстоятельства, препятствующие данному союзу? Может быть.

Но я о них ничего не сказал.

Emergency

Я сразу понял, что нравлюсь ему – Артуру, мужчине-с-головой-многогранником, к которому нельзя подходить. Заметил его цепкий взгляд еще при первом рукопожатии, тогда, у центральных ворот парка. Не знаю, это, конечно, неправильно, но, когда мне чего-то «нельзя», я всегда хочу проверить: а что будет?

Мне льстило его внимание, поэтому я, как бы играя в поддавки, не сводил с него глаз весь вечер – время от времени он улавливал это и подолгу смотрел в ответ.

Празднование начало завершаться только к утру, на рассвете пошли разговоры о том, кто куда собирается («Мы еще погуляем» – «А мы, наверное, в отель»). Артур подошел ко мне.

– Прогуляемся?

Я растерялся.

– Что?

Но прозвучало ничего, резковато даже.

– Говорю: прогуляемся?

– Зачем?

– Дома вы с братом будете только мешать.

– Мы идем к Пелагее играть в настольные игры, мы договаривались.

– Хорошо.

Он отступил на шаг, и я искоса глянул на него: в профиль он казался даже симпатичным – прямой нос и выпирающий подбородок придавали ему сходство с греческими скульптурами. Я ощутил смесь интереса, страха и восторга: он такой взрослый, такой независимый, а ходит вокруг меня в стыдливом смущении, познакомиться пытается.

– А куда? – спросил я, повернувшись к нему.

Он оживился.

– Что «куда»?

– Куда прогуляемся?

Артур пожал плечами.

– Да так… По городу. На рассвете, наверное, красиво.

– Ну хорошо, я тогда отпрошусь у родителей.

Артур поспешно возразил:

– Тогда лучше не надо.

– Что не надо?

– Идти со мной.

– Почему?

– Сколько тебе лет? Мне казалось, тебе уже…

– Шестнадцать, – соврал я, прибавив лишний год.

Само как-то вырвалось: представил, что скажу как есть, и он передумает. Решит, что для прогулок с ним я слишком маленький.

– Ну… Тогда как знаешь.

Я забеспокоился, что он сейчас уйдет, перестав со мной заигрывать, и заторопился к родителям – они стояли на парковке, совещаясь, как уместить все подарки в одном багажнике. Не сводя взгляда с Артура (а он, поспешно наматывая шелковый шарф вокруг шеи, поглядывал в нашу сторону), я спросил у отцов:

– Все прошло хорошо? Вам понравилось?

Лев многозначительно промолчал, а Слава ответил:

– Все отлично. Ты как?

– В порядке. Мы к Пелагее, играть в настолки. Можно?

– Можно. Мозг ей только не сильно выносите.

– Мы чуть-чуть, – заверил я. Обняв Славу на прощание, я повернулся к Льву и сказал: – Покеда.

– И тебе не болеть, – откликнулся он.

Обогнув машину, я перебрался к следующей группке ожидающих такси: Рома, Пелагея, Юля и Ваня прятались от вечернего ветра под деревянным навесом и играли в города («Гравити Фолз!» – «Нет такого города». – «Тогда Готэм». – «Да Ваня, давай нормальный». – «В смысле, он нормальный!..» – «Изумрудный город!» – выкрикнула Юля совсем не к месту).

Я, подойдя к Пелагее, шепнул ей на ухо:

– Отпусти меня погулять?

– Какое «погулять»? – возмутилась она, и я занервничал, что родители услышат. – Поздно уже.

– Ну тебе жалко, что ли?

– Жалко! – кивнула она. – Себя. Что со мной твои родители сделают, если узнают, что я тебя проворонила?

– Они не узнают. Я просто чуть-чуть попозже к вам приду.

Заметив, что она начала сомневаться в своем категоричном отказе, я решил додавить.

– У меня голова разболелась, хочу развеяться.

– Ну… – Она замялась.

– Пожа-а-а-алуйста, – протянул я.

– Будь на связи, включи звук, следи за телефоном, понял?

Я кивнул и, дождавшись, чтобы машина родителей уехала первой, поспешил уйти: быстрее, чем станет страшно, быстрее, чем благоразумие проснется во мне и возмутится: «Он старше тебя почти в три раза, придурок».

Я заметил Артура у центральных ворот, на выходе из парка. Он торопливо повернул в сторону католической церкви, и я бесшумно прошмыгнул за ним. На улице больше не было ни души, вокруг горы и лес. Меня тревожно передернуло: если произойдет убийство, никто и показаний не даст, что последний раз меня видели с ним.

Я с усилием отбрасывал эти мрачные мысли, то и дело накатывающие, как тошнота, и побуждающие повернуть обратно. «Это всего лишь знакомый родителей, – убеждал я сам себя. – Что в нем такого страшного? Ничего».

Я прошел за Артуром не меньше километра – из-за эйрподсов в ушах он не слышал шагов, а я держал большое расстояние, стараясь, чтобы вытянувшаяся тень на асфальте не выдавала моего присутствия.

На пешеходном переходе он остановился в ожидании зеленого света, и тогда я нагнал его, встал рядом. Он вздрогнул, заметив мое появление.

Вытащив один наушник, спросил:

– Что ты тут делаешь?

– Прогуливаюсь, – непринужденно ответил я. – Вы же звали.

– Тебя родители отпустили?

Улыбнувшись, я туманно произнес:

– Допустим…

Расценив мой тон как флирт, он тоже улыбнулся.

Мы вместе перешли дорогу и теперь шагали рядом.

– Вы друг Льва? – уточнил я.

– И Льва, и Славы.

Я подумал: «Странно, Слава не сказал, что Артур – его друг».

– Понравилась свадьба? – спросил он, будто бы стараясь поддерживать светский разговор.

– В целом неплохо, – ответил я. – Но излишне пафосно. Не в моем вкусе.

– А как бы ты хотел?

– Я? Да какая разница, не моя ж свадьба.

– А если бы была твоя? Как бы ты хотел?

Я догадался, к чему он пытается вывести диалог, и помог ему:

– Думаю, это бы зависело не только от меня, но и от партнера.

– Партнера? – поспешно, уж слишком поспешно он вцепился в это слово. – Или партнерши?

Я ощутил слабое разочарование: какая неаккуратная работа, попытка выяснить мою ориентацию шита белыми нитками. Не хотелось переходить к этому разговору так скоро. В то же время мне нравилось чувствовать его интерес, нравилось подмечать легкое возбуждение в его тоне, и, чтобы продлить эти ощущения, я, дразня его, легкомысленно пожал плечами.

– Что, еще не определился, кто тебе нравится? – спросил он.

Я заметил, как при этом он специально задел мою руку своей.

– Типа того, – сказал я, отодвигаясь в сторону.

Артур, крупно сглотнув, спросил:

– А у тебя уже… что-нибудь было?

Это был выход на новый уровень диалога. Все, что он говорил до этого, было чересчур размытым, в духе допроса бабушкиных знакомых: «Ну что, невеста-то уже появилась?» Теперь же он переступил черту, заглянув в запретную зону – зону, недоступную для обсуждений с незнакомцами. Но мне хотелось зайти с ним в эту зону вместе.

– Что «что-нибудь»? – глупо мигая, спросил я.

Было видно, что ему не хочется говорить это вслух, но он себя пересилил:

– Ну… секс.

Предвкушая, какой всплеск фантазий вызовет мой ответ, я сказал:

– Всякое бывало.

Мы дошли до высокого отеля, напоминающего перевернутую стеклянную банку. Артур остановился напротив и растерянно посмотрел на прозрачные двери, затем – на меня. Казалось, я знал все, что он будет говорить дальше.

И действительно:

– Хочешь зайти ко мне?

Я, поднявшись на цыпочки, глянул за его плечо: через стеклянные стены виднелась стойка регистрации, молодая девушка что-то заполняла в ноутбуке, и он бы никак не смог провести меня незаметно для нее. Не знаю почему, но рядом с Артуром меня не покидало чувство опасности. С другой стороны, хороший убийца ведь не действует при свидетелях, правда?

– Давайте, – кивнул я.

Мы прошли через раздвижные двери, и Артур, коротко поприветствовав девушку, быстро двинулся к лифту.

Мне казалось, он старается сделать меня незаметным, загородить от нее, и я на всякий случай обернулся и попытался встретиться с ней взглядом – я хотел, чтобы она меня запомнила.

Номер был скромный, но аккуратный: деревянная кровать с нетронутым темно-бордовым покрывалом занимала бóльшую часть комнаты, по бокам вмещались две тумбочки из красного дерева, а напротив кровати, в тон остальной мебели, стоял комод с зеркалом. Зайдя в номер, я остановился возле комода и долго разглядывал отражение Артура – он, небрежно скинув пиджак с плеч, опустился на кровать, измяв бархатную ткань покрывала.

– Можешь сесть рядом. – Он постучал ладонью возле себя. – Места не очень много, извини.

– Да ничего, – я присел на краешек кровати в некотором отдалении от него.

Помолчав, Артур неожиданно предложил:

– Хочешь выпить?

– Выпить? – удивился я.

– Ну да.

Я знал: стоит появиться в подобной истории алкоголю, и все плохо кончится, а мне следовало сохранять рядом с ним осторожность.

– Нет, спасибо.

– А я выпью, – выдохнул Артур и, поднявшись, вытащил из второго ящика комода толстый пузырь с темно-коричневой жидкостью.

«Коньяк», – догадался я.

Вытащив телефон из кармана, я провел пальцем по экрану (оглянувшись, проверил, не смотрит ли Артур) и нажал на значок диктофона. Это был резкий, необдуманный порыв, сложенный из советов по безопасности, вычитанных в интернете, и технических приемов, подсмотренных в сериалах.

Убирая телефон обратно в карман, я заметил:

– Разве можно предлагать подростку алкоголь?

Артур ничуть не растерялся.

– Я же не предлагаю напиваться, я чуть-чуть… – Он налил себе в небольшую стопку и, снова садясь рядом, спросил: – Неужели родители не давали тебе алкоголь?

– Нет, – опешил я.

– Ну и зря. – Уловив мой взгляд, он пояснил: – Знаешь, по-моему, лучше под контролем взрослых, чем где-то с ровесниками.

– Такое ощущение, что вы не про алкоголь говорите.

Я хотел смутить его своим замечанием, но он ответил как ни в чем ни бывало:

– Может быть.

Осушив стопку одним глотком, он отставил ее на комод, а сам подвинулся вплотную ко мне – так, что наши ноги соприкоснулись, – и, холодными пальцами убирая волосы с моего лба, почти шепотом произнес:

– Ты красивый.

Странно: мне было приятно, я считал его привлекательным и хотел, чтобы это было взаимно. Но когда он вот так говорил – с томной хрипотцой в голосе, – к приятной радости прибавлялось едкое отвращение. Но я не мог понять природу этого отвращения.

– Спасибо, – выдавил я.

Артур наклонился ко мне, и я сразу понял, что´ сейчас будет. Он дал мне секунду, чтобы я мог отвернуться, но я не стал, и он накрыл мой рот своими тонкими мокрыми губами – в этот момент отвращение смешалось с возбуждением, и стало еще страннее и гадостней.

Я не отвечал на его поцелуи, но и не избегал их, размышляя, что делать дальше. От Артура отдавало спиртом, парфюмом и взрослостью, все это казалось неправильным, но уже совсем не таким, как с Глебом, – уровень неправильности был какой-то другой.

Когда его пальцы опустились на ширинку моих брюк, я подумал: «Какой интересный случай».

Рука начала массировать меня между ног, и я попросил:

– Прекратите.

– Тебе не нравится?

– Конечно нет.

– А я чувствую, что нравится.

– Мало ли что вы чувствуете, я же сказал: прекратите.

Он резко отдернул руку, как будто обжегся, и отодвинулся от меня. Я не ожидал такой реакции.

– Считаешь меня слишком взрослым для тебя, да? – в голосе Артура звучала такая горечь, что мне стало его немного жаль.

– Это факт. Вы взрослый, а мне… шестнадцать.

– Ты похож на своего отца.

– На какого? – спросил я, сглотнув.

Все происходящее стало тяготить меня, я уже сотни раз пожалел, что пошел за ним, и теперь пытался вырулить разговор к чему-то обыденному. Похож на отца? Отличная тема, давайте лучше об этом!

Он повернул мое лицо к себе за подбородок, провел большим пальцем по губам и хрипло произнес:

– На Славу. У тебя ротик как у него. Давай поиграем с ним?

Откинувшись на кровать, Артур закурил странные самодельные сигареты. Я посмотрел, как он медленно поднес одну из них ко рту и зажег, но неясный приступ омерзения заставил отвернуться – меня трясло, тошнило, скручивало, а от взгляда на Артура делалось еще хуже. Казалось, меня выпотрошили, как куклу, которую невозможно починить.

– Хочешь? – Боковым зрением я увидел, что он протягивает мне сигарету.

– Я не курю.

– Это не сигареты.

– А что?

– Травка.

Я повернулся к нему.

– Где ты ее взял?

– В кофешопе. Она здесь легализована.

– Серьезно?

– Да. А что ты так смотришь?

– Так от нее же глючит.

– Ну и что.

Он достал новый косяк из обычной на вид сигаретной пачки, поднес его к моему рту. Я зажал между губами папиросную бумагу, дождался, пока Артур ее подожжет. Он глубоко вдохнул, показывая мне, что я должен сделать так же, и я послушался. Тут же закашлялся, но все же не так сильно, как от сигаретного дыма.

Через пятнадцать минут я будничным тоном сообщил Артуру:

– Пожалуй, пойду домой.

Он дал мне на прощание еще одну самокрутку и велел спрятать ее от родителей, но это оказалось ни к чему: я выкурил ее еще по дороге. У самого дома вспомнил про диктофон и отключил запись. Затем набрал 911.

Пока я ждал принятия вызова, играла веселая мелодия, словно я позвонил в магазин на диване. Прошла минута, вторая… Какая-то женщина с переноской в руках спросила меня, где находится ветеринарная клиника, но я ответил, что не говорю по-английски. В этот момент в трубке раздался приятный голос:

– Nine-one-one, what’s your emergency?

– I want to report a crime.

Женщина, ищущая ветеринарную клинику, недовольно на меня оглянулась.

Serious Conversation in the Park

До полицейского участка я дошел сам – ближайший находился в соседнем квартале. Милая девушка из службы спасения говорила, что, если надо мной совершается какое-либо преступление, они могут прислать машины, а я путано отвечал, что преступление уже позади, что я просто хочу сообщить, что знаю одного загадочного преступника. Я так и выдохнул в трубку: «загадочный преступник». Тогда она ответила, что, если сейчас мне ничего не угрожает, я могу самостоятельно обратиться в полицию и написать заявление на «загадочного преступника». Казалось, я ее насмешил, и она меня этим несколько рассердила.

Я сделал так, как она сказала, и отправился в полицейский участок. Чернокожий охранник на входе обыскал мой рюкзак и грубовато поинтересовался, по какому я вопросу. Он был похож на стереотипного копа из старых американских боевиков, и это сходство позабавило меня. Плохо сдерживая смех, я ответил:

– Я знаю одного страшного преступника.

Он с сомнением покосился на меня и позвал другого копа – гораздо больше похожего на настоящего копа («Потому что в фуражке», – подумал я), и мне опять стало весело.

Настоящий коп провел меня в светлую комнату, усадил за стол («Это что, стол из “Икеи”?» – смеялся я), сам коп разместился с другой стороны. Он попытался заглянуть мне в глаза, но у него не получилось, я отворачивался и качался из стороны в сторону – сам не знаю почему, меня это успокаивало. Казалось, так я устанавливал связь с самой Вселенной.

– С тобой что-то случилось? – спросил настоящий коп.

Я радостно закивал, потому что мы наконец перешли к главному.

– Да, конечно!

– Что случилось?

Я зашептал, как будто это был секрет:

– Меня совратили.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать. Я ему это сказал.

– Пятнадцать, – задумчиво повторил коп. – Мы позвоним твоим родителям. Как их зовут?

Он начал что-то быстро печатать на компьютере, но я сказал:

– Их нет в вашей базе. Мы мигранты. Мы в мигрантской базе. У вас такая есть?

– Разберемся, – ответил коп. – Ты можешь назвать их имена?

Я назвал – и Славу, и Льва.

– Я из гей-семьи.

– Я понял, – кивнул коп.

– Слава бы сейчас обрадовался. Ему нравится, что тут можно говорить все как есть. То есть это клево, что в Канаде можно попасть в полицию и назвать обоих родителей, понимаете? В России так нельзя. В России я бы сейчас говорил только про Славу, и он бы приехал один. Это было бы лучше. Он бы не ругался. Слава добрый. В России вообще лучше, чем у вас. Вы не обижайтесь. Вы не обижаетесь на меня? Я не хочу вас обидеть, потому что у вас пистолет. У нас в России говорят, вы тут психи, можете стрельнуть в башку без предупреждения. Или это про Америку говорят? Я забыл…

– Ты курил травку?

Я как можно сильнее закачал головой:

– Нет, нет, нет, я не такой, вы что…

Испугавшись, что веду себя странно и даже не чувствую этого, я сел прямее, потер щеки и нахмурился, пытаясь изобразить серьезное лицо. Пока я рассчитывал степень, с какой лучше хмуриться, чтобы выглядеть нормально, коп косился на меня. Потом, встав со стула, он сказал:

– Мы позвоним твоему отцу.

– У меня два отца, а не один! – возмутился я. – Мы что, ехали в такую даль, чтобы мне тут одному отцу звонили, а не двоим?

Но он уже скрылся в коридоре и не слышал моих возмущений.

Пока я ждал родителей, несколько раз вспоминал о диктофонной записи – нужно было предъявить доказательства полиции, – но, как только я касался мобильника, на меня нападал панический страх: нельзя этого делать! Это же копы. Копы – это опасно, они самого меня посадят, я ведь накуренный, они так и скажут: ты накурился, мы тебя раскусили, а запись твою мы забираем, выложим в интернет, и все узнают, какой ты на самом деле. Да, так и сделают, копам нельзя доверять, так во всех фильмах говорят.

Поэтому я убирал руку от телефона и, продолжая покачиваться туда-сюда, ждал родителей. Мне было странно, что полицейские не допрашивают меня, не пытаются выяснить, кто меня совратил, – неужели им не интересно? А может, они в сговоре. Да, скорее всего, они в сговоре со всеми педофилами мира, прямо как католическая церковь, это все одна большая западная организация, странно, что я не замечал раньше такой очевидной связи. Сто процентов педофилы платят им взятки, чтобы те покрывали их, и поэтому у канадской полиции такие большие окна – очень большие окна, наверное, дорогие. У католиков в храмах тоже большие окна, да еще и вычурные такие, жуть.

Все показалось мне настолько логичным, что я, взбудораженный, заходил по комнате: вот сейчас приедут родители, я им это расскажу, и они офигеют!

Когда они приехали (через целую вечность, не очень-то они торопились меня спасать), я перестал бегать по кабинету и замер у стола. Настоящий коп, несколько сочувственно указав на меня, сказал им:

– Он сам пришел в участок, говорит, что его совратили.

– Совратили? – переспросил Слава.

– Похоже, что он курил травку.

– Травку? – Сложно сказать, что удивило Славу больше.

– Скорее всего да, – вздохнул коп.

– Мы можем поговорить с ним наедине?

Настоящий коп кивнул, шагнул из кабинета и прикрыл дверь. Первым ко мне подлетел Слава, приобнял за плечи, заботливо, как больного, усадил за икеевский стол, на место полицейского. Сам присел передо мной на корточки и негромко спросил:

– Что случилось?

Лев, несколько нарочито покашляв, сел на второй стул напротив меня.

– Меня совратили, – снова прошептал я – получилось почти восторженно. Посмотрев на Льва, я сказал: – Я все записал.

Слава совсем растерялся.

– Что записал? Объясни по порядку. Почему ты не с Пелагеей?

Я запальчиво заговорил:

– Я удрал от них. С Артуром с вашей свадьбы. А потом он меня совратил.

Взгляд Льва остановился в углу – на белой камере с мигающим огоньком.

– Давайте дома поговорим, – попросил он.

– Подожди. – Это Слава его остановил. – Полицейский участок – самое подходящее место для таких разговоров.

– Не надо здесь обсуждать такие темы, – спокойно сказал Лев, но я видел, как он делает некоторое усилие над собой, чтобы не выдавать злость.

– Почему?

Лев, понизив голос, наклонился к Славе:

– Потому что все записывается. Сейчас ты скажешь, что он накурился с друзьями и несет бред, а дома мы обо всем поговорим и решим, что делать дальше. Вернуться всегда успеем. Хорошо?

Он был почти ласков, и я видел, что Слава колеблется. Мне почему-то становилось невесело, накатила мрачная злобливость, легкость в теле постепенно пропадала, сменяясь тяжестью.

– Мало ли какие у этой истории детали. Так и до депортации можно дообсуждаться, – негромко, но убедительно произнес Лев. – Лучше дома.

Слава сделал как велел Лев. Поулыбался полицейским, поблагодарил за бдительность, попросил прощения за мое поведение, обещал провести со мной всевозможные воспитательные беседы.

Мы вышли из участка и едва завернули за угол, как я получил звонкий подзатыльник – такой сильный, что у меня замелькали точки перед глазами.

– Ай! – Я чуть не заплакал от боли и обиды.

– Что за херня? – возмутился Слава как бы про все сразу: и про травку, и про совращение, и про подзатыльник.

Лев, игнорируя его вопрос, больно схватил меня за руку выше локтя и с силой развернул к себе лицом.

– Что ты тут устроил?

– В смысле? Это твой друг устроил!

– Да ты обкуренный в хлам! Где ты это взял вообще?

– Хватит! – оборвал его Слава. – Давайте сядем… И пусть он все расскажет сам.

Мы сели на скамейку в ближайшем сквере, и я был рад, что этот разговор происходит не дома – здесь, в общественном месте, Лев будет вести себя сдержанней. Глядя только на Славу, я рассказал ему все по порядку: как ко мне подошел Артур, как он флиртовал со мной на свадьбе, как позвал гулять, как поцеловал в губы и как потом принудил к сексу с ним. Упускал я только некоторые подробности: ну, что на определенные разговоры и предложения я выводил его намеренно и, конечно, что приврал про свой возраст.

Слава выдохнул:

– Я возвращаюсь в участок.

Он рывком поднялся со скамейки, и Лев потянулся к нему, будто хотел удержать:

– Стой! Подожди, давай договорим.

– Зачем? – Я никогда раньше не видел Славу в таком возбужденно-гневном состоянии. – Что еще ты хочешь услышать? Самое главное я услышал, мне плевать на детали. Мне плевать, что ты скорее поверишь своему дружку, чем собственному сыну.

Лев начал оправдываться:

– Это неправда.

– Вынудил нас уйти из участка, ударил моего ребенка…

– О, ну конечно, теперь это «твой» ребенок, – неестественно рассмеялся Лев. – Когда он неудобный и цапается с нами, как собака, ты вешаешь его на меня. А когда тебе выгодно, он вдруг становится только твоим.

– Выгодно? Ты слышишь, что говоришь? Речь идет о преступлении.

– Это ты меня не слышишь.

Отвернувшись от Льва, Слава обратился ко мне:

– Мики, дай, пожалуйста, свой телефон.

Я полез в рюкзак, а, пока я возился с заедающим замком, Лев говорил:

– Ты просто не понимаешь, что будет, если ты пойдешь в полицию. Они возбудят уголовное дело – сразу, даже без твоего заявления. Скорее всего, оповестят российских эмвэдэшников, и Артура задержат где-нибудь в аэропорту. Заниматься этим будет именно российская полиция, а не эти милые вежливые люди. И российской полиции будет очень интересно, что это за бедный совращенный мальчик из России, откуда он, чей он, кто его родители, как же вообще так получилось с несчастным ребенком? Представь, как им будет приятно узнать, что мальчик, который растет с геями, подвергся совращению.

– Это может случиться в любой семье, – перебил его Слава.

– Конечно, именно так в России и подумают, – усмехнулся Лев.

– Тебе не надоело бояться?

Но Лев только посмеялся над его вопросом.

– У тебя там мама осталась. Или ты так обижен, что не планируешь с ней общаться? Если все-таки планируешь, то следующим, кого они задержат в аэропорту, будешь ты. Они отберут у тебя детей, ты этого не понимаешь, что ли?

Я, сжавшись на скамейке, расплакался от осознания, что Лев его отговорит. Как все время, все эти годы, отговаривал практически от чего угодно, и тогда мой страх, мои мучения, мое распотрошенное тело – все было зря. Они опять ничего не замечали.

– Выходит, с нашими детьми можно делать что угодно, лишь бы в полиции про нас не узнали?

– Да. И это реальность. Думаешь, в Канаде ты можешь от нее спрятаться? Да ты связан ею до гроба.

Я слушал их, и перед глазами у меня мелькали кадры собственной жизни: памятник Ленину в парке, онкологический диспансер, мамина смерть, «Несквик» на завтрак, идиллия с запахом какао и «Симпсонами» по утрам, разрушенная появлением нового человека, Лев, семья, школа, ложь, друзья, ложь, Лена, ложь – в какой-то момент все рухнуло, а я не заметил. Порезы на плечах, панические атаки, тяжкие и изнуряющие, как рвота; страх, все пропитано страхом, все пропитано ложью, Глеб, засосы, грязь – и они никогда не были рядом. Замечая, что я не в порядке, они стыдливо закрывали глаза, как будто я не их сын. С этим разберется психолог. С этим разберутся таблетки. С этим разберется собака. Поговорите со мной. Поговорите со мной.

Поговорите со мной!

– Жаль, что ты такой трус, – выдохнул Слава.

Лев закатил глаза.

– Это не трусость, это рациональность. Ты тут что-то говоришь про любовь к «своему» сыну, но не понимаешь, что можешь потерять его, если не будешь осторожен. Хочешь рискнуть родительскими правами? Ну вперед, я не буду тебя останавливать. Можешь написать заявление, но тогда в Россию тебе путь заказан.

Слава, еще секунду помешкав, все-таки опустился на скамейку. Я оказался между ними, зажатый с двух сторон, и мне чудилось, что я впитываю их состояние как губка, переполняюсь несчастьем, сочившимся из них обоих. Их несчастье смешивалось с моим собственным – я тонул в общей тоске.

– Какого черта ты вообще его позвал? – спросил Слава. – Я говорил, что я против.

– Да я знаю его дольше, чем тебя. Надо еще разобраться, сколько в этой истории правды, а сколько травой навеяло.

– Ну конечно, – горько проговорил Слава. – Этому придурку ты веришь больше, чем собственному сыну.

Лев развел руками.

– У нас не самый честный сын.

– Можно подумать, Артур – самый честный человек!

– Заткнитесь! – заорал я. – Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь!

Они замолчали, синхронно повернув головы ко мне. Я встал со скамейки, обессиленно повернулся к ним – почувствовал, как по щекам текут злые слезы.

– Хватит, – зло выдохнул я. – Я устал от ваших выяснений отношений. О чем вы вообще говорите? Он же… Меня же… А вы… Как обычно! Вам на все плевать! Что бы со мной ни случилось, вам плевать, вы только перебрасываете с больной головы на здоровую: это ты виноват – нет, это ты виноват! Пытаетесь заткнуть меня психологами, таблетками, собаками, боксерскими грушами! Даже сейчас! Ругаетесь, идти в полицию или нет, а на меня и не смотрите!

Слава протянул руку, подался вперед.

– Мики…

Я отшатнулся.

– Не трогай меня! Никогда меня больше не трогайте! Никому больше не разрешу, никогда! Я такую мерзость испытал, вы не представляете, но вам-то что, вам даже не интересно!

– Прости, пожалуйста.

– Нет! – Я поднял с земли рюкзак, отряхнул и набросил на плечи. Сказал как бы между прочим: – Он же меня трахнул и накурил, а вы меня перед полицией выставили какой-то шпаной.

Я повернулся, собравшись от них уйти, но Слава догнал, развернул за плечи к себе, быстро заговорил:

– Прости, пожалуйста, я ведь ничего об этом не знал!

– Что, опять будете валить друг на друга?

– Я виноват, я очень виноват… – Я попытался вывернуться из его рук, но он крепко держал меня. – Скажи хотя бы, куда ты собрался, а то я сойду с ума.

Я усмехнулся.

– Домой. Или что, боишься, что я спрыгну с моста? Знаешь, когда я хотел спрыгнуть с моста? Год назад. Даже хранил предсмертную записку. Но ты об этом тоже ничего не знаешь.

Почувствовав, как ослабла хватка, я смахнул с себя Славины руки и, сделав несколько шагов от него, пошел прочь.

19+

В первую ночь после случившегося я не мог уснуть. От приятной расслабленности и смешливости не осталось и следа, им на смену пришли тревога и путаные мысли. Я почувствовал липкий стыд за все, что случилось: зачем я за ним пошел? Я же знал, чувствовал, что он хочет от меня именно этого, – так и кого теперь обвинять? Уж не самого ли себя? Может, я и сам этого хотел.

Мне стало по-знакомому нехорошо. Тело потяжелело и стало противно ватным; замутило, перед глазами замелькали мушки, а стук сердца в ушах заглушил окружающий мир. Я поднялся и на дрожащих ногах подошел к окну, распахнул его, вдохнул прохладный ночной воздух. Сначала быстро, потом, приноровившись, задышал медленно: один, два, три, четыре, глубокий вдох, задержка дыхания, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, медленный выдох, один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Повторить три раза – так гласили все инструкции по борьбе с паническими атаками. Уже на втором вдохе у меня начала кружиться голова, и я перестал считать.

В Канаде я стал сам не свой. Эта страна разоблачила нас всех, сняла маски или, того хуже, содрала кожу. Но самое главное, она показала, какой идеализированной глянцевой картинкой выглядела моя семья в России – в той обстановке, в хрущевке, в тесной квартире, где хуже всего смотрится глянцевость, Слава и Лев казались мне образцовыми партнерами, примером настоящей любви, как будто именно окружающая убогость подчеркивала трепетность их отношений. Казалось, они были идеальными, а в те редкие дни, когда ругались, спорили, раздражали друг друга, как будто становились более земными, менее совершенными и в этом несовершенстве нравились мне еще больше. Теперь, в глянцевой стране, в светлой квартире, где повсюду мебель из «Икеи», они вовсе не напоминали счастливую пару. И чем дольше я наблюдал за модификацией их любви, тем явственней понимал, что это не они изменились. Это я изменился.

Я взрослел и вместе с тем учился слышать то, что не сказано прямо, и видеть больше, чем пытаются показать. Я понял, что есть вещи, которые выглядят дороже, чем стоят на самом деле, и одна из таких вещей – отношения моих отцов. Теперь я мог вспомнить сотни проявлений этой дешевизны, которые наблюдал еще в детстве: презрительное отношение Льва к Славиной профессии («Эти твои рисунки…», «Ты всего лишь художник, а я…»), которое теперь переросло в комплексы, в злость из-за необходимости быть финансово зависимым от какого-то там «рисоваки». «Рисовака» – еще одно слово из лексикона Льва, которое он прикрывал напускной шутливостью. В детстве оно меня смешило, я тоже один раз сказал Славе: «Ты же рисовака», но он не посмеялся в ответ, он попросил не говорить так больше никогда. Я больше не говорил, а Лев – говорил.

Они были замкнуты друг на друге, погруженные в свой личный мирок, и никого туда больше не пускали. Те редкие люди, появляющиеся на пороге нашего дома, были одноразовыми; стоило им уйти, как Лев распалялся в критике: «Эти тупые, эти скучные, чем они занимаются, у них даже нет образования, о чем с ними разговаривать…» У них не было ни общих друзей, ни собственного круга общения, как мне казалось тогда. Теперь, выходит, в праве на друзей они были неравнозначны.

Иногда я замечал, как впитал их паттерны поведения: у меня не было друзей в России, не появилось их и в Канаде. Кто бы со мной ни говорил, я думал только одно: «Он тупой, он скучный…» Я чувствовал себя частью этих отношений, частью треугольника, где я – вершина, а родители – мое основание. Они основа всего во мне. Может, поэтому я привел Ваню, я хотел сломать эту фигуру, хотел сделать квадрат – он более здоровый, в квадрате как будто все взаимосвязано и справедливо, в квадрате все стороны и углы равны. Чертова евклидова геометрия, это не сработало, Ваня стал всего лишь точкой на плоскости, сам по себе – один, и мы сами по себе – втроем.

Вот о чем я думал в ту ночь, когда ко мне не шел сон. Мысли перемешивались с периодическими приступами паники, тогда я вставал и дышал в окно, потом снова ложился.

Ненавидел того Мики, который скурил второй, а не сохранил его на будущее.

Дождавшись семи тридцати, я оделся и, открыв окно, выбрался наружу – мы жили на первом этаже. Я отправился на поиски кофешопа и шел по улице, пока не увидел вывеску с узнаваемым изображением узких зубчатых листьев конопли.

За прилавком стояла молодая девушка в белой рубашке, а за стеклом, под ее руками, стояли какие-то банки и выпечка.

Когда я подошел ближе, девушка вопросительно глянула на меня, и я сказал:

– Мне травы.

– Можно ваши документы, пожалуйста?

– Я их забыл.

– Извините, тогда я не могу осуществить продажу.

– Да мне восемнадцать, правда.

– Продажа только с девятнадцати лет. – Девушка указала на табличку со знаком 19+.

Я удивленно посмотрел туда – никогда не видел такого возрастного ограничения. Как странно.

Пока я в раздумьях стоял на крыльце, мимо меня постоянно ходили туда-сюда какие-то люди: взрослые мужчины и женщины и одна пожилая дама в розовом плаще. Именно она потом подошла ко мне и спросила:

– Дорогой, тебе купить?

– А? – Я не сразу понял, о чем она.

Разглядев ее поближе, я невольно подумал, что она вполне может быть чьей-нибудь бабушкой – такая самая обыкновенная, с морковными волосами и очками с толстыми линзами.

– Тебе не продают? Я могу купить.

Я удивился и зашарил в карманах в поисках денег.

Бабуля скрылась за дверьми кофешопа и не появлялась минут двадцать. Я уже подумывал уйти, потому что начал замерзать. Потом она вышла, на ходу заканчивая какой-то рассказ, – и мне стало ясно, что все это время они трепались с продавщицей. Увидев меня, бабуля удивилась, будто забыла, что я ее жду.

– Сейчас, сейчас. – Она извлекла из тряпичной сумки пакетик со странными грязно-зелеными шариками.

– Спасибо большое, – поблагодарил я, убирая пакетик в карман.

По дороге домой я покурил и, под удивленный взгляд соседа-китайца запрыгнул через открытое окно обратно в комнату, лег в постель и заснул как убитый.

Проснулся днем, когда на часах было почти два. Поднялся, прошел в ванную, посмотрел на себя в зеркало: бледный, лохматый, с мешками под глазами. Но самочувствие было лучше, чем внешний вид: впервые за долгое время я по-настоящему выспался.

Слава возился с панкейками на кухне. Проходя мимо, я стащил один прямо со сковородки – долго перебрасывал из одной руки в другую (горячо, блин) и в конце концов уронил на пол.

– Минус блинчик, – скорбно заключил я.

Слава отошел в сторону, пропуская меня к мусорному ведру.

– Тебе плохо? – негромко спросил он.

Я выкинул пострадавший панкейк и удивленно глянул на отца.

– Ну… я… это просто кусок теста.

– Я не про кусок теста. Я про вчерашнее.

Я помотал головой.

– Забей, пап.

– Что там произошло?

Я снова помотал головой.

– Ничего.

– Настолько ничего, что ты оказался в полицейском участке?

Я промолчал, опустив глаза в пол. Стыд вернулся, окатил меня с головы до ног и налип на кожу.

– Кто дал тебе траву?

Он говорил строго, как будто собирался меня отругать, и от этого становилось еще хуже. Я молчал.

– Артур тебе ее дал?

Я молчал.

– Мики…

– Пап, я никуда с ним не ходил. Мне знакомые из школы дали.

– Вчера вечером ты говорил другое.

– Что я говорил?

Слава, вздохнув, процитировал через силу:

– «Трахнул и накурил».

– Я не знаю, почему так сказал. Я был накуренный.

Я забегал глазами по кухне, не зная, куда себя деть. Мне было стыдно, что Слава догадается, какой я тупой, хуже маленького ребенка, хуже Вани, ведь с Ваней-то все в порядке, это я, взрослый парень, пошел ночью за незнакомцем и вляпался в идиотскую ситуацию. Я же сам пошел! Даже пятилетние дети не пошли бы, а я…

– Посмотри на меня, – попросил Слава.

Я остановил взгляд: вроде и на его лице, а вроде и мимо. Слава вкрадчиво проговорил:

– Слушай, иногда насилие бывает неявным. Может казаться, что ты сам на это пошел, но на самом деле тебя могли убедить, уговорить, запугать… И все это считается насилием.

Я почувствовал, что вот-вот расплачусь.

– Не хочу об этом! – отрезал я, отворачиваясь.

– Ладно, – согласился он. – Но, если что…

– Я знаю, – перебил я. – Знаю! Но я соврал. Честное слово, я соврал вчера.

«Если что, я рядом» – вот что бы он сказал. Добрый, принимающий, всепрощающий Слава… Я жалел его. Я жалел, что из всех детей на свете, которые могли ему достаться, достался ему именно я.

Я желал ему лучшего, поэтому я молчал.

Lordie

Вот уже несколько месяцев я никак не мог закончить свою первую книгу: наивную историю про двенадцатилетнего мальчика из спецкласса, которого все считали дураком, а он на самом деле имел исключительный художественный талант. Я назвал этого мальчика Шмуль. Лев, узнав об этом, спросил: «Он еврей?», я не понял: «Почему еврей?», а он ответил, что это еврейское имя. Я особо и не думал, что это за имя, мне даже казалось, я выдумал его сам, такое несуществующее слово, как когда произносишь всякую ерунду: жмуль-гнуль-шмуль.

Я видел себя в Шмуле, хотя у меня не было ни таланта в рисовании, ни ужасных оценок в школе. Но что-то в его истории было похоже на мою. Кроме мрачной покинутости и одиночества, у Шмуля были отвратительные мама и папа – они вечно ругались и никогда его не слушали.

– Это детская книга? – интересовались родители в те моменты, когда мне хотелось рассказать кому-нибудь о том, чем я занимаюсь.

– Типа того.

– Ты хочешь быть детским писателем?

– Наверное, да.

Лев хмыкал.

– Я думал, ты ненавидишь детей.

– Я всех ненавижу.

Сказав это, я улыбнулся, переводя свою внезапную откровенность в шутку.

Эта недописанная повесть тянулась за мной еще из России, и здесь, в Канаде, писалось хуже всего. Я пытался создать добрую поучительную историю «для самых маленьких», но весь был переполнен злостью и раздражением. Бедного Шмуля швыряло из стороны в сторону, иногда он посылал своих маму и папу в выражениях, недопустимых для юных читателей. Хуже всего было ощущение, что я перестаю чувствовать русский язык так, как чувствовал его дома, хотя мы по-прежнему говорили на нем в семье и я старался читать книги.

Однажды мы со Славой шли по городу и, остановившись на пешеходном переходе, заметили на столбе яркое объявление о наборе литературного клуба при поддержке университета Британской Колумбии. Набор был для молодых людей 14–25 лет, и Слава, кивнув, спросил, не хочу ли я сходить.

– Может, хоть найдешь друзей.

– Я ведь не пишу на английском.

– А ты попробуй. Мне кажется, это интересно.

Я глянул на него искоса, зажмурив от солнца один глаз.

– Писать на этом языке – все равно что мыть посуду, иногда помогает.

– Это кто сказал?

– Бродский.

– Если помогает, почему бы не попробовать?

– Я ненавижу мыть посуду.

Загорелся зеленый сигнал светофора, я шагнул на дорогу, Слава, чуть помедлив, пошел за мной. Когда мы оказались на другой стороне улицы, он снова заговорил:

– Тебя тянет домой?

– Да, – честно сказал я.

– Там ведь было плохо.

– А тут, что ли, хорошо?

– Канада – одна из самых благополучных стран мира.

Я поморщился.

– Что ты со мной фразами из туристических буклетов разговариваешь? Я живу в реальности, а не в буклете.

– И эта реальность настолько плоха?

Я сунул руку в карман брюк, нащупал спичечный коробок. Хватит примерно на неделю, а потом опять придется стоять у кофешопа как попрошайке, уговаривая купить то одного, то другого прохожего.

Посмотрев на Славу, я сделал вид, что согласился с ним.

– Хорошо, я здесь действительно очень благополучен.

Слава и Лев не знали, что я курю, и, как я был уверен, никогда об этом не узнают. Я курил только перед сном, а ночью родители никогда не заходили в нашу спальню, так что к утру запах выветривался и сам я просыпался прежним – таким же тревожным и озлобленным. Только Ваня, иногда высовываясь из своего «чулана», по дороге на кухню или в туалет замечал, что «чем-то странно пахнет», но понять чем он, конечно, не мог.

В литературный клуб при университете я все-таки попал – правда один раз. Чтобы там оказаться, не обязательно было что-то писать – ребята собирались в основном ради обсуждения совместно прочитанных книг и только иногда зачитывали собственные произведения. Встреча длилась больше двух часов, совмещенная с чаепитием, и я чуть не умер от скуки, потому что они обсуждали «Евангелие от Иисуса» Жозе Сарамаго (что? кого?), и первый час я вообще не был уверен, что не ошибся дверью; может, это какой-то кружок для католиков?

Участвовать в обсуждении я не мог, как и читать книги на английском – эти чужие разрозненные слова, вроде бы понятные и простые, никак не хотели складываться в моей голове в цельный осмысленный рассказ. Наверное, этот день бы прошел мимо меня, навсегда исчезнув из памяти, если бы на этой встрече я не познакомился с Лорди.

Лорди – это тяжелый случай. Рыжая девчонка, сидевшая на полу, когда все остальные – составив стулья в кружок. Ее лицо покрывали веснушки, придававшие ей детское, совсем несерьезное выражение, от чего я сначала и подумал, что она самая младшая на этом сборище. На самом же деле, как я узнал потом, она была старше меня на четыре года. Казалось, ее смешило все, что происходило вокруг, – едва кто-то начинал делиться мнением, как она гаденько хихикала, уткнувшись в коленки.

Когда собрание закончилось, я первым рванул к дверям, и уже у выхода на улицу она меня окликнула:

– Подожди.

У нее это получилось лениво и требовательно одновременно. Я остановился и дождался, пока она не торопясь дойдет до меня. Мы вместе покинули университет и пошли рядом, как будто так и надо. Мне было неловко, и я начинал подумывать, как отделаться от нее, но тут на хорошем русском она сказала:

– Пипец скучно было, да?

От неожиданности я не нашелся что ответить и просто кивнул.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Мики.

– А меня Лорди.

Мне понравилось, что она не стала переспрашивать, как это обычно бывает: «Что? Ники? Никита?» – поэтому я тоже не стал ничего уточнять про ее имя.

– Откуда ты? – спросил я.

– Из Екатеринбурга. Я тут учусь, как раз в этом универе.

– В универе? – удивился я. – Я думал, ты младше.

Лорди отмахнулась.

– Да, все так думают.

– А мне пятнадцать.

– Я так и поняла.

Меня немного задело, что она не посчитала меня старше, но я промолчал.

Мы остановились и принялись разглядывать друг друга: я – неловко, тайком, а Лорди – без всякого смущения, прямо в упор. Мне было приятно, что я нашел хоть кого-то говорящего по-русски, и, хотя мы совершенно друг друга не знали, наше знакомство ощущалось как встреча со старым приятелем.

– А чего мы стоим? – спохватился я.

– Я не знаю, почему стоишь ты, а я жду автобус, – ответила Лорди.

Подняв голову, я увидел автобусный знак и смутился.

– Я тогда пойду.

Лорди показательно вздохнула.

– Чего? – не понял я.

– Маленькие мальчики такие недогадливые.

– А?

– Оставишь свои контакты? Телега, вотсап, что угодно…

– А‐а-а… – Я вытащил из кармана телефон и открыл телеграм. – Как тебя найти?

Лорди назвала замысловатый логин, у меня получилось его правильно написать только с третьего раза. Когда я поднял голову, чтобы сказать, что отправил сообщение, Лорди уже заскакивала в подъехавший автобус. Мне понравилось, что она так ушла – не попрощавшись, было в этом что-то свободное и независимое от всех.

* * *

Следующая встреча с Лорди случилась через два дня, она назначила мне свидание в бельгийско-вафельном баре (он так и назывался, но не был баром в прямом смысле, там не подавали ничего крепче пива, зато вафли – на любой вкус). Я обычно не ходил по кафе и ресторанам в Ванкувере: все, что в Канаде считается дешевым, нам в лучшем случае казалось умеренно дорогим. Мне было стыдно сказать Лорди, что вафли за пятнадцать долларов – это несколько затратно для меня, поэтому я согласился на ее условия, уже прикидывая, чем мне придется ради этого пожертвовать – как минимум сном на ближайшие дни, потому что не останется денег на курево. Я не очень хотел этой встречи, но решил зацепиться за Лорди как за возможность разбавить свое постоянное одиночество хоть кем-нибудь. А она не самый плохой вариант, она симпатичная, говорит по-русски и старше меня (последнее мне особенно льстило).

Теперь, после ситуации с Артуром («После этой идиотской выходки», – говорил Лев), я был обязан отчитываться перед родителями, куда, с кем и когда иду, а также когда вернусь и даже каким маршрутом, если речь шла о большой удаленности от дома.

– У меня встреча, – сдержанно объяснял я, зашнуровывая кеды.

Слава и Лев стояли надо мной, как надзиратели.

– С кем?

– С одной девочкой.

– Что за девочка?

– Мы познакомились в литературном клубе. Она тоже из России.

Последнее смягчило их и автоматически занесло Лорди в список доверенных лиц. Уже гораздо спокойнее Лев спросил:

– Куда вы пойдете?

– В кафе на Сеймура. Там подают вафли.

– Значит, тебе нужны деньги, – констатировал Слава, снимая с вешалки свою куртку – там, во внутреннем кармане, лежал бумажник.

Я попытался отнекаться:

– Да не надо, у меня остались карманные…

Но Слава уже пихнул мне в руки две купюры по двадцать долларов.

– Зачем так много?

– Заплатишь за нее, это хороший тон.

Лев, цыкнув, вытащил у меня из рук одну купюру и вернул ее Славе.

– Заплатит за себя сама, это прогрессивно.

Слава мученически закатил глаза, и, если бы не сообщение, пришедшее на его телефон, в коридоре бы разразился целый феминистический спор. Но он тут же отвлекся, сказав:

– Это от Кларков. У Вани что-то с рукой.

– Опять? – устало спросил Лев. – В прошлый раз были ребра.

Каждое воскресенье Ваня ходил на футбольное поле с Бобби Кларком – парнем, вместе с которым они посещали частные уроки по фортепиано. До переезда в Канаду Ваня не питал особого интереса к спорту, но здесь футбол стал такой же сильной страстью, как и музыка, – теперь он планировал записаться в школьную футбольную команду, а для этого принял решение тренироваться все лето. Звучало неплохо, но от недели к неделе родители здорово обогащали канадских травматологов: у Вани уже были вывих стопы, перелом одного пальца на ноге, ушибы ребер и вот теперь – рука.

– В футболе даже не нужна рука! – возмущался Лев, пока Слава пытался выяснить, куда ему приехать: на поле или сразу в травмпункт.

Я под шумок тихо выскользнул за дверь – раньше, чем родители опомнятся и решат спросить о Лорди что-нибудь еще: ну, например, возраст.

До места встречи добирался на автобусе и случайно приехал раньше, чем планировал. Зайдя в кафе и не обнаружив Лорди, я вышел и намотал пару кругов пешком по окрестностям, потому что приходить раньше – это не по мне, не люблю выглядеть заинтересованным.

Мы встретились в назначенные шесть часов. На Лорди были мешковатый свитер, несмотря на теплую погоду, и потертые джинсы – такого вида, словно в них штукатурили стены. Она, в отличие от меня, как будто не старалась никому понравиться, не старалась впечатлять фальшивой эффектностью. Я тут же почувствовал себя неуместным: на мне были брюки со стрелками, и эти стрелки я выглаживал несколько минут (Лев научил).

Стараясь скрыть свою дотошную опрятность, я поскорее сел напротив нее за столик и спрятался за меню.

Лорди заказала две кокосовые вафли с шариком ванильного мороженого, а я сказал: «Мне то же самое». Уже потом, посмотрев в меню, я увидел, что это самая дорогая позиция. Наверное, что-то в моем лице изменилось, потому что Лорди сказала:

– Бери что хочешь, я угощаю.

«Очень прогрессивно», – подумал я, но сам ответил:

– Спасибо, не нужно.

– Да ладно тебе, – махнула рукой Лорди. – Мне папа сегодня денег выслал, для него это всё копейки.

– А кто он?

– Совладелец одной компании.

Слово «одной» прозвучало так бегло, словно эту компанию нельзя называть, так что я тактично промолчал.

– Знаешь историю, в которой парень из бедной семьи встретил девушку из богатой семьи и все закончилось утоплением?

Лорди посмотрела на меня так, будто готова встать и уйти прямо сейчас, но лишь на секунду, – потом ее взгляд смягчился, и она рассмеялась:

– Кажется, это лучшее, что мне когда-либо говорили в начале свиданий! «Американская трагедия», да?

– Ага. Но топили там не богатую, не волнуйся.

– Это обнадеживает. У тебя уже есть на примете какая-нибудь девушка, которую ты хочешь утопить?

– Я хочу утопить большинство людей, – сказал я, выдержав серьезный тон.

Лорди хотела то ли что-то сказать, то ли опять рассмеяться, но официантка принесла нам вафли с мороженым, и мы отвлеклись от темы с утоплением. Вафли показались мне переслащенными, а сочетание с мороженым только усугубляло ситуацию, и я, вспомнив венские вафли в маленькой кофейне напротив дома, подумал в тысячный раз за последние месяцы: «В России было лучше».

– А ты, значит, тот самый парень из бедной семьи? – снова заговорила Лорди.

– Типа того.

– А кто твои родители?

– Они… Ну…

Лорди перебила меня:

– Моя мама, например, вообще не работает. Точнее, она что-то там делает с одеждой, типа свой бренд, но, знаешь, это такое баловство для богатеньких.

Слово «богатеньких» прозвучало у нее так презрительно, как будто она к ним не относится. Я, думая, как бы слиться с темы семьи, проговорил:

– Моя мама… Она… У нее был рак…

Лорди сочувственно свела брови.

– О господи, какой ужас… Но сейчас все хорошо?

– Да, – неожиданно ответил я. Тут же подумал: «Господи, что я несу», но при этом продолжил: – Да, все хорошо, она просто… Восстанавливается. И пока не работает.

Лорди понимающе покивала.

– Ну ничего, здоровье – это главное. А отец?

– Он хоккеист.

Лорди аж подпрыгнула на стуле.

– О, тогда понятно, почему вы переехали! По контракту, наверное, да? В Канаде очень развит хоккей, насколько я знаю.

– Ага, – сдавленно проговорил я, чувствуя, как из рук выскальзывает вилка – так сильно у меня вспотели ладони.

– Но неужели хоккеисту так мало платят?

«Ну молодец, выкручивайся теперь», – со злостью на самого себя подумал я, но вслух ответил:

– Мы просто недавно здесь. И много денег ушло на мамино лечение.

– Ну да, тогда понятно.

Я попытался сменить тему и начал расспрашивать про университет и планы на жизнь. Лорди сказала, что учится на инженерном деле («Это вообще что?» – «Ну, инженерное дело!» – «Нет, а чем потом заниматься с таким образованием?» – «Чем-чем, инженерством!»). Чем больше я ее слушал, тем яснее понимал, что она довольно глуповата, но денег у нее много – скорее всего, на «инженерство» она была зачислена не за острый академический ум. Уровень ее эрудированности был неравномерен: она знала про «Американскую трагедию», но не знала «Евгения Онегина».

– У тебя есть друзья?

– Нет.

– Почему?

– Как говорится: от друзей спаси нас, Боже.

– Что?

– Это из «Евгения Онегина».

– Я не поняла.

«А Лена бы поняла», – с грустью подумал я.

Но, конечно, я отказал ей в уме не из-за «Евгения Онегина», а по более простым причинам: темы для разговоров она поднимала примитивные, рассказывая о студенческой жизни, в основном упоминала сплетни, кто с кем спит и кто где напился, обсуждала со мной чужой зад, чужой цвет ногтей, чужие шмотки. Я слушал ее и не понимал: как много людей в этом мире умудряются закончить школу и получить высшее образование, оставаясь в своем развитии на таком примитивном, таком хабальном уровне.

Она болтала не меньше часа и, думаю, могла бы говорить еще и еще, но я почувствовал, как в кармане джинсов завибрировал телефон. Вытащил его, глянул на экран: звонил Слава. Подняв взгляд на Лорди, я неловко выбрался из-за стола и промямлил что-то типа: «Я щас…». Отойдя почти на другой конец зала, ответил:

– Алло.

– Надеюсь, ты хорошо проводишь время, – тут же раздался голос Славы. – Не мог бы ты вернуться домой и побыть с Ваней? Нам со Львом нужно уехать в миграционный центр.

– А зачем мне быть с Ваней?

– Ему наложили гипс.

– И что?

– В смысле «и что»? – Я почувствовал в голосе Славы легкое раздражение. – Ему может понадобиться помощь.

– Ладно, – выдохнул я.

– Я могу забрать тебя, если хочешь.

– Не надо меня забирать! – пожалуй, слишком резко ответил я, оглянувшись на Лорди. – Сам вернусь.

– Хорошо. Мы ждем. – И он отключился.

Я вернулся к Лорди, сел за наш столик и грустно сообщил:

– К сожалению, мне пора.

Она тоже расстроилась.

– Какие-то срочные дела?

«Просто скажи, что тебе нужно побыть с младшим братом», – мысленно велел я себе, а вслух проговорил:

– Да, нужно побыть с мамой.

– Это важно. – Она положила свою ладонь поверх моей руки – наше первое тактильное соприкосновение.

Я ничего не почувствовал, но сделал вид, что почувствовал: повел плечами, улыбнулся, если бы можно было силой мысли заставить себя покраснеть – я бы покраснел.

Я видел, что понравился ей, видел, что ей со мной интересно, и мне было страшно спугнуть этот интерес. Я пытался произвести на нее хорошее впечатление: выглядеть шутливым, положительным, непринужденным и, конечно, самым обыкновенным, самым нормальным, самым предсказуемым. У меня на Лорди были особые планы.

The Anatomy Lesson of Dr. Nicolaes Tulp

Наш первый секс с Лорди случился спустя неделю прогулок по скверам и паркам (и одно посещение кинотеатра) – быстрый и тихий, как и полагалось, наверное, в нашем случае. Это было днем, в моей комнате, в пустой квартире, хотя я заставил Лорди поверить, что в ней кто-то есть. Так было нужно.

Все это вообще не должно было случиться, но случилось – по моей глупости. Мы гуляли по центру Даунтауна, завернули на Нельсон-стрит, а с нее – на Джепсон-Янг-лэйн, где в неприметной приземистой трехэтажке и располагалась наша квартира. Уверенный, что мы пройдем мимо, я сообщил Лорди, что живу «во-о-он там», на первом этаже.

– А можно к тебе в гости? – тут же спросила она. Довольно беспардонно, как мне показалось.

– Мои родители дома, – растерянно ответил я.

Это было ложью, разве что Ваня мог вернуться с уроков музыки к четырем (он постигал искусство игры одной рукой, пока вторая была загипсована). В мыслях я воспроизвел путь до моей комнаты: как минимум нам пришлось бы пройти по коридору, вдоль которого висели несколько фотографий нашей семьи, а по ним недвусмысленно становилось ясно, что никакой мамы в этой квартире не живет.

– Боюсь, не получится, – сказал я уже тверже.

– Они будут против?

– Ну… Я ведь их не предупредил заранее, это будет неуместно.

Лорди, явно приглядываясь к окнам нашей квартиры, вдруг спросила:

– А это твоя комната? – она указала пальцем на приоткрытую раму.

Врать не имело смысла: понятно, что бардак из одежды, канцелярских принадлежностей и футбольного мяча (спасибо Ване) на подоконнике принадлежал именно мне.

– Да, – выдохнул я.

– Вылезаешь через окно?

– Ага, – неохотно признался я, понимая, к чему она клонит.

– Так полезли! – заговорщицки прошептала Лорди в самое ухо. – Будем тихими как мышки, и родители ничего не узнают!

Не дожидаясь моего согласия, она побежала к окнам нашей квартиры, а мне оставалось только вяло проследовать за ней. Нагнав ее на полпути, я спросил:

– А зачем нам туда? У меня там ничего интересного нет…

Лорди остановилась, внимательно посмотрела на меня и воскликнула:

– Я поняла, в чем дело!

Прозвучало так уверенно, что я испугался: она что, действительно обо всем догадалась? Я чем-то выдал себя? Но Лорди сказала другое:

– Ты стесняешься, что вы небогато живете? Не переживай, это не имеет для меня никакого значения. – И она дотронулась до моего плеча, как бы в знак поддержки.

«Ах, если бы дело действительно было в этом», – мучительно подумал я.

Делать было нечего, мы уже стояли под окнами моей комнаты, и у меня не получалось придумать ни одного повода, который мог бы заставить Лорди развернуться и уйти. Конечно, можно было бы нахамить ей, мол, это вообще не твой дом, проваливай отсюда, но я дорожил нашими отношениями, они были мне необходимы.

Поэтому я, подняв руки как будто против собственной воли (все мое тело противилось этому движению), отодвинул приоткрытые рамы окна, освобождая нам путь в комнату. Единственный стереотип о Канаде, которому я нашел подтверждение, – дотошная законопослушность местных, поэтому здесь мне и в голову не приходило запирать окно перед уходом, оно было открытым всегда. Удобно, когда хочешь незаметно прошмыгнуть домой, минуя встречу с родителями (особенно если накурился), но сейчас, перед Лорди, это играло со мной злую шутку.

Я запрыгнул домой первым, затем, протянув руку, помог Лорди вскарабкаться наверх. Оказавшись в комнате, я бегло начал оглядывать окружающий хаос: книжные полки, письменный стол, наспех заправленная кровать, куча одежды на подоконнике и стульях – нет ли здесь чего-то, что может выдать нас, что может разоблачить странность моей семьи, выставить меня инаковым? Поверхностный осмотр несколько успокоил: комната выглядела обычной.

Лорди тоже оглядывалась, но больше для виду. Сев на мою кровать, она сказала:

– Иди сюда.

– Зачем?

Мы разговаривали шепотом, поддерживая иллюзию, что дома кто-то есть.

– Ну иди! – кокетливо настаивала она.

Я подумал: ну да, секс. Все, похоже, идет к этому. Я понял, что придется поддаваться, иначе от скуки Лорди начнет бродить по комнате, заглядывать в гардеробную и пытаться выйти в коридор.

Я, словно деревянный, сел рядом с ней, прямой и напряженный. Приняв мое напряжение за волнение, Лорди положила ладонь на мою коленку и погладила.

– Не бойся, – шепнула она.

Я отвернулся, чтобы скрыть усмешку, и этот жест Лорди тоже восприняла по-своему, хихикнув:

– Первый раз?

– Да. – Хоть тут не соврал: с девушкой и правда первый.

– Не волнуйся, я буду подсказывать.

Она мягко развернула мое лицо к себе и поцеловала в губы – сначала мокро и настойчиво, это еще можно было терпеть, пока я не почувствовал язык, пытающийся пролезть между моими зубами. Я сжал их плотнее, чтобы сойти за дурачка. Понадеялся, что она решит, будто я совсем олух, и прервет поцелуй, но она, на секунду отстранившись, просто улыбнулась мне.

– Приоткрой рот, будет приятней.

Я уже знал, что это ловушка. Будет тошнотно, только и всего. Но приоткрыл – куда деваться. Со мной раньше уже такое случалось – с Глебом, с Яриком, даже с Артуром. Когда чувствуешь, что тебя вот-вот вырвет от отвращения, можно начать целовать шею – это не так противно, как губы, поэтому тошнота начинает спадать, а партнеру кажется, что ты в порядке, что ты нормальный, просто переходишь к следующему этапу.

Я проделал этот трюк с Лорди: она выдохнула, когда мои губы коснулись ее шеи, а правая рука, которой она обхватила мои плечи, впилась длиннющими ногтями в кожу – через рубашку, но все равно больно.

Я и не заметил, как мы оказались голыми, меня будто вырубало время от времени, я открываю глаза, и – ого! – на мне нет одежды, а потом снова – я открываю глаза, а она тянет мою ладонь к своей груди. Она направляла меня: где трогать, как, с какой силой, – думая, что я не понимаю всего этого, но я понимал, просто не хотел. Ничего не хотел.

Когда я оказался сверху, а она раздвинула подо мной ноги, в голове осталась только одна мысль: как я умудрился в это вляпаться?

Теперь, с ней, я мог понять все грани несовершенства человеческого тела – и мужского, и женского. Они отталкивали меня по-разному.

Мужчины были противны настолько же, насколько бывал противен себе я сам. Свое – оно, мне кажется, всегда роднее и понятней, поэтому чужое мужское тело, так сильно похожее на мое собственное, у меня получалось выносить лучше – оно было предсказуемым. Тем не менее я без труда мог объяснить его убогость: одно слово – член. Он выглядит смешно, когда расслаблен, но превращается в пугающий штырь, нанизывающий на себя человеческие тела, ломающий внутренний мир организма. Мужскому телу присуща отвратительность насилия.

Теперь, в одной постели с Лорди, я получил шанс узнать женское тело – мокрое и склизкое. Что могло быть хуже? Разве что сперма.

Я ненавидел слизняков, мокриц, жаб и любых существ, чья жизнедеятельность включала в себя влагу и слизь. На уроке биологии говорили, что отвращение дано человеку как защитный инстинкт, человеку несвойственно любить слизь, но по какой-то непонятной причине секс между людьми сопряжен со всякого рода вытекающей гадостью.

И вот я в Лорди, там склизко и мокро, я думаю только о том, как пойду в душ и проведу там не меньше часа, отмываясь от сегодняшнего дня, а она стонет подо мной и шепчет: «Только не кончай в меня», потому что у нас не было презервативов, а я хочу сказать: «Не волнуйся, единственное выделение, на которое я сейчас способен, – это рвота», но не говорю, потому что все еще стараюсь быть вежливым и добродушным.

Я чувствовал, как ее ногти вонзаются в мою спину, она зажмурила глаза и каким-то странным, не своим голосом требовательно заговорила всякие мерзости: глубже, сильнее, быстрее… Удивительно: из всего, что происходило, именно эти мелочи послужили виной тому, что случилось дальше: по моему горлу пробежала судорога, которую я безошибочно определил как рвотный позыв и, прервав наш контакт, отпрянул от Лорди как можно дальше.

Я сел на край кровати, меня не стошнило, но тело трясло мелкой дрожью – так сильно, что невооруженным глазом можно было заметить, как меня колотит. Зубы стучали – тоже громко, у меня не получалось это скрыть. Сердце – как на грани приступа.

– Ты в порядке? – Лорди мягко коснулась моей спины.

– Не знаю, – честно ответил я дрожащими губами.

– Ты такой чувствительный. Наверное, переволновался. – Она обняла меня за плечи. – Все в порядке.

Я подумал: она идеальна. Она не критикует, не смеется над неудачей, не дает почувствовать себя неловко. Она могла бы быть прекрасной девушкой для какого-нибудь нормального парня. Не для меня. Ее прикосновения были мне противны.

Я посмотрел ей в глаза и понял, что пора начать разговор, ради которого я все это и затеял. Слишком много пришлось перетерпеть – я заслуживал вознаграждения. К тому же теперь иначе просто нельзя, я доведен до предела, мне нужна была доза.

За неделю нашего общения я сотни раз прокручивал в голове варианты фраз, с которых можно было бы начать такой диалог.

«А ты пробовала траву?»

«А ты знаешь, что здесь легализована трава?»

«Что думаешь о людях, которые курят траву?»

Но теперь, когда я сидел голый на кровати, на грани нервного срыва, сдерживая тошноту, я понял, что у меня нет сил на пространные рассуждения. Я спросил прямо:

– Можешь купить мне травы?

* * *

В тот день Лорди покурила первый раз – сделала одну затяжку, закашлялась, вернула мне: «Какая гадость!» Я докурил.

Перед сексом с Лорди я всегда курил. Мне все еще не нравилось заниматься сексом, но теперь он казался забавным. «Это странно, это очень странно, есть в этом что-то нездоровое – засовывать пенис в человека», – шептал я Лорди во время секса и сам же смеялся от того, что говорю, и она тоже смеялась, не принимая мои слова всерьез.

Кроме курева, меня с ней ничего не связывало. После того как мы начали заниматься сексом, я чувствовал к Лорди только раздражение. Меня раздражало, как она говорит, как она смеется, как она смотрит, как она ходит. В каждом ее движении я видел сквозящую глупость, во взгляде – пустоту. Все наши разговоры сводились к ее подружкам, к ее одежде, к ее лаку для ногтей, к краске для волос («Как думаешь, мне пойдет розовый?»). Однажды я привел ее в Ванкуверскую галерею искусств, но не для того, чтобы обсуждать с ней мотивы индейской культуры в работах Эмили Карр – нет, на такой размах мысли я даже и не надеялся, – я просто хотел, чтобы она заткнулась. Я думал, в музее ей будет неудобно продолжать свою трескотню, но она, стоя перед картиной «Утром» Жозефа Каро, сказала:

– Знаешь, сиськи у этой дамочки как вымя у коровы.

– Да твои не лучше.

Я не ожидал, что отвечу вслух, я хотел только подумать. Лорди удивленно обернулась.

– Чего?

– Я пошутил.

– Шутки у тебя идиотские! – Она легонько ударила меня ладонью по плечу.

Мы пошли в следующий зал, где, судя по указателям, был представлен голландский золотой век, и, проходя мимо библиотеки, я заметил среди стеллажей знакомую фигуру – футболка с принтом, рваные джинсы, красные кеды. Голова чуть повернута в сторону, так что не заглянуть в лицо, и, если не видеть каждый день эти темные, чуть кудрявые вихры, можно и не узнать. Но я мог бы угадать Славу даже по шагам.

Черт, черт, черт. Нужно сохранять спокойствие. Сейчас мы просто пройдем мимо, и все.

– О, это что, библиотека? – тут же воскликнула Лорди. – Я про нее читала на сайте, тут около пятидесяти тысяч книг! Давай зайдем?

«Господи, ты даже Пушкина не читала, зачем тебе туда?» – зло подумал я, но сдавленно кивнул.

Я старался держать курс на дальние стеллажи и, ведя к ним Лорди, исподтишка, скосив взгляд, оценивал Славу: да, за хоккеиста его принять невозможно. Уже на подходе к разделу с выставочными каталогами я услышал в спину полувопросительное:

– Мики?

Ну все, делать нечего. Я обреченно обернулся. Слава стоял в нескольких метрах от нас, явно удивленный встречей. Бегло осмотрев его, я внутренне содрогнулся: крашеные ногти, губы блестят, как будто чем-то намазаны, на щеках тоже что-то радостно сияет, в правом ухе серьга-колечко.

Я буркнул Лорди: «Ща…» – и подошел к Славе. Недовольно посмотрел на него: мол, чего хотел?

– Я помешал свиданию? – улыбнулся Слава.

– Типа того, – проворчал я.

– Извини. Просто не ожидал, что ты ходишь по музеям.

– На моем месте любой бы пошел.

Слава посмеялся, расценив мой ответ по-своему.

– Пытаешься произвести впечатление?

– Ага.

– Это та самая девочка, из России? – Он едва заметно кивнул в сторону Лорди – она нас заинтересованно разглядывала.

– Ага, – снова сказал я.

– Красивая.

– Много ты понимаешь, – не очень вежливо ответил я.

– Ладно, – мягко сказал Слава, делая шаг назад. – Не буду мешать.

Я кивнул, тоже отступая от него, и вернулся к Лорди. Только тогда заметил, как быстро колотится сердце – будто бежал стометровку. Лорди, неприятно растягивая слова, спросила:

– А кто-о-о это бы-ы-ы-л?

– Знакомый.

Она хихикнула.

– Похож на гея.

Мне было неприятно, что она так сказала, но, если бы я начал спорить, это выглядело бы странно, поэтому пришлось согласиться.

– Да, что-то есть.

Мы дошли до голландского зала, где оказались в окружении темных мрачных карти: тревожные пейзажи и натюрморты, перемешанные с бытовыми ситуациями, минималистично развешаны по светло-розовым стенам, совсем неуместным для такой экспозиции. Я остановился напротив картины Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа», и по правую руку от меня встали отец с маленьким сыном, не старше семи лет. Я, не таясь, начал их разглядывать: отец напоминал настоящего канадца с картинок про Канаду – этакий бородатый лесоруб в красной клетчатой рубашке. Конечно, такими псевдолесорубами давно полнились города и за пределами Канады, но в нем было что-то настоящее, подлинное – может, дело в бороде, длина и путанность которой указывали на нетронутость барберами. Никакой показушности, никакой эстетической выверенности, он будто шагнул сюда прямиком из леса, когда все остальные, похожие на него, выходили из «Старбакса».

Его сильные руки подхватили сына под мышки, мальчик с визгом взмыл в воздух, а затем очутился на отцовской шее. Я с жадностью вслушивался в их негромкий разговор («Пап, это что, труп?» – «Да, сынок». – «А от чего он умер?»), но до меня долетали только обрывки фраз.

Когда они развернулись, переходя к следующей картине я услышал, что они обсуждают маму:

– Она в сувенирной лавке. Сейчас вернется, и пойдем домой.

Я ярко представил эту женщину: с длинными каштановыми волосами (как у мальчика), едва заметными морщинками вокруг глаз, которые она все равно будет пытаться скрыть тональным кремом, пахнущую сладкими духами, обнимающую мягкими руками. Мягкие руки. Единственное, что я запомнил о своей маме, – это ощущение мягких рук, больше таких нет ни у кого – ни у Славы, ни у Льва. Я думаю, такие вообще бывают только у мам. У отцов крепкие большие ладони, совсем другие – они не годятся для того, чтобы гладить по голове или вытирать слезы.

Я смотрел вслед этим незнакомым людям – отцу и сыну – и ощущал зависть, изматывающую до слез. Хотелось плакать, хотелось бежать за ними и кричать: «Я тоже хочу домой!» Но я знал, что не найду дом там, куда они придут. Я не нахожу его там, куда сам возвращаюсь каждый вечер – в маленькую квартиру на Джепсон-Янг-лэйн. Куда бы я ни пришел, я не дома, и это, пожалуй, самое худшее в Канаде.

Лорди остановилась рядом со мной.

– О чем задумался? – спросила она.

Я повернул голову в ее сторону. Пряча слезы за натянутой улыбкой, произнес:

– О тебе.

Она разулыбалась.

– Ты такой милый!

Я вернулся домой в девятом часу вечера, зашел через дверь, а это со мной случалось не часто. Ваня, закинув ноги на спинку дивана и свесившись вниз головой, смотрел по телику «Я и моя тень» в оригинале. Лев, расположившись неподалеку в кресле, то и дело предпринимал безуспешные попытки усадить Ваню «нормально».

– У тебя сейчас кровь прильет к голове, скопится в мозгах, и они лопнут.

– Ты говорил, что у меня нет мозгов, – справедливо подмечал Ваня.

Слава, проходя из кухни в гостиную, прыснул, сказав, что Ваня в этом споре явно побеждает. Брат, внимательно посмотрев на Славу (настолько внимательно, насколько это было возможно из его положения), спросил:

– А что это у тебя на губах и щеках?

– Косметика.

– Зачем?

– Мне нравится. Разве плохо?

Я, шагнув в гостиную, мельком отметил:

– Ну, выдает…

– В смысле?

– В смысле, сразу понятно, что ты гей.

Слава сначала растерялся, не зная, что мне на это ответить. Потом усмехнулся.

– Не только геи используют косметику. Здесь полно парней, которые красятся.

– Да, – согласился я. – Голубых.

– Пожалуйста, говори «гей», а не «голубой», – попросил Слава. – И все, о чем ты пытаешься мне сказать, просто стереотипы.

– Но ведь они работают.

Помолчав, Слава спросил:

– Мики, а какая вообще разница?

Я вспомнил ту семью в художественной галерее: отца-лесоруба, его сильные руки, хватающие сына, их разговоры о маме – и серьезно ответил:

– Большая. Большая разница.

Почему-то у меня при этом дрогнул голос.

She Was the Best of Us

О том, что я курю, первым узнал Ваня – конечно, рано или поздно это должно было случиться и именно таким образом. Я, по обыкновению, скрутил косяк перед сном и распахнул окно, но стоило затянуться, как из своего «чулана» выскочил Ваня:

– Я забыл почистить зу…

Он не договорил – уперся в меня взглядом и замер. Я тоже замер с дымящимся косяком в руках, не зная, что и сказать. Часто мигая, Ваня несвойственным ему заикающимся голосом спросил:

– Т‐т-ты куришь?

– Ну типа… – проговорил я.

Принюхиваясь, он с сомнением произнес:

– Это не сигареты…

Я не стал отпираться.

– Нет.

Ваня неожиданно обрадовался, даже заскакал на месте и в два радостных прыжка оказался возле меня.

– Травка?! Та самая?

– Тише! – шикнул я. – Не голоси!

– Это травка? – зашептал Ваня.

– Да, – признался я. – Не говори родителям, пожалуйста.

Ваня с видом бывалого дельца заявил:

– Не скажу, если дашь попробовать.

Я возмутился.

– Еще че захотел! Детям такое нельзя!

– Тебе тоже нельзя, – справедливо заметил Ваня.

– Я хотя бы старше.

– Ну и что?!

Лихорадочно соображая, какой бы предложить компромисс, я сказал:

– Давай я потушу, выброшу, и никто из нас не будет это курить? – И тут же проделал то, что и предложил, засунув окурок под карниз окна.

– Ага, – обиженно надул губы Ваня. – Я уйду, а ты снова закуришь.

– У меня больше нет.

Это было неправдой. Лорди покупала с запасом – мы не могли видеться каждый день, а нервы у меня расшатывались всё сильнее.

– А где ты ее взял? – тихо спросил Ваня. – Тебе бы не продали.

– Мне девушка купила, – признался я.

– Твоя девушка? – снова возликовал Ваня. – Та рыжая?

Я напрягся.

– Ты что, видел ее?

– Слава говорил, что она рыжая.

Меня почему-то задело, что Слава рассказал всей семье про Лорди. Это заставляло меня чувствовать себя совестно: все знают про Лорди, но Лорди не знает ни про кого.

Я подумал: пусть лучше Ваня расспрашивает про нее, и решил развить тему:

– Да, она моя девушка.

– Значит, она старше тебя? Взрослая?

– Ну «взрослая», – фыркнул я. – Девятнадцать лет.

– Девятнадцать?! – В Ванином тоне послышались нотки зависти.

– Ой, губу закатай. – Я шутливо щелкнул его по носу.

Ваня, свободной, не загипсованной рукой схватив подушку с моей кровати, ударил меня ею по голове, а я в отместку попытался его защекотать – он это ужасно не любил, начинал выкручиваться и верещать противным голосом, похожим на младенческий плач.

Вот и сейчас – он заколотил ногами и заорал. Не прошло и минуты, как послышались приближающиеся шаги. Я мигом отпустил Ваню, и тот с ловкостью прыткой ящерицы метнулся в свой «чулан», а я быстренько забрался под одеяло. Как послушные дети, мы изобразили глубокий сон.

Ваня испугался, решив, что в комнату зайдет Лев. Но я знал, что вместо строгого ледяного тона мы услышим веселый шепот:

– Спите или притворяетесь?

За тонкой стенкой зашевелился Ваня.

– Спим, – шепнул я.

– Я тоже сплю, – пропищал Ваня.

Слава засмеялся, и я подумал, что роль родителя ему совсем не подходит. Он не выглядел как родитель и не вел себя как родитель. Мне казалось, он вообще не понимает, зачем стоит сейчас на пороге нашей комнаты. Видимо, его попросил Лев, а почему – ему непонятно, и, что сказать нам, он не знает. Наверное, он стоял и думал: ну балуются, ну и что? Если дети не балуются – значит, ваши дети сломались, поменяйте их на других.

– Раз спите, значит, завтра поговорим, – заключил Слава.

– Завтра мы снова будем шуметь, – ответил Ваня.

– Все-таки не спите?

– Специально проснулись, чтобы ты смог сообщить нам что-нибудь скучное, – сказал я.

Я чувствовал, как Слава пытается увильнуть от своей родительской роли, и меня это забавляло.

– Хорошо, слушайте, – согласился он. – Драться, пинаться и пищать по ночам нехорошо. Это безобразие и ай-яй-яй. Сегодня вы деретесь и пищите, а завтра сидите в тюрьме. Вот так вот. Спокойной ночи!

Мы одновременно заныли:

– Не, мы так просто не уснем!

– Мы же дети, с нами надо посидеть!

– Поговори с нами, – вдруг попросил Ваня, высунувшись из гардеробной.

По вздоху мы поняли, что он согласится. Слава прошел в комнату, заскрипел стулом. Сказал:

– Свет включать не будем, поговорим так.

В спальне послышался шум, Ваня прошлепал босыми ногами ближе к нам, сел по-турецки на мою кровать и выдернул из-под меня одеяло. По его восторженному лицу я догадался, что он очень-очень хочет что-то сообщить, и у меня в животе скрутился болючий узел: лишь бы не сказал про траву.

– А ты знаешь, у Мики… – начал он (сердце в моей груди сделало кульбит). – У Мики… у Микиной… Микиной девушке девятнадцать лет, вот! Той рыжей! Прикинь, да?

В темноте я заметил, как Славины глаза неодобрительно блеснули в мою сторону.

– Ну ничего себе. А не много?

Я махнул рукой.

– Да нормально.

Ваня со своей непосредственностью, к счастью, разрядил атмосферу, заголосив о другом:

– Спой нам колыбельную!

Слава ответил:

– Колыбельную ты и сам можешь спеть. Я точно не главный по колыбельным.

Я проговорил Ване на ухо:

– Спи, малыш, и тогда папа купит тебе дрозда. Если не будет он петь на заре – папа зароет его во дворе.

Ваня прыснул.

– Это откуда?

– Из «Южного парка». – Я глянул в сторону Славы. – Не зря же я смотрел этот мультик в четыре года.

– Ты запомнил это с тех пор? – удивился Слава.

– Да, так же как и фразу «Пососи мой джагон».

– Что такое джагон? – спросил Ваня.

– Закрыли тему, – прервал диалог Слава. – Давайте лучше нормальные колыбельные.

Но я все равно шепнул Ване: «Это пенис инопланетянина». Ваня, хихикнув над моим комментарием, вскинул вверх здоровую руку, как в школе, и заявил:

– Я знаю колыбельную про повешенную кошку!

Видимо, сделав вывод, что с нашим тяжелым детством от нас не добьешься ничего нормального, Слава молча придвинул к себе мою старую гитару. Ту, которую мне купили еще в начальной школе, но я давно перестал брать ее в руки – только перевозил с места на место, потому что жалко было оставлять в России.

Мы не знали, что Слава умеет играть на гитаре, поэтому в комнате наступила тишина ожидания.

Слава театрально кашлянул, взял гитару, сыграл пару аккордов и шутливо пропел ту надоедливую колыбельную про волчка, цапающего за бочок.

Но я спросил серьезно:

– Ты умеешь играть?

– Только пару аккордов, – ответил он.

– Сыграй.

Мы снова затихли в ожидании продолжения. Смущенный нашим вниманием, Слава пропел уже серьезней:

Как по синей по степи

Да из звездного ковша

Да на лоб тебе да… – Спи,

Синь подушками глуша[2].

Смысл был неуловимым, почти магическим, но рифма какая-то завораживающая.

– Я такой никогда не слышал, – сказал я.

– Я вообще не уверен, что на эти слова есть музыка, – ответил Слава. – Это колыбельная Цветаевой.

– Ты сам эти стихи на музыку положил? – удивился я.

Слава смутился.

– Что там «ложить»? Это же обычная колыбельная.

– Спой еще, – попросил я.

Как по льстивой по трости

Росным бисером плеща,

Заработают персты…

Шаг подушками глуша.

Я откинулся на подушку, и Ваня пристроился под моим боком, протянув уголок одеяла, – поделился, значит.

Я слушал Славу, засыпая, и думал о том, что Ване, наверное, никто не пел колыбельных, когда он был младенцем. Значит, тогда это было впервые – в десять лет.

Бесшумно поставив гитару на место, Слава поднялся.

– Спокойной ночи, – сказал он шепотом. – Я люблю вас.

«Я люблю тебя», – мысленно ответил я ему.

Тогда впервые за долгие месяцы я смог уснуть в Канаде спокойно, не накуриваясь. Мне снились какие-то причудливые сны, в которых Ваня, как Маленький Принц, путешествовал по другим планетам и навестил мою – отдельную, это была Планета Травокура (так и называлась), а Травокуром, получается, был я. Мы сели на край Планеты, свесив ноги (если опустить голову вниз, можно было увидеть миллионы звезд), и вместе накурились, мне было ни капли не стыдно, а Ваня сказал: «Ты самый лучший брат». Потом по межгалактическому пространству проплыла Сэм, наша собака, которую мы оставили в России вместе с бабушкой, и у меня в руках непонятно откуда оказалось оружие, я задрал срезы двустволки и выстрелил в собаку, но вместо крови из нее полилась блестящая фиолетовая жижа, и Ваня произнес: «Жаль, она была лучшей из нас». Потом я проснулся, полный сомнений: я точно ничего не курил?

Под боком все еще сопел Ваня, и я аккуратно поднялся, чтобы его не разбудить. Мы никогда так не засыпали, и сейчас это пробудило во мне незнакомые нежные чувства, глубоко семейные.

Продлилось это ощущение недолго – ровно до завтрака, за которым Лев как ни в чем ни бывало спросил меня:

– Планируешь заявить в полицию на свою подружку?

Я чуть чаем не подавился.

– Чего?

– Ну, она взрослая для тебя, разве нет?

– Ей всего лишь девятнадцать. Мы почти ровесники. Она даже ниже меня ростом!

Лев усмехнулся.

– Что, на этот раз не будет никакого «меня совратили»?

Тогда вмешался Слава:

– Прекрати. Ты перегибаешь.

Лев цокнул.

– Вы очень непоследовательны в своей борьбе с совратителями. Так у вас ничего не получится.

– Артур старше его почти в три раза, – начал объяснять Слава. – И сильнее примерно во столько же. Он взрослый человек, он лучше понимает ситуацию, он может принуждать, он может манипулировать…

– Это он, – Лев кивнул на меня, – манипулирует. Всеми вокруг. Думаешь, он все еще наивный ребенок с щенячьими глазами? Да я в жизни не поверю в этот бред, что его поманили конфеткой и он сел на колени к злому дяде. Ты живешь с манипулятором и, как всегда, ничего не замечаешь.

– А ты, как всегда, замечаешь всё, – язвительно ответил Слава.

За столом повисла неприятная тишина: родители смотрели друг на друга, глаза в глаза, но ничего не говорили. И только Ваня, устало вздохнув, разрядил атмосферу:

– Кто-нибудь отвезет меня на музыку?

A Canadian Tragedy

В спецклассе, который Шмуль называл «классом для дураков», он подружился с Джонси – белобрысым мальчиком-заикой из неблагополучной семьи, воспитывающимся матерью-проституткой (ни разу не употребил в тексте слово «проститутка», но, описывая ее вечно размазанную по губам красную помаду, подразумевал у этой героини именно такую профессию). Джонси тайно занимался в балетной школе – тайно от всех и от самого Шмуля, потому что стеснялся «девчачьего» увлечения. Еще была Марта – отличница из класса «для нормальных», с красными и блестящими, как наливные яблоки, щеками. Она была влюблена в Шмуля, а Шмуль в нее – нет. Но потом, конечно, он пересмотрел свои взгляды на эту девочку. Вот, собственно, и всё, не считая препода по ИЗО, мерзкой психологички и отстойных родителей. Все взрослые, кроме препода, были отстойными.

Лорди вертела в руках распечатки с главами – так мне было легче исправлять уже готовый текст, помечая ошибки и неудачные выражения карандашом. Перелистнув страницу с последней главой, она грустно заметила:

– Значит, Шмуль не поехал учиться в художественную школу…

– Не поехал, – кивнул я.

– Но ведь это было престижно.

– Он хотел остаться дома.

– У тебя везде тема дома, – задумчиво проговорила Лорди. – Тот, кому нужно уехать, никогда не уезжает.

От этой фразы я почувствовал себя уязвимым, словно она меня разоблачила. В ее тоне сквозили намеки: мол, я все про тебя поняла, это на самом деле ты хочешь остаться дома. Мне не понравилось, что она так легко решила меня, как задачку за третий класс, и я довольно резко вырвал распечатки из ее рук.

– Ты чего? – удивилась она.

– Ничего, – буркнул я, отправляя распечатки в мусорное ведро под своим письменным столом.

– Зачем ты так?

– Это херня собачья.

– А мне понравилось.

– Я могу еще сотни таких написать.

– Да? Это круто.

– Нет, это чушь, – спорил я. – Банальщина, слепленная из клише. Есть миллион таких же историй.

– Я больше не знаю таких историй, – пожала плечами Лорди. – Мальчик и балет – это смело.

– Вторично. «Билли Эллиот».

– «Билли Эллиот» не про сейчас и не про нас… Кстати, что у них за имена? Из какой они страны?

Я передернул плечами.

– Не знаю. Это выдуманный мир. Планета Травокура.

– Чего? – засмеялась Лорди.

– Там у собак вместо крови фиолетовая жижа.

– Ты опять курил?

– Нет, забей.

Я сел рядом с ней – на пол, на белый пушистый ковер у подножия кровати. Мы забрались в комнату через окно, Лорди опять хотела заняться здесь сексом, но я совсем по-анекдотически пожаловался, что у меня болит голова, а Лорди ответила: «Тогда дай мне почитать, что ты пишешь», и мне пришлось согласиться, чтобы не заниматься с ней сексом. Заначка кончилась, а вытерпеть нашу случку в трезвом уме было выше моих сил.

Боковым зрением я заметил, как Лорди разглядывает меня; она подняла руку, провела пальцами по моей щеке, сказала:

– У тебя талант. Когда-нибудь ты напишешь книгу, которая сделает тебя известным.

Я повернул голову, посмотрел ей в лицо. Мне вспомнилось, как в одном фильме про Аллена Гинзберга говорилось: убей своих любимых, свои увлечения, свою реальность, ничто из этого не принадлежит твоему перу. Я представил: вот бы был у меня пистолет, ну, скажем, вон там на полке или под кроватью в сейфе. Я бы поднялся, вытащил его и прострелил Лорди башку. А потом написал бы книгу о том, как прострелил башку своей подружке. И все читатели бы говорили: «Какой неприятный персонаж, зачем он это сделал?», а я бы написал: я просто больше не мог с ней трахаться, вот и все. А они бы говорили: «Ну это же не причина», а я бы говорил: «Да что вы знаете о мотивации персонажа!» Хорошая была бы книга.

– Ты так странно смотришь, – Лорди перебила мои мысли.

Я моргнул, отвернулся. Что за бредятина лезет в голову?

– Может, прогуляемся? – предложил я.

– Давай! – Она оживилась, потянулась, как после пробуждения. – Можно я воспользуюсь вашей уборной?

– Чем? – растерялся я.

– Туалет, – пояснила Лорди таким тоном, как будто я не знаю, что такое уборная.

И что теперь? Сказать: «Да, конечно, в другом конце коридора, по дороге можешь посмотреть на фотки со свадьбы моих родителей. Кстати, они геи, и никто из них не хоккеист, а моя мать вообще умерла, я тебе наврал».

Лорди по-мультяшному пощелкала пальцами перед моими глазами.

– Эй, ты тут?

– Ага, – только и ответил я.

Она усмехнулась.

– Пустишь меня в ваш туалет или это какое-то священное место?

Перегородить ей дорогу было бы настолько комично, что я не решился. Негромко сказал:

– В конце коридора.

Когда она вышла за дверь, я понял, что это конец. Прижал ладони к глазам с такой силой, как будто хотел их выдавить, и начал тереть – пока пространство не замелькало цветными пятнами. «Ну зачем, зачем я ей соврал!» – вертелось в голове без перерыва.

То есть понятно, конечно, зачем. Сначала – для самого себя, для того, чтобы самому на секунду поверить в эту ложь, почувствовать себя частью обычной семьи. А потом уже было странно сознаваться, получалось двойное признание: и в том, что у меня два отца, и в том, что я лжец. А дальше как снежный ком: у меня два отца, я лжец, я выдал одного из них за «знакомого», я заставлял Лорди подниматься в комнату через окно, чтобы не проводить через коридор… Короче, как ни крути, а ситуация с каждым днем становилась хуже.

Лорди вернулась через несколько минут – невозмутимая, как и уходила. Спросила:

– Куда пойдем?

Я даже подумал, что она ничего не заметила: ну мало ли, может, она из тех, кто не привык смотреть по сторонам.

– Можно в кино, – машинально предложил я.

Она кивнула, сняла со спинки стула свою сумку, повертелась перед зеркалом. И как ни в чем ни бывало спросила:

– Теперь, когда я все поняла, можем выйти через дверь?

Чувство дурноты вернулось ко мне, собравшись в узел в животе.

– Что ты поняла?

Она, растеряв все свое самообладание, уронила руки вдоль тела (сумка тоже упала, стукнувшись об ее ноги) и с истеричными нотками в голосе спросила:

– Ну и зачем, Мики? Я, по-твоему, кто? Закостенелая дура из провинции?

– При чем тут провинция… – буркнул я. Слишком уж издевательски прозвучало у нее это слово.

– Я давно все поняла.

– Давно?

– Я не такая тупая, как ты думаешь.

Я тоже начал злиться.

– Ну раз ты не тупая, то сама поймешь, почему я не сказал правду.

– Нет, этого я понять не могу. – Она отчитывала меня как училка. – Ты в Канаде. В Ванкувере. Однополые семьи легальны. Ты… Ты ходишь по улицам и открыто куришь косяк! И ты не можешь сказать мне прямо такую мелочь?

– Что ты вообще об этом знаешь?! – Я сам не заметил, как перешел на крик. – Ты не жила так, как жил я!

– О, как ты жил? – Она издевательски собрала брови домиком, пародийно заговорив: – Бедного несчастного мальчика злющие геи вывезли в лучшую страну мира и заставили здесь жить? Какой кошмар!

– Закрой рот!

– Не смей со мной так разговаривать!

Моя рука, взметнувшись, ударила ее по щеке – я и сам не понял, как это случилось. Один звонкий удар, одна секунда, разделившая время на «до» и «после». В наступившей тишине я удивленно смотрел на свою ладонь, как будто она принадлежала не мне. Подняв взгляд, столкнулся с испуганными глазами Лорди – с испуганными, но, кажется, ни капли не удивленными. На мгновение меня охватил ужас от самого себя, мучительное чувство вины, толкающее в сторону Лорди, побуждающее взять ее лицо в свои ладони, начать целовать и повторять: «Прости, прости, прости, я не хотел», – пускай я ни капли ее не любил, мне было нужно это больше всего. И в этом повторяющемся, жарком и бессмысленном «прости» я явственно увидел тот день перед свадьбой, тот удар Льва, ту захлопывающуюся дверь перед моим носом.

Не знаю почему, но я почувствовал горький вкус во рту – наверное, это горечь разочарования.

– Я ухожу, – просто сказала Лорди, подняв свою сумку с пола. – Больше мне не пиши и не звони.

Она гордо пошла к окну, даже успела поставить одну ногу на подоконник, как я подлетел к ней и затараторил:

– Пожалуйста, не уходи, ты нужна мне, очень нужна, не уходи!..

Она вдруг рассмеялась.

– Знаешь, почему ты об этом просишь?

Я молчал, спросить сейчас «Почему?» было бы еще унизительней.

Она ответила, не дожидаясь вопроса:

– Потому что тебе нужна трава. Потому что сам ты ее не купишь. Потому что у тебя зависимость. Тебе не я нужна, а возможность уходить от реальности – и это я тоже поняла давно. – Она наступила второй ногой на подоконник и спрыгнула вниз.

Я следил за ней взглядом: она, поправив сумку на плече, выпрямилась, огляделась по сторонам, словно в поисках нужной дороги. Напоследок она еще раз глянула на меня, скорбно заключив:

– Наркоман, невротик, лжец и абьюзер. Настоящий писатель. Жаль, писать не умеешь.

Из всего, что она мне сказала, это было самым болезненным.

– Сука! – закричал я ей вслед. – Ты сказала, что у меня талант! Тупая лживая сука!

Она, не оборачиваясь, показала мне средний палец. Из соседнего окна высунулся китайский сосед, наблюдающий за нашей драмой как моя бабушка за турецким сериалом. Разозлившись еще сильнее, я с силой захлопнул рамы – так, что с нового потолка посыпалась известка.

Сначала я подумал: ладно, надо придумать, где взять траву.

Потом я подумал: ладно, надо научиться писать нормальные книги.

Потом я расплакался.

* * *

Мне пришлось вернуться к режиму попрошайки: снова ошиваться на улицах Ванкувера в надежде, что кто-нибудь согласится купить травы. После бессмысленной толкотни у кофешопа, когда весь день на меня сыпались отказы, я настолько отчаялся, что задумался над регистрацией в «Тиндере», чтобы снова найти девушку или парня постарше. Даже успел скачать приложение и выставить левые данные о себе, но, как только перед глазами замелькали чужие полуголые тела, сфотканные в запотевшем зеркале душевой, я вдруг представил себя рядом с ними – в ванной, в постели, на кухонном столе, уже знакомая судорога тошноты прошла по горлу, и я выключил экран.

Надежда, что больше не понадобится тратиться на сативу, меркла с каждым днем. Чем дольше я жил в Канаде, не затуманенной эйфорической пеленой в глазах, не смягченной моим смешливым состоянием, тем тяжелее давалась мне ее реальность. Я снова начал остро замечать ссоры родителей из-за денег и споры о целесообразности нашего переезда, хотя был уверен, что наступило затишье. Но, похоже, это я ничего не замечал, днем под кайфом шатаясь по городу с Лорди, а ночью – погружаясь в глубокий сон. Слава однажды сказал: «Ты спишь как мертвый. Даже пианино тебя не будит».

Старое Ванино пианино, купленное еще в России, добиралось в Канаду без нас – оно плыло в контейнере по океану и было чуть ли не единственной вещью, напоминавшей мне о доме. Я представлял, как оно через трещинки деревянного корпуса впитало в себя Россию: серую, неуютную и злую, настоящую, искреннюю и вдохновляющую, и теперь оно привезло ее сюда, с собой. Иногда я опускал ладонь на шершавую крышку и думал: «Только ты и я помним дом. Только ты и я».

Так мне, по крайней мере, казалось. Ваня и Слава выглядели прижитыми, адаптированными, даже довольными. Лев же не думал о России так, как думал о ней я, – ему не хватало работы, а не страны. Казалось, будь у него возможность работать, он был бы счастлив даже среди африканских племен.

Каково же было мое удивление, когда в разгар жаркого июля (самое время для детских дружеских матчей по футболу) Ваня вернулся с тренировки злой, заплаканный, в разводах грязи на лице и одежде. В таком виде его привел домой Лев – он был тоже, как и Ваня, не в духе.

Мы со Славой тревожно переглянулись, встречая их в коридоре.

– Изложи, пожалуйста, события, – с холодной вежливостью попросил Лев.

Ваня, всхлипнув, наклонился к шнуркам.

– Какие события?

– Что случилось? – спросил Слава.

– Меня усыновили голубые, – вяло огрызнулся Ваня. – Думал, вы в курсе.

Он, скинув бутсы, прошел в гостиную и бухнулся в белое кресло («Это не белый, это алебастровый», – говорил про него Слава). На поверхности тут же остались следы от его грязных пальцев и локтей, разводы с одежды, но никто не решился ему ничего сказать. Почему-то у меня заныло тело, как после драки.

– Что случилось? – повторил Слава, но уже больше для Льва.

– Его бьют.

– Его бьют?

– Ага.

Ваня, выслушав этот короткий диалог, захохотал не своим смехом – так смеются на грани истерики. Так смеются, когда не смешно. Мне стало жутковато. Я стоял на пороге гостиной, спрятав руки за спиной, как каменная статуя.

Через смех Ваня спросил:

– Зачем вы меня забрали?

– Что за вопрос?

– Вы забрали меня из места, где меня бьют, чтобы в другом месте меня били из-за вас?

– Тебя бьют не из-за нас, – уверенно ответил Лев.

– Из-за вас.

Но Лев усмехнулся.

– Мики все детство провел в России, и его там ни разу не били из-за нас. А ты в Канаде умудрился нарваться, потому что всем подряд, без разбора, треплешься. Тебя бьют не из-за нас, а из-за тебя самого, твоего длинного языка, наглости и абсолютного неумения просчитывать ситуацию наперед.

Пока он это говорил, Слава несколько раз пытался встрять со своим дипломатичным «Пожалуйста, прекрати», но просто терялся на фоне Льва. Пригвоздив Ваню этими словами к месту, тот переключился на Славу:

– Разве я не прав?

– Не прав. Кто его побил?

– Тоже какие-то мигранты.

– Дети?

– Ну да, кто ж еще, – хмыкнул Лев. – Просто парни в его команде. Черномазые какие-то.

Я не сдержался.

– Как можно говорить «черномазые», но запрещать при этом говорить «голубые»?

Лев кинул на меня недобрый взгляд и наигранно ответил:

– Ох, прости, пожалуйста.

– Его бьют не из-за него, – сказал Слава. – В здоровом обществе вообще не бьют человека, если он говорит, что его родители – геи.

Лев фыркнул.

– Что-то и здесь общество не особо здоровое, да? Вообще-то дети в любом обществе бьют друг друга за что угодно, начиная от цвета волос и заканчивая лишним весом.

Слушая их, я поймал себя на раздражении: как обычно бывало в подобных ситуациях, они начали спорить про общество, страны, права геев, где лучше, где хуже… Да какая разница! Если Ваню обижают – почему они не говорят о том, что с этим делать?

На фоне этой перепалки Ваня негромко сказал:

– Я не просил себе такую семью.

Лев как будто обрадовался:

– Да? Ну иди поищи другую.

– Не слушай его, – резко сказал Слава. Он обогнул кресло, сел перед Ваней на корточки. – Можешь сказать имена этих мальчиков?

Ваня, зажмурившись, покачал головой.

– Почему? Это они сломали тебе руку в прошлый раз?

– Нет! – категорично ответил он, не открывая глаз. – Не они!

– Точно? С этим надо разобраться.

Ваня дрогнувшим голосом неожиданно спросил:

– Почему только ваша любовь имеет значение?

Я удивился этому вопросу, прозвучавшему так взросло. Лев встал в стороне, облокотившись на корпус пианино, и с неподдельным интересом посмотрел на Ваню.

– Вань, ты о чем? – почти ласково уточнил Слава.

– Ты знаешь о чем, – просто сказал Ваня.

Он поднялся с кресла, сел за инструмент и громко ударил по клавишам. Заиграл похоронный марш Шопена. Дождь дробил по карнизу окна в такт музыке.

Невесело все это выглядело.

Слава попросил его остановиться, но если бы он остановился, то опять пришлось бы слушать его спокойные вопросы и убеждения, такие разумные, взрослые и правильные, что не оставалось сил им сопротивляться. Я прекрасно его понимал. Я не знал, почему он отказывается назвать имена, но чувствовал, что есть в этом какая-то собственная правота.

Я вздрогнул от громкого гулкого звука и не сразу понял, что случилось. Лев резко опустил крышку пианино. Ваня даже в лице не изменился, только пошевелил пальцами. Я поморщился, ощутив эту противную немоту.

Мне было жалко Ваню. Но и его переживания были не о России – они были будто бы об этом несчастье, в котором мы погрязли. Слава постоянно что-то говорил про образование, медицину и уровень жизни, но эти слова не имели для нас никакого значения: зачем это внешнее благополучие, когда мы неблагополучны изнутри? И были ли мы благополучны в России? Я уже ничего не понимал.

Причины, по которым Слава жаждал этого переезда, больше не имели никакого значения, они не работали. Он не хотел этого замечать, но кто-то должен был ему об этом сказать.

Я смотрел на Льва – на его силуэт, ровно очерченный в квадрате оконного проема. Его сильные руки с выпирающими венами были сложены на груди – те руки, которыми он отвешивал нам подзатыльники, бил меня, замахивался на Славу, ловко ударил по крышке пианино, чтобы она прищемила Ванины пальцы. Казалось, ему ничуть не сложно делать больно. Как странен для меня теперь его образ из детства – сильный, героический, мужественный Лев. Однажды я услышал заезженную фразу про отношения: мол, в них всегда кто-то сильный, а кто-то слабый. Применив эту парадигму на своих родителей, я убедился: так оно и есть.

Я перевел взгляд на Славу. Заметил, как у него подрагивают длинные влажные ресницы, вспомнил, что такие же были у мамы, а у меня – нет. Я вообще получился внешне холодным, угловатым, даже строгим – почти как Лев.

Слава, склонившись над Ваней, пытался с ним поговорить, терпеливо снося выпады и огрызания («Я люблю тебя». – «А я тебя нет». – «Ну и ладно. Главное, что я тебя люблю»). Как глупо: я перепутал сильного и слабого в собственной семье.

Мне хотелось обнять Славу, сказать ему: «Мне жаль, но он никогда не возьмет тебя за руку на улице. Ни в какой стране. Потому что он слабак».

И это правда.

First Time

День, когда у Ваниной команды проходил первый футбольный матч, я запомнил на всю жизнь. Многие дни, недели и месяцы после мне будет сниться эта игра, хотя я никогда не любил футбол и теперь уже никогда не полюблю.

Это был настоящий организованный матч на стадионе нашей школы – все происходящее курировал тренер, он же судья, он же спортивный комментатор. На трибунах сидели зрители – в основном родители, друзья и одноклассники. Мы тоже там были, втроем. Лев не собирался идти, весь вечер накануне он рассуждал о том, что футбол – бессмысленное катание мяча по траве при помощи ног. «Жуть как интересно», – мрачно заключал он в конце этих размышлений. Слава, выслушав его, негромко, но настойчиво произнес:

– Для Вани это очень важно.

Иногда что-то случалось между ними – интонации или взгляд, секрет которых был понятен только Славе, и это вдруг срабатывало, смягчало пуленепробиваемую броню Льва. Следующим утром мы пошли на матч вместе.

Ваня бежал вприпрыжку впереди нас, взахлеб рассказывая что-то про аут, бетон, мертвый мяч…

– Бетон? – переспрашивал я.

– Это такая техника защиты ворот.

– А ты вообще кто? – вдруг спросил Лев. – Нападающий, защитник, кто там еще бывает…

Слава укоризненно посмотрел на него.

– Он вратарь.

– Да, да, да, – радостно поддакивал Ваня. – Но бетон – это техника не вратаря, а остальной команды, когда они подтягиваются к штрафной линии, чтобы…

Я отключился – мне было не очень интересно. Штрафная линия эта, знать бы еще, как она выглядит.

На подходе к школе мы разделились: Ваня заторопился в раздевалку, мы – на трибуны. Издалека я увидел его команду, и тех ребят – «черномазых», как сказал про них Лев, – тоже разглядел. Ваня махнул им рукой, они помахали в ответ – никакой враждебности в этом не чувствовалось. Я даже подумал, что здесь одна из тех странных пацанских ситуаций: сегодня вы деретесь, завтра – лучшие друзья. Я еще в начальной школе замечал, что в мальчишеской дружбе черт разберет, на какой стадии отношений вы сегодня.

Ваня, прежде чем примкнуть к остальным ребятам, выставил перед собой руку со сжатой ладонью.

– Дай кулачок, – попросил он меня.

– Держи лучше по лбу. – Я отвесил ему легкий щелбан.

Он обиженно цыкнул и опустил руку. Разворачиваясь и уходя от него на трибуны, я еще не знал, что никогда не смогу простить себе этой сцены.

Мы разместились в четвертом ряду, я сел между родителями, а по бокам от них не было никого. Ближайшие к нам зрители – с пятого ряда, по диагонали – тоже оказались гей-парой. Они закрепили на пустых сиденьях перед собой радужный флаг, и я пихнул Славу в бок, показывая на это.

– А почему мы такой не принесли?

– Потому что мы нормальные люди, – ответил Лев, хотя я спрашивал не его.

Я отвернулся от них, задумавшись, почему они вообще сюда пришли. Не иначе как среди игроков есть их ребенок. В команде Вани? В противоположной? Чем больше я об этом думал, тем страннее мне казался инцидент с дракой из-за нашей семьи. Если это так привычно здесь, если Ваня даже не единственный ребенок из гей-семьи на этом поле, с чего бы кто-то стал бить именно его?

Форма Ваниной команды была красного цвета, а команды соперника – синего. Но Ваня был одет в зеленое, потому что он вратарь, вот такие футбольные причуды. Я почти не следил за игрой. Мяч сюда, мяч туда, даже с четвертого ряда фигурки игроков казались слишком мелкими, а мяч – и того мельче, чтобы я мог понимать, что происходит. Хорошо, что Ваня всегда стоял на одном месте, иначе я бы не уследил за ним на поле.

Оставив попытки понять правила игры (ну, кроме того, что мяч пинают и не трогают руками), я начал следить только за Ваниными воротами: расстраивался, если к ним подбирались поближе, и радовался, когда Ваня отражал удары. При таком подходе смотреть сразу стало интересней.

В Ванины ворота мяч забили два раза, а в ворота соперника – три, это вроде как круто, но от Вани не зависело, поэтому наблюдать за этим было скучно.

Спустя полтора часа тренер, он же судья, он же спортивный комментатор, дунул в свисток и что-то показал руками, и красные фигурки радостно побежали к воротам, в сторону Вани, начали прыгать на месте и обниматься.

– Что происходит? – спросил я у Славы.

На нашем со Львом фоне Слава выглядел просто футбольным гуру.

– Они победили, – ответил он.

– Уже все?

– Да, прошло два тайма по сорок пять минут.

Я посмотрел на поле – Ванина фигурка терялась среди толпы остальных детей. Мы со Славой договорились подождать, пока на трибунах рассосется толпа, а на поле станет поспокойней, но услышали голос Льва:

– Ворота упали.

– Чего? – Я обернулся, когда по правую руку уже никого не было – Лев спускался к полю.

Я посмотрел вперед – там, где только что была красная куча-мала из радостных детей, теперь был тревожный гам, ребята отпрянули друг от друга и замерли, будто игрушечные солдатики, выставленные на поле.

Место слева тоже опустело, Слава заторопился на поле, и только я, как заторможенный, вцепился в пластиковое кресло под собой. Вокруг меня тревожный поток взрослых спешил спуститься с трибун, то и дело спрашивая друг у друга: «Ты видишь, что там? Бредли в порядке? Ты его видишь?» Мне не нужно было ничего спрашивать, чтобы понять, что Бредли в порядке. Я знал, заведомо точно знал, что эта беда, влетевшая как камень в окно, ударила по нам.

Я опомнился, рывком поднялся со своего места, тоже побежал на поле. Мне не хотелось туда бежать, я хотел как можно дольше продлить эту неизвестность, дающую право на надежду: «Может, все-таки не он». Но я побежал, потому что это было непростительно трусливо.

Быстро пройдя взглядом по спинам взрослых и не найдя среди них своих родителей, я окончательно убедился, что беда случилась именно с Ваней – значит, они там, внутри кольца толпы, возле него. Поперек мыслей застыла фраза Льва «Ворота упали» – и еще, непонятно откуда, почти что энциклопедическая информация: «Футбольные ворота весят больше ста килограмм». Господи, зачем я вообще об этом знаю?

Я пробивался через теплые, липкие, взмокшие на жаре тела, даже забывая думать об отвращении, какое всегда со мной случалось при таком тесном контакте. Оказавшись в первом ряду этого круга, я увидел картину, на секунду вернувшую меня в детство: такая же толпа и давка на проезжей части, автобус, сбитая женщина и Лев – супергерой. Теперь, склонившись, он сидел над Ваней, а чуть в стороне лежали те злосчастные ворота, некстати напоминавшие своей формой гроб.

«Что случилось?» – вопрос, доносившийся со всех сторон, его задавал каждый подоспевший к месту событий.

– Он прыгнул на ворота, – поясняли мальчики из команды. – Повис, как на турнике, и они перевернулись.

И каждый считал себя самым умным, отвечая:

– Надо позвонить в 911.

– Уже позвонили, – отчитывался хор голосов.

Родители тем временем проживали другую жизнь, отдельную от праздного любопытства толпы. Лев зажал два пальца на тонкой Ваниной шее, а Слава выжидающе смотрел на него. Я опустился рядом с ними на колени.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Слава.

– Не могу нащупать пульс.

– Так, может, его нет?

– Может.

– И что делать?

Он отодвинул Ванино веко, посмотрел на зрачки, затем велел Славе помочь снять с Вани футболку. Он все делал быстро, но я не мог отделаться от ощущения, что все действия Льва сквозят неуверенностью.

Дальше последовала сцена, которую до этого я видел только в кино, – десятки нажатий на Ванину грудную клетку, от которых его тело трепыхалось, как кукольное. Я притянул колени к груди и отвернулся, чтобы не смотреть, – тут же наткнулся взглядом на толпу зевак. Они сочувственно глазели на нас, держась при этом на расстоянии – как будто несчастье заразно.

Я слышал, как родители переговариваются:

– Не получается?

– Нет.

– И что делать? – опять спрашивал Слава.

Лев не ответил, но по гулкому звуку, похожему на удары, я понял, что он продолжил давить на грудную клетку.

Машина скорой помощи въехала прямо на поле. Мне казалось, прошла целая вечность, но, когда я глянул на часы, удивился: три минуты. Машина скорой была похожа на желтый грузовик с квадратным кузовом. Я знал, что в России желтый – это цвет реанимации. Здесь, наверное, тоже.

Медицинская бригада – двое врачей (фельдшеров?) мягко отодвинули Льва от Вани. Молодые ребята с носилками в два слаженных действия погрузили Ваню в машину – там, как я увидел мельком, целая больница с аппаратами, проводами, трубками и экранами. Я представил, как доктора возьмут дефибрилляторы и будут бить Ваню током: бз-з-з – разряд.

Наверное, это они и делали, я не смотрел – смотрели родители, Слава стоял у левой двери, Лев – у правой. Какое-то время, наверняка недолгое, но показавшееся мне невыносимо длинным (я удивлялся, как еще не наступил вечер), была напряженная тишина. В машине что-то происходило, но я зажал уши и закрыл глаза.

Потом Слава сказал:

– Завели.

Я отнял ладони от ушей – мне послышалось?

– Что? – переспросил я.

– Сердце завели.

– Значит, бьется?

– Да.

Слава расслабился и часто задышал, как после бега. Из скорой высунулся парень в синей форме и спросил, кто поедет с мальчиком.

– Я, – выдохнул Слава и посмотрел на Льва. – Ты поедешь?

Тот покачал головой.

– Почему? Ты же врач.

Лев пожал плечами.

– Какой от меня здесь толк?

Я поднялся с травы, подошел к родителям, попросил:

– Пусть побудет со мной.

Почувствовал, что тоже тяжело дышу, а в ногах – противная ватность. Но, даже несмотря на это, побыть нужно было не со мной, а со Львом. Никогда раньше я не видел его таким потерянным.

Слава кивнул, поднимаясь в машину.

– Держи в курсе, – попросил я.

– Конечно.

Парень в синем захлопнул перед нами двери. Машина разразилась сиреной, тронулась с места и, сигналя расступающимся зевакам, помчалась по идеально выстриженному газону.

Мы со Львом шли домой пешком, и всю дорогу он рассуждал:

– Первая медицинская помощь – это элементарно. Этому в школе учат. Не надо быть врачом, чтобы суметь ее оказать.

– Ты же оказал, – мягко замечал я.

– Нет, это они ее оказали, а у меня ничего не получилось.

– У них была оборудованная машина, а у тебя – только ты сам. Ты же сделал все правильно.

Зря я это сказал. Задумавшись, Лев тут же выдал новую порцию самобичевания:

– Нет, не все. Ему надо было поднять ноги, а я забыл, даже не подумал об этом, хотя это очевидно, это красным шрифтом прописано во всех этих памятках про первую помощь…

– Ну хватит, пап, – перебил я. – У тебя что, всегда всем получалось помочь?

Лев согласился:

– Нет. Но я всегда действую по протоколу: делаю это, это и это, и, если не помогло, значит, ничего не зависело от меня. А здесь… Я как будто вообще не знал, что такое протокол. В голове каша, что и за чем делается – не помню. А от понимания, что не помнишь, теряешься еще больше и совсем не знаешь, что делать.

Его откровенность растрогала меня почти до слез: мне было и жалко его в этом смятении, и радостно, что он наконец-то заговорил о чувствах, и страшно, потому что случилось страшное, и что теперь дальше – неизвестно. Я проговорил:

– Спасибо, что поделился.

Это была какая-то неправильная фраза. Потому что, услышав ее, Лев глянул на меня исподлобья и пошел вперед, на расстоянии, опять отгородившись от всех в своей раковине.

Second Time

Ваня собирался на матч впопыхах: одной рукой надевал на себя спортивную форму, а во второй держал булочку с корицей – он откусывал от нее, затем ловко продевал голову в ворот футболки, потом опять кусал и эту же руку, с булочкой, засовывал в рукав. Мы опаздывали, и, когда Слава сообщил, что игра начнется через сорок минут, Ваня бросил эту булочку на столешницу в столовой и побежал одеваться. Потом мы ушли. Булочка так и осталась лежать.

Вернувшись домой, мы со Львом сели за стол и в абсолютной тишине смотрели на нее полчаса, как на инсталляцию в музее современного искусства. Я время от времени проверял телефон в ожидании сообщений от Славы, а Лев почти не двигался. Мы не разговаривали. Никто из нас не решался убрать булочку со стола, и я представлял, как она будет лежать здесь вечно, распадется на плесень, а дубовый стол впитает ее в себя.

Потом Лев дернулся, как от легкого удара током, и сказал:

– Не могу тут находиться. Пойдем куда-нибудь.

Мы пошли в ближайшее к дому кафе и сели за стол там. Прямо перед нами его протерла мокрой тряпкой официантка, и теперь столешница воняла тухлятиной. Я спросил у Льва, хочет ли он что-нибудь, но он молчал, поэтому я заказал себе чай, чтобы нас не попросили уйти. Чай оказался крепким и горьким, но у меня не было сил опять вступать в диалог с официанткой и просить сахар.

Мы просидели так еще около двадцати минут, а потом у Льва зазвонил телефон. Он зашевелился, вытянул мобильник из кармана; я успел подглядеть, что звонил Слава. Как и тогда, на поле, мне резко захотелось, чтобы Лев не брал трубку, чтобы мы никогда не узнали, что там с Ваней. Но он, проведя пальцем по зеленой трубке, ответил.

После его «алло» была напряженная долгая тишина – он молчал, слушая, что ему говорит Слава. Я пытался разобрать смысл этих слов по лицу Льва, но оно не выражало ничего, кроме усталости, и эмоционально не менялось. Потом Лев произнес:

– Ясно… И что они будут делать?

Слава что-то ответил.

– Я сейчас приеду, – сказал Лев и сбросил звонок.

Он поднялся, и я тоже – одновременно с ним.

– Что он сказал?

Лев молча пошел к двери, на выход, и я побежал за ним.

– Что он сказал? – повторил я.

– Я в больницу, – сообщил Лев, когда мы вышли на веранду кафе.

– Я с тобой.

– Нет, ты пойдешь домой.

Я опешил.

– Нет, я пойду с тобой!

– Тебе нечего там делать, ты будешь мешаться.

Мы спустились с веранды – Лев быстро шагал впереди меня, а я семенил за ним, как маленький ребенок.

– Я имею право там быть! Это меня тоже касается!

Лев, резко остановившись, развернулся ко мне и, выделяя каждое слово, раздраженно произнес:

– Господи, почему ты все время создаешь проблемы?

Я непонимающе смотрел на него.

– Хоть раз замолчи, успокойся и сделай так, как тебя просят. Это что, так сложно?

Пока я пытался осознать, о чем он говорит, Лев снова стал уходить от меня. Я закричал ему вслед:

– Ты оставляешь меня одного, даже не объяснив, что случилось!

– Он в коме, – бросил Лев через плечо. – Легче тебе от этой информации?

Не помню, как дошел до дома. Забравшись в комнату через окно квартиры, я не стал включать свет, хотя на улице стояла тяжелая хмарь. Отодвинув раздвижные двери гардеробной, я оказался на Ваниной территории, где царил «логически выверенный порядок». Так называл Ваня свой хаос: кроме одежды на полу, к которой я уже привык, в этой комнатке можно было встретить носок, почему-то оказавшийся в стакане с недопитым чаем, или футболку, приклеенную к потолку. Ваня ставил эксперимент: если он будет кидать свою грязную футболку к потолку бесконечное количество раз, случится ли в какой-нибудь момент такое соприкосновение футболки и поверхности потолка, что футболка к нему прилипнет? Случилось.

– Это наука, – гордо объяснял он Славе, когда тот впервые увидел этот арт-объект.

Но папу это не впечатлило.

– Сними немедленно.

– Это вероломство! – обиженно ответил Ваня, но снял.

Сейчас, по Ваниным меркам, здесь царила чистота: всего-то мятые джинсы на полу (одной штаниной они были опущены в мусорное ведро), на столе – сваленные в кучу тетради и учебники, на книжной полке между «Томом Сойером» и «Ромео и Джульеттой» лежал кроссовок без шнурков. Я улыбнулся на секунду: не верилось, что хозяин этого забавного бардака сейчас где-то между жизнью и смертью. Как это вообще возможно: Ванин кроссовок между книгами есть, а его самого может не стать? Кто тогда оставил тут этот кроссовок? Куда люди деваются в этом всепоглощающем мире?

Мысль о том, что мой брат, его писклявый голос, его несмешные шутки про туалет и рыганья, его музыкальные способности, его локти на столе, его невыдержанность, когда он злится, все, что можно собрать в одно целое и понять: это Ваня, – все в одну секунду исчезнет, раз и навсегда перестанет существовать, как будто и не было никогда, – это понимание навело на меня невыносимый удушающий ужас. Как странно, что это происходит с другими людьми постоянно, но так и неспособно в полной мере осознаться нами, продолжающими жить.

Теперь на пороге его комнаты мне почему-то вспоминалось все самое ерундовое, самое незначительное, что было между нами: ну, например, как мы сидели на набережной и ели сладкую вату с одной палочки, ни о чем не разговаривая. Я никогда это не вспоминал, а сейчас вспомнил, и это заставило меня расплакаться. Ужасно глупо.

Чтобы успокоиться, я решил отвлечься, сел за Ванин стол и зашел с телефона в ютуб, но, какой бы ролик я ни включил, он был о Ване. Я включал путешествие тревел-блогера по Австралии и вспоминал, как Ваня говорил, что не хотел бы жить в Австралии, потому что там полно огромных насекомых. Я переключал на интервью, и оно обязательно было с рэпером, про которого Ваня говорил, что хочет быть таким же. Я тогда смеялся и дразнил его, что он равняется на бесталанных дураков, но теперь думал только одно: «Возвращайся и будь кем хочешь, главное – будь». В конце концов я включил видео с названием «Секреты обслуживания карбюратора», понадеявшись, что хоть тут не будет болезненных ассоциаций, но дурацкий ведущий начал ролик со слов: «Всем привет, меня зовут Иван Ефимов…» Я проныл мысленно: «Ива-а-ан» – и разревелся.

Размазывая слезы по лицу, я отложил свой телефон. Оглядевшись, заметил на полке Ванин планшет. Взял его, попытался включить, но стоял защитный код. Я ввел «1234», и планшет разблокировался. Тогда я зашел на Ванин ютуб и начал смотреть по очереди его рекомендации: сначала что-то муторное про «Майнкрафт», потом «100 слоев пузырчатой пленки», потом «Восемь пранков для школы» и, наконец, «Чайковский: лучшее» – двухчасовое видео. Включив последнее, я отложил планшет, лег на Ванину кровать и завернулся в покрывало.

Я старался думать о лучшем: люди выходят из комы – это факт, так что нечего хоронить раньше времени. Но зашкаливающая тревожность перебивала любые проблески рациональности в моей голове.

«А вдруг умрет! Только представь! А если бы ты не уговорил родителей взять его из детдома, вы бы его не усыновили, не привезли сюда, он бы не начал играть в футбол и не пришиб бы себя воротами!»

Я зажимал уши краями подушки и переворачивался на другой бок.

«Заткнись! Заткнись! Заткнись!»

«Нет, ты дослушай! Вы думали, что спасаете бедняжку от сиротской жизни, а сами вели его к верной смерти!»

«Никто еще не умер!»

«А если он останется инвалидом? Или овощем? Если он никогда не выйдет из комы? Может, без вас он бы жил здоровым и счастливым до ста лет».

«Это несчастный случай, это где угодно могло случиться».

«Но цепочку событий, приведшую к этому дню, запустил именно ты. Ты разрушитель, никогда не замечал? Везде, где ты оказываешься, всё рушится. Ты разрушаешь свою жизнь, жизни других людей, отношения своих родителей, ты всем делаешь больно».

Я заныл в подушку.

Потом поднялся, зашел на свою половину комнаты, заглянул в тумбочку: оставался один косяк. Я представил, как вернутся родители и обнаружат меня не вполне адекватным, накуренным, и мне стало их жаль. Убрав косяк обратно, я со злостью подумал: «Это неправда. Я не всегда все порчу».

Вернувшись в гардеробную, я снова лег на кровать и решил уснуть так, без всего. Меня потряхивало: я боялся, что мне приснится кошмар про Ванину смерть, но больше такого кошмара я боялся хорошего сна, где Ваня будет жить, – я понимал, как мучительно будет потом вернуться в мрачную действительность.

Пока я боролся с жаркими наплывами паники, пришли родители. Я вскочил с кровати, путаясь в покрывале, но, поднявшись на ноги, понял, что не хочу выходить в коридор. У меня был страх новой информации.

Я лег обратно в кровать и лежал, пока в гардеробной не зажегся свет. Поморщившись от яркого удара по глазам, я поднял голову, разглядел через цветастые блики Славу.

– Я тебя потерял, – произнес он.

– Как Ваня? – Я сел.

– Стабильно.

– Стабильно в коме?

– К сожалению. – Слава прошел в комнату, опустился на кровать рядом со мной.

– И что теперь?

– Ждать, когда он придет в себя.

– Или «если».

Слава не ответил. Он сказал:

– Ложись спать. Уже поздно.

– Я не могу уснуть.

– Тебе нужно успокоиться.

Это было очевидно до смешного.

– Я не могу успокоиться.

Слава посмотрел на меня, протянул руку за моей спиной, обнял за плечи. Я прижался к его боку, и он поцеловал меня в макушку.

– Спой мне колыбельную, – попросил я. – Как в тот раз.

Его грудная клетка под моей щекой медленно поднялась и опустилась. Он тихо произнес:

– Я очень устал.

– Ладно. – Я приподнялся, отодвигаясь от него. – Извини.

Слава выдержал на моем лице долгий взгляд. Убрал руку с моих плеч и сказал:

– Пойдем в гостиную. Здесь мало места.

В гостиной он разложил диван, сказал мне: «Падай», и я по-настоящему упал на мягкие пружины. Как подстреленный. Слава очень похоже упал рядом со мной, и меня забавно подбросило вверх. Мы рассмеялись – впервые с того момента. На нас обоих была уличная одежда, в которой мы ходили на матч.

Слава положил мне под голову диванную подушку и, убрав волосы с моего лба, спросил:

– Ну? Какую ты хотел?

– Марины Цветаевой. – Я придвинулся поближе к нему и закрыл глаза.

Какое-то время было тихо, а потом я услышал его спокойный убаюкивающий голос над самым ухом:

Как по синей по степи

Да из звездного ковша

Да на лоб тебе да… – Спи,

Синь подушками глуша…[3]

Напевая, он успокаивающе гладил меня по волосам, и я чувствовал себя совсем маленьким, даже физически – будто бы уменьшенным в размерах.

Как по льстивой по трости

Росным бисером плеща,

Заработают персты…

Шаг подушками глуша.

Как из моря из Каспийского

– синего плаща —

Стрела свистнула да…

Он сбился, как будто ему перестало хватать воздуха. Я открыл один глаз, проверяя, все ли в порядке. Сделав глубже вдох, Слава допел:

Стрела свистнула да… Спи,

Смерть подушками глуша.

С закрытыми глазами я нашел его руку и сжал.

Пение стихло, но он продолжал гладить меня по волосам, погружая в приятную дремоту. Через минуту-другую я заметил, что его рука пропала, и зябко поежился.

Сквозь сон доносились аккуратные шаги вокруг, кто-то приблизился, и я ощутил на коже мягкую ткань с ворсинками – плед. Потом шаги отдалились. Я открыл глаза: Слава спал рядом, тоже укрытый.

Theory of Chances

Пробуждение ото сна ощущалось как удар тупым предметом по голове. Еще не успев разлепить глаза, я уже всё вспомнил: лежу на диване, Ваня в коме, жизнь – дерьмо.

Звуки и запахи вокруг сбивали с толку, окутывали уютом, пахло тостами и свежезаваренным чаем – пахло благополучием. Я сел на диване, сонно потянулся. Кухня, столовая, гостиная – все это было единым пространством в нашей маленькой квартире, разграниченным только цветом пола: на кухне – светлый ламинат, в столовой – темно-коричневый, а в гостиной – что-то промежуточное, как будто смешали два этих оттенка. С дивана я видел Славу – он разливал дымящийся чай по кружкам.

Не глядя в мою сторону, он бодро сказал:

– Умывайся и садись завтракать.

Это была нарочитая, искусственная бодрость. Меня не проведешь.

Глядя в квадратное зеркало в ванной комнате, я удивлялся тому, насколько обычным себе кажусь: невозмутимое лицо, спокойный взгляд, мешки под глазами – они со мной почти всегда. Ни следов долгого плача, ни выражения глубокого горя.

Елозя щеткой по зубам, я разглядывал в зеркальном отражении треугольники на плитке и снова думал про закономерные последовательности и тест на айкью. Одновременно с этим я каким-то образом еще думал про Ваню – всегда, без перерыва.

Завтрак тоже выглядел обычным, и родители, садясь за стол, были, в общем-то, как всегда: «Тебе чай или кофе?» – «Кофе? Растворимый? Я похож на извращенца?» Как странно: человек может исчезнуть из этого мира, а мир этого не заметит. По-прежнему будет наступать утро, будет накрыт завтрак, и кто-то будет выбирать, чай или кофе.

Обыденность происходящего задела меня, разозлила: мне показалось неправильным делать вид, что ничего не случилось. Поэтому я спросил:

– Как Ваня?

– Без изменений, – коротко ответил Слава.

– Что говорят врачи?

– Молиться.

Лев усмехнулся.

– Серьезно?

– Да, – кивнул Слава. – Они сказали: молитесь, чтобы он пришел в себя, сейчас все зависит только от Господа.

Лев как-то невесело посмеялся. Слава печально заметил:

– А что они еще могли сказать?

Я переводил взгляд с одного на другого. Лев ничего не ел, только цедил чай мелкими глотками.

– Ты тоже ничего не мог сделать, – добавил Слава. – Так что хватит терзаться.

– Я растерялся.

– Неудивительно. Я тоже.

– Я врач. Мне нельзя теряться.

– Но это же был…

Я думал, Слава скажет: «Твой сын», но он почему-то сказал:

– …не чужой человек.

Лев ответил:

– Мне нужна нормальная работа. Я хочу работать в реанимации, врачом, а не быть на побегушках, как резидент.

– И что ты предлагаешь?

Но он ничего не предлагал, он сказал:

– Страховка нам полагается только через месяц. Какой будет счет, если Ваня весь этот месяц проведет в коме?

– Через две недели, – поправил Слава. – И я, в отличие от тебя, надеюсь, что он придет в себя гораздо раньше.

Лев начал злиться.

– А я, в отличие от тебя, понимаю, что если человек не пришел в себя в первые сутки, то…

Слава раздраженно перебил его:

– И что теперь? Предлагаешь его отключить через недельку, если не очнется? Дешевле выйдет?

Я положил недоеденный тост на тарелку и встал из-за стола.

– Ты наелся? – спросил Слава.

– Сыт по горло, – буркнул я, удаляясь в свою комнату.

«Если человек не пришел в себя в первые сутки, то…» – эта фраза засела у меня в голове. То – что? Никогда не придет? Не придет в течение месяца? Умрет?

Зайдя в комнату, я тут же нажал кнопку включения на системном блоке – комп загудел, как старый двигатель. Дождавшись загрузки, я открыл браузер и завис над поисковой строкой гугла. Что спросить?

Я быстро напечатал: «Самая длительная кома». Американка Эдуарда О’Бара впала в кому в шестнадцать лет, провела в ней сорок два года и… Умерла. Выход из комы для нее пролегал через смерть. Но меня это не устраивало, мне нужен был другой исход.

Я снова застучал клавишами: «Самая длительная кома с хорошим исходом». Терри Уолес из Америки провел в коме почти девятнадцать лет и очнулся. «Прекрасно!» – мысленно обрадовался я и начал читать дальше: «В настоящий момент Терри Уолес страдает кратковременной амнезией и помнит только то, что происходило в последние четыре минуты».

Отстой.

Я начал щелкать по смежным ссылкам – «Кома», «Нарушение сознания», «Вегетативное состояние». Упорядочив прочитанное в голове, я понял, что Лев не совсем прав: не обязательно приходить в себя в первые сутки, можно и на вторые, и на третьи, но лучше как можно быстрее. Если счет пойдет на месяцы или даже годы – шансы начнут резко стремиться к нулю.

Хорошая новость заключалась в том, что мы находились всего лишь во втором дне.

Плохая – неизвестно, сколько таких дней, наполненных мучительным ожиданием и чувством вины, еще впереди.

Я отодвинулся от компьютерного стола вместе с креслом, посмотрел на часы: десять утра. Начало дня, а я понятия не имел, чем его заполнить, лишь бы не думать о случившемся. Открыл тумбочку, достал скрученный косяк, зажигалку и спрятал их в нагрудный карман рубашки. Вышел из комнаты и столкнулся в коридоре со Славой – в руках у него были какие-то бумажки, похожие на те, что кладут в почтовые ящики.

– Что это? – спросил я.

– Извещение. Завели уголовное дело.

– На кого?

– На подрядчика, который устанавливал ворота.

Лев выглянул из спальни, заинтересовавшись нашим разговором.

– Покажи. – Он забрал документ из Славиных рук и быстро пробежался по тексту глазами. Потом вернул, пожав плечами. – Даже не знаю. Он же на них прыгнул.

– Тридцать килограмм веса смогли вырвать ворота из земли? – иронично спросил Слава. – Скорее всего, их плохо укрепили.

Плохо укрепили…

Повторяя про себя эти слова, я вернулся в комнату, к компьютеру. Снова загуглил: «Футбольные ворота упали на ребенка». Последовал поток новостей из разных уголков России – каждый год, если не каждый месяц, футбольные ворота убивали или травмировали детей.

Тогда я перевел запрос на английский язык и сделал поиск по канадским новостям. Последняя подобная информация была за июль 2014 года, а до этого – за 2012 год. Не нужно быть математиком, чтобы посчитать: шанс пострадать или умереть от футбольных ворот в России в десятки раз выше, чем в Канаде. И Ваня, столько лет прожив живым и невредимым в провинциальном детдоме, вот так нелепо впадает в кому в самой безопасной стране мира при ужасно редких обстоятельствах. Странно. Ужасно странно.

Я поднялся, схватил рюкзак со спинки стула, распахнул для выхода окно. Подумав, что лучше не пропадать без предупреждения, учитывая обстоятельства, оставил на столе записку: «Скоро вернусь». Предупреждать лично не хотелось – начнутся вопросы, куда и зачем, а мне это самому было не до конца понятно.

Точнее, я знал куда – в школу, на стадион. Я повторял про себя все травмы, которые случились с Ваней за последнее время: вывих стопы, перелом пальца на ноге, ушибы ребер, трещина в руке и… Ворота. Ничего из этого не случалось со мной за всю жизнь, но случилось с Ваней за несколько месяцев. Не успевало зажить одно, как он ломал другое, и так по кругу. Недавняя драка с арабскими детьми показалась мне частью этой истории, а вся история в целом – не про футбол, не про Ванину неуклюжесть и тем более не про буллинг в детском коллективе. Все это не то, чем кажется.

Перевернутые ворота на стадионе не трогали – оградили красно-белой лентой, как место преступления. Одинокий мальчик Ваниного возраста пинал мяч во вторые ворота – в штангу, чтобы тот отскакивал обратно к нему. Больше на стадионе не было ни души.

Я, приняв серьезный вид, подошел к стоящим воротам. При виде меня мальчик схватил отлетевший мяч и прижал к груди, словно я могу отобрать. Он замер, следя глазами за моими действиями. А я с видом знатока начал осматривать ворота. Пошатал – они не шатались, ничуть. Стояли как влитые, как будто выросли на этом месте. Я внимательно осмотрел конструкцию: обе штанги и перекладина были вкопаны в землю. Что ж… Потерев ладони друг об друга, я сделал глубокий вдох и подпрыгнул, хватаясь руками за верхнюю перекладину. Пацан позади меня запищал, и я, удивившись, опустился на землю.

– Ты чего?

– Испугался, что тоже упадут… – объяснил мальчик, показывая за свою спину. – Как на Ваню.

– Эти точно не упадут. Ты его знаешь?

– Мы из одной команды.

– Понятно. – Я кивнул, слегка пнув штангу, как бы пробуя на прочность. – Те были такими же?

– Не. – Отвечая, он все время облизывал губы. – Те мы расшатали.

Я удивился.

– Зачем?

– Ну… Это Ваня придумал. Было весело.

– Сейчас тоже весело?

Я разозлился, но злость моя была беспомощной. Я понимал, что этот пацан ни в чем не виноват.

– Сейчас не весело, – серьезно ответил он. – Сейчас страшно.

Я заметил, как он внимательно разглядывает меня, будто изучает интересную скульптуру.

– Ты его брат?

Мне захотелось вредничать.

– С чего ты взял?

– Вы похожи.

– Ага, этого быть не может, не ври.

Мальчик всерьез обиделся.

– Я никогда не вру.

– Все врут.

– А я никогда не вру.

Его огромные голубые глаза стали темно-синими, а светлые брови свелись к переносице. Я испугался, что он сейчас расплачется, и примирительно сказал:

– Ладно, хорошо, ты не врешь.

– Никогда, – подчеркнул он.

– Никогда, – согласился я.

Мы неловко замолчали. Пора было уходить, но я еще не спросил самое важное.

– Его… не били?

Мальчик удивился вопросу.

– В смысле?

– С Ваней никто не дрался? Не бил его? Не обижал?

– Нет.

Теперь всё. Я кивнул, отходя от ворот.

– Спасибо. Пока.

– Меня зовут Джимми Ховард! – крикнул он мне вслед.

Я обернулся.

– Пока, Джимми Ховард.

Я шел в сторону дома, курил последний косяк и представлял себя Доктором Хаусом, которому нужно сложить ряд разрозненных нелогичных фактов и получить логичный ответ.

Пытался вспомнить, где был Ваня, когда ничего не ломал, – на уроках музыки, на тренировках по футболу… может быть, играл на улице с соседскими ребятами? Я не помнил. Я вообще плохо помнил, что было с Ваней в эти спокойные моменты жизни.

Подойдя к дому, я привычным жестом сунул недокуренный косяк под карниз окна, раздвинул створки и забрался в комнату. Моего отсутствия никто не заметил – записка лежала на столе нетронутой.

В квартире стояла тишина. Постучав в спальню родителей, я громко сказал:

– Хочу собрать консилиум! – И прошел к столу, в нашу гостиную-столовую-кухню.

Я сел, деловито сложив сцепленные руки перед собой. Слава, заходя в гостиную, замер на секунду.

– Выглядишь и правда как председатель консилиума.

Лев завернул на кухню, набрал стакан воды. Когда родители разместились за круглым столом и выжидательно посмотрели на меня, я, прочистив горло, твердым голосом произнес:

– У меня есть основания предполагать, что Ваня подстроил падение ворот.

Заметив на лице Льва скептическую готовность разносить мои аргументы в пух и прах, я напрягся. Конечно, папа тут же заключил:

– Чушь.

Внутренне поникнув, я еще старался держаться внешне.

– Почему ты так думаешь?

Лев поставил стакан на стол – солнечный луч, пробивающийся через жалюзи, преломился через воду и нарисовал радугу.

– Потому что несчастный случай – это несчастный случай. Ворота падают, так бывает. Зачем искать двойное дно?

– Затем, что дело не только в воротах, а в целой серии травм, – терпеливо объяснял я.

– Он играл в футбол. Спорт – это травмы.

– Я играл в баскетбол два года и ни разу ничего не сломал.

Лев пожал плечами.

– Ты – это ты. Он не такой осторожный, хуже координирует движения.

Чувствуя, как начинаю сам сдаваться от этой непрошибаемой логичности, я прибегнул к остальным аргументам.

– Его на самом деле никто не бил.

– С чего ты это взял?

– Я разговаривал с мальчиком из его команды. Он сказал, что его никогда никто не бил и не обижал.

Лев закатил глаза.

– Ну конечно, так он тебе и признался. Почему ты ему поверил?

Я понимал, что говорю очень неубедительно, но других причин у меня не было.

– Он сказал, что никогда не врет.

Лев неприятно посмеялся. Отчаявшись, я посмотрел на Славу.

– А ты что думаешь?

Он осторожно сказал:

– Думаю, это может быть правдой.

Я обрадовался, почувствовав поддержку, а Лев тут же вспылил, отодвинул стол (я ощутил себя прижатым к стене) и резко поднялся.

– Что за чушь? – насмешливо сказал он. – Зачем ему ронять на себя ворота? Такой экстравагантный способ самоубийства? А из-за чего? Из-за той девчонки?

Я не понял, про какую «ту девчонку» речь, но у меня был свой вариант.

– Может быть, из-за… обстановки.

– Из-за какой обстановки?

– Обстановки дома. Вы постоянно ссоритесь из-за денег, из-за всего… Вы думаете, он это не чувствует? Не знает, что его уроки музыки – еще одна причина, чтобы поругаться?

Лев засмеялся, но не так, как когда правда бывает смешно, совсем не по-доброму.

– Господи, какие вы нежные! Оба! – говорил он, имея в виду меня и Ваню. – Родители ссорятся – вот это трагедия! А у кого они не ссорятся?

– Не у всех при этом один родитель бьет другого, – с вызовом ответил я.

– Что?

– Ты слышал, что я сказал.

Слава коснулся моего плеча, попросил нас обоих прекратить, но я отдернул руку, тоже поднялся с места, вышел из-за стола. Теперь мы оба стояли – Лев был выше меня на голову, смотрел сверху вниз, как на мелкую букашку. Раньше этот спокойный ледяной взгляд заставлял меня дрожать от страха, съеживаться до размеров точки, а сейчас я с удивлением понял, что ощущаю… скуку. Может, это из-за травы, а может, мне и правда надоело бояться.

– Тебе самому нужна помощь, – спокойно сказал я.

Лев ответил в тон мне, тоже спокойно, но между слов сквозила невыраженная агрессия:

– Я себя прекрасно чувствую.

Я покачал головой.

– Нет. Я думаю, ты чувствуешь тревогу из-за денег, работы и потери профессиональных навыков. И еще из-за того, что превращаешься в такого же урода, каким был твой отец.

Я заметил, как он изменился во взгляде, – что-то лопнуло, будто лед дал трещину.

– Я точно знаю, – добавил я. – Потому что чувствую то же самое.

В возникшей тишине было слышно, как тяжело вздохнул Слава. Лев молчал, не сводя с меня взгляда, – трещины трещинами, но таяние ледников даже не думало наступать. Он качнулся вперед, взял со стола стакан. Со странным спокойствием я подумал: по законам драматургии стакан, стоящий на столе, обязательно должен разбиться.

– Можешь кинуть его в меня, если хочешь, – предложил я. – Мне все равно.

Лев сделал шаг назад. Потом еще один – он отступал, не сводя с меня взгляда. Поравнявшись с кухонной столешницей, он оставил на ней стакан. Затем, медленно развернувшись, ушел в спальню.

Слава выдохнул. Я тоже выдохнул, расслабившись. Снова опустился на стул.

– Ну и компания подобралась, – произнес Слава, потирая глаза.

Reaction to Pain

Длинный больничный коридор возвращал меня воспоминаниями в детство: «Кто последний добежит до палаты – тот большая черепаха». Только в этих воспоминаниях стоял совсем другой запах – онкологический центр был пропитан затхлостью, сыростью и смертью. Здесь, в детском госпитале Британской Колумбии, не пахло совсем, если находиться в холле, и слегка отдавало антисептиком в коридорах.

В госпитале не было ничего, за что я терпеть не мог больницы России – там, среди облезших стен, не оставалось и тени сомнений: это место не для того, чтобы выздороветь, а для того, чтобы умереть. Но в Канаде все было иначе: меня окружали светлые коридоры с огромными окнами и разрисованными стенами, а неизменно улыбающийся персонал здоровался со мной всякий раз, проходя мимо. Я находился в реанимации, но не чувствовал этого – даже смерть, словно понимая неуместность своего присутствия, не отравляла воздух.

Перед тем как зайти в отделение, я надел халат, маску и бахилы, подготовленные медсестрой. Она же приятным голосом инструктировала меня:

– Ваша забота очень поможет ему. Не бойтесь прикасаться, подержите его за руку и обязательно поговорите.

– Он услышит меня? – удивился я.

– Это не исключено.

– Но точно вы не знаете?

Подумав, она сказала:

– У него не глубокая кома. Когда я брала кровь, он дернул рукой.

– Что это значит?

– Реакция на боль.

Я мрачно усмехнулся: вся эта ситуация – одна большая Ванина реакция на боль.

Перед палатой я замешкался, испугавшись неизвестности: кого я там увижу? Понятно, что Ваню, но каким он будет? Как раньше? А что, если он будет бледным, с трубками во рту, как во всех этих драматичных фильмах, будет напоминать живой труп, и вот так, в таком виде, навсегда останется в моей памяти. Я буду думать «Ваня», а вспоминать – вот это. Не настоящего Ваню.

На деревянных ногах я прошел к двери. Хотел уже было взяться за ручку, но остановил себя. Постучал. Если Ваня меня слышит, то пусть знает: даже в такой ситуации я уважаю его личное пространство. Ответа я, конечно, не дождался.

Ваня лежал на спине с закрытыми глазами – как будто спал. Меня не покидало ощущение неправильности происходящего: если потрясти его за плечи, он не проснется, хотя живой, – и это до жути странно. Вокруг его головы был намотан бинт, а от груди, под пижамой, шли проводки – я понял, что эти штуки отслеживают его сердцебиение. Но не было никаких трубок во рту и кислородной маски на лице, это меня успокоило.

Я сел рядом, на стул, не зная, что сказать. В голове вертелись избитые фразы: «Ваня, как же так, нам так тебя не хватает, пожалуйста, очнись…» – но я представлял, что, если бы находился в коме и все слышал, мне бы не понравилось такое нытье.

В глубоком кармане халата лежали свернутые в трубку распечатки с моим текстом про Шмуля. Изначально я принес их в рюкзаке, но рюкзак не разрешили брать с собой. Вытащив листы, я стянул с них банковскую резинку и, разворачивая, неловко сказал:

– Ну, чтоб не молчать, я вот взял…

Тяжело вести диалог, когда собеседник не отвечает. Преодолевая смущение, я старался говорить тверже:

– Это текст… Это я его написал. Тут повесть. Для детей. – Я сам не мог понять, почему говорю с такими паузами, как будто Ваня не в коме, а в деменции. Поймав себя на этом, я выровнял тон: – Ты единственный ребенок, с которым я близко знаком, поэтому хочу спросить именно твоего мнения.

Ванино лицо оставалось невозмутимым. Я неловко прокашлялся.

– Давай что-нибудь придумаем. Если тебе понравится – пошевели пальцами, договорились?

Я не понял, договорились мы или нет. Ничего не изменилось.

– Ладно. – Я медленно поднял листы перед глазами. Сделав глубокий вдох, начал: – Дома не было никого. Не было даже Руфуса, потому что он умер.

Неуверенно поглядев на Ваню, я пояснил:

– Руфус – это золотая рыбка. – Снова уткнулся в листы, продолжил: – Шмуль каждую неделю покупал себе нового Руфуса, потому что предыдущий умирал раньше, чем проходило хотя бы пять дней…

Опустив текст, я сказал Ване:

– Знаешь, мне бы хотелось, чтобы в мире существовал сервис по покупке друзей, чтобы не приходилось заводить настоящих друзей. Как с рыбами – каждые пять дней кто-то новый, забавно, да?

Ваня молчал. Я покачал головой, как бы выбрасывая из головы эти мысли.

– Извини, это чушь. Давай дальше… Взяв аквариум в руки, Шмуль отправился в ванную и вылил воду вместе с дохлой рыбой в унитаз.

Таким образом, периодически отвлекаясь на пояснения и комментарии, я прочитал Ване до конца всю главу. Она была посвящена Шмулю и его неспособности устанавливать прочные социальные связи с кем бы то ни было, даже с рыбами: покупая новую рыбу сразу после смерти предыдущей, он неизменно называл ее Руфусом. Шмуль всегда покупал одних и тех же золотых рыбок вида львиноголовка пяти сантиметров в длину, потому что именно так выглядел самый первый Руфус, и поэтому все остальные должны были ему соответствовать, будто это все один и тот же. Родители Шмуля так и думали: они понятия не имели, что многие Руфусы уже давно мертвы.

– Ну, как тебе? – спросил я, отложив листы на прикроватную тумбочку.

Ванины пальцы не шевельнулись. Даже вот чуть-чуть не шевельнулись. Я цыкнул.

– Так и знал. Лорди тоже сказала, что я бездарен.

Я снова посмотрел на распечатки – вереница слов сплеталась в один сплошной буквенный узор. Я подумал об «Алисе в Стране чудес», о «Королевстве кривых зеркал», о «Денискиных рассказах» и о «Мишкиной каше» – все это было другим, особенным, не таким посредственным, как у меня. У их авторов были свои интонации, свой талант, свое врожденное чувство языка.

– И все равно я так сильно это люблю, – неожиданно сказал я вслух, дотрагиваясь кончиками пальцев до бумаги. – Я не могу не писать. Мне необходимо утешение, которое я нахожу в литературе, как будто я придумываю отдельный мир, где можно исправить все, что не получается исправить в жизни.

Я посмотрел на реанимационный монитор: зеленая линия подскакивала, вырисовывая треугольники через каждую секунду.

– Если бы у Шмуля был брат, он бы никогда не впал в кому, – негромко произнес я.

Мне захотелось плакать. Ваня молчал; его лицо выражало безмятежное равнодушие ко всему. Не сдержавшись, я хотел пошутить, но прозвучало совсем не смешно, даже жалко:

– Господи, в индийском сериале ты бы уже очнулся и начал танцевать со слонами! Я столько личного рассказал, а тебе хоть бы что!

Я подался вперед, наклонился к Ване, прикоснулся лбом к узкой грудной клетке с торчащими ключицами, вдохнул запах больничного белья – смесь стирального порошка и ландышей. Я сжал Ванины пальцы в своей ладони – они были теплыми, настолько теплыми, что даже страшно, почему все остальное в нем такое неживое. Кривая линия на мониторе, теплые руки и вздымающаяся грудная клетка – вот и все, что говорит о жизни, а жизни нет.

Я почувствовал, как слезы катятся по моей переносице и остаются на одеяле – маленькими круглыми пятнами.

– Мне так жаль, – прошептал я, всхлипывая. – Мне так жаль… Я так себя виню.

Я поднял голову, обхватил Ванину руку ниже локтя и прижал к себе, как прижимают младенцев.

– Может, зря я заставил их тебя забрать? – негромко спросил я. – Там тебе было бы лучше… Этот сраный треугольник не приемлет вторжение четвертого угла. Он тебя выдавил.

Я не заметил, как вошла медсестра и начала мягко отстранять меня от Вани. Она говорила, что ему нужно отдохнуть, что я могу прийти на следующий день, а сейчас необходимо попрощаться.

Я горячо зашептал Ване, так, чтобы слышал только он:

– Пока, пока, пока! Я еще приду, следующая глава про Джонси, а Джонси – это ты.

Когда я вышел из палаты, вытирая глаза тыльной стороной ладони, медсестра, глянув на меня сочувственно и укоризненно одновременно, попросила:

– Постарайтесь перед ним не плакать. Его это очень тревожит.

– Да он ни на что не реагирует, – огрызнулся я.

– Так только кажется.

На улице шел сильный дождь. На секунду я замер на больничном крыльце, как и все остальные посетители – выходя, они останавливались у дверей, застигнутые стихией врасплох. Я шагнул под холодные струи – куртка моментально намокла. Я снял ее и остался в футболке – так и отправился к автобусной остановке, чувствуя, как дождь бьет по телу через тонкую ткань.

В ожидании транспорта, прячась от ливня, люди набились под пластиковый навес и через стеклянные стены остановки выглядели как маринованные огурцы в банке. Я встал в стороне. Женщина с ребенком на руках, заметив меня, начала тесниться. Она сказала:

– Мальчик, вставай рядом, тут еще есть место.

– Нет, спасибо! – ответил я, стараясь перекричать поток воды.

– Так дождь…

Я пожал плечами, отворачиваясь.

– Раз идет дождь, значит, надо мокнуть.

Она меня, наверное, не услышала. А если и услышала, то не поняла – я сказал это на русском.

* * *

На идеально вымытой кафельной лестнице оставались мокрые следы – вода хлюпала в кедах, стекала по одежде, капала с волос за воротник футболки и заставляла зябко вздрагивать. Зубы стучали, и я сжимал челюсти, чтобы унять дрожь.

Перед дверью в квартиру я понял, что забыл ключи, и аккуратно нажал на звонок. Через полминуты мне открыл Лев, вместо приветствия выдав:

– Наконец-то! – Но, оглядев меня с головы до ног, он удивленно спросил: – Ты чего такой мокрый?

Неровно стукнув зубами, я выдохнул:

– От слез.

Приняв мой ответ за несмешную шутку, Лев иронично сообщил:

– Зонтик изобрели. Может, слышал?

– Да, что-то такое было, – сказал я, кончиками пальцев развязывая размокшие шнурки на кедах.

– Переодевайся и выходи в гостиную. Нужно поговорить.

От его строгого «Нужно поговорить» у меня пробежали мурашки. Я тут же перебрал в голове всевозможные варианты случившегося: они нашли мою заначку? Алкоголь? Порнуху? Вспомнив, что заначка закончилась, а алкоголя и порнухи никогда не было, я напрягся еще больше: значит, нашли что-то, о чем я даже не подозреваю.

Переодевался медленно (специально, чтобы оттянуть неизбежное) и выходил в гостиную почти на цыпочках. Родители сидели за круглым столом, опять как на «консилиуме». Я сел напротив Льва, по правую руку от Славы, но, столкнувшись с его растерянным взглядом, заподозрил, что и Слава не знает о теме наших переговоров.

Так оно и было. Когда мы оба вопросительно посмотрели на Льва, он произнес:

– Я хочу поговорить о Ване.

Он сделал паузу, но мы молчали в ожидании продолжения.

– Я знаю, что вам не нравится это обсуждать, но не обсуждать это уже нельзя. У нас нет денег на его содержание в больнице и лечение.

– Скоро мы получим страховку… – начал было Слава, но Лев его перебил:

– Она этого не покроет. Умереть, родить и вырвать зуб – вот что здесь можно сделать бесплатно.

Слава устало потер глаза.

– Это неправда. Ты ее не изучал.

Лев начал раздражаться.

– Изучал. Тебе обязательно со мной спорить?

– Я просто не понимаю, зачем ты все это говоришь.

– Конечно, ты не понимаешь, – кивнул Лев. – Ты ведь был готов кормить ребенка «Несквиком» месяцами и смотреть с ним пошлые мультики. Твоя инфантильность и сейчас из тебя лезет – ты не хочешь говорить о неизбежном. Ты не хочешь думать, что же делать, когда деньги закончатся и его реально придется отключать.

Слава тоже начал язвить:

– Зато ты не инфантильный, и от тебя в семье сплошная польза.

У меня закололо в висках и, пересиливая эту боль, я крикнул:

– Все, хватит!

Они оба посмотрели на меня.

– Вы оба похожи на пятилеток, – заключил я. – А теперь давайте по теме. Че делать-то?

Лев, смерив меня многозначительным взглядом (я уловил сквозящее в нем недовольство моим хамством), уже спокойней произнес:

– Мы так об этом говорим, как будто вопрос только в сроках выхода из комы. Но вы же не думаете, что Ваня откроет глаза, встанет и пойдет? После комы люди восстанавливаются месяцами, в худшем случае – годами. И это тоже стоит денег.

– И… и что? – спросил Слава, пожав плечами. – Ты знаешь, где взять деньги? Бросишь учебу, пойдешь работать?

– Ты же в курсе, что я не могу здесь легально работать.

– Подпольные аборты?

– Подпольные аборты не окупаются, когда легальные не запрещены.

Несмотря на серьезность разговора, я успел мысленно удивиться тому, что это был единственный аргумент Льва «против».

– Тогда… – Слава поднял глаза к потолку, как будто задумался. – Тогда работа, не связанная с медициной?

– Ты помнишь, что у меня всего один диплом и никаких талантов типа этого вашего рисования или писательства? – На последнем слове он выразительно посмотрел на меня – камень в мой огород, видимо. – Куда я могу пойти? Перекладывать асфальт?

Слава непринужденно пожал плечами.

– Почему нет.

Лев неприятно прищурился, словно речь шла о чем-то поистине отвратительном.

– Ты хочешь, чтобы я пошел на такую работу?

Слава, почувствовав, как опасно будет ответить «Да», снова пожал плечами. Повисла тишина, во время которой меня разрывало на части: с одной стороны, не было ничего более логичного, чем браться сейчас за любую работу, с другой стороны, я чувствовал странную солидарность со Львом, вся эта ситуация была несправедлива к нему.

– А я не хочу, – наконец негромко сказал Лев.

– А что хочешь? – спросил Слава таким тоном, как будто у него уже битый час не получается договориться с капризным ребенком.

– Вернуться в Россию.

Тут мы, конечно, со Славой синхронно подобрались, выпрямились как по струночке:

– Чего-чего?

Лев невозмутимо продолжил:

– Я вернусь в Россию. Деньги буду присылать. – Помолчав, он добавил: – Я устал.

Снова стало тихо. Слава отчетливо проговорил:

– Значит, ты сваливаешь.

Лев оскорбился:

– Я не сваливаю! Я же сказал, что буду присылать деньги. Я ни от чего не отказываюсь. И ни от кого.

– Но здесь же тебя не будет, – грустно заметил Слава.

– Мне кажется, это самое разумное, что сейчас можно сделать.

Слава поднял на него потемневший взгляд.

– Свалить – самое разумное? Выглядит так, как будто ты дистанцируешься от наших проблем. Как будто ты испугался.

Лев закатил глаза.

– Я реаниматолог. Считаешь, меня можно напугать ребенком в коме? Хочешь, я его заберу?.. Нет, серьезно, давай? Напиши мне доверенность. В России поставить его на ноги будет гораздо дешевле, а потом я привезу Ваню обратно.

Слава немигающим взглядом смотрел на Льва.

– Ты издеваешься?

– С чего ты взял?

– В Канаде лучшая медицина, а ты предлагаешь мне отправить ребенка в коме в Россию?

Я думал, Лев сейчас окончательно разозлится, потеряет свое напускное самообладание. Он потянул руку к Славе, а я дернулся от испуга – вдруг ударит. Но это был не удар: Лев провел рукой по Славиной щеке, затем протянул вторую, взял его лицо в свои ладони и негромко сказал:

– Слава, все в порядке.

Слава дышал чаще, чем обычно. Меня что-то непонятно кольнуло, какое-то странное, незнакомое чувство, но очень неприятное – может быть, чувство беззащитности. Я испугался, что Слава заплачет, а если это случится, значит, происходит катастрофа, ведь он никогда не плакал, даже когда умирала мама – он не плакал. Я этого не видел. Он всегда улыбался.

Лев придвинулся вместе со стулом поближе к нему, мягко опустил Славину голову на свое плечо. Негромко заговорил:

– Я не хочу, чтобы ты думал, что я бросаю тебя одного с этими проблемами. Есть много вариантов, как лучше поступить. – Он начал перечислять их, медленно и с расстановкой: – Мы можем уехать все. Я могу уехать один. Я могу уехать с Ваней и привезти его назад. Я даже могу уехать с Мики и не привозить его больше никогда, – Слава улыбнулся на этих словах, чуть-чуть. Лев закончил, вздыхая: – Но я не могу вообще не уезжать. Нет такого варианта.

Я никогда не видел Славу таким несчастным. Что бы ни происходило, он всегда находил силы натянуть улыбку, изобразить веселье, придумать тысячу благоприятных исходов в любой, даже самой патовой ситуации, а теперь… Прислонившись к плечу Льва, он выглядел как тряпичная кукла. Это было не мило, а жутковато: Славин безжизненный взгляд смотрел куда-то мимо меня. Вот уж точно: настоящее приближение катастрофы ощущаешь, когда самый веселый человек теряет маску и перестает смеяться.

Приподняв голову, Слава едва слышно спросил Льва:

– Почему ты так хочешь уехать?

– Мне нужно работать. Полноценно, как раньше.

– Это принципы?

Лев удивил меня своим искренним ответом.

– Моя работа – мой способ бегать наперегонки со смертью. Вы должны меня понять, потому что делаете то же самое: у вас есть творчество, которое вас переживет. У меня его нет.

Я подумал про Шмуля и его утопленных золотых рыбок в унитазе – из раза в раз одних и тех же – и мысленно посмеялся: Лев меня переоценил, вряд ли я смогу поквитаться с вечностью.

Слава же, выслушав, отстранился, сел очень прямо и сказал, упершись взглядом в столешницу:

– Я услышал тебя. Можешь ехать.

Лев, будто удивленный неожиданностью такого решения, растерянно спросил:

– То есть… Ты останешься?

– Да, – спокойно ответил Слава. – Как и дети. Я не для того их сюда тащил к лучшей жизни, чтобы ты при первых же проблемах увозил их обратно в этот мрак.

– Лучшая жизнь… – негромко повторил Лев. – Лучшая медицина, лучшее образование, лучшая возможность быть геем. Ты правда не чувствуешь, что это не совпадает с реальностью? Что нам среди всего этого живется не лучше?

Слава, посмотрев Льву в глаза, сказал то, что я меньше всего от него ожидал услышать:

– Может быть, без тебя совпадет.

Я представил, как где-то на небесах пузатый младенец с крыльями натянул тетиву лука и выстрелил мне в сердце: стрела прошла насквозь, раздирая артерии, и вышла через спину, под левой лопаткой. Заметив, как у Льва сбилось дыхание, я подумал: «В тебя тоже попало».

Странно, что на валентинках с ангелами так изображают возникшую любовь, стрела – это же чертовски больно. Зато окончившаяся любовь – это сердце, развалившееся на части. Я бы уничтожил «разбитое сердце» как дурацкое клише, не имеющее ничего общего с реальным ощущением потери, и запатентовал бы вместо него сердце, нанизанное на кровавые стрелы.

The Cure

Серьезный разговор с родителями закончился лишением меня карманных денег – думаю, это единственное, для чего я вообще на нем присутствовал. Мне вкрадчиво и ласково объяснили, что до разрешения ситуации с Ваней будут неуместны лишние траты, поэтому я временно остаюсь без личных средств, а если мне что-то срочно понадобится – могу обратиться напрямую к родителям.

Все это, конечно, хорошо. Но как мне обратиться к родителям с просьбой: «Простите-извините, не могли бы вы купить мне немного травы?»

Изобразив ангельский взгляд, я ответил, что все понимаю и принимаю их условия, но в душе метался, как загнанный пес: что делать, что делать, что делать?

В комнате я перерыл все ящики в тумбочке, хотя хранил заначку всегда в одном – в верхнем. Но на всякий случай я заглянул везде: мало ли, вдруг что-то найдется? Но нет. Не было ни курева, ни денег – я нашел только пять долларов и рублевые монетки, завалившиеся на дно ящика. Канадский премьер-министр Уилфирд Лорье насмешливо смотрел на меня с голубой купюры: «Ну что, сторчался?»

Пошел ты на хер.

Я смял купюру и бросил ее обратно в ящик.

Опустившись на кровать, я лихорадочно думал над разными вариантами действий, но большинство из них были криминальными и звучали безумно даже для моего состояния: ограбить кофешоп, ограбить наркомана, ограбить банк. В конце концов я отбросил все варианты, кроме одного.

Я взял телефон, зашел в телеграм, попытался найти Лорди среди контактов – не получилось. Попробовал написать ей через другие мессенджеры, но сообщения не уходили. Я оказался в черном списке во всех ее соцсетях. Обычно я так не делаю, потому что слишком тревожен для телефонных разговоров, но в этот раз у меня не оставалось выбора – я позвонил. Женский голос автоответчика оповестил меня, что the number is not available now – по всей видимости, мой номер тоже был заблокирован.

Я чувствовал себя безумным, нездоровым, в какой-то степени даже извращенным, но все равно сделал это: вылез через окно и пошел к общежитию. Я знал, что меня не пропустят внутрь, поэтому был намерен сидеть неподалеку до тех пор, пока Лорди не выйдет (или, наоборот, не зайдет), – в тот момент мне казалось, что я готов просидеть так сколько угодно времени, лишь бы это имело смысл. Лишь бы это помогло достать травы.

Я знал, где находится ее кампус и куда выходят окна – еще недавно мы занимались там сексом чуть ли не каждый день, пока соседка Лорди сидела в библиотеке (не по собственному желанию, а по просьбе Лорди: «Кэтти, мы сегодня опять придем с Мики…»). Думаю, Кэтти меня ненавидела. Я бы на ее месте ненавидел.

Деревянный корпус общежития я заметил еще издалека – это было огромное восемнадцатиэтажное здание из клееного бруса. Пару лет назад, когда его только построили, во всех новостях трубили про самое высокое деревянное здание в мире. Я мысленно называл его спичкой – иногда, лежа в кровати Лорди, пока она стонала подо мной (или надо мной – когда как), я мечтал, как прямо сейчас у какого-нибудь нерадивого студента замкнет розетку и мы все заживо сгорим.

Я провел на скамейке возле кампуса полтора часа, прежде чем увидел Лорди на другой стороне улицы – она выглядела точно так же, как в день нашего первого свидания: мешковатый свитер, замызганные джинсы, тоже словно на два размера больше. Она остановилась на переходе в ожидании зеленого света, а я поднялся со скамейки и отошел в сторону, выходя из своего укрытия – со стороны дороги меня прятало от чужих глаз размашистое кленовое дерево. Заметив меня, Лорди застопорилась, как будто испугалась – даже не сразу среагировала на переключившийся светофор. Но потом, нахмурившись, все-таки шагнула на дорогу и пошла вместе с потоком людей.

Я вышел к тротуару, чтобы ее перехватить, и мысленно повторял тысячи извинений, оправданий, объяснений – в общем, я был готов сказать что угодно и покаяться в любой провинности, лишь бы она выслушала мою просьбу.

Лорди заговорила со мной первой. Подойдя быстрым шагом, она начала с нападения:

– Ты что тут забыл?! Дорогу домой?

– Мне нужно с тобой поговорить, – выпалил я.

– А мне с тобой – не нужно!

Она развернулась, собираясь уйти, я лихорадочно начал хватить ее за руки, останавливая, но она, вырываясь, закричала:

– Don’t touch me!

Окружающие тут же заоглядывались с пристальным вниманием. Я представил, как они пытаются унюхать насильника, эти законопослушные канадцы, всегда готовые вызвать полицию. Подняв руки, будто на меня направили пистолет, я осторожно сказал:

– Хорошо. Не трогаю. Просто послушай меня.

– Я к тебе не вернусь, – веско ответила Лорди.

Я радостно выдохнул:

– И не надо!

По уязвленному выражению лица Лорди я запоздало подумал, что переборщил с облегчением в интонациях.

– Зачем ты тогда шпионишь? – спросила она.

– Я не шпионю. Я пришел поговорить.

– Нам не о чем разговаривать.

Я закатил глаза.

– Что, тебе сложно просто послушать? Уже миллион раз могла бы узнать, зачем я пришел, дольше пререкаешься!

– Хорошо, – неожиданно согласилась она, поджав губы. – Говори.

В другой ситуации я бы, наверное, пересиливал стыд и смущение, давил на горло собственной гордости, но в тот момент почему-то все эти чувства отключились. Довольно буднично я сказал:

– Можешь, пожалуйста, купить мне травы?

Лорди прыснула.

– Что? Опять?

– Мне больше некого попросить, – искренне ответил я.

– Я задолбалась ходить с тобой по кофешопам еще в период наших отношений, а сейчас и подавно этого делать не буду, – категорично заявила она.

Подумав, я согласился:

– Хорошо. Можешь не идти со мной в кофешоп.

– Тогда что тебе нужно?

– Денег.

– Чего-о-о? – Весь разговор она стояла ко мне полубоком, вот-вот готовая сбежать, а теперь, удивленная просьбой, повернулась в мою сторону. – Ты просишь у меня денег на наркоту, я правильно поняла?

– Да, – сдержанно ответил я.

– Это слишком, тебе не кажется?

Я пожал плечами и зачем-то сказал:

– У меня брат в коме.

Лорди усмехнулась.

– Давишь на жалость? Ему это как-то поможет?

– Мне – поможет.

Она, замолчав, отвела взгляд в сторону, словно задумалась. У меня от волнения колотилось сердце, а мысли скакали в одном направлении: что бы еще такого сказать и как додавить, чтобы она согласилась?

Когда Лорди снова посмотрела на меня, я обмер в ожидании ответа. Но она сказала:

– У тебя зависимость.

– Нет никакой зависимости, – возразил я.

– Ты пришел к бывшей девушке, которую, к слову, ударил, клянчить денег и даже не считаешь это унизительным, – заметила Лорди.

– А это унизительно? – искренне удивился я.

– Мне было бы неловко.

– Да ладно, у тебя же куча денег, можно подумать, тебе сложно, – усмехнулся я. – Ты так упираешься, только потому что обижена.

– Я так упираюсь, потому что ты наркоман.

Я обиженно возразил:

– Я не наркоман! У меня просто панические атаки и бессонница.

Лорди посмотрела на меня с сомнением.

– Выглядишь так, будто стало хуже.

Я фыркнул.

– Ну прости, лечусь как умею.

– Тебе нужен психотерапевт.

Я насмешливо глянул на нее.

– Дашь денег на психотерапевта?

Лорди, вздохнув, растерянно проговорила:

– Ладно, если у тебя нет денег на терапию, то почему бы не сходить разово, чтобы тебе выписали разрешенные для твоего возраста лекарства? – слово «разрешенные» она чуть ли не выкрикнула мне в лицо. – Транквилизаторы, антидепрессанты, что там еще выписывают…

Она, конечно, была права: пару лет назад мне выписывали и то и другое при точно таких же симптомах. Тогда схема приема лекарств была проста: антидепрессанты нужно было пить, начиная с маленькой дозировки, постепенно переходя на полную. Я послушно выполнил инструкцию от врача, но сразу после приема мне стало хуже: паническая атака – будто кто-то надавил на горло. Я дышал и не мог надышаться. Бессонница, от которой я раньше только бестолково ворочался в кровати, превратилась в кошмар наяву: мне казалось, что по квартире бродят призраки, а под кроватью поселились монстры – меня навещали непонятные потусторонние страхи, несвойственные даже в детстве.

Через несколько дней после приема я пошел в отказ: заявил родителям, что не могу принимать лекарства, потому что мне становится хуже. Лев, давя медицинским авторитетом, ответил: «На таких мизерных дозировках тебе не может становиться хуже».

Я упорствовал: «Но ведь становится!»

А он говорил: «Ты себя накручиваешь, ты сам себе это придумал».

Я сидел на кухне за столом, а Лев нависал надо мной, упершись кулаками в столешницу. Он подвинул мне стакан воды и положил передо мной блистер с таблетками – как сейчас помню грязно-синюю надпись «Антидепрессанты» и чуть ниже – торговое название.

«Пей», – холодно произнес Лев.

Я знал, что последует дальше, чувствовал это затылком – по нему бегали холодные мурашки. Но все равно сказал: «Не буду».

Лев выдавил из блистера кругляшок таблетки, разломал его пополам и схватил меня за подбородок. Я попытался вырваться, но он ударил меня по лицу – так сильно, что на мгновение у меня потемнело в глазах и я перестал соображать. Через секунду я ощутил во рту горький вкус, увидел под носом стакан воды.

«Запей».

Я пил, не сводя со Льва ненавидящего взгляда. Совершенно точно его интерпретировав, он сказал мне: «Если ты не хочешь лечиться, я вылечу тебя насильно, даже если ты будешь меня за это ненавидеть. Потому что я-то тебя люблю».

Больше я никогда не выражал несогласия с лечением и не отказывался от таблеток. Я погружал их в рот, прятал под языком, шел в ванную и выплевывал в слив раковины.

Вспомнив теперь об этом, я вздрогнул, как от лихорадки, и проговорил:

– Нет, я не могу пить лекарства.

– Почему? – с искренним непониманием спросила Лорди.

Я уклончиво ответил:

– Побочек много.

Лорди долго и пристально смотрела на меня. Вся та агрессивная спесь, раздражение и готовность ругаться куда-то пропали – теперь я видел в ее глазах только унизительную жалость. Так жалеют бездомных, беспризорников, пьяниц и… наркоманов, наверное, тоже именно так жалеют. Этакое брезгливое сочувствие.

– Ладно, я куплю тебе, – вдруг сказала она. – Но только потому, что знаю: если этого не сделаю я, ты пойдешь на Истсайд, купишь там какую-нибудь дрянь за два доллара, отравишься и умрешь, а твоя смерть будет на моей совести.

Подобного плана мне в голову не приходило, но я охотно согласился:

– Именно так и сделаю.

Пока мы неторопливым шагом шли до кофешопа, Лорди обеспокоенно повторяла:

– Я куплю тебе сейчас, но больше с такими просьбами не приходи, понятно? Ищи кого-то еще. А лучше ищи себе психотерапевта. Лучше переспи с кем-нибудь за сеанс психотерапии, а не за косяк.

– Это не способствует терапии, – заметил я.

– В твоем состоянии выбирать не приходится.

Я грустно усмехнулся, задумавшись: когда я успел докатиться до состояния, в котором не приходится выбирать?

Misha

В следующий раз я пришел к Ване предварительно накурившись. Это был уже четвертый день комы, но на тот момент казалось, что все не так уж плохо. Медсестра протянула мне халат, я попал в рукав только с пятого раза, при этом странно посмеивался над собой – совсем неуместно для того, кто стоит на пороге реанимации. Поймав на себе взгляд девушки, я оправдался:

– Извините, это от нервов.

Она кивнула.

– Все в порядке.

Затем вновь продекламировала инструкцию: можно брать за руку, обнимать, разговаривать, нельзя нагнетать и плакать.

– Сегодня без слез, – заверил я. – Специально подготовился, чтобы… без слез.

Ваня лежал на спине, наклонив голову к левому плечу. Иногда, еще в хорошие времена, я будил его по утрам в школу – он часто спал в такой же позе. От этой схожести у меня возникло ощущение, что и теперь, если я коснусь его плеча, он откроет глаза.

Я так и сделал: протянул руку, дотронулся до Вани, сжал его пальцы. Понимание бесполезности моих действий пробилось даже через укуренное сознание – заставило вздрогнуть, поежиться, в горле возник неприятный комок. Я убрал руку, вытащил распечатки из кармана халата – на этот раз я предусмотрительно закрепил на них ручку. Излишне бодро сказал:

– Что ж, читаем дальше!

А дальше было про Джонси – мальчика-заику, который, проведя шесть лет в спецклассе, так и не научился читать. Жизнь у Джонси была нелегкая: отца не было вообще, мама пропадала целыми днями, старшая сестра каждый вечер куда-то уходила, так что жил мальчик сам по себе. Бесцельно таскался по улицам, иногда целый день проводил со Шмулем, иногда пропадал на неделю и даже в школе не появлялся.

– Джонси считал себя отчаянным и храбрым, но Шмулю было его жалко, – читал я, иногда поглядывая на Ваню. – Наверное, потому что жил Джонси безалаберно и у него нигде не было своего места. Своего дома, если угодно. Жилплощадь была, а дома не было. И семьи не было. Была мать, была сестра, а семьи – не было.

Замерев взглядом на последних строчках, я завис над текстом: почему я вообще сказал Ване, что Джонси – это он? Откуда что взялось в моей голове?

Взяв верхние листы, я убрал их в конец и непринужденно сказал:

– Слушай, давай лучше не будем это читать. Давай какую-нибудь другую главу.

Я пробежался глазами по тексту в поисках страниц, содержание которых не будет связано с несчастными брошенными детьми (и это было непросто). Наконец, выцепив лист из середины, я сказал:

– Вот! Любовная линия! Между той страшной краснощекой девчонкой, Мартой, и Шмулем. Как считаешь, если в книге есть мальчик и девочка – они обязательно должны начать встречаться?

Я выжидательно смотрел на Ваню. Он молчал.

– Пошевели пальцами, если считаешь, что обязательно, – попросил я.

Не пошевелил.

– Вот и я так думаю. Дурацкое клише. – Я взял ручку, перечеркнул два абзаца. – Марта как третья нога в этой истории. Зачем она вообще тут нужна? Может, ее убрать?

Ваня молчал.

– Или давай сделаем ее покорительницей Марса, пусть летит на другую планету и занимается реально важными делами. Нафига ей эти пацанские разборки с рисованием и балетом, да? – Я придвинулся поближе к Ване. – Не шевели пальцами, если согласен.

Ваня не шевелил.

Я улыбнулся.

– Ты лучший соавтор. Люблю, когда не спорят. – Отложив на тумбочку листок с вычеркнутыми абзацами, я снова обратился к Ване: – Значит, вообще без любовных линий?.. О, я знаю, о чем ты думаешь: любовная линия между Шмулем и Джонси. Но это невозможно, потому что Джонси занимается балетом. Если он окажется геем, это тоже будет клише, стереотип, понимаешь? Читатели скажут: «Какой ужас».

Отложив распечатки в сторону, я оперся руками на бортик Ваниной кровати и задумчиво произнес:

– До чего же странные у них имена…

Этот визит к Ване прошел легче предыдущего: я не плакал, как и обещал, было даже забавно – и я надеялся, что Ваня, если он меня слышал, тоже так считает.

Покинув больницу, я сел в автобус и поехал в Стенли-парк – там у меня должна была начаться собственная любовная линия. Ну я так планировал, по крайней мере. Сейчас расскажу по порядку.

Со встречи с Лорди я вернулся несколько оскорбленным и уязвленным, но несильно, потому что карманы у меня были набиты под завязку и новую порцию я рассчитывал растянуть как минимум на неделю, а такой широкий жест с ее стороны усмирял мою задетую гордость. Тем не менее нельзя было не думать о том, что будет через неделю, когда заначка закончится. Где брать ее снова, если Лорди категорически заявила, что больше не пойдет мне навстречу?

Я долго размышлял над этим вопросом, как и в прошлый раз, перебрав в голове все криминальные варианты добычи денег (и, конечно, все их откинул, потому что я нормальный). Логически рассудив, я понял, что раз моя бывшая девушка по причине завершения наших отношений больше не хочет мне помогать, то мне нужны новый человек и новые отношения. Конечно, сразу вставал вопрос: а не сведут ли меня эти отношения с ума, ведь придется опять заниматься сексом, и я, скорее всего, вновь стану до того раздраженным, что захочу ударить партнера, и все снова скатится в тартарары, и так далее, и тому подобное – но! Я придумал, как решить эту проблему. Я придумал влюбиться.

Это ведь так и работает, верно? Люди в кого-то влюбляются, и идея облизать чужие губы перестает казаться им странной, хотя, будем честны, это противоречит элементарным правилам гигиены. Но влюбленных как будто бы не волнуют такие мелочи.

Заново скачивая «Тиндер», я спрашивал себя, точно ли это сработает, ведь есть что-то странное в намеренном стремлении влюбиться, но с другой стороны: по какой причине скачивают «Тиндер» все остальные? «Тиндер» скачивают невлюбленные люди, которые хотят стать влюбленными, – и я идеально подходил под эту категорию.

Заполняя свой профиль (имя – Мик, возраст – 18), я дошел до графы «Ищу», где нужно было определиться, отображать мой профиль мужчинам или женщинам. Сначала я воспользовался детской считалочкой («Эники-беники ели вареники»), и мне выпали женщины, потом я задумался, что мужчин легче развести на бабки, и поставил галочку перед ними, потом я вспомнил, что не собирался никого разводить на бабки. Потом я подумал: «Возможно, я бисексуал, ведь меня от всех тошнит» – и поставил галочку на «Всем». Отображать мой профиль всем.

В этот раз я не собирался вешаться на первого встречного, как получилось с Лорди, а планировал сконцентрироваться на людях, которые действительно казались интересными и годились для влюбленности. Чтобы понять, кто это вообще должен быть, я составил список личных качеств, увлечений и занятий, по которому мне было бы проще выделить подходящего человека. В список качеств входили высокий уровень интеллекта, чувство юмора (чем чернее, тем лучше), любой талант из сферы искусств и понимание всех моих отсылок из литературных произведений. В списке увлечений и занятий были любые занятия, связанные с творческой деятельностью. Я также отметил, что увлечение или занятие медициной тоже считаются, потому что для этого требуются мозги. Но стоматологов я сразу отмел – никаких стоматологов, если попадутся.

Весь вечер я переписывался с кандидатами и кандидатками, исключая то одного, то другую. Но, говоря откровенно, они исключали меня первее. Была, например, Ребекка – длинноногая красотка двадцати лет, получала образование в музыкальном колледже, могла поддержать обсуждение творчества Ремарка, но камень преткновения крылся в ее бабушке.

Она написала: «Извини, мне пора. Идем с бабушкой на кладбище».

«Зачем идти? Закажите катафалк, она ж, наверное, тяжелая», – ответил я.

Из-за этой безобидной шутки она удалила меня из мэтчей, хотя я не имел в виду ничего плохого. Вот поэтому важно совпадать в юморе.

Митчелл, мой второй кандидат, казался ничего, пока не упрекнул меня за использование фразы «социальные конвенции». Я ему написал, что не люблю социальные конвенции, а он мне ответил: «А я не люблю гуглить заумные термины, которые используют люди, чтобы казаться умнее».

На что я сказал: «Если тебе в двадцать два года словосочетание “социальная конвенция” кажется заумным, то у меня для тебя плохие новости».

Короче, он тоже удалил меня из пар.

Остался Майкл. С ним я и договорился о прогулке в парке, хотя Майкл не отличался ни искрометным юмором, ни удивительными талантами, у него была только одна примечательная черта: он успел назначить со мной встречу раньше, чем поругаться. Ну а еще он попал в ту категорию, которой не обязательно быть талантливой и творческой, – он оказался студентом-медиком.

Я пришел раньше, чем он. Сел на скамейку возле огромной зеленой вывески – Welcome to Stanley Park. Почти сразу же ко мне подсел парень в мантии-накидке, я глянул на него сбоку, но из-за капюшона лица разглядеть не получилось – просто вылитый чел из Ваниных игр про ассасинов. Мы не сказали друг другу ни слова.

Когда сидеть в тишине стало неловко, я решил подняться, и вот тогда парень заговорил. Ни с того ни с сего он принялся рассказывать какую-то ерунду про времена, когда курево можно было купить на любой остановке, и про всякие способы незаметной передачи наркотиков друг другу. Я подумал, что сейчас он начнет толкать мне что-то запрещенное, и спросил:

– Ты вообще кто?

– Майкл.

Он опустил капюшон накидки – и правда, сходство с фотками было, хотя и не сильное. Я почему-то представлял, что он будет выше и шире, а в реальности Майкл оказался ниже меня ростом и с щуплым телосложением.

Вся эта его бредовая речь тут же меня заинтересовала. Повернувшись к нему всем корпусом, я с любопытством спросил:

– Ты куришь? – Запоздало подумал, что стоило поубавить энтузиазма и радости в голосе.

– Нет, – ответил он не очень убедительно.

Я недоверчиво оглядел его, и он признался:

– Иногда. Это ведь не проблема?

– Конечно нет.

– Отлично.

Я чуть было не добавил: «Мы идеальная пара», но вовремя прикусил язык.

Я решил не говорить Майклу вот так сразу, что тоже курю, и уж тем более ни о чем не просить – иначе план рисковал провалиться. Сначала я хотел влюбиться – искренне. У меня на это была всего неделя, пока не закончится заначка, но я ведь тщательно отбирал кандидатуру – что могло пойти не так?

Мы гуляли по парку, и я старался быть ему интересным, а для того чтобы быть собеседнику интересным, нужно говорить о нем самом (об этом я в возрасте тринадцати лет прочитал в популистской книге по психологии, что-то типа «Как понравиться людям» или «Топ‐10 советов, как найти общий язык с кем угодно»). Так что я вываливал на Майкла весь свой багаж знаний, тот, что еще с детства приобрел благодаря Льву: про фенилкетонурию и сальмонеллез. Про сальмонеллез Майкл и без меня знал, а про фенилкетонурию спрашивал, что это такое. И я рассказывал ему про белок фенилаланин и фенилпировиноградную олигофрению, а Майкл слушал меня как лектора.

– На каком ты курсе? – спросил я, закончив свой вдохновенный экскурс в медицину.

– На четвертом.

«Господи, ну ты и дурак, никогда не пойду к тебе лечиться», – хотел сказать я, но не сказал, потому что такого совета в книгах по психологии не было.

Когда мы прощались, договариваясь «как-нибудь обязательно встретиться еще», я размышлял, могу ли влюбиться в Майкла всерьез. Мне было сложно понять, по каким критериям люди определяют влюбленность, поэтому решил, что, будь Майкл книгой или фильмом, я бы поставил ему восемь звездочек из десяти (две убрал за сомнительные врачебные способности). В остальном он был ничего: внимательно слушал, интересно рассказывал, с первого раза понимал мои шутки (кажется, даже не обижался на них). Потом я спохватился, что на внешность тоже нужно обратить внимание, и считал его, как рентген: темные волосы, резко очерченные скулы, карие глаза чуть навыкате, как у рыбки (но это даже забавно). Ничего отвратительного в его внешности не было. «Значит, симпатичный», – заключил я.

Я шел домой, вдохновленный как самой прогулкой, так и идеей в кого-то влюбиться. Фантазировал, что у меня наконец-то будут здоровые отношения, как у других людей, и в этих отношениях все наконец-то будет по-человечески: никакого насилия и, надеюсь, никакой тошноты во время секса. Но, уже зайдя в автобус, поймал себя на том, что не помню, как выглядит Майкл. Зажмурив глаза, я лихорадочно возвращал к себе его образ: темные волосы, скулы, выпуклые глаза – но ничего. Эти отдельные черты не складывались в одно лицо.

Его образ окончательно исчез из моей памяти в течение пары минут, голос забылся где-то через пять, а к тому моменту, как я доехал до дома, мне стало ясно: Майкл определенно похож на проходной фильм. Два часа были занимательны и приятны, но пересматривать его мне не хотелось.

* * *

Теперь каждый день, каждый чертов день, было одно и то же. Утро начиналось одинаково: я брал в руки телефон, а там сообщение от Майкла: «Доброе утро, как спалось?» Вечером, пока я чистил зубы перед сном, он обязательно писал: «Спокойной ночи, сладких снов». А между этими двумя сообщениями был целый день, забитый бессмысленными диалогами: он рассказывал о своем дне, расспрашивал о моем, кидал мемы (должен признать, это было лучшей частью нашего общения – они были смешными). Однажды я в шутку назвал его Мишей, объяснив, что так в России интерпретируют имя «Майкл», и он посчитал это особенным. Ну типа ласкового прозвища, котики, там, зайки, солнышки, вот он и подумал, что Миша – это теперь его особенное имя для меня одного.

Ну Миша так Миша. На неделе мы еще пару раз ходили гулять, и я был удивлен, с какой стороны он начинал раскрываться. Его отличительной особенностью была напускная самоуверенность. Несмотря на свой небольшой рост и жуткую худобу, он мастерски умел смотреть сверху вниз – даже на тех, кому едва дотягивал до подбородка. Носил кожаную куртку, кидал многозначительные взгляды поверх темных очков-авиаторов, но больше всего меня забавляла его походка: словно двухкилограммовые яйца между ног тянут его к земле и приходится медленно ходить на полусогнутых (полагаю, он считал это крутой походкой).

Но со мной Миша разговаривал очень робко, даже застенчиво, хотя и предпринимал попытки с пафосом рассуждать на серьезные темы. Увы, я смотрел его подписки на фейсбуке[4] и в инстаграме[5] и заранее мог предположить, что он скажет.

Он раздувался как петух и начинал:

– Клево, конечно, что у нас решили вопрос хотя бы с чем-то, но мне кажется отвратительным, что человека могут посадить за хранение чего бы то ни было…

Мы прохаживались по городу, а он молотил языком. Я в такие моменты отключался, чтобы с ним не спорить: все-таки он был мне нужен.

Поэтому, чтобы отвлечься, разглядывал город: наблюдал, как голуби дерутся за хлебные крошки, дети на площадке играют в резиновый мячик, какая-то парочка целуется на скамейке. Последнее вызвало во мне вялое отвращение.

Параллельно я переживал, нормально ли, что его мысли и суждения вызывают у меня раздражение, – получится ли у меня влюбиться, если мне не близки его взгляды? Но, с другой стороны, наверняка это не плохо, если у людей в паре разные мнения.

Потом я опять включался, а Миша все продолжал:

– …просто я считаю, что никто не имеет права нарушать права человека просто потому, что он че-то там хранит в собственном доме…

Меня настораживала его осведомленность в теме употребления, как и сама потребность говорить об этом, но я не стал заморачиваться: мне показалось, что своего мнения у него нет, он просто пересказывает чьи-то чужие слова, чтобы выглядеть умнее.

В нашу третью прогулку (и в седьмой день Ваниной комы – это была моя личная система отсчета) Миша внезапно сказал:

– Давай попробуем построить отношения.

– Какие отношения? – напрягся я.

– Романтические.

Я удивился: так скоро! Меня сбила с толку быстрота развития событий: я ведь еще не успел сказать ему, что мне пятнадцать, что я курю, но не могу покупать курево сам, что у меня нет на него денег – короче, я совсем не подготовил почву для начала этих отношений. И конечно, я не успел влюбиться, но это вдруг показалось мелочью.

– Ну-у… – медленно произнес я. – В отношениях все должно быть честно, да?

– Да, – несколько растерянно ответил Миша.

– Мне пятнадцать.

Это мое признание погрузило нас на миг в неловкую тишину. Потом Миша сказал:

– Понятно.

Я тут же начал оправдываться:

– Но я умнее своих лет и выгляжу старше, так что…

– Нет, ты не выглядишь старше, – перебил он меня. – Выглядишь на четырнадцать.

Я стушевался. Теперь, похоже, была моя очередь сдавленно говорить: «Понятно».

– Ты догадывался?

– Нет, – пожал плечами Миша. – Мало ли, кто как выглядит. Я не думал, что ты мне врешь.

Мне стало его искренне жаль. Из всего, о чем я собирался ему наврать, это была только вершина айсберга.

– Я пойму, если ты не захочешь продолжать, – наконец сказал я.

Миша помолчал, словно о чем-то задумавшись. Потом неопределенно повел плечами. Негромко произнес:

– Ну… Ты мне понравился. Можно ведь пока просто… Ну просто встречаться, без секса, пока тебе не исполнится шестнадцать. Я могу подождать.

Я жутко захотел, чтобы мне никогда не исполнялось шестнадцать. Но на ближайшие полгода это, несомненно, было идеальным предложением – лучше не придумаешь.

Я улыбнулся.

– Это очень мило.

– А я тебе нравлюсь?

Я посмотрел ему в глаза, в голове пронеслось множество вариантов ответа.

«Нет».

«Ничуть».

«Если проранжировать всех людей, которых я знаю, от самого симпатичного до самого отвратительного, ты будешь находиться в конце, между Трампом и моей училкой из начальных классов».

Ладно, последнее – перегиб.

– Нравишься, – коротко ответил я и даже сам удивился, как легко у меня получилось сказать такое.

Тем вечером Миша проводил меня до дома. Это было неприятно: пока он не узнал, что мне пятнадцать, у него не было таких покровительственных замашек – мол, давай провожу, а то мало ли что, и вообще надень куртку, стало прохладней. Но я стерпел, напоминая себе, ради чего все это затеял. Потом я одергивал себя: а, ну и конечно, любовь. А вдруг что-то получится?

Подойдя к окнам квартиры, я заметил силуэт Льва и начал поспешно прощаться с Мишей.

– Можно тебя поцеловать? – спросил он.

Я помотал головой.

– Не. Родители могут увидеть из окна.

– Оу… Они гомофобы?

– Ага. Еще какие.

– Ну… Тогда пока. – Он помахал мне рукой.

Я тоже ему помахал – расстояние между нами было не меньше метра. Отличное расстояние.

Несмотря на мои старания, Лев все равно заметил Мишу в окно, о чем сразу же мне сообщил. Правда, не совсем так, как я того ожидал.

Стоило мне оказаться на пороге гостиной, как Лев, не поворачивая голову от окна, буднично сообщил:

– Похож на наркомана.

Он сидел за круглым столом, пил чай, читал медицинскую книгу, и это его замечание звучало точно так же, как если бы он сказал, что на улице похолодало.

Я растерялся: на секунду подумал, что под наркоманом он имел в виду меня самого.

– В смысле?

– Твой знакомый. Похож на наркомана.

Я расслабился. Папа наркоманов видит издалека, а вблизи…

Прошел в гостиную, включил кран на кухне, чтобы помыть руки («Для этого есть ванная»), спросил, стараясь держаться непринужденно:

– С чего ты взял?

– Он худой как наркоман.

– У него такое телосложение.

– Нет, он не худой как худой, он худой как наркоман, – веско заметил Лев, оторвавшись от книги.

Я поднял взгляд, увидел на полке, где сохнет посуда, розовый контейнер с едой. На крышке были нарисованы мультяшные персонажи из My Little Pony – я невольно подумал, что Славу совсем понесло.

– Что это за контейнер? – спросил я, меняя тему.

– Наши соседи принесли нам жареный рис. Они сказали, что слышали о Ване и им очень жаль. Выразили сочувствие едой.

– Жареный рис? – уточнил я со смешком. – Это так… по-китайски.

– Ты бы видел их встречу со Славой на пороге квартиры, – слабо улыбнулся Лев. – Китайцы с рисом и гей в блестках.

И тут же, напустив строгость на лицо, он вернулся к предыдущей теме:

– Надеюсь, вы с тем парнем не друзья?

– Нет, – тут же ответил я.

– И не…

Я перебил:

– Нет, ничего такого. Я его толком и не знаю, просто знакомый из школы.

Я закрутил кран, прошел к столу, незаметно вытирая руки об одежду, сел напротив Льва. Проследив за мной взглядом, он сказал:

– Не могу проконтролировать ваше общение, поэтому мне ничего не остается, кроме как поверить.

Раньше я бы обрадовался тому, что Лев что-то не может проконтролировать, но тогда эти слова внезапно загнали меня в тоску. Он улетал – на следующий день. Я посмотрел на часы: почти девять вечера. В голову лезли невеселые мысли: может, это последний вечер, когда я смогу с ним вот так просто посидеть рядом?

Я положил руки на столешницу, оттопырив локти (против всех правил этикета!), сомкнул пальцы и, отодвинувшись, опустил на них подбородок. Посмотрел на Льва снизу вверх: он не возражал.

– Расскажи мне что-нибудь про папу, – негромко попросил я.

– Что? – Он снова уткнулся в книгу.

– Что угодно.

– Что угодно я уже сто раз рассказывал.

Тогда я спросил прямо:

– Вы типа… Расстаетесь?

– Да.

В его голосе послышались металлические нотки – какие бывали, когда он на что-то злился.

– А ты его любишь?

– Люблю.

– Когда так много лет рядом с одним и тем же человеком – не надоедает?

– Я к тебе уже привык.

– Я про папу.

– Странный вопрос, – заметил Лев, выглядывая из-за книги. – Я же его люблю. Как это может надоесть?

– А как понять, что ты кого-то любишь?

Он, кажется, искренне растерялся.

– Я не знаю… Это само чувствуется.

Я помолчал. Как-то не получалось подвести к нужному диалогу. Но Лев сам заметил:

– Если у тебя это в пятнадцать лет не получается, не значит, что никогда не получится.

Я подобрался, сел прямее. Это уже была хоть какая-то зацепка для разговора.

– Я очень стараюсь влюбиться.

– Да? – Он заинтересовался, снова отложил книгу. – И что ты для этого делаешь?

Я не стал признаваться, что сижу в «Тиндере», вру про возраст и встречаюсь с парнем-четверокурсником, который «похож на наркомана», но решил посвятить Льва в свои списки. Ну, те списки с личностными качествами, хобби и увлечениями. Я подробно объяснил ему, что постарался выделить значимые черты, чтобы замечать их в людях и сосредотачиваться на потенциально интересных партнерах. Чем дольше он слушал меня, тем ироничней становилось его выражение лица.

– Что-то не так? – сдался я.

– Да.

– Что?

– Тебе подробно объяснить?

– Лучше покороче.

– Ты презираешь людей. Судя по всему, всех презираешь, кроме творческих, талантливых и уникальных. А может, и таких тоже.

– Бывает, что и таких тоже, – согласился я.

– Вот видишь. А общество не состоит из уникумов и гениев, в основном это обычные люди. У них обычная работа и обычная жизнь. Но все «обычное» тебе претит… Я понятно объясняю?

– Вроде.

– Так можно всю жизнь потратить на поиски того самого уникального и особенного человека, к которому ты сможешь снизойти с высоты своего интеллекта. А можно научиться видеть особенное в простых людях. Научиться любить простых людей за простые вещи.

Дослушав его, я заинтересованно спросил:

– И как? У тебя получилось?

– У меня?

– Ага. Научиться любить простых людей – получилось?

Лев улыбнулся.

– Нет, не получилось. Я влюбился в уникума.

– Тебе повезло, – усмехнулся я.

Мы замолчали. В тишине было слышно, как тикают часы на стене и шумит в кране вода.

Я смотрел на отца, не понимая, когда успел так срастись с ним, словно он яблоня, а я – его яблоко, брякнувшееся на землю где-то неподалеку. Почему это вообще случилось? Вот бы попасть обратно в детство, где меня все считали хорошим. Хотел бы я начать все сначала, выкинуть себя нынешнего, как неудачную фигурку из пластилина, и слепить нового. Я бы вылепил из себя хорошего сына, порядочного человека, любящего бойфренда. А лучше – я бы вылепил себе сердце.

Лев, заскрипев стулом, поднялся.

– Я попробую уснуть. Рано утром самолет.

Проходя за моей спиной, он положил руку мне на плечо.

– Не переживай. Когда-нибудь ты обязательно что-то почувствуешь.

Он ушел, щелкнув на выходе выключателем, осталась гореть только лампа над обеденным столом. Так мы оказались одни: я, недопитый чай и полумрак. Я смотрел на сгущающиеся сумерки за окном, думая, как же не хочется взрослеть. Я не понимал ничего. Можно бить и любить одновременно. Можно любить и оставлять. Можно любить и отпускать. А совсем не любить можно?

Господи, насколько все проще было в детстве. Принц и принцесса всегда находили путь к сердцу друг друга – глупая, вымышленная любовь, но хотя бы доступная для моего понимания. Может, в сказках и есть правда? Об этом, наверное, никто не знает.

The Metaphor

Дождь шел всю ночь не переставая и потом – утром – тоже. Самолет Льва вылетал в шесть, а значит, чтобы в пять оказаться в аэропорту, нужно было проснуться хотя бы в четыре. Перед тем как лечь в кровать, я покурил, но это все равно не помогло мне заснуть, и несколько часов я провел в мучительных мыслях об отъезде отца.

Утром, еще до рассвета, я поднялся, чтобы умыться, и столкнулся со Львом в полумраке коридора.

– Почему ты не спишь? – шепотом спросил он.

– Скоро же в аэропорт.

– Ты хочешь меня проводить?

– Я думал, это не обсуждается.

Мы старались вести себя тихо, но все равно разбудили Славу – замерев на пороге гостиной, он окинул нас сонным взглядом и сказал, обращаясь только ко мне одному:

– Раз ты хочешь поехать – я подвезу.

– Спасибо, – растерянно ответил я.

Я дождался, пока Лев выйдет из гостиной, и негромко уточнил у Славы:

– А сам ты не хочешь поехать?

– Зачем?

– Попрощаться.

Он не ответил мне.

Момент, когда мы ехали в одной машине к аэропорту, можно официально признать худшим за всю историю нашей семьи. Я тысячу раз пожалел, что позволил Славе нас подвезти, что не придумал никакой отговорки. Это, должно быть, странно, ведь родители не ругались, не выясняли отношения и даже не валили проблемы друг на друга. Они молчали. И из всего, что могло происходить, это было худшим – мне казалось, что я еду в такси с двумя незнакомцами. Если между этими незнакомцами звучали какие-то реплики, они были под стать всей остальной атмосфере: «Открой, пожалуйста, багажник». – «Пожалуйста, я открыл». – «Спасибо большое».

Мне хотелось закричать, затрясти за плечи и одного, и второго, попросить сделать или сказать хоть что-нибудь напоминающее о том, что мы реально одна семья, а не случайные пассажиры. Но я был накуренный: спокойный, флегматичный, даже равнодушный – внешне. Внутри меня бурлили обида, негодование, может, даже гнев, но эти эмоции не находили выхода, будто кто-то построил плотину, отрезая меня от мира чувств.

Остановив машину на парковке возле международного терминала, Слава сказал:

– Я подожду здесь.

– Ты… не пойдешь? – глупо спросил я.

– Нет, – коротко ответил он, нажимая на рычажок под сиденьем – для открытия багажника.

Лев не сразу вышел из машины. Вздохнув, он обратился к Славе:

– Насчет развода…

Через зеркало заднего вида я заметил, как Слава поморщился. Он перебил его:

– Это же не обязательно решать сейчас. Или ты собираешься что-то делить?

– Нет, – спокойно ответил Лев. – Но ты же остаешься здесь. Мало ли, еще раз захочешь выйти замуж.

Слава усмехнулся.

– М‐м-м… Разведенка с прицепом, да?

Лев не оценил его юмора.

– Какая ужасная фраза.

Слава пожал плечами.

– Просто подумал, что ты употребил бы именно ее.

Лев, задержав на нем укоризненный взгляд, вышел из машины, а я так и остался сидеть, растерянно глядя на Славу. В голове роился миллион вопросов: «И все? Это и есть ваш прощальный разговор? Даже никаких обнимашек не будет? И поцелуя? Ну хотя бы в щеку? Вообще ничего?» Но ни один из этих вопросов я задать не решился.

Лев забрал из багажника сумку, побарабанил пальцами по моему окну, привлекая внимание. Спохватившись, я тоже вышел, аккуратно прикрыв дверь. Мы направились к терминалу и, оборачиваясь на Славу, я заметил:

– Вы друг другу даже ничего не сказали.

Лев ответил размыто:

– Ошибаешься. Мы друг другу сказали всё.

Следом за Львом я прошел в здание аэропорта, позволил просканировать себя металлодетекторами и, найдя на электронном табло время окончания регистрации (оставалось полчаса), отправился в зал ожидания для встречающих и провожающих. Мы сели на металлические кресла возле автомата с кофе, и Лев спросил:

– Хочешь кофе?

Я помотал головой.

– Хочу чай.

Мы внимательно посмотрели на меню автомата – там был чай. Я подумал: забавно, чай в кофейном автомате. Хотя на самом деле я думал о том, что делать, если я больше никогда не увижу Льва.

Почему у их истории такой дурацкий конец? У Славы со Львом был первый поцелуй. Лев говорил, что у него со Славой будет последний. Я перебирал в голове все события, между тем первым поцелуем в прошлом и этим дурацким аэропортом в настоящем. Слава окончил колледж. Лев окончил университет. Они начали работать. Мама ушла. Я пришел. Потом пришел Ваня. Теперь все, что я знал о том, как строить семью, – это они.

К сожалению, все, что я знал о том, как рушить семью, – это тоже они.

Вот о чем я думал. Но мельком думалось сразу и про всякие глупости: про чай, про скользкий пол, про развязавшиеся шнурки. Отставив бумажный стаканчик, я наклонился, чтобы их завязать, и непринужденно спросил Льва:

– А вот если бы не вся эта ситуация с Ваней, ты бы все равно уехал?

Он пожал плечами. Выпрямившись, я осторожно заметил:

– Но ведь тогда не было бы такой потребности в деньгах.

– Наверное, все равно бы уехал.

– Ты что, с самого начала планировал уехать? – несколько разочарованно спросил я. – Зачем тогда приезжал?

– Славе это было очень важно, а я думал, что люблю его больше, чем работу.

– А оказалось, что работу любишь больше?

– Вряд ли дело в этом.

– А в чем?

Лев молчал.

– В чем? – повторил я настойчивей.

– У взрослых все сложно, Мики.

– У меня тоже все сложно.

– Это не первая моя эмиграция в жизни.

Это было неожиданно, я удивился.

– Да? А куда была первая?

– В Америку.

– В одиночку?

– С парнем. Ну, с бывшим.

Фу, бывший парень.

– И что пошло не так?

Лев усмехнулся.

– Всё.

Я подумал: «Прямо как сейчас».

Он сменил тему:

– Не изводи его сильно, окей? Ему сейчас нелегко.

– Да кого я когда изводил? – с напускной обидой спросил я. – Я же душка.

Женский роботизированный голос сообщил, что регистрация на рейс закрывается через пятнадцать минут. Мы со Львом посмотрели друг на друга – никто не решался уйти первым. Я вздохнул.

– Похоже, тебе пора.

Я поднялся, допил горький чай из стакана и выбросил его в мусорку. Посмотрел на Льва. До того момента я чувствовал себя абсолютно спокойным, может быть, слегка грустным или удрученным сложившейся ситуацией, но я совершенно точно не собирался делать то, что произошло в следующую секунду. Я разревелся. Самым постыдным образом – с надрывом и всхлипами, как ребенок.

И, похоже, напугал этим Льва.

– О боже, Мики… – Он осторожно коснулся моего плеча, как будто не решаясь обнять.

Тогда я сам бросился к нему, преодолевая невидимую стену между нами, прижался щекой к белой рубашке, сцепил вокруг него руки в замок и сжал что было силы. Лев крепко обнял меня за плечи, успокаивающе заговорил над ухом:

– Все будет хорошо, ты можешь приехать ко мне, когда захочешь, я всегда буду тебе рад.

Я поднял на него заплаканные глаза, он перехватил мой взгляд и сказал одну из тех типичных фразочек разводящихся родителей:

– Я расстаюсь со Славой, а не с тобой, ты же понимаешь?

Я не стал ему поддакивать или кивать, потому что злился.

– Звони хоть каждый день, если хочешь.

– И буду звонить, – с угрозой пробубнил я.

– Я буду ждать.

– Я тебе еще надоем.

– Неправда. Ты мне никогда не надоешь.

Лев слегка отодвинул меня от себя, вынуждая расцепить руки и отпустить его. Взяв за плечи, он заглянул мне в глаза и негромко спросил:

– Помнишь, как я сказал, что люблю тебя больше всех на свете?

Конечно, ведь такое было всего один раз. В голове у меня повторился тот ужасный день: собака, нож в руке, поиски таблеток, окей, гугл, как отравиться цитрамоном…

– Помню, – выдохнул я.

– Ничего не изменилось. Я люблю тебя больше всех на свете.

Он поцеловал мою мокрую от размазанных слез щеку – и это было вместо «Прощай». Ничего больше не сказав, он взял сумку и отправился к стойке регистрации – быстро и ни разу не оглянувшись на меня.

Я подумал: хорошо, что он не оглянулся. Если бы мы еще раз встретились взглядами, я бы точно сделал какую-нибудь глупость – побежал следом или закричал: «Останься!» А так – я выдержал это прощание.

Когда Лев скрылся в зоне досмотра, я неспешно побрел к туалету – умыться. Из зеркала на меня посмотрело мое раскрасневшееся отражение с опухшими глазами, но самое пронзительное было не в этой детской заплаканности. На моей щеке отпечатались пуговицы с рубашки Льва – так сильно я к нему жался. Я провел рукой по небольшим вмятинам на коже, через несколько минут они исчезнут, и тогда – конец. У меня ничего не останется от физического присутствия Льва.

Я съехал спиной по кафельной стене, сел на пол возле умывальников и снова заплакал, но уже по-другому, совсем бесшумно. Всякий раз, как в туалет кто-то заходил, у меня интересовались, не нужна ли мне помощь, но я только качал головой. Один мужчина, в плаще и костюме, все-таки присел возле меня.

– Что-то болит?

– Сердце, – всхлипнул я.

– Сердце? – встревожился он. – Может, скорую?

Я снова помотал головой.

– Это метафора.

Он не уходил, продолжая изучать меня обеспокоенным взглядом, и мне пришлось подняться – пока кто-нибудь реально не вызвал скорую.

– Со мной все хорошо, – заверил я. – Просто чуть-чуть погрустил. Извините. До свидания.

Я вышел из туалета, направился к выходу, стараясь выглядеть нормальным. В груди что-то без перерыва ныло и кололо, но я уже не был уверен, что это метафора.

* * *

Слава сидел в машине абсолютно расслабленный: одну руку он опустил в открытое окно, второй держал телефон и скроллил новостную ленту. Казалось, тот факт, что самолет Льва сейчас поднимется в воздух и унесет его от нас на тысячи километров, волновал Славу не сильнее, чем «изменения в пенсионном законодательстве Канады» – мимо этой новости он прокрутил экран в тот момент, когда я садился в машину.

Отложив телефон на приборную панель, Слава повернулся с натянутой улыбкой – правда, при виде меня быстро сник.

– Что ж… – Он положил руки на руль. – Пожалуй, не буду спрашивать, как прошло.

Я шмыгнул носом и ничего не ответил.

Слава повернул ключ зажигания, обернулся назад, начал выезжать с парковки. Пока я запоздало пристегивался, стараясь попасть замком в катушку (дрожащими пальцами не получалось с первого раза), над нами раздался неприятный, закладывающий уши гул. Сбросив с себя лямку ремня, я подвинулся ближе к лобовому окну, посмотрел наверх – прямо над нами очень низко пролетел набирающий высоту самолет. Я не знал наверняка, это мог быть любой самолет, но решил, что именно в нем сейчас находится Лев. Эта мысль по-новому резанула сердце, и мои опухшие, уставшие от слез глаза снова намокли.

Слава, заметив это, негромко сказал:

– Странный ты, Мики.

– Почему странный? – судорожно выдохнул я.

– Мне казалось, ты этого хотел. Вы так не ладили.

– Он воспитывал меня десять лет моей жизни. Предлагаешь мне их выкинуть или забыть?

Слава поспешно ответил:

– Нет, конечно нет.

– Сам-то ты легко забываешь, судя по всему, – обиженно бросил я, отворачиваясь к окну.

Он ничего не ответил на мою реплику.

Мы выехали на шоссе, оказались по правую руку от аэропорта, и теперь я мог увидеть, как из-за блестящего здания поднимаются ввысь самолеты – один за другим. В каждом мне чудился Лев.

Слава глянул на меня, буквально на секунду, и, снова отвернувшись к дороге, сказал:

– Я слышал ваш разговор вчера.

– Подслушивал? – язвительно спросил я.

– У нас маленькая квартира.

Я пожал плечами: мол, слышал и слышал, мне-то что?

– Хотел сказать тебе, что он не прав, – неожиданно добавил Слава. – Точнее, я думаю, что он не прав.

– Насчет чего? – не понял я, вспоминая, о чем вообще шла речь.

– Насчет тебя. Что-то там про презрение и неспособность полюбить.

Меня почему-то смутило, что он поднял эту тему. Давя странную внутреннюю неуютность, я буркнул:

– Ты много чего не знаешь.

– Ты много чего не рассказываешь, – справедливо заметил он. – Но кое-что я все-таки вижу.

От этого «кое-что» мне стало не по себе: я опять подумал про курево, про Лорди, Мишу, свой аккаунт в «Тиндере» – в общем, про все, чего не должно быть в жизни пятнадцатилетних. И каждый раз, когда я слышал размытые формулировки от родителей, независимо от контекста, меня прошибал холодный пот: они всё знают и намекают мне на это!

– Что видишь? – осторожно спросил я.

– Взять хотя бы Ваню. Ты же его очень любишь.

– Это ведь не то.

– Что «не то»?

– Я имею в виду, что это не романтическая любовь. И не… Какая-нибудь там еще. Он мой брат.

Под «какой-нибудь там еще» я имел в виду сексуальную, но не решился произнести это при Славе.

– Любовь не бывает «та» или «не та», – ответил он. – Говоря откровенно, он тебе не брат… Да-да, я знаю, что так лучше не говорить, но в данном случае это справедливое замечание: Ваня изначально посторонний человек, который пришел в нашу семью, а ты полюбил его как брата. Или Лев – та же самая ситуация. Ты принял его как отца, хотя он не твой отец.

– Все это круто, конечно, – ответил я, поежившись в кресле. – Но когда я вырасту, я же должен буду с кем-то построить свою собственную семью, отдельную от…

Я хотел сказать «от нашей», но, так как никакой «нашей» уже не было, я просто сказал:

– …от этой. Мне страшно, что я останусь совсем один из-за того, что никого не могу полюбить.

– Когда мне было пятнадцать, я тоже никого не любил.

– Да, но ты же понимал, у кого есть потенциал? Ты понимал, что тебе нравятся мужчины?

– Понимал, – согласился Слава.

– А я не понимаю. Мне никто не нравится. Даже хуже: я не нейтрален, мне все неприятны, такие дела.

– Неприятны сами по себе? – уточнил Слава. – Просто все люди на свете? Даже тот чел? – Он кивнул за окно, на автобусную остановку, под козырьком которой стоял незнакомый подросток в желтом дождевике.

Обернувшись на него, я заключил:

– Нет, этот чел не неприятен, потому что я его не знаю.

– Чтобы он стал тебе противен, ты должен его узнать?

– Вряд ли этого будет достаточно, – неуверенно ответил я.

– А что он должен будет сделать, чтобы стать неприятным?

Я вспомнил свой первый поцелуй за кулисами актового зала – жадный, мокрый до отвращения, пахнущий лаком для волос. Вспомнил ревностный взгляд Ярика всякий раз, когда я прятался в туалете с Глебом. А потом – этот отвратный, сочащийся похотью Артур, до того омерзительный, что мне хотелось его наказать за это. И наконец, Лорди – женская сексуальность с ощущением вязкой склизкости на пальцах. Все это сверху приправлено чужими полуобнаженными фотками из «Тиндера», вопросами «сколько см?» и «место есть?».

Я мотнул головой, возвращаясь к разговору со Славой.

– Не знаю, – буркнул я, отвечая на его вопрос.

Он странно улыбнулся.

– А по-моему, знаешь.

– Знаю, но не хочу говорить.

– Хорошо.

Мы замолчали. Я расстроился от нашего разговора пуще прежнего: подумал, что мой случай настолько тяжелый, что даже Слава не знает, что сказать.

Но тишина была недолгой. Через пару минут он снова заговорил, как будто вообще о другом:

– В четырнадцать у меня была школьная подруга, которой я рассказал, что мне нравятся парни. Знаешь, что она ответила?

Прикинув, какой примерно был год на дворе, я предположил:

– Что она больше не твоя подруга?

– Нет. Она сказала: «Это ничего, Слава, когда-нибудь ты встретишь женщину, которую сможешь полюбить, и это пройдет». Мы не перестали дружить – по крайней мере, на тот момент.

Я усмехнулся.

– И как? Встретил?

– Как видишь, нет. Но я поверил, что это правда случится, и очень долго ждал эту женщину, а она так и не пришла.

Я шутливо закатил глаза.

– Вот сучка.

– Не выражайся, – попросил Слава, но не очень строго. – Короче, я не хочу тебе говорить, что когда-нибудь ты встретишь женщину или мужчину, и она или он будут такими замечательными, что ты моментально влюбишься. Не хочу, чтобы из-за меня ты ждал их всю жизнь и злился, если они так и не придут. Потому что могут и не прийти. Так бывает. Но это ничего не значит, семью можно построить и по-другому. Тем более с твоим талантом.

– С каким талантом?

– Ты умеешь принимать в семью посторонних людей и любить их как родных. Знаешь, сколько бездетных пар годами ходят по врачам или ищут суррогатных матерей, потому что не хотят «чужого»? Потому что боятся, что никогда не смогут так полюбить.

– Сколько? – спросил я, хотя вопрос был риторическим.

– Большинство. Я их не осуждаю, это правда довольно непросто, но у тебя получается.

Это звучало приятно, даже льстило, но все равно не приносило успокоения. Такой ли это дар: находить в незнакомцах черты отца, матери, брата, сестры, кого-нибудь там еще из не существующих в реальности родственников и принимать их за родных?

Но я не хотел спорить, поэтому просто сказал:

– Хоть что-то во мне от тебя.

Мы уже подъезжали к дому. Поворачивая на нашу улицу, Слава негромко заметил:

– Думаю, это не от меня.

Я насмешливо поморщился.

– От Льва?

Мы остановились перед шлагбаумом – въезд на территорию дома. Слава вытащил из бардачка брелок с огромной кнопкой, нажал на нее, оранжево-белая стрела медленно поползла вверх. Проследив за ней взглядом, Слава сказал:

– Он тебя очень любит.

Мы снова тронулись с места.

– Больше всех на свете, – процитировал я.

– Это правда.

Мы остановились на парковочном месте возле подъезда – меня качнуло вперед, потом назад, и я заметил, что так и не пристегнулся. Слава выключил фары и, поворачивая ключ в замке зажигания, заглушил мотор. Неспешно перекинув через голову ремень безопасности, он сказал:

– Другой вопрос, что его любовь ранит.

«Видимо, не меня одного», – чуть не сказал я.

Мы почти синхронно вышли из машины, гулко хлопнули дверями. Замерли перед ступеньками, ведущими в подъезд, – только в тот момент я понял, что мы остались вдвоем. Слава, наверное, подумав о том же самом, несколько натянуто произнес:

– Ну… Как в старые добрые времена?

– Они не были добрыми, – бросил я, первым преодолевая пять злосчастных ступеней.

Panic Attack

– Вчера Лев улетел домой, – это первое, что я сообщил Ване, когда зашел в палату.

Сел возле него, достал уже изрядно потрепанные листы бумаги с текстом про Шмуля. Развернув их, сообщил:

– Я переписал линию Джонси. Ну, помнишь, его мать-проститутка и проблемы с алкоголем… Она должна была исправиться. Так было задумано. – Я растерянно посмотрел на Ванино лицо. – А вчера я все переделал. Она ушла. И там этот препод по рисованию, ну, который единственный нормальный из взрослых, я подумал, будет неплохо, если он заберет Джонси к себе. А ты что думаешь?

Ваня, как обычно, не думал ничего, не подавал никаких знаков и никаких надежд: у меня уже не получалось верить, что я разговариваю с кем-то живым, а не с пустым сознанием. Мой энтузиазм иссяк, я не знал, откуда теперь черпать силы, чтобы шутить про «пошевели пальцами» и непринужденно болтать с воображаемым собеседником.

– Достал молчать, – честно признался я, раскладывая листы поверх Ваниного одеяла. Облокотившись на бортик кровати, я придвинул к себе страницу с началом главы. – Короче, слушай, это будет про Джонси и его тупую мамашу.

Я читал, как Джонси вернулся домой, но вместо мамы обнаружил там препода по рисованию – его звали Тадей, единственный нормальный взрослый, вечно курящий трубку. Он и сообщил ему, мол, так и так, твоя мать слиняла, не обессудь. Джонси очень расстроился, спросил: «Как же так?», а Тадей ему говорит: «Ну вот так. Некоторые родители любят себя больше, чем своих детей». Дальше была сопливая тягомотина: а что же со мной будет, а куда я теперь пойду, а Тадей ему говорил: «Ну я, конечно, так себе отец, но, если хочешь, давай что-нибудь придумаем». Джонси ответил: «Ладно, давай, но учти, что я двоечник, заика и тупица», а Тадей сказал: «Это мой любимый тип людей». Все это случилось под Рождество, что накаляло драматизм ситуации.

Я прервал чтение, снова обращаясь к Ване:

– Как думаешь, какого числа у них Рождество? Они католики или православные? И вообще, существовал ли Иисус в их вселенной?

Я дотронулся до Ваниной щеки, мягко повернул голову в свою сторону – так было проще разговаривать – и, нахмурившись, внимательней вгляделся в его лицо. Оно вдруг показалось мне другим, более взрослым, словно Ваня провел в коме не неделю, а пару лет: детская припухлость исчезла, щеки впали, очертив скулы и глубокие глазницы. На меня накатило странное состояние: словно я запутался во времени, будто все это случилось очень давно, а мне кажется, что прошло только несколько дней. Окружающее больничное пространство приобрело черты опасной враждебности, меня охватила паника, смешанная с ощущением, что я – это не я.

Я аккуратно встал со стула, хотел отодвинуть его в сторону, но посмотрел на руки, мои руки, но будто бы не мои одновременно – это напугало меня еще сильнее. Я чувствовал себя расщепленным: смотрел на все изнутри своего тела, но в то же время видел себя как бы со стороны, как чужого человека. Я посмотрел на Ваню – его изменившееся лицо ужасало больше всего остального, я ощутил странную неприязнь к нему, какая бывает в кошмарах: иногда во снах близкий человек кажется опасным, не собой, а злым близнецом или подмененным, источающим угрозу и смерть. Вот так я ощутил Ваню.

Пятясь, я вышел из палаты и очутился в больничном коридоре: темном, мрачном, с неисправными мигающими софитами. «Ничего не мигает, тебе все это кажется, успокойся», – повторяла рациональная часть моего разума, но весь остальной я трясся в панике; у меня так сильно дрожали ноги, что я не мог на них идти и поэтому сел на пол прямо в коридоре. Прижал колени к груди, думая, что чем сильнее буду сжимать их, тем меньше они будут дрожать, но это не помогало.

Меня заметила медсестра – с огромным шприцем в руках, в окровавленном халате, с клыками, которые она прятала под маской, – она подошла ко мне и демоническим голосом спросила:

– Вы в порядке?

Когда она присела рядом со мной, я увидел, что никакая она не окровавленная и без клыков – самая обыкновенная, а все остальное я придумал. Мне нужно было разобраться, сколько прошло времени, но спросить, какой сейчас год, я не решился даже в таком бредовом состоянии.

– Давно мой брат в коме? – спросил я.

– Что? – переспросила она.

– Давно мой брат в коме? – повторил я.

А она опять:

– Что?

Я понял, что спрашиваю на русском языке, и, что еще хуже, я забыл английский. Как я не старался сформулировать такой простой вопрос на английском – у меня ничего не получалось, я забыл все слова, даже слово «брат».

Она куда-то отошла, и, пока ее не было, меня сжирала темнота коридора – подбиралась ко мне, как чудовище, и поглощала мое тело. Потом среди этой темноты снова возникла медсестра со стаканом воды.

– Попейте. – Она протянула его мне. – Я позвонила вашему отцу, он за вами приедет.

– Папа? – переспросил я, забирая стакан.

Темнота начала отступать.

– Да, – кивнула медсестра.

Пока я пил воду, коридор постепенно возвращался в свое прежнее состояние: разукрашенные стены, широкое светлое пространство, в самом конце – большое окно, пропускающее через жалюзи солнечный свет. Катастрофа отступила. Мое тело снова стало моим. Возвращая пустой стакан медсестре, я почувствовал себя глупо.

– Извините, – пристыженно произнес я.

Она с сочувствием спросила:

– Паническая атака?

– Наверное.

– Вас что-то напугало?

Я посмотрел на дверь Ваниной палаты.

– Почему у него такое лицо?

– Какое?

– Такое… Взрослое.

– Люди в коме худеют, так бывает.

– Можно мне еще раз зайти? Я забыл там кое-что.

Медсестра кивнула.

– Конечно. Только…

Я ее понял. Заверил:

– Больше никакой паники.

Я вошел в палату на ослабших ногах – меня все еще покачивало после такого выплеска адреналина. Остановившись над Ваней, я долго перебирал в уме, что хочу ему сказать. Например: «Родители разбежались, ты в коме, жизнь – дерьмо, я устал». Может, если мой позитивный настрой и искусственно-бодрый тон голоса не побудили Ваню выйти из комы, то он сделает это хотя бы из жалости? Или можно сказать: «Никогда не выходи из комы», и он выйдет из вредности – это его любимое, все делать поперек.

Не придумав ничего лучше, я наклонился к лицу брата и прошептал на ухо:

– Ничего не изменилось. Я люблю тебя больше всех на свете. – И чмокнул в непривычно острую щеку.

Слава ждал меня в холле, на мягких диванах, листал журнал про инновационную медицину и пил кофе из автомата. Издалека он выглядел обыкновенным, даже нормальным, но, когда я подошел ближе, невольно поморщился: снова непонятный блеск на щеках и губах, подведенные глаза, крашеные ногти – я бы промолчал, будь они хотя бы черными, как у Фредди Меркьюри, но белые… Белые с мелким рисунком!

Я сел на другой конец дивана, как будто мы не знакомы, и, не поворачивая голову к Славе, произнес едким светским тоном:

– Смотрю, вы прямиком с гей-парада.

Он проигнорировал эту колкость, отложил журнал в сторону.

– Что случилось?

– Паническая атака.

– Настолько сильная?

Я пожал плечами.

– Случайно напугал медсестру.

– Мне казалось, они уже в прошлом.

– Мне тоже.

В глубине души я гордился тем, как справлялся с Ваниной комой: от момента падения ворот и до сегодняшнего дня я ни разу не позволил себе расклеиться. А теперь… Я не спал две ночи, хотя курил больше, чем обычно. Я выкурил два косяка перед походом в больницу, но это больше не работало.

– Может, найдем тебе психотерапевта? – предложил Слава.

– Можно подумать, у нас есть на него деньги.

– Ну это не твои проблемы, есть у нас деньги или нет. Если тебе это необходимо – давай вернемся к лечению.

Я представил себя глазами терапевта: пятнадцатилетний невротик из гей-семьи с зависимостью – настолько сильной, что готов отдаться за косяк практически кому угодно, несмотря на то что ненавидит секс. Звучит клево, если ты терапевт. Я уже представил, как какому-нибудь мозгоправу в белом халате захочется покопаться в моем сознании, сложить меня как пазл. Но, так или иначе, меня лишат травы и снова заставят пить таблетки.

Я помотал головой.

– Не нужно. Это была разовая акция, больше не повторится.

Мы поднялись с дивана – чтобы дойти до выхода, нужно было пройти через весь холл, мимо всех остальных посетителей, дамочки на ресепшене и туда-сюда снующего медперсонала. Я чувствовал, как все провожают нас взглядами, и поэтому старался держаться чуть в стороне.

Когда мы оказались на парковке, я, не удержавшись, сказал:

– Я понимаю, ты хочешь всем показать, что ты гей, но с чего ты взял, что я не против всем показать, что мой отец – гей?

– А почему ты против?

Я замешкался с ответом. Причина казалась мне очевидной, но сформулировать ее не получалось.

– Потому что, – беспомощно сказал я.

Уже в машине, когда мы покинули территорию больницы, Слава снова принялся читать мне свою любимую лекцию про гендерные стереотипы: лак для ногтей, как и косметика, не определяют ничью ориентацию, а мне необходимо выходить за рамки своего зашоренного сознания и меньше оглядываться на остальных.

– Знаю-знаю, – я перебил его на полуслове. – Согласен, это просто стереотипы. Но ведь никто так больше не делает, даже здесь. Ты выглядишь эпатажно.

– Но кто-то же должен начать делать это первым, чтобы это стало привычным.

Я закатил глаза.

– Неужели на международном консилиуме крашеных мужиков выбрали именно тебя?

– Смешная шутка, – сказал Слава без улыбки.

Вздохнув, я взял лямку от ремня безопасности и натянул ее на глаза, как маску для сна. Сообщил как бы между прочим:

– Я утром звонил отцу. У него все в порядке, если тебе интересно.

– Неинтересно, – флегматично ответил Слава.

Я отпустил лямку, и она послушно съехала обратно, на мою грудную клетку. Мне не хотелось эмоционально вовлекаться в их разборки, но я не удержался от вопроса:

– Это из-за отъезда?

– Что «это»?

– Ты так себя ведешь с ним.

Слава молчал, сжав руки на руле.

– Из-за того удара? Это было больше одного раза?

Глядя на его побелевшие костяшки, я только убедился:

– Да, больше одного.

– Микита, – я вздрогнул, услышав полное имя, это всегда не к добру, – не лезь не в свое дело.

– А почему это не мое дело, мы же…

Я хотел сказать: «Мы же одна семья», но Слава оборвал меня чужим, металлическим голосом:

– Замолчи.

Напуганный этой переменой настроения, я действительно замолчал, отвернувшись к окну. Неожиданное открытие: когда злится Слава – это гораздо страшнее, чем когда злится Лев. Интересно почему?

* * *

Мы два дня не разговаривали со Славой. Он сказал: «Замолчи» – и я замолчал, пожалуйста, как просили. Обычно мне нравилось, что он работает из дома, не привязанный к графикам и выходным, но в те дни я проклинал человека, который придумал фриланс (никто не знает, кто его придумал, гугл не выдал ничего внятного, и от этого проклинать стало скучно).

Мы с папой были вынуждены находиться рядом круглые сутки, вдвоем, в тотальной тишине, нарушаемой только редким скрипом половиц или звяканьем посуды. Был бы Лев – все ничего, он бы разговаривал то со мной, то с ним, не давая развалиться последним крупицам семейных отношений.

На вторые сутки я, не выдержав такой жизни, свалил из дома на целый день. Слава спросил, куда я собрался, – и это был его первый вопрос за последние двадцать четыре часа. Я ответил: «Гулять». Больше он ничего не спрашивал.

На самом же деле я поехал к своему новому-парню-наркоману (в своей голове я называл его только такой связкой) – он снимал квартиру на окраине Ванкувера. Оказавшись у него дома, я был готов изменить свое мнение о нашем социальном положении в Канаде: если считать, что мы жили у черты бедности, то Миша со своего ракурса никакой черты не видел вообще – настолько он был от нее далек.

Он ютился в небольшой комнате, где, помимо двуспальной кровати, стоял еще кухонный стол (прямо на нем – электрическая плитка, а под ним – маленький холодильник без морозильной секции), рядом старая раковина с облезшим покрытием, в правом углу от входа – стул, он же вешалка для вещей, в левом – шкаф. Чтобы пройти между кроватью и столом, нужно было вставать боком и двигаться как крабик. Весь этот ужас Миша называл «съемной квартирой» и казался весьма довольным своим выбором.

Его пристрастие к травке также угадывалось по окружающему антуражу: возле холодильника, под столом, стояли три жестяные банки – в одной ложки, во второй трубочки для коктейлей, а в третьей то самое, ради чего я пришел, – трава. На холодильнике лежали пустые папиросные гильзы и бумага для самокруток – я тут же выцепил их взглядом, когда проходил мимо кровати как крабик.

Заметив мой интерес, Миша с некоторым стеснением спросил:

– Хочешь попробовать?

– Я пробовал раньше.

Мой ответ его обрадовал. Уже без всякого смущения он вытащил банку с травой и папиросную бумагу.

Миша, зажав свой косяк в зубах, поднес к нему зажигалку, затем перекинул ее мне, и я повторил его действия. Мы оба опустились на кровать, потому что больше расположиться было негде.

Я спросил:

– Где ты взял эту траву?

– Купил, – ответил Миша, выдыхая дым в потолок. – С рук.

Я понял, что промахнулся с выбором героя своего романа: лучшее, что я смогу от него получить, – паленая анаша. Звучало неромантично.

Мишу вдруг пробило на болтовню; повернувшись ко мне, он шепотом попросил:

– Расскажи что-нибудь о себе.

– Что?

Меня эта странная смесь из грязи и палок не торкала, так что я был вдвойне раздраженным.

– Что-нибудь. Мы же теперь вместе, хочу знать о тебе больше.

– Я эмоционально нестабильный невротик с абьюзивными чертами, буду мучить тебя, пока мы не расстанемся, рад знакомству.

Миша слабо улыбнулся.

– А что-нибудь хорошее?

– Ничего хорошего.

– Неправда. Что-нибудь хорошее точно есть.

Я внимательно посмотрел на Мишино лицо: болезненно угловатое, чем-то напоминающее того, совсем не похожего на прежнего, Ваню. На меня снизошло внезапное открытие, я приподнялся на локтях и, не разжимая зубов (чтобы не выронить косяк), воскликнул:

– Блин! Ты же меня не любишь!

Миша опешил, тоже поднявшись.

– В смысле? Ты мне нравишься…

Я встал на ноги, нервно заходил между кроватью и кухонным столом, каждый раз шагая боком, как дурак. Кажется, все-таки торкнуло.

– Ты меня даже не знаешь! – восклицал я со смесью радости и справедливого возмущения. – Не знаешь, что во мне хорошего, а значит, не можешь любить, я даже нравиться тебе не могу! Но ты предложил мне отношения!

Миша не понимал, к чему я клоню.

– Тебя это обижает?

Я тоже не понимал, к чему клоню, поэтому продолжал говорить все, что приходит в голову:

– Нет! Я просто подумал! Так много людей в отношениях! Большинство, да? Но что, если никто никого на самом деле не любит?

– С чего ты взял?

– Потому что ты предложил мне отношения на пустом месте! Может быть, у многих так! Зачем ты это сделал? Объясни! Мне для науки! Я тогда пойму!

К этому моменту косяк, дотлев, начал обжигать пальцы. Выкинув его в мусорное ведро под раковиной, я потянулся за новым, но Миша отодвинул остальные в сторону.

– По-моему, тебе хватит, – несколько испуганно сказал он. – Ты какой-то перевозбужденный.

Я не стал спорить. Повторил свой вопрос:

– Зачем ты предложил мне отношения?

– Мне показалось, что ты интересный человек, что у нас может что-то получиться.

– То есть заранее? На вырост, так сказать?

– Ну… Может быть.

Я возликовал.

– Вот видишь!

Миша не понял моей радости, продолжая вопросительно смотреть снизу вверх.

– Многие люди могут делать то же самое! Не любить, а надеяться, что полюбят. Не любить, а привязываться, или решать свои личные проблемы, или заменять партнером кого-то другого, искать в других людях маму, папу, брата, собаку и думать, верить при этом, что это любовь, а это не любовь – это подмена понятий. Никогда об этом не думал?

Миша растерянно молчал. Косяк в его пальцах догорел – он, слушая меня, забывал курить. Выдохшись, я сел на пружинистую кровать рядом с ним. Я чувствовал себя странно, мне было зябко, но лицо стало влажным от пота, как при жаре. Замахав на себя руками, я уже спокойнее произнес:

– В пятом классе мне нравилась одна девчонка. Я иногда ее вспоминаю – пытаюсь понять, что это вообще было. Она реально была классной, не такой, как все. Носила разные носки, разные кеды, красила волосы – короче, выглядела очень вызывающе, особенно для пятого класса. Многие считали ее крутой, но не такой крутой, как типа… ну типа самая красивая девчонка в школе – ничего такого, она была именно по-нормальному крутой, вот что я имею в виду. Ты понимаешь?

Миша неопределенно кивнул.

– Допустим.

– И она мне нравилась, – повторил я. – Я ей вроде бы тоже нравился. А сейчас думаю: ну классно, когда тебя любит кто-то крутой. Только представь: самый крутой чел выбрал именно тебя. Это заставляет чувствовать себя особенным. Вот что я любил. Я любил чувствовать себя особенным. Получается, что я был влюблен не в нее, а в самого себя через призму ее взгляда.

Миша многозначительно сказал:

– Глубоко…

– А потом она сказала, что лесбиянка. И я понял, что ни одного дня не был для нее особенным. Ни одного. Что я самый обыкновенный лошара, которого она использовала в своих целях, вот и все.

– Жестко. Ты переживал?

– Да, я плакал, – честно признался я. – Но я плакал и думал: это потому что она разбила мне сердце. А на самом деле я плакал из-за того, что она выставила меня лошарой, только и всего. Никому не хочется быть лошарой.

– Да, никому, – согласился Миша.

Казалось, на него трава действовала абсолютно противоположным образом: он выглядел уставшим, измученным, неспособным связать больше двух слов. А из меня продолжали сыпаться рассуждения:

– Возможно, на самом деле никто никого не любит. Возможно, все люди на планете любят самих себя глазами другого человека, но не осознают этого, и им кажется, что все в порядке. Возможно, это не моя проблема, а общечеловеческая, это суть нашей эгоистичной природы, но осознать ее мешает сексуальное влечение – оно маскирует нелюбовь. А когда нет влечения, ты четче видишь несовершенство…

– У тебя юношеский максимализм, – перебил меня Миша.

– А у тебя старческий эйджизм.

– Ну извини. – Миша развел руками. – Неужели ты правда никогда не видел примеров любви?

Я сразу подумал о родителях. А в последнее время, когда я о них думал, мое сознание разделялось на две чаши весов: на одной – тот злосчастный удар (единственный ли?), ссоры, упреки, обесценивание; на другой – наша жизнь еще до Канады: слова любви, забота друг о друге, поддержка, все то, что невозможно подделать, если не чувствуешь на самом деле. Уж я-то был мастером в подделывании чувств – в эту игру тяжело играть годами.

Все казалось таким двойственным, что не укладывалось в моей голове, и от этого я тоже разделялся: я жалел Славу, чувствуя с ним особую, родственную близость, я хотел ему самого лучшего. Но на другой стороне был Лев – мой отец, мой супергерой, каким бы он ни был, но десять лет из жизни не выкинешь, особенно когда прожил всего пятнадцать.

– Раньше меня восхищала любовь моих родителей, – ответил я. – Они были такие, знаешь… Как будто встретились друг с другом за пределами Пространства и Времени, на каком-то неземном уровне, где заключаются вечные браки.

Миша рассмеялся над высокопарностью моих слов, а мне стало обидно: будь я в трезвом уме, сказал бы то же самое.

– Ладно, извини. – Он заметил, что я надулся. – А почему «раньше»? Они развелись?

Я кивнул.

– Типа того. И мои воспоминания о детстве начали отдавать тухлятиной.

Миша пожал плечами.

– Мои предки тоже развелись, но мне было все равно.

– А мне не все равно. Я слишком вовлеченный. Это треугольник, понимаешь? Как стоять слишком близко к тому, кто стреляет. А потом – к тому, в кого стреляют. Они будут постоянно меняться – сегодня стреляет один, завтра другой – и рано или поздно попадут в тебя.

Миша снова засмеялся.

– Ты всегда так странно разговариваешь?

Он ткнул меня в бок, будто хотел развеселить, но я дернулся и случайно пнул одну из жестяных банок под столом. Она, гремя ложками, перевернулась, и я потянулся вниз, чтобы собрать их обратно.

– Да я сам… – начал было Миша, но я уже все заметил.

Ложки были не столовыми. Точнее, может, когда-то они и были столовыми, но теперь – закопченными.

– Пиздец, – выдохнул я на русском, но Миша меня понял.

– Они нужны для лабораторных, – принялся оправдываться он. – На химии мы иногда делаем опыты с…

– С героином? – перебил я.

– Конечно, нет! – возмутился Миша.

– Я понимал, что ты наркоман, но я не думал, что… – Я покачал головой, разглядывая ложки. – …что героиновый.

Я посмотрел на Мишу и мигом протрезвел: всё, абсолютно всё в нем выдавало наркомана, Лев был прав, а я не хотел этого замечать. Теперь я увидел не просто худое, а бледное, истощенное лицо, мешки под глазами, потрескавшиеся губы, которые лихорадочно шевелились, исторгая оправдания, но я их не слышал – это уже не имело для меня значения. Кожаная куртка, всегда кожаная куртка, даже когда на улице было выше двадцати градусов, он приходил в ней. И сейчас у себя дома он сидел в свитере, он никогда не обнажал рук.

Я начал медленно пятиться: сначала отползать от него по кровати, а затем, когда кровать кончилась, вскочил на ноги и попятился уже к двери. Я был напуган, но пугал меня не Миша, а я сам. Я ведь понимал, кто он такой, просто думать об этом не хотел, потому что… Потому что у него была травка, только и всего. Вот куда меня привела зависимость – в дом к героиновому наркоману. За косяк я был готов встречаться с героиновым наркоманом, готов был переспать с ним, может быть, подхватить ВИЧ.

Он что-то крикнул мне вслед, вроде: «Не делай поспешных выводов!» – но я уже бежал вниз по лестнице и потом, оказавшись на улице, бежал еще целый квартал, будто за мной кто-то гонится. И когда, бухнувшись на скамейку в парке, я подумал: «Дерьмовый день, хуже быть уже не может», мне пришло сообщение от Славы.

Вытащив телефон, я увидел его имя на главном экране и начало сообщения: «Мне звонили из больницы, Ваня…»

Дальше обрывалось.

Я мысленно закончил сам: «…умер». А что еще мог сделать Ваня в такой ужасный день? Даже не день – эта лавина из дерьма катилась на меня уже не один месяц, сплошная черная полоса с тех пор, как мы переехали в эту чертову страну.

Расплакавшись заранее, я нехотя разблокировал телефон и развернул сообщение.

«…открыл глаза».

Вот как оно заканчивалось.

A Deal

Ваня открывал глаза, смотрел на нас пустым, невыразительным взглядом и снова закрывал их. Он не реагировал на голос, на прикосновения, не отвечал на вопросы ни кивком, ни подмигиванием. Мы стояли в палате над его кроватью, и меня пробирал жутковатый озноб всякий раз, когда Ваня лениво проходился стеклянными глазами по моему лицу и опять засыпал. Врач, лысеющий пожилой дядька в роговых очках, сказал, что сейчас у Вани «полубессознательное состояние».

– Для восстановления формально ясного сознания понадобится до двух недель, – заключил он.

Я обрадовался, что это не навсегда, но Слава тут же прицепился:

– Что значит «формально ясное»?

Врач смутился. Я понял, что тут и кроется какой-то подвох.

– У нашего мозга есть два полушария, – сказал он то, что мы и так знали. – Они участвуют в выполнении сложных функций: начиная от способности понимать речь до ориентировки в пространстве. Черепно-мозговые травмы, особенно такие, как у вашего сына, могут вызвать нарушение этих функций…

Он не закончил. Посмотрев на Ваню, он отвел нас в сторону, словно брат действительно мог все услышать, осознать и расстроиться.

– На МРТ выражены посттравматические изменения в правой височной доле, – продолжил врач вполголоса, когда мы сгруппировались в углу палаты, – и это скорее хорошие новости, чем плохие. Речь и память рано или поздно восстановятся, а вот невербальное восприятие звуков может пострадать. Но, поверьте мне, он легко отделался.

Я снова обрадовался, а Слава и тут все испортил своими дотошными расспросами:

– «Невербальное восприятие звуков» – это что?

– То, что не связано с человеческой речью, – терпеливо объяснял врач. – Например, уличный шум – он будет слышать его искаженно, не так, как он звучит на самом деле. Или, например, звук дождя, или плеск воды, или…

– Или музыка? – подсказал Слава.

– Да! – закивал врач. Улыбнувшись, он совсем ласково, как добрый дедушка, добавил: – Но это ведь мелочи, правда? По сравнению с тем, что могло быть.

– Это лечится?

– Нужно пробовать, но полное восстановление не гарантируется. Так, теперь…

Мы отошли в сторону, пропуская его – он вернулся к Ваниной кровати, вытащил из внутреннего кармана халата небольшой цифровой планшет, быстро забегал по экрану пальцами. Я догадался, что там история болезни. Монотонно, как по написанному, он сообщил, что до полного прихода в сознание Ваня будет находиться в реанимации, потом его переведут в обычную палату. На восстановление моторных и когнитивных функций может уйти несколько месяцев, он рекомендует проходить восстановление здесь, в больнице, под контролем врачей и других специалистов.

– …У нас есть опытные инструкторы по лечебной физкультуре и высококвалифицированные нейропсихологи, – закончил он, натянув на лицо рекламную улыбку.

Из больницы я выходил абсолютно растерянный, даже несколько оглушенный такими новостями. Я понял, что толком и не представлял себе Ванин выход из комы, точнее, не представлял его таким. Конечно, я не думал, что, открыв глаза, он вскочит с кровати с радостным криком: «Ну, что я пропустил?», но и того, что пришлось увидеть, тоже не ожидал. Я не мог забыть этот взгляд, лениво обводивший окружающее пространство, – он смотрел, как будто вокруг нет никого и ничего, как будто все пустое. И всегда будет пустым.

Зато родители наконец-то поговорили друг с другом – Слава сам позвонил Льву прямо из машины. Зафиксировав телефон на приборной панели, он нажал на видеозвонок, а я прильнул к Славиному плечу, чтобы тоже попадать в камеру. Лев ответил почти сразу – его лицо едва угадывалось в полумраке, освещаемое только настольной лампой.

Я думал, Слава начнет диалог со слов про Ваню и выход из комы, но он вдруг спросил:

– Почему ты не спишь?

Глянув на часы, он добавил:

– У тебя три часа ночи.

– Четыре, – поправил Лев.

– Тем более. Почему ты не спишь?

– Потому что ты меня разбудил.

– Но ты в рубашке.

– Не хотел отвечать обнаженным.

– Ты быстро ответил.

Лев вздохнул.

– Ты меня в чем-то подозреваешь?

– Только в том, что ты не спишь, – пожал плечами Слава.

Я уже было подумал, что они опять поругаются, так и не успев перейти к самым главным новостям, но Слава наконец-то сказал:

– Ваня вышел из комы. Открыл глаза.

Лев не выдал ожидаемой мной радостной эмоциональной реакции. Я только заметил, что он несколько поменял положение телефона, словно перешел из одной комнаты в другую (в темноте не разберешь толком), и с некоторой опаской в голосе спросил:

– И… как он?

– Трудно сказать. Он просто открыл глаза. На этом пока все.

– Ничего, это нормально.

Дальше Слава подробно пересказывал диалог с врачом: что у нас есть два полушария мозга («Ну ничего себе», – сказал Лев) и что у Вани черепно-мозговая травма с поражением правой височной доли, но потом, пропустив утешительную информацию о том, что могло быть хуже, Слава сразу сказал:

– Он не сможет заниматься музыкой. Из всего, что можно было отбить, он отбил себе именно это.

– И это неплохо, – поспешно добавил я. – Ну, врач сказал, что это не самое плохое, что могло быть…

– Это правда, – согласился Лев.

– Не знаю, – устало выдохнул Слава. – Для него это будет трагедией.

Лев неожиданно мягко произнес:

– Слава, придись удар немного левее, и каждое утро, до конца своих дней, тебе бы пришлось объяснять Ване, кто ты такой.

– Главное, что не тебе, – язвительно добавил Слава. – Ты вовремя свалил.

Лев тоже начал заводиться.

– А на какие деньги мы бы сейчас его восстанавливали, если бы я не свалил?

– О господи, прекратите! – чуть ли не взвыл я, отстраняясь от Славы и пропадая из кадра.

Слава, глянув на меня, сдержанно сказал:

– Они дали план лечения, я тебе позже скину. Все, пока, не буду мешать тебе спать, – последнее слово он проговорил со сквозящим раздражением.

Отключив звонок, Слава сжал левой рукой руль, а правой резко повернул ключ в замке зажигания. Машина мягко завелась. Мы какое-то время стояли на месте – я не сразу обратил на это внимания, думал, Слава пропускает машины на парковке, но, обернувшись, увидел, что за нами никого нет. Растерянно глянул на Славу – он, заметив это, повернул ключ обратно, выключая мотор. Сказал:

– Я сейчас. – И, быстро перекинув ремень через голову, вышел из машины.

Я не пошел за ним и не стал выглядывать его из окон. Мне показалось, он бы этого не хотел.

Несколько минут я просидел один, не зная, чем заполнить мысленную пустоту. Я прокручивал в голове разговор между родителями, который так расстроил Славу, но все равно не смог заметить в словах Льва какой-то провокации или иного триггера. Он был участлив, вежлив, местами даже ласков. Что пошло не так?

Слава вернулся с небольшой бутылкой воды – видимо, купил в автомате на парковке. Садясь обратно в кресло, он натянуто улыбнулся мне.

– Извини.

– Ты в порядке?

– В порядке, все отлично. – Он снова пристегнулся, завел мотор.

На этот раз мы поехали. Мне хотелось спросить Славу, чем опять провинился Лев, но я побоялся вернуть его в это дерганое, нервно-раздраженное состояние – все-таки он был за рулем.

Я решил спросить про другое, но очень аккуратно:

– Слушай, а Ванино лечение тоже потребует… так же много денег?

Слава внимательно посмотрел на меня.

– Если тебе что-то нужно купить, скажи.

– Ничего не нужно.

– Точно? – Он явно меня в чем-то подозревал. – Ты думал насчет психотерапии?

Стараясь звучать как можно беззаботней, я сказал:

– Я в порядке. Все отлично.

Тут же поймал себя на том, что ответил точно так же, как Слава. Забавно: мы оба соврали.

* * *

Боже, храни подростковые сериалы. Если бы не они, я бы опять ввязался в какие-нибудь сомнительные сексуальные отношения с обменом тела на траву, а так – кинематограф подкинул мне идею получше.

Тем вечером я не знал, куда себя деть: ужасно нервничал без особой причины, хотелось курить, но курить было нечего. Я лежал в гостиной, уткнувшись лицом в диванную подушку, и представлял, как курю, словно это могло помочь (не помогало). Чтобы отвлечься, я решил что-нибудь посмотреть, включил «Нетфликс» на телике и промотал первые серии у восьми сериалов из подборки «Для подростков». В трех из них старшеклассник или группа старшеклассников толкали наркоту прямо в школе.

Выключив телик, я зашел в чат своего класса – туда меня добавили в конце учебного года, потому что я пришел в школу только в мае. Все лето там стояла тишина, и я понятия не имел, на какие темы принято общаться среди канадских школьников.

Недолго думая, я спросил прямо: не знают ли они, продает ли кто-нибудь в школе то, что мне нужно.

Сначала посыпался шквал ответов.

«Не знаю».

«Нет».

«Лол, зачем тебе?».

«Никто».

Я уже успел расстроиться, как одна девчонка, с прикольным именем Миа Ли, написала мне в личные сообщения: «Напиши Майло, скажи, что от меня», а дальше – номер.

Я быстро напечатал:

«Он из нашей школы?»

«Да, но он второгодник, ему есть 19, если что».

Майло назначил встречу в переулке на границе Истсайда и Чайнатауна – и это, надо сказать, оказалось настоящим экстремальным приключением.

Выходил из дома на дрожащих ногах, опасаясь самого Майло, не зная, что меня ждет, – представлял здорового бугая под два метра ростом, который сможет уделать меня одной левой. Учитывая, что я шел к нему практически без денег, такой исход событий казался мне не просто возможным, а очевидным, но в глубине души я надеялся уговорить его на какой-нибудь иной обмен – все тот же секс или в крайнем случае делать за него весь год домашку (он же придурок-второгодник).

Но, когда я добрался до Истсайда, и думать забыл об опасности Майло: теперь меня волновало, как побыстрее унести оттуда ноги. До этого мне ни разу не приходилось проходить через эту улицу пешком, мы только проезжали на машине – и даже то, что я видел из машины, было довольно жутковато (взять хоть тех парней, которые таращились в наши окна, когда мы ехали на свадьбу). Подступающий вечер еще больше усугублял положение: на улицу вывалились торгаши, барыги и проститутки. Я ускорил шаг и старался не смотреть им в лицо – почти у всех из них кожа была серого нездорового цвета в ранах и гнойных язвах, и стоило мне мельком пройтись по ним взглядом, как становилось дурно.

За поворотом в тот самый переулок, где мы договорились встретиться с Майло, я наткнулся на двух проституток – они позвали с ними развлечься, но я ответил: «Нет, спасибо». Прошел чуть дальше, вглубь, увидел бездомного – он ссал на мусорные баки. Пришлось остановиться посередине, между проститутками и бездомным. Я хотел написать Майло, но побоялся светить телефоном в таком районе, поэтому решил немного подождать.

Он появился через пару минут и выглядел совсем не так, как я его представлял: одного со мной роста, но шире в плечах, большеглазый (от этого казалось, что еще и чем-то напуганный), с длинными ресницами. По смуглой коже я предположил, что он индиец, или араб, или мексиканец… Короче, я не разбирался.

Подойдя ко мне почти вплотную, Майло вытащил из рукава толстовки пакетик, но не отдал его мне в руки, а только на секунду показал и засунул обратно.

– Принес, – негромко сказал он.

Настал момент истины.

– А я – нет.

Майло сощурился.

– В смысле?

– Я не могу ее купить, у меня нет денег. – Заметив, как Майло закатил глаза и начал отходить от меня, я поспешил его остановить: – Давай какую-нибудь другую сделку!

– Какую? – нехотя спросил он.

– Не знаю, – неуверенно ответил я. – Что ты хочешь?

Майло хмыкнул, словно прочитав мои мысли.

– Я не гей.

– Домашка? – тогда предложил я.

– Разве ты не в пятом классе?

– В девятом, – обиженно ответил я. – Но я умный, а ты… не очень. В смысле, у вас простая школьная программа… Так что в теории я могу…

– Нет, – перебил меня Майло. – Мне плевать на школу. Что-нибудь еще?

– Больше ничего, – прошептал я.

Майло с разочарованным вздохом развернулся, перешагнул через коробки с мусором и двинулся в сторону Чайнатауна. Он уходил.

Я расплакался. Очень отчетливо мне вдруг привиделась моя детская комната в российской квартире – какой она была еще до Вани. Я увидел высокую этажерку с мягкими игрушками, разрисованный письменный стол, сказки Пушкина и Андерсена на полке, покрывало с лисятами. Вспомнил, каким на ощупь был коврик возле моей кровати – шероховатый, с рисунком автомобильной дороги, мы со Славой водили по нему машинки. Куда она делась – моя беззаботная, тщательно оберегаемая от любых вмешательств извне жизнь?

Бездомный, пьяно хрюкнув, упал в обоссанные мусорные пакеты.

В голове без перерыва крутилось только одно: «Что я здесь делаю?»

Рукавом джинсовки я вытер глаза от слез, а когда открыл их снова, увидел перед собой Майло.

– Ты вернулся, – просто сказал я. Не осталось сил даже на удивление.

– Да, потому что ты плачешь, – растерянно ответил он. – Чего ты хочешь?

Не знаю почему, но я сказал:

– Я хочу к маме.

– А где она?

– Умерла.

– Оу… – Теперь он выглядел совсем потерянным. – Мне жаль, чувак.

Я решил, что надо валить побыстрее, пока еще чего-нибудь не наплел, но Майло обеспокоенно пошел рядом. Сначала я думал, что мы дойдем вместе до центральной улицы, а там разойдемся, но он не отставал – тащился за мной, как щенок за хозяином. Пришлось снова заговорить.

Я обернулся.

– Тебе что, тоже в ту сторону?

– Я хочу убедиться, что ты в порядке.

– Я в порядке.

Голос у меня сипел от слез, так что прозвучало неубедительно, и Майло только усмехнулся. Поравнявшись со мной, он вытащил из кармана сигаретную пачку, но внутри оказались самокрутки – я тут же учуял знакомый сладковатый запах. Он протянул мне одну.

– Тебе, кажется, надо расслабиться.

Он дал мне прикурить и закурил сам. Почти синхронно затягиваясь, мы неспешно шагали по узкой улочке с вывесками на китайском. То ли от косяка, то ли от пряных запахов у меня слегка кружилась голова.

На подходе к остановке я сообщил:

– Мне дальше на автобусе.

– Ты себя нормально чувствуешь? Доберешься?

– Конечно, – ответил я, слегка удивленный такой заботе.

Снова вытащив сигаретную пачку, Майло протянул ее мне.

– Можешь забрать всю.

От неожиданности я отшатнулся от нее.

– Если это потому, что у меня умерла мама, то это случилось давно, – пояснил я, не сводя взгляда с изображения пародонтоза на пачке.

– Это потому что я добрый, – ответил Майло.

– Я не верю в добрых.

– А я верю. – Он положил пачку в нагрудный карман моей джинсовки и, подмигнув, хлопнул меня по плечу. – Пока, Мики. Больше не плачь.

Я проследил за ним взглядом: он, поежившись, накинул на голову капюшон от толстовки, сунул руки в карманы, пошел в обратную сторону. Голова у меня заработала как вычислительная машина: симпатичный, интересный, способный к сочувствию, достиг девятнадцати лет, выращивает коноплю – чем не идеал? Положив руку на сигаретную пачку – как раз в области сердца, – я раздраженно подумал: «Почувствуй хоть что-нибудь, бездушная скотина».

Оно размеренно билось под моими пальцами, словно говоря: «Тук-тук-тук. Ничего не чувствую».

Insomnia

На протяжении четырех дней мы с папой навещали брата в больнице, и каждый раз Слава объяснял Ване, где тот находится, что случилось и когда станет легче. Как заевшая пластинка, практически одними и теми же словами, он будто бы проводил монотонный инструктаж. На третий раз я спросил, зачем он это делает, Слава ответил:

– Не хочу, чтобы Ваня испугался, если придет в себя, а никого не будет рядом.

Ваня не испугался. На пятый день, зайдя в палату, я поймал на себе его взгляд. Раньше он блуждал глазами по стенам и потолку, не задерживаясь ни на чем, а тут пристально вглядывался в меня, словно хочет что-то сказать.

Попятившись назад, я выскочил в коридор – там Слава беседовал с лечащим врачом – и замахал руками, завлекая их за собой в палату. От волнения я сам забыл, как разговаривать, поэтому получилось только невнятно промычать.

Они поторопились за мной, и уже втроем мы синхронно замерли над Ваниной кроватью – он остановился глазами на каждом из нас по очереди.

– Ваня, ты слышишь нас? – спросил доктор.

Брат слегка повел бровями, будто попытался нахмуриться. Врач несколько нервно попросил Славу:

– Поговорите с ним, поговорите на русском.

Слава на секунду растерялся.

– А что спросить?

– Слышит ли нас, узнает, помнит ли что-нибудь.

Врач держал в руках свои роговые очки – они мелко тряслись в такт его рукам. Мне показалось, Ванино пробуждение вызвало в нем азартный интерес.

Слава наклонился к Ване, аккуратно убрал с его лба прядь отросших волос, ласково спросил:

– Ты меня слышишь?

Ваня быстро мигнул глазами.

– Это значит «да»? – уточнил папа.

Он снова мигнул. Слава расплылся в улыбке, глаза заблестели – я поймал себя на мысли, что вообще не помню, когда последний раз видел у него на лице такую искреннюю эмоцию. Шепотом он спросил у Вани:

– Можно тебя обнять?

Получив молчаливое согласие, Слава осторожно, чтобы не сместить провода с Ваниной груди, приподнял его, обхватив за плечи. Он целовал его лицо: щеки, лоб, подбородок – и что-то с горечью шептал между делом. Я постарался прислушаться, мне почудилась фраза: «Прости меня».

Ваня не обнимал в ответ, но я видел, какими влажными стали его глаза, стеклянная отрешенность, которая так пугала меня последние дни, пропала. Ваня возвращался. От этого зрелища меня самого пробило на слезы.

Я представил, каково это: тебе десять, ты просыпаешься в палате реанимации, весь в проводах, ничего не помнишь, перед тобой члены семьи, но ты даже не можешь с ними заговорить, только мигаешь глазами – и это единственное, что у тебя получается. Прибавить к этому дерьмовое самочувствие, и ситуация становится совсем стремной.

Я понял, что если обниму Ваню, то не выдержу: разревусь прямо в его плечо, а ему ни к чему мои рыдания. Подойдя к постели, я сжал его руку.

– Не уходи больше, пожалуйста.

Он не держал мою руку в ответ, только едва заметно хмурил брови, глядя вниз. Наверное, ему хотелось объяснить, что у него не получается пошевелиться, но говорить не получалось тоже, и он злился.

– Ничего страшного, это пройдет, – пообещал я, перебирая его пальцы.

Врач хлопнул в ладоши, разрушая интимную атмосферу нашего общения, и я вздрогнул от неожиданности и раздражения на этот неуместный жест. Он, довольно потерев руки, промурлыкал:

– Контакт установлен, это прекрасно!

В следующие несколько минут они со Славой допрашивали Ваню – он отчего-то утратил понимание иностранной речи и реагировал только на русский язык, поэтому папе приходилось переводить все, что говорил доктор.

– Ты помнишь, что случилось?

Два подмигивания – значит, нет.

– Мы были на футболе. Ты помнишь это?

Да.

– Ты чувствуешь свое тело? Можешь пошевелиться?

Да, чувствует. Ваня осторожно повернул голову в одну сторону, потом в другую. Было видно, что он пытался приподнять руки, но у него не получалось, словно к тем привязали тяжелые грузы. Врача, однако, это порадовало, он закивал:

– Отлично, хорошо, прекрасно!

Я, глянув на часы, вышел из палаты – нужно было позвонить Льву. В Ванкувере было десять утра, в России – около полуночи, но только так и приходилось общаться – выбирая из неудобных моментов для звонка наименее неудобные. Когда в Канаде утро переходило в день, у Льва полночь переходила в глубокую ночь, а когда здесь наступал вечер, в России всходило солнце, и Лев готовился к рабочему дню. Чаще всего я просыпался пораньше, чтобы поймать российский вечер, но даже в те моменты, когда у меня не получалось вовремя поднять с себя кровати, я не будил Льва своим звонком. Потому что он не спал.

Первое время я не спрашивал об этом, опасаясь проявить неуместный интерес, но спустя неделю такая тенденция начала меня беспокоить. И в день, когда я звонил из больничного коридора, она повторилась.

На этот раз отец отвечал не из полумрака – яркий свет, отдающий желтизной, освещал незнакомую кухню. Лев сидел за столом, вертел в пальцах прозрачный стакан с коричневой жидкостью. Вместо белой рубашки на нем была однотонная темная футболка – это меня порадовало, так он выглядел более домашним.

– Что это? – сразу уточнил я, ткнув в стакан на экране.

Вряд ли Лев увидел, куда я указываю, но ответил:

– Чай. И тебе привет. Ты в больнице?

Кивнув, я быстро изложил ему новости о Ване: смотрит, реагирует, общается и даже чуть-чуть плачет. Лев, слушая, начинал улыбаться – почти такой же улыбкой, в какой недавно расплылся Слава.

– Похоже, все и правда обошлось, – произнес папа, когда я закончил.

– А почему он не может говорить и, ну, хотя бы двигаться?

– Потому что ему прилетели ворота по голове, – вяло пошутил Лев. – Такое, знаешь ли, всегда немного… обескураживает.

Я улыбнулся, но тоже вяло. Теперь меня больше беспокоило состояние отца.

– Почему ты не спишь? – осторожно спросил я.

– Ждал звонка.

– Нет, ты вообще не спишь. Все эти дни, даже совсем ночью.

– Я сплю, просто… плохо получается.

– У тебя бессонница?

Лев, вздохнув, сонно потер глаза, и только тогда я заметил, какие они красные, даже воспаленные.

– Типа того.

Я помнил, что это не мое дело, но решил сказать:

– Кажется, папа в тот день решил, что ты был не один.

Лев поморщился.

– Из-за рубашки? Серьезно?

– Ну да. Это выглядело странно, – честно сказал я. – И ты перешел в другую комнату.

Лев долго, где-то с полминуты, ничего не отвечал на мои слова, и из-за затянувшегося молчания я почти поверил, что он и правда был не один, а теперь ему нечего сказать. Он пару раз прокатил по столешнице стакан – от одной руки к другой – и вдруг быстро заговорил:

– У меня здесь две комнаты: спальня и гостиная. Я не могу спать в спальне. Вообще. Не знаю почему. Там ужасно тихо. Поэтому, приходя с работы, я стал ложиться на диван и включать телик. Сначала я включал «Дискавери» или какой-то странный канал, где все время поют оперу, потому что это казалось усыпляющим, но это не помогло. Тогда я включил «Южный парк»…

– «Южный парк»? – переспросил я, подумав, что ослышался.

– Да, «Южный парк», иногда включаю «Симпсонов» или что-нибудь еще такое… из того, что он любит. Под это я засыпаю.

– Это… очень мило. – От растерянности я больше и не знал, что сказать.

– Я перешел в другую комнату, потому что на фоне был включен «Южный парк», а я не хотел искать пульт в темноте.

Я молчал, переполняемый самыми разными чувствами: во всем этом было что-то и жалостливое, и трогательное, и умилительное, и болезненное – и все одновременно. Расценив возникшую тишину по-своему, Лев виновато выдохнул:

– Черт, прости, что я тебя этим гружу.

– Ты не грузишь! – поспешно заверил я. – Я же сам об этом спросил.

– Ну… тогда дело раскрыто. – Он слегка улыбнулся, не глядя на меня.

Теперь, когда я видел его таким, ко мне возвращалось странное распирающее ощущение в сердце, возникшее впервые в аэропорту. Мне казалось, я готов простить этой версии Льва что угодно. Вспоминая, как он ударил Славу, я легко отгонял собственное негодование, словно то был какой-то другой Лев, вовсе не этот.

Когда мы прощались, я пообещал, что начну вставать еще раньше, чтобы звонить не так поздно. Лев покачал головой.

– Не надо. Твой сон важнее.

Я заспорил:

– Нет, твой. От меня не зависят жизни людей.

Отключив видеозвонок, я сразу увидел всплывающее сообщение от Майло: «Доброе утро, Микки-Тикки-Тави. Ты сегодня не плачешь?» Я закатил глаза, сделал глубокий вдох, с раздражением выдохнул через зубы и неторопливо напечатал: «Доброе утро, Майло. Не плачу. Как твои дела?»

Теперь это становилось ежедневным ритуалом – с тех пор как мы пересеклись в подворотне, Майло писал мне каждый день, интересуясь, в порядке ли я. Хуже этих навязчивых сообщений было только имя, которым он меня наградил, – Микки-Тикки-Тави. Я тоже подумывал дать ему прозвище, заменив две первые буквы имени Майло, но не стал: на фоне безобидной клички мангуста было бы чересчур пользоваться его наивной непросвещенностью в русском матерном. В конце концов, я старался быть вежливым.

Ключевое слово – «старался». Общение с людьми давалось мне с трудом, как тяжелая, изнурительная работа.

«Встретимся сегодня?» – спрашивал Майло.

Я не хотел, но ответил: «Конечно, давай».

Спрятав телефон в карман, я поднялся, вернулся в палату. Слава, опустив бортик кровати, сидел на краю Ваниной постели – одной рукой он держал его за руку, другой гладил по голове и что-то успокаивающе шептал. Ваня лежал с закрытыми глазами, повернув голову в Славину сторону.

Заметив меня, Слава негромко сказал Ване:

– Кажется, нам пора.

Брат тут же открыл глаза – в них ясно читался испуг. Слава растерянно посмотрел на врача.

– А мы можем еще задержаться?

– Сейчас начнутся процедуры.

От слова procedures Ванины глаза стали еще шире, он беспокойно задвигался – настолько, насколько позволяло его состояние, – и замычал. Слава, крепко прижав Ваню к себе, чтобы унять его дрожь, снова обратился к врачу:

– Я ведь имею право остаться с ним здесь?

– К сожалению, родители могут круглосуточно оставаться с детьми только в обычных палатах.

– А в России – в любых, – сказал Слава таким тоном, будто эти порядки придумал сам врач.

Доктор беспомощно развел руками. С сочувствием глянув на Ваню, он попятился к дверям палаты.

– Я попрошу медсестру вколоть успокоительное.

Оставшись с Ваней наедине, мы со Славой на пару уговаривали его не волноваться – папа что-то шептал ему на ухо, а я пытался решить вопрос рационально.

– Знаю, сейчас это все кажется жутковатым, – говорил я, – но врач сказал, что тебе будет лучше с каждым днем. Завтра утром ты сможешь делать больше вещей, чем сегодня, а послезавтра – еще больше. Прикольно, да?

Ваня, прижавшись к Славе, притих в его объятиях. Я уже было обрадовался, что сумел найти нужные слова, как в палату вломилась медсестра со шприцем наготове. За ней, задрав очки на лоб, неспешно шел лечащий врач. При виде шприца Ваня не только возобновил свою мычащую истерику, но еще и заплакал – слезы покатились из глаз, но мимически лицо почти не поменялось, лишь слегка задвигались брови и уголки губ. Его беспомощный страх раздирал мне сердце, я тоже чуть не начал плакать.

– Стойте, подождите! – попросил Слава. – Не надо колоть. Мы с ним договорились.

Медсестра растерянно оглянулась на врача. Тот мягко пояснил:

– Ну зачем же мучить ребенка, если он так нервничает?

– Он просто испугался. Мы его успокоили.

– Понимаете, лечение тоже сопряжено с уколами, если он так реагирует, то…

– То что? – раздраженно перебил Слава. – Обкалывать его транквилизаторами?

Врач говорит терпеливым тоном с деланой ласковостью:

– Черепно-мозговые травмы влияют на эмоционально-волевую сферу, и поэтому…

Слава не слушал его. Мягко отстранившись от Вани, он подошел ближе к врачу и, понизив голос, с плохо скрываемой злостью проговорил:

– Он ребенок. Плакать и бояться – это нормально. Он заплакал – я его успокоил. Заплачет еще раз – успокойте тоже. Если он начнет выдавать реакции, не типичные для ребенка, который только что вышел из комы, тогда и поговорим про транквилизаторы.

Помолчав, врач кивнул.

– Мы вас услышали.

Слава обернулся к Ване, взял его лицо в свои ладони, вытер большими пальцами слезы. Поцеловав в щеку, сказал:

– Я еще зайду сегодня. После того как… как тебя полечат. – Он не рискнул повторять слово «процедуры». – Хорошо?

Ваня моргнул мокрыми ресницами, и с них скатились остатки слез. Вытерев их тоже, Слава обнял Ваню на прощание. Потом обнял я.

Проходя мимо врача, Слава бросил на ходу:

– Будет нервничать – звоните мне.

Пока мы шли вдоль больничного коридора, я старался держаться чуть поодаль от Славы – опасался попасть под горячую руку. Но, обернувшись на меня, он заговорил совсем спокойно:

– Странно, да?

– Что странно? – уточнил я.

– Они странные. Остаться в реанимации с ребенком нельзя. Здоровые эмоции давят успокоительными и считают это человечным.

Я пожал плечами, потому что не знал, что он хочет от меня услышать. Это ведь «лучшая медицина в мире» и «тут все в порядке с правами человека». Задумчиво потерев лоб, я проговорил:

– Ну… В России была бы какая-нибудь своя дичь, я уверен.

– В России за ним бы приглядел Лев, – со вздохом ответил Слава. – Мне было бы спокойней.

«Так давай вернемся», – чуть не сказал я. Но, глянув на Славино лицо, заметил блестки на щеках, вспомнил про крашеные ногти и решил, что лучше промолчать.

Granny

К началу сентября, когда пришло время возвращаться в школу, с каждым в семье произошел ряд позитивных изменений. Больше всего, конечно, с Ваней. Все началось с того, что еда начала поступать к нему не внутривенно, а прямо в желудок, и первые два раза его стошнило. Он расстроился, но больше из-за того, что невкусно – кормили какой-то полужидкой бурдой. Потом его перевели в обычную палату (и у него появился сосед), он начал двигаться и самостоятельно подниматься с постели, а еще говорить односложными фразами. Проще всего ему давались слова из однотипных слогов, так что вместо «Слава» он стал говорить «папа». В школе его временно перевели на «домашнее обучение», и учителя ходили к нему прямо в больницу.

Своих слуховых изменений Ваня не замечал, хотя определенно не выносил некоторых звуков: затыкал уши каждый раз, когда по палатам развозили еду и в каталке гремели столовые приборы, а еще терпеть не мог звук работы мусоровоза за окном. Но он ничего об этом не спрашивал, а мы ничего не говорили. Слава ставил телефон на беззвучный всякий раз, когда заходил в палату, и просил меня, учителей и других посетителей делать то же самое.

– Рано или поздно он все равно узнает, – замечал я, послушно отключая телефон.

– Лучше поздно, чем рано, – мрачно отвечал Слава. – Я не готов ему сейчас об этом говорить.

Но искажение «невербальных звуков» – не единственное, что скрывалось от Вани. Он, конечно, начал спрашивать, где Лев, а Слава ответил, что он вернулся в Россию, чтобы зарабатывать там деньги. Это была правда, вот только не вся.

– Что, о разрыве с папой тоже ему не скажешь? – хмыкал я, когда мы выходили из Ваниной палаты, в очередной раз окутав его приятным облачком лжи («Мы не лжем, мы недоговариваем», – любил повторять Слава).

Но Слава только пожимал плечами.

– Зачем ему эта информация сейчас?

Хотя родители совершенно не сговаривались в этом вопросе, Лев тоже поддерживал иллюзию целостности нашей семьи. Время от времени мы собирались в Ваниной палате, крепили телефон на подставку и звонили втроем – так легенда про счастливую семью смотрелась в глазах брата правдоподобней. Но Слава в такие моменты больше молчал, Ваня разговаривал плохо, и бремя разговора лежало на мне одном.

В очередной из таких звонков мы вдруг услышали на фоне лай собаки. Ваня тут же встрепенулся:

– Это С‐с-сэм?

Он заикался (временно, по словам врачей) и от этого еще больше стал похож на моего выдуманного Джонси. Странно, наверное, но я чувствовал из-за этого вину.

– Ты забрал собаку у бабушки? – удивился я.

Поразительным было не столько то, что Лев забрал собаку, сколько тот факт, что для этого надо было поехать к бабушке, поговорить с ней и убедить вернуть Сэм. Лев, кажется, никогда добровольно не разговаривал с нашей бабушкой.

– Да, мы заключили с ней сделку, – ответил Лев, наклонившись под стол (я представил, как он чешет Сэм за ухом).

Тут даже Слава прервал молчание:

– Какую еще сделку?

– Она отдает мне собаку, а я после работы заезжаю к ней, и она меня кормит.

– И где здесь мамина выгода? – не понял Слава.

– Она считает, что я слишком худой, хочет меня покормить.

– Или отравить, – хмыкнул Слава.

Лев не оценил шутку. Очень серьезно он произнес:

– Ей одиноко.

– Да ладно?

– Она пожаловалась, что ты ей не звонишь.

Меня кольнула совесть: я сам звонил бабушке всего раза два за это время. Но мне казалось, что если я буду звонить ей часто, то как будто бы предам этим Славу. Он не хотел с ней общаться, и я старался под него подстроиться. Перед нашим отъездом в Канаду они отвратительно расстались.

Все началось с дня рождения какой-то восьмиюродной тети со стороны бабушки. Ну не совсем так – это была ее сестра, но, если учитывать, что я никогда раньше ее не видел, ощущалось наше родство весьма эфемерно. Слава не хотел туда идти, но бабушка ныла: мол, ты же скоро уедешь, а как же попрощаться с родными?

«Ну, чтобы попрощаться с родными, надо сначала с ними познакомиться», – справедливо замечал Слава.

«Вот и познакомишься, и попрощаешься!»

Он согласился, что показалось мне совершенно лишним, но теперь я начинаю догадываться, почему он сделал такой выбор. Нам с Ваней тоже пришлось идти – бабушке не терпелось продемонстрировать «детишек» перед остальными родственниками.

«Кто там будет?» – расспрашивал Ваня по дороге.

«Моя мама», – отвечал Слава.

«И всё?»

«Ее сестра и куча каких-то других людей с неопределенным кровным отношением ко мне».

«Ты их не любишь?» – догадался Ваня.

«Не то чтобы. Я просто никого из них не знаю».

«Разве с родственниками не принято общаться?»

«В моем случае это было бы не общение, а игра в “Обмани меня”».

Я помню эту квартиру как сейчас: много людей, человек двадцать, куча еды на пестрой скатерти, все сидят вокруг шатающегося стола, который поставили посреди тесного зала, в центре стола – водка. Я еще подумал, что конец этого застолья можно предсказать заранее (и ошибался, конец оказался непредсказуемым). Все казалось безвкусным, душным, неуютным – мы выглядели там как заблудившиеся, а остальные и не замечали нелепости происходящего.

Какая-то пожилая женщина накинулась на меня с объятиями, потом – на Славу, потом – на Ваню, приговаривая: «Вот ты какой хорошенький, Ванечка». Видимо, это и была та самая сестра.

Мы сели за стол – на самый край. Со Славой иногда кто-то здоровался, а мы с Ваней сидели молча. Он спросил меня шепотом: «Ты кого-нибудь тут знаешь?»

«К счастью, нет. Только бабушку».

В течение получаса расселись все остальные, и началось самое ужасное. Мы были единственными «новенькими» за столом. Все остальные родственники друг друга видели постоянно, а нас – впервые, и все внимание было приковано к нам. Сначала допрашивали меня.

«Как ты учишься?»

«Нормально».

«Куда потом хочешь поступать?»

«Не знаю».

«Почему ты так мало ешь?»

«Не голоден».

Я специально ничего не рассказывал, чтобы допрашивать меня стало скучно.

Но самое интересное случилось на допросе Славы. Сначала, конечно, все как обычно: как работа, как зарплата, как дети…

Потом спросили: «Ну а девушка у тебя есть?»

«Нет», – ответил Слава.

Родственники разочарованно протянули: «У‐у-у… А мы уж думали, ты наконец-то с невестой приедешь».

«Не думаю, что моему жениху это понравилось бы», – заметил Слава.

Я замер от неожиданности. Попытался поймать Славин взгляд, чтобы понять, что происходит. Это же был секрет, почему все пошло не по плану?

Слава не смотрел на меня, но был невозмутимо спокоен. За столом все засмеялись, видимо приняв эту фразу за шутку. Я тоже засмеялся и пихнул Ваню в бок – мол, посмейся. Даже брат похихикал для вида, но Слава не хихикал, а это было хуже всего – самое палевное, когда что-то странное говоришь, но не смеешься над этим.

Другие тоже начали догадываться, что что-то не так. Какой-то грузный мужик первым спросил:

«Стой, ты че, серьезно?»

«Да», – спокойно сказал Слава.

С разных сторон стола посыпались вопросы:

«А когда это началось?»

«А кто он?»

«А дети в курсе?»

Тогда только я догадался посмотреть на бабушку: она сидела на другом конце стола бледная-бледная. И ни о чем не спрашивала.

Слава рассказал, что его жених – врач, что они вместе почти четырнадцать лет и через пару месяцев сыграют свадьбу в Канаде. Вопрос про детей он проигнорировал.

Все слушали с интересом, но потом тот самый грузный мужик с покрасневшим лицом выдал: «Пиздец ты извращенец, конечно, Славка! А так и не скажешь!»

Все подхватили и начали подтверждать, что, в общем-то, у них бывали мысли, что Слава «того», но в целом они считали, что он «нормальный».

«А я нормальный», – отвечал Слава.

«Ну, что ни говори, а болезнь есть болезнь», – с философским видом изрекла сестра бабушки.

Слава отбросил вилку, которой ковырялся в салате, и сказал: «Я тогда пойду».

«А что случилось?» – изобразила вежливое удивление его тетка.

«Мне нехорошо. Наверное, температура поднялась от гомосексуальности».

Он действительно начал уходить, а мы с Ваней не знали, куда себя деть. Должны ли мы пойти за ним? Или лучше посидеть до конца со всеми, сделав вид, что мы тоже слышим это впервые?

Ваня растерянно посмотрел на меня, и я подал знак рукой: сиди.

Мы остались, но вскочила бабушка. Со слезами и криком она вдруг бросилась в прихожую, где обувался Слава.

«Как ты мог! – голосила она. – Как ты мог!»

«Не делай вид, что не знала», – раздраженно отвечал он ей.

«Я ничего не знала! Откуда я могла знать! Да если бы я знала, я бы тебе сразу помогла, я бы за тебя молилась!»

«Что за спектакль, мама? Я столько лет живу с мужчиной, для тебя это новость?»

Но бабушка начала рыдать, ей понесли стакан воды, какие-то капли, нашатырь, водку – все подряд, до чего дотянулись, в общем. Слава, хлопнув дверью, ушел, а бабушку приводили в чувство еще минут пятнадцать.

За столом вполголоса (чтобы не нервировать бабушку) еще какое-то время обсуждали Славу, называя его заднеприводным, ну и по-всякому там, так что мне очень быстро надоело это слушать и я сказал Ване: «Все, пошли».

Нас никто не пытался остановить. Было видно, что всем хочется что-то спросить, но никто не решается, и поэтому мы старались собраться быстрее, чем посыплются вопросы.

Все это случилось за пару недель до нашего отлета в Канаду. На следующий день бабушка пришла к нам ругаться. Сначала сделала вид, что пришла по другому поводу, принесла пирожки, сказала, что мы, мужики, ничего, наверное, не едим и готовить не умеем. Дурацкий предлог, учитывая, что за столько лет мы еще не умерли от голода.

Но, выкладывая пирожки на тарелку, она сказала Славе, как бы между делом: «Я не буду вспоминать об этой ситуации, если ты перестанешь втягивать в свои дела детей».

«В какие дела?» – уточнил Слава.

«Ты сам знаешь. – Было видно, что она даже не хочет называть вещи своими именами. Посмотрев на меня, она сказала: – Мики, выйди».

Я ответил: «Сейчас, только возьму шоколадку».

И начал долго-долго шарить рукой в буфете, делая вид, что никак не могу ее найти.

«У меня нет никаких “дел”, – отвечал Слава. – У меня есть жених. Мы вместе растим детей. Я сам решаю, как их растить, потому что это мои дети. И не будем об этом больше никогда».

Он хотел уйти от разговора, но бабушка начала кричать, и ее лицо показалось мне смятым, как комок пластилина, каким-то рваным и искаженным: рваный черный рот, маленькие глаза-пуговицы и тоже черные, черные, черные…

«Мам, хватит, – попросил Слава. – Я же счастлив…»

Он это так тихо сказал, как будто ему стыдно. Может, так и было. Бабушка выглядела настолько несчастной, что на ее фоне стало неловко заявлять себя счастливым.

Я чувствовал, как она пытается найти хоть какое-то спасение, хоть одну фразу, за которую можно зацепиться и заставить Славу перестать быть геем. И она сказала, наверное, худшее из всего, что можно было сказать: «Да лучше бы была война и ты там умер, чем это все!»

Слава вздрогнул от этих слов, а я подумал: «Так не бывает… Так не бывает, это, наверное, воображаемая сцена».

Это последнее, о чем они говорили. Бабушка ушла, а Слава не попрощался с ней, больше не пускал ее к нам домой и не заходил сам. Нужно было отдать собаку – мы договорились об этом заранее, потому что правила авиакомпании не позволяли брать ее на борт, а в багажном отделе «она сдохнет» (это Лев сказал). И с собакой к бабушке отправили меня – я чувствовал себя Красной Шапочкой, которой суждено идти через лес к своей смерти.

Бабушка встретила меня в целом приветливо, но больше обрадовалась собаке, а не мне. Я передал ей поводок, миску, игрушки, корм, расческу, шампунь, рассказал, как этим всем пользоваться, и оставил инструкции на все случаи жизни. Кивая, она забрала у меня пакеты, и вздохнула.

«И почему это со мной происходит?»

Я растерянно поморгал.

«Ты же сама хотела забрать собаку».

«Я не про собаку. Я про Славу».

Тогда я пожал плечами.

«Ничего не происходит».

«Да как же это – не происходит?»

«Ну, это всегда было, – ответил я. – По-моему, это не что-то, что “происходит”. Просто ты не замечала раньше».

Почесав Сэм за ухом на прощание, я философски изрек: «Если решаешь чего-то не замечать, рано или поздно все равно придется расстроиться».

Бабушка тихо произнесла: «Совсем ты, Микита, испортился» – и, мягко, но настойчиво выставив меня за порог, закрыла дверь.

Вот и все, теперь мы уже несколько месяцев как в Канаде, а Слава так и не поговорил с собственной матерью. Зато Лев поговорил, и слышать его сочувственные интонации было странно, потому что он никогда особо не сочувствовал бабушке, даже до этого каминг-аута. А теперь где-то там, в России, Лев сидел в антураже бабушкиной квартиры за домашним супом и какой-нибудь болтовней (тут еще нужно учесть, что почти вся бабушкина болтовня начиналась со слов: «Я сегодня услышала на Первом канале…») – комичность этого союза доходила до предела.

– Даже странно, что вас могло что-то объединить, – заметил Слава, будто прочитав мои мысли.

– Может, нас объединила потеря тебя? – негромко ответил Лев.

Я занервничал, потому что это была запрещенная фраза – она выдавала статус родительских отношений, точнее, всякое их отсутствие. Но Ваня, ничего не заподозрив, легкомысленно спросил:

– Как д-д-дела у С‐с-сэм?

Родители сразу же переключились на разговор о собаке, но Славе не удалось скрыть от меня ту долгую секунду, когда он, замерев, с щемящей нежностью посмотрел на Льва.

Innuendo

Кажется, у меня появился друг.

Мы с Майло переписывались каждый день, пару раз в неделю ходили гулять, общались в школе на обеденном перерыве – как я понимаю, все эти признаки соответствуют устоявшейся дружбе, так что да: у меня появился друг.

Майло учился в двенадцатом классе, а я – в девятом, и такая дружба мне льстила. Я числился на самой младшей ступени старшей школы и помнил, что все книжные и киношные персонажи зарубежных подростковых историй трепещут перед переходом в старшие классы, опасаясь, что останутся лохами и их будут травить до конца школьных дней. И хотя я был новичком в подобной системе, поп-культура заразила меня такими же страхами. Я был уверен: именно таких, как я, грубоватые и туповатые спортсмены прижимают к шкафчикам или подвешивают за трусы на люстру. Но тут подвернулся Майло. Разве кто-то будет травить девятиклассника, который тусуется с крутым барыгой-второгодником из двенадцатого класса? Определенно нет.

Но, конечно, от Майло мне доставался не только покровительственный авторитет, но и бесплатное курево. Мы курили везде: на прогулке, у него дома, в школьном туалете, в школьном дворе, прячась между деревьями, и даже умудрялись украдкой курнуть в коридоре.

Но с каждым днем я чувствовал себя все более странно и бóльшую часть дня был взбудораженным и беспокойным. Однажды на биологии я ужасно распереживался из-за того, что у кольчатого червя нет ног, и он не может ходить, а только беспомощно ползает и валяется в грязи, влачит такое жалкое, прозябающее существование. Потом я вспомнил, что у рыб тоже нет ног, зато есть глупые морды, и они делают странные движения ртом, и мне стало еще грустнее, ведь это даже бессмысленней, чем жизнь червя. Но все лучше, чем всерьез переживать из-за расставания родителей, или тосковать по дому, или паниковать безо всякой причины.

Я старался не быть эгоистичным потребителем и эксплуататором нашей дружбы, поэтому тоже пытался стать полезным для Майло. Во-первых, я делал за него домашку – всю, кроме английского, потому что дальше Present Simple и Present Continious мои знания не уходили, а вслух я общался скорее интуитивно. Я довольно быстро осознал, как погорячился, когда уверенно заявил о своих способностях осилить всю школьную программу Канады. С большей частью заданий за двенадцатый класс, особенно по математике, физике и химии, я не справлялся, и мне приходилось просить помощи у Льва, а Лев, растерянно глядя на меня, спрашивал: «Это вы сейчас проходите? В девятом классе?» Короче, за мои работы Майло получал 50–60 %, что соответствовало тройке или даже тройке с минусом в России, но его это устраивало, потому что, если бы не я, он бы получал примерно ноль.

Таким образом, я научился балансировать в этом новом типе отношений под названием «дружба». Раньше я думал, что деньги – единственная валюта. Потом узнал о сексе. А теперь я понял, что платить по счетам можно чем угодно, человеческие отношения – это рынок, ты мне, а я тебе, вот и все. Главное – понять, какой товар нужен именно твоему покупателю.

Я познакомил Майло со Славой (сказал, что он мой друг из школы, не уточняя больше ничего), и это позволило нам беспрепятственно тусоваться в моей комнате, курить в окно и слушать олдскульный рок. Майло больше предпочитал рэп, но, когда дело касается Queen, я никого не спрашиваю.

В свои первые визиты Майло вел себя очень скромно, вежливо здоровался со Славой и соглашался остаться на ужин (они с папой даже умудрялись вести светские беседы за чаем).

– Чем ты занимаешься, помимо школы? – спрашивал Слава.

– Я… Ну… Типа садовод.

– Серьезно? Это необычно.

– Ага. Люблю возиться с растениями.

С другого конца стола я, пристально глядя на Майло, сигнализировал глазами: смени тему! Он, перехватив мой взгляд, поспешно спрашивал:

– А вы чем занимаетесь? Кем работаете?

– Я художник по визуальным эффектам. Заставляю несуществующие объекты выглядеть естественно и реалистично. Но вообще мне нравится и просто рисовать, особенно акварелью.

– Акварелью… – повторил Майло, взглядом обведя окружающее пространство. – А это вы нарисовали?

Он указал на репродукцию картины «Звездная ночь» – она висела в коридоре, но хорошо просматривалась из гостиной. Раньше на этом месте была свадебная фотография родителей.

– Нет, это масло, – ответил Слава. – И это Ван Гог.

– Ой… – Видимо, услышав знакомую фамилию, Майло смутился.

Через некоторое время, спустя примерно пять регулярных визитов, он с некоторым смущением сообщил мне:

– Слушай, мне кажется, твой папа – гей.

Мы были в моей комнате, я хотел включить музыку на компе, но моя рука остановилась на полпути. Удивленно посмотрев на Майло, я прочитал на его лице такое сочувствие, что мне стало смешно.

Я фыркнул, коротко рассмеявшись.

– Вот это да! Что теперь делать?

Он растерялся.

– А… То есть… Я прав, да? Но ты знаешь об этом?

– Конечно знаю.

Майло с облегчением выдохнул и путано заговорил:

– Я просто переживал, ведь ты сказал, что твоя мама умерла, и я думал, что… ну… он типа несчастный вдовец и…

– Это его сестра, – перебил я. – Моя мама – его сестра. Он мне не родной отец. Но почему ты подумал, что он гей?

В российской школе ребята говорили, что мой папа «странный» или «похож на гея». Сейчас мне было вдвойне любопытно, какое объяснение придумает канадский школьник, выросший, как любил говорить сам Слава, в «свободном обществе». Я ожидал, что он аккуратно намекнет мне на крашеные ногти или косметику, но Майло неожиданно сказал другое:

– Я видел его с мужчиной.

Я почувствовал, как мое сердце пропустило удар.

– Где? Когда?

– На днях, когда ждал тебя возле подъезда. Мы тогда договаривались поехать в Гренвилл Айленд, ну, помнишь, где я хотел купить темное пиво? Они, правда, в тот день сварили его на…

– Давай ближе к делу, – мрачно перебил я.

– Извини, – закивал Майло. – Короче, я тебя ждал, а он в этот момент возвращался домой, и с ним был мужчина, которого он поцеловал типа на прощание.

– Куда? – с дотошностью спросил я.

Майло опешил от моего вопроса.

– В смысле «куда»?

– Поцеловал куда? В губы? Или в щеку?

– В губы, наверное.

– Наверное или точно?

Он растерялся.

– Я не знаю, я не приглядывался! Может, и в щеку. Но выглядело по-гейски.

Я, отвернувшись от него, поднял с пола рюкзак и начал выгружать на стол учебники, будто всерьез собирался сесть за уроки. На самом деле просто пытался не разреветься, ну и на всякий случай, если не получится, хотел заранее спрятать слезы.

Давя тяжесть в груди, я произнес, стараясь казаться спокойным:

– Это могло ничего и не значить.

– Ну не знаю…

В голосе Майло чувствовалась готовность спорить, а я не хотел, чтобы меня переубеждали, поэтому затараторил вперед него:

– Поцеловать и друга можно, тем более в щеку, ты же не видел, что он целовал в губы, значит, что угодно это могло быть, я тебя тоже могу поцеловать, ну так, в шутку, например, что в этом такого?

– Мики, ты…

Майло мягко коснулся моего плеча, стараясь повернуть лицом к себе, но я упорно отворачивался. По моим щекам текли слезы, нос заложило, и, чтобы не шмыгать, я начал дышать ртом.

– Черт, зря я рассказал! – Майло с досадой всплеснул руками. – Я долго думал, говорить или нет, но потом решил, что, если бы мой отец был геем, я бы предпочел это знать. А оказалось, что ты в курсе, но все равно почему-то расстроился, и теперь я вообще ничего не понимаю…

Быстро смахнув слезы, я все-таки повернулся к Майло и гнусаво спросил:

– Он видел, что ты его видел?

– Да. И мне показалось, что ему это не понравилось. – Он виновато глянул на меня.

– Ясно, – только и сказал я.

Отодвинув учебники в сторону, я сел прямо на письменный стол. Майло облокотился на него бедром, рядом со мной, и участливо спросил:

– Почему ты так расстроился?

– Потому что у меня есть второй отец. – Я пытался говорить спокойно, но все равно срывался на надрывные интонации.

– То есть он ему изменяет?

– Вообще-то они уже месяц как не вместе.

– То есть не изменяет?

Я покачал головой.

– Но ты все равно расстроился?

Я кивнул.

– Потому что хочешь, чтобы твои папы были вместе?

Я неопределенно повел плечами, правда не понимая, хочу этого или нет. Вместо ответа я спросил:

– Как считаешь, могло ли это быть чем-то другим? Дружеским жестом или типа того, как там у геев принято?

Майло пожал плечами.

– Не знаю, как у геев принято, ты же гей.

– Я не гей.

– Правда? А я думал, что раз ты тогда предлагал мне секс, то…

Я вяло поднял ладонь, прерывая его поток слов, и повторил вопрос:

– Могло ли это быть чем-то другим?

Я видел, как он мнется, как ему хочется сказать что-то утешительное для меня, но любой такой ответ окажется ложью и он не решается мне соврать. Я не стал его мучить. Тихо сказал:

– Ладно. Я понял.

В неловкой тишине Майло зашуршал сигаретной пачкой – вытащив ее из кармана, он высыпал на ладонь две самокрутки. Одну из них протянул мне, вновь произнеся свою любимую фразочку:

– По-моему, тебе нужно расслабиться.

Мы распахнули окно и, расположившись на широком подоконнике, закурили.

Всякий раз, когда я делал затяжку, мерзкий голос в моей голове повторял: за эти несколько часов беспамятства я буду расплачиваться тяжелой зависимостью. Но я затыкал его, убеждал себя, что это неважно.

* * *

Теперь участниками бесконечной цепочки сокрытий и недомолвок стали все члены семьи: Слава скрывал свои новые отношения, я скрывал, что знаю об этих новых отношениях, все втроем мы скрывали от Вани травмирующую информацию о расставании родителей и последствиях комы, а Ваня скрывал от нас, что давно все понял.

Последнее, кстати, выяснилось случайно: я забыл поставить телефон на беззвучный – а рано или поздно это должно было случиться, верно? Мне позвонил Майло, и на всю палату заиграла «Killer Queen», одна из лучших песен всех времен и народов, а Ваня поморщился. Слава бросил убийственный взгляд на меня, потом с сочувствием глянул на Ваню – было видно, что он ждет какого-то вопроса или хотя бы негодования со стороны брата, но тот молчал.

Тогда Слава спросил сам:

– Все в порядке?

– Да, – невозмутимо ответил Ваня.

Мы с папой переглянулись: это было странно. В моей душе теплилась надежда, что все не так плохо, я много читал про эту так называемую амузию и понял, что степень неразличимости невербальных звуков может сильно разниться от случая к случаю. Но когда мы спросили врача, его вердикт звучал неутешительно:

– Так или иначе, он слышит музыку искаженно и, как музыкант, не может этого не понимать.

– Тогда почему он молчит? – спрашивал Слава. – Разве он не должен пожаловаться на это?

– Видимо, по той же причине, почему взрослые оттягивают походы к врачу и вовремя не вызывают скорую. – Хмыкнув, он передразнил: – «Может, пройдет!»

Доктор скрылся в кабинете, оставляя нас со Славой в пустом коридоре. Папа несколько вопросительно посмотрел на меня, и я подумал, что он ждет моего мнения.

– По-моему, лучше поговорить об этом с Ваней, – сказал я.

– А по-моему, пока не стоит, – возразил он.

Я посмотрел ему в глаза.

– Почему мы все время врём друг другу?

Это был вопрос не только о Ване, а вообще… Обо всем. И мне хотелось, чтобы Слава понял меня.

– Недоговариваем, – поправил он.

– Ага, конечно, – раздраженно ответил я. – Даже в России не было столько лжи.

– В России вся наша жизнь была одной большой ложью.

Он меня как к месту пригвоздил своими словами. Я растерялся на миг, не зная, что ответить, и папа начал уходить, возвращаться обратно в палату. Собравшись с мыслями, я выдохнул:

– А разве здесь правда?

Но он сделал вид, что не услышал меня, хотя я точно знаю, что это не так.

Я представил, как вернусь в Ванину палату, где опять сделаю вид, что ничего не изменилось, что ложки действительно гремят так отвратительно, как кажется брату, а пение птиц за окном невыносимо фальшиво. Потом, выйдя из больницы, я позвоню Льву: изображу непринужденную улыбку, рассказывая о наших делах, и, конечно, ни взглядом, ни намеком не дам понять, что вокруг Славы ошивается непонятный мужик, провожающий его до дома. Лев будет казаться невыспавшимся и уставшим, но соврет мне, что все в порядке, а я, отключив звонок, передам эту ложь Славе. Почему всю свою жизнь я только и делаю, что храню чужие тайны?

Разозлившись, я побежал, обгоняя Славу, и первым ворвался в Ванину палату. С разбега чуть не вышиб дверь, и Ваня, вздрогнув, удивленно обернулся. Подойдя к его кровати, я, задыхаясь, быстро заговорил:

– У тебя нарушено восприятие звуков, ты искаженно слышишь все, кроме речи. И музыку тоже. Возможно, ты больше не сможешь ею заниматься. – Заметив, с какой растерянностью глядит Ваня, я поспешно добавил: – Извини.

Он посмотрел куда-то за мою спину, и я тоже обернулся: на входе в палату, привалившись к дверному косяку, стоял Слава. Судя по взгляду, он был очень разочарован.

– Он имеет право знать, – сказал я, глядя папе в глаза. Пытался говорить уверенно, но голос дрогнул.

Ваня, издав сдавленный крик, бросился на меня. Вообще-то ему пока не удавались резкие движения, но тогда получилось очень хорошо: он, рывком поднявшись с кровати, кинулся ко мне, с яростью заколотил по моим плечам и груди сжатыми кулачками, несколько раз больно пнул под колено, при этом плакал и повторял, что я «д-д-дурак» и «п-п-придурок». Раньше в таких ситуациях я с силой скручивал ему запястья и швырял его куда-нибудь на кровать, держа так, пока он не успокоится. Но сейчас этого делать было нельзя, поэтому я, пятясь к стене, терпел, надеясь, что Слава нас разнимет. А он по-прежнему стоял у дверей, скрестив руки на груди, и наблюдал за нашей жалкой дракой, как за представлением.

Вскоре Ваня выдохся и плюхнулся обратно на кровать, растирая по щекам злые слезы. Тогда Слава подошел к нему, а мне бросил через плечо:

– Уйди.

Я сел на холодное металлическое сиденье в коридоре. Еще около получаса из-за двери палаты были слышны сдавленные рыдания и нервные вскрики – Ваня будто бы о чем-то спорил со Славой. Я заткнул уши наушниками, включил музыку и постарался убедить самого себя, что все сделал правильно. Ну типа быстро сорвал пластырь, разрубил хвост одним ударом – всеми этими сравнениями я старался оправдать свой поступок. В конце концов, потеря музыкального слуха – это не то, что можно скрывать вечно.

Через некоторое время ко мне вышел Слава, сел рядом. Я выключил музыку и убрал наушники, ожидая, что он будет ругаться. Но он просто спросил:

– И как? Легче стало?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Стало честнее.

Слава усмехнулся.

– Если в твоей правде нет ни добра, ни пользы, держи ее лучше при себе.

Это он уже про какую-то другую правду, судя по всему.

– Все понял, пап, – коротко заверил я.

И, конечно, ничего не рассказал Льву.

* * *

В таком сокрытии прошел сентябрь, а потом и вся осень. Все это время Ваня не говорил о музыке и ничего не спрашивал о возможностях восстановления слуха, но об этом было пока рано: лишь к октябрю он заново научился держать ложку, а к ноябрю – еле-еле выводить печатные буквы на бумаге, при этом запоминание новой информации все еще давалось с трудом. Решение всех этих проблем позволяло нам временно забыть о самой главной.

Слава искусно делал вид, что у него нет новых отношений, никогда не задерживался допоздна и много времени проводил с Ваней. Во всей этой ситуации больше всего я злился на Майло: ну зачем, зачем мне нужно было знать эту дурацкую информацию? Если бы не он, я бы даже ничего не заподозрил – и оставил в сохранности парочку нервных клеток.

К декабрю домой вернули Ваню (вместе со щеками), прописали занятия лечебной физкультурой и курс нейропсихологической реабилитации. Теперь я полдня делил свою комнату не только с братом, но еще с учителями, медиками и психологами. К пианино, кстати, Ваня не подходил.

Менялась не только наша жизнь, но и Ванкувер – украшенный праздничными огоньками и рождественскими фигурками, он стал выглядеть совсем иначе и уже больше походил на фотографии «зимней канадской сказки» из интернета. Теперь в городе каждый вечер проходил водный фестиваль: восемьдесят кораблей с разноцветными фонариками плавали в окрестностях местных бухт.

В один из таких вечеров мы с Майло бегали вдоль берега наперегонки с кораблями, и он смеялся, широко открыв рот, а я только делал вид, что смеюсь, потому что на самом деле думал о Славе: он, наверное, тоже с кем-то смотрит на эти корабли по вечерам. Было бы романтично.

Чтобы стало веселее, я попросил косяк у Майло – сначала один, потом второй, потом третий, короче, я сильно накурился, начал ржать и нести всякую чепуху. А может, не чепуху, может, наоборот, правду. Мы уже перестали бегать, просто шли вдоль воды, и я сказал Майло:

– Вот почему одни люди никого не любят, а другие любят всех подряд?

Но Майло тоже был накуренный, поэтому только засмеялся в ответ. Я продолжил мысль:

– Одни годами ищут любовь и никого не находят, а другие только расстались, как вдруг через месяц у них уже новая любовь. Почему так?

– Ты про своего отца? – Майло постарался не смеяться.

– Не знаю, – печально ответил я. – Может, больше про себя, а не про него. Может, я так злюсь, потому что завидую? Ведь какова широта сердца должна быть для такого…

– Широта сердца! – Он снова загоготал.

– …У меня очень маленькое сердце, – продолжил я, не обращая внимания на его смех. – Настолько маленькое, что в него никто не влезает.

– Ну я же влез. – Он шутливо пихнул меня в плечо.

– Я тебя не люблю, – честно ответил я. – Ты мой друг.

– Но друзей тоже любят.

– Нет, – просто сказал я.

– Чего? – Майло даже остановился.

Я тоже остановился, обернувшись на него. Майло почему-то больше не выглядел веселым.

– А что тогда для тебя дружба? – спросил он.

Я с искренней теплотой в голосе заговорил:

– Слушай, я тебе очень благодарен, мне приятно, что ты такой… сострадательный. Правда, ты клевый, и я тоже стараюсь быть для тебя хорошим другом.

Его, кажется, смягчил мой ответ. Мы снова пошли рядом, и он спросил:

– Но почему ты тогда говоришь, что друзей не любят?

– Потому что благодарность – это не любовь. Ну, как тебе объяснить… Вот если ты заболеешь и умрешь, я буду грустить… минут пять. Я столько грустил, когда умер наш сосед, потому что это довольно грустно, когда люди умирают, но не настолько грустно, чтобы я постоянно об этом думал…

Погрузившись в объяснения, я не сразу заметил, что снова иду один. Когда обернулся, обнаружил, что Майло быстрым шагом направляется в обратную сторону.

– Майло, ты че, обиделся? – крикнул я. – Я не имел в виду, что буду рад, если ты умрешь! Я имел в виду, что не сильно расстроюсь! Это же другое!

Он коротко бросил через плечо:

– Ты идиот.

Я пошел за ним следом, стараясь нагнать.

– Ну извини! Я накуренный, говорю не то!

– По-моему, ты как раз говоришь то.

Я побежал за ним, сам не знаю зачем, но побежал, а он – от меня, и мы снова гнались вдоль берега, как будто бы за кораблями, только это теперь было нифига не весело. И не романтично тоже. Выдохшись, я отстал и в конце концов остановился совсем. Растерянно оглядев пустынный берег, с досадой подумал: «Жалко, хорошая была трава».

This is Not Football

Я спилил елку.

В Канаде принято ходить на елочные базары, но они не такие, как в России, – там нет уже готовых елок, которые кто-то срубил за тебя и привез в магазин. На канадских елочных базарах ели и сосны растут как в лесах, и их нужно добывать самостоятельно. Я бродил между деревьями, размышляя, как здесь не хватает российских елок – маленьких и желтых, с обсыпающимися иголками, потому что только такие и можно было поместить в нашей квартире. Большинство деревьев на этом базаре были с размашистыми лапами, так что поставь их в нашей гостиной – и они заполнят собой всю комнату.

В конце концов я ее нашел – умеренно пушистую елку с меня ростом – и спилил. Ну не совсем так, конечно: я очень долго пытался, но пила елозила по толстому стволу, не желая поддаваться силе трения, и, когда я промучился около получаса, ко мне подошел мужчина – работник этого базара – и спилил елку примерно за полминуты. Но я никому об этом не рассказал, сделал вид, что справился сам.

Мужчина отнес елку в гремящий агрегат (тот оплел ее сеткой), назвал мне стоимость, я мысленно посчитал, сколько курева купил бы на эту сумму, – у меня так всегда, что бы я ни покупал, – и отдал деньги. Затем вернулся к машине – там, сидя на капоте, меня ждали Слава и Ваня, играя в города.

– Прошел посвящение в канадские лесорубы? – спросил Слава при виде меня.

Я коротко кивнул, проходя мимо него. Слава просунул руку в салон машины, нажал на рычаг, открывая багажник. Затем помог мне разместить елку внутри.

– Спасибо, – сказал он. – А то я не люблю топоры и пилы.

– Да ничего, – ответил я, плохо скрывая едкую иронию. – Береги маникюр.

Украшенная елка в центре гостиной добавила нашей квартире канадского лоска – все стало выглядеть еще прилизанней, словно вот-вот к нам домой ввалятся снимать рождественское кино. Когда мы украшали елку в России, современные игрушки перемешивались с советскими белочками, сосульками и шишками, и пусть Слава называл это «дизайнерским кошмаром», зато в этом было больше настоящего. Я уставал от жизни в декорациях, Канада казалась мне огромным яблоком из супермаркета – красным, с блестящей восковой кожурой, идеальным снаружи, но безвкусным внутри. Россия – это яблоко с бабушкиной дачи, пускай червивое, зато свое.

Чем больше я об этом думал, тем сильнее тосковал по дому и тем сложнее для меня оказался следующий разговор со Львом – двенадцатого декабря, в день его рождения. Я проснулся в шесть утра, чтобы успеть поговорить с ним, а потом собраться в школу. Сначала мы болтали на отвлеченные темы: я поздравил его, пожелал счастья-здоровья, спросил, как он отметил.

– Я работал, – коротко ответил Лев.

– Отметишь в другой день? – уточнил я.

– Может быть, – уклончиво ответил он. – Если вы приедете.

– Мы? – переспросил я.

– Ты и Ваня. Скоро ведь каникулы. – Он опустил взгляд, словно ему неловко просить нас об этом.

От радостного волнения у меня в ушах застучало сердце.

– Вау… – выдохнул я. – Можно приехать? Правда?

Лев пожал плечами.

– Если Слава не будет возражать.

– Конечно не будет! – уверенно ответил я.

– Точно?

– Точно!

Оказалось, что не точно.

Тем же утром за завтраком я сообщил Славе радостную новость, но он не особо порадовался. Поморщившись, будто услышал о чем-то противном, он уточнил:

– Он хочет, чтобы вы провели там Новый год?

– И его день рождения, – добавил я.

– Новый год в России – это же уныло, Мики, – чуть ли не жалобно сказал Слава.

Я помрачнел, понимая, что он не хочет нас отпускать. Пожал плечами, буркнув в чашку с чаем:

– Кому как…

– У тебя в России было пятнадцать новых годов, а в Канаде – еще ни одного. Разве не интересней остаться здесь?

– Нет, не интересней! – с вызовом ответил я.

– Не кричи, – попросил Слава.

Но я все равно перешел на крик:

– Ты говорил, что не будешь препятствовать нашему общению!

– Я и не препятствую.

– Ты не разрешаешь поехать к нему!

– Я просто считаю, что сейчас не лучшее время, – терпеливо объяснял Слава. – И Ване пока ни к чему такие долгие перелеты.

– Тогда отпусти меня одного!

– Это не лучшая идея, Ваня расстроится.

– Блин, ну конечно!

Я вытащил ложку из кружки с чаем и с силой кинул ее на стол, потому что мне хотелось что-нибудь швырнуть – и желательно не ложку, а всю посуду разом.

– Тише, – мягко попросил Слава. – Давай в марте, хорошо? В марте тоже будут каникулы. Поедешь на свой день рождения.

– Еще целых три месяца! – возмутился я.

– Они быстро пройдут, – заверил Слава.

– В марте ты еще что-нибудь придумаешь, чтобы не отпускать!

– Да я не придумываю, Мики! Я просто не хочу оставаться в праздники один.

Меня настолько возмутил его ответ, что на секунду в груди сперло дыхание и я закашлялся. Вдохнув, я снова закричал на него:

– Уж ты-то точно не останешься один! Найдешь кого позвать!

Слава сощурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь что!

– Нет, не знаю, скажи нормально.

Он так спокойно со мной разговаривал, что мне стало сложно на него кричать, и я, растеряв добрую часть своего гнева, стушевался. Почувствовав, как глупо прозвучат мои обвинения, я не стал отвечать.

– А почему он должен оставаться в праздники один? – совсем беспомощно спросил я.

– Не волнуйся, у него же много друзей, – серьезно ответил Слава. – Пусть позовет Артура.

– Иди ты… – Я оборвал сам себя не полуслове, не решаясь договорить.

Гремя посудой, я резко вышел из-за стола, подобрал школьный рюкзак в коридоре и, схватив куртку с крючка, скрылся в подъезде, громко хлопнув дверью. Верхнюю одежду надевал уже по пути в школу.

Обычно мы встречались с Майло на остановке и шли вместе, а теперь я проделывал этот путь в одиночку. Меня потряхивало после разговора со Славой, и я думал: жалко, что некому об этом рассказать. Все-таки плохо, когда человек совсем один. В тот момент, сокрушаясь о нашей ссоре, я впервые не думал о куреве.

На входе в школу меня встречал гигантский надувной Санта Клаус, раскатисто распевающий рождественские песни. Пока я стоял в холле, снимая верхнюю одежду, у меня разболелась голова от насыщенного аромата хвои – его источала высокая, под потолок, ель. Ребята вокруг радостно галдели, рассказывая друг другу, куда планируют поехать на Рождество, – мне хотелось заткнуть уши, чтобы отрезать себя от счастливого гомона, в котором для меня нет места.

У лестницы меня перехватили две незнакомые девчонки – ярко накрашенная блондинка с кривыми стрелками и, видимо, ее подружка – смуглая кореянка, похожая на розововолосового панка. Должен сказать, я удивился, потому что они выглядели как девушки, которые обычно не разговаривают с замкнутыми парнями-социопатами типа меня. А тут вдруг заглянули в глаза, улыбнулись, блондинка игриво накрутила локон на палец. Что-то не так.

– Приходи на нашу вечеринку, – наконец сказала одна из них. – Тридцать первого декабря в восемь вечера.

– Мы знакомы? – удивился я.

– Нет, – быстро выпалила кореянка. – Но ты же знаешь Майло?

– Да, пожалуйста, можешь привести с собой Майло? – в тон ей заныла блондинка.

Вот оно что. Я усмехнулся.

– Он вам нравится?

– Ей, – кореянка указала на блондинку.

Та закатила глаза, смерив подругу взглядом типа «Ты че, тупая?», и, переведя его на меня, сказала:

– Короче, мелкий, если не придешь с Майло – не приходи вообще. Я два раза не предлагаю.

Сначала я хотел засмеяться ей в лицо – да я бы не пошел на ее вечеринку, даже если бы за вход гостям платили деньги. Именно это я и хотел ей сказать, но прикусил язык – как некстати мне вспомнилось все, что я слышал о подростковых вечеринках в Канаде.

– А что у вас будет? – спросил я у девушек.

– В смысле?

– Ну, алкоголь… Или, может, что-то еще…

– Там будет все. – Блондинка хлопнула меня по плечу. – Ну, бывай.

Короткий прилив радости сменился быстрым разочарованием: если бы я мог так легко привести туда Майло, мне бы вообще не пришлось ходить на вечеринки. Замкнутый круг.

Вздохнув, я вытащил телефон, набрал короткое сообщение Льву: «Он не разрешил. Извини» – и отправился на математику.

* * *

Меня разозлил ответ Льва: «Ничего страшного». Перезвонив ему наутро по видеосвязи, я распалился в праведном гневе, мол, этот Слава ничего не понимает, думает только о себе, сидит в своей любимой Канаде, а то, что все остальные страдают, ему побоку. Вопреки ожиданиям, Лев не разделил моего негодования. Весьма сдержанно он ответил:

– Не надо так говорить, ему тоже нелегко, он с вами один.

– Ну мог бы отпустить меня домой, чтобы стало полегче, – вяло огрызнулся я, расстроенный тем, что не нашел в нем поддержки.

– Наверное, для него это что-то особенное, – рассудил Лев. – Страна его мечты, первое Рождество, первый Новый год… Может, ему просто хочется, чтобы ты был рядом.

– Или ему нравится всех обламывать.

– Ну ничего себе какой злодей, – усмехнулся Лев. – Он просто переживает. Ты ведь не летал раньше один, да еще и так далеко.

– А чего переживать, куда я денусь в самолете?

Лев развел руками.

– Родители – странные.

Нахмурившись, я внимательно посмотрел на Льва и чуть не сказал: «Зря ты его защищаешь». Мне хотелось рассказать ему, что Слава не такой, каким кажется, ведь, если бы Лев знал, как Слава поступил, как нашел себе новую любовь в первый же месяц расставания, он бы сейчас не говорил мне: «Да ничего страшного».

– Я думал, мы с тобой в одной команде, – шепотом произнес я.

– Мики, это не футбол.

От последнего слова меня зябко передернуло. Я хотел мрачно пошутить, что это футбол и что ворота уже упали, но не стал.

Еще на протяжении недели я пытался разными способами давить на Славу: уговаривать, умолять, кричать, обвинять, торговаться, – но ничего не срабатывало. Он отвечал, что сейчас не время, Ваня лететь не может, билеты стоят дорого («Вот в марте такого ажиотажа не будет»), ну и самый главный аргумент: «Я просто хочу провести это время с вами».

– Ты с нами каждый день проводишь, в отличие от папы, – замечал я, как мне казалось, справедливо.

В тот момент мы украшали гостиную к празднику – размещали на стене сюрприз для Вани: адвент-календарь. Слава, сидя на полу, упаковывал мелкие игрушки, конфеты и шоколадки в оберточную бумагу, а я подвешивал их за веревочки на стену. Такая вереница подарков должна была растянуться вдоль стены над диваном – каждый день нужно будет открывать по одному, и так до Нового года. По традиции календарь нужно делать с первого декабря, но мы пока тяжеловато усваивали местные традиции, поэтому опоздали на две недели.

– Ты с ним тоже раньше каждый день проводил, – отвечал Слава на мою реплику, – но что-то не особо радовался.

– Сейчас он другой. С ним стало легче.

Слава хмыкнул:

– Еще бы! Легко быть классным папой за тысячи километров отсюда, видя детей только через экран. Зато из меня ты теперь делаешь чудовище.

Я честно признался:

– Я не делаю из тебя чудовище. Я просто не понимаю, почему ты так упираешься.

– Да потому что, Мики! – Слава резко отбросил ножницы и бумагу. – Потому что я хожу по больницам, общаюсь с врачами, слежу за лечением, проверяю уроки, собираю вас в школу, терплю твои истерики и делаю еще миллион не самых приятных родительских вещей в одиночку, а он просто шлет деньги и разговаривает с вами десять минут в день. И теперь он хочет, чтобы вы приехали к нему на несколько дней, получили подарки и уехали с мыслями, какой же Лев офигенный отец, особенно на фоне Славы, который вечно ноет и все запрещает!

Я, слегка напуганный таким выпадом, поднял с пола бумагу и ножницы, чтобы запаковать подарок самостоятельно. В голове пронеслись слова Льва: «Это не футбол». Осторожно заметил:

– Звучит так, словно у тебя с ним соревнования.

– Нет никаких соревнований, – устало произнес Слава, глядя в сторону. – Мне просто обидно.

Я аккуратно сложил в форме конверта кривой прямоугольник. Опустив внутрь вафельную конфету, я опасливо произнес:

– Меня в школе позвали на вечеринку.

Слава оживился, будто бы мы только что не говорили о его родительском кризисе.

– На какую?

– Типа на новогоднюю, наверное. – Я тоже опустился на пол, рядом со Славой. – Она тридцать первого.

– Ты пойдешь?

Я вскинул удивленный взгляд.

– Нет, конечно. Ты же хочешь, чтобы я был дома на Новый год.

Тот пожал плечами.

– Это же просто один вечер.

– То есть ты не против?

– Мне не нравится выбор даты, но это, должно быть, важно для твоей социализации, – ответил он. – Ты сам хочешь?

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил я.

Слава вдруг спохватился:

– А Майло идет?

– Ну… Да, наверное.

– Если он идет – я не против. Просто на такие вечеринки лучше не ходить одному.

– Он пойдет, – постарался ответить я как можно тверже.

А сам подумал: «По крайней мере, я очень постараюсь».

В школе Майло занимался нарочитым избеганием: завидев меня в другом конце коридора, он тут же разворачивался и скрывался за поворотом, а когда мы выходили из школы, то специально переходил на другую сторону улицы, хотя мы все равно шли в одном направлении, только параллельно друг другу. Подловить его было непросто, поэтому я сверялся с расписанием – хотел выбрать момент, когда я смогу дождаться конца урока и подстеречь его на выходе из кабинета.

Выбор пал на физику: к тому моменту мои занятия уже закончились, и я мог торчать под дверьми сколько угодно. Майло, заметив меня, подпирающего стенку, тут же шарахнулся обратно – словно надеялся выйти через окно, чтобы не сталкиваться со мной в дверях. Но выбора у него не оставалось: когда основной поток ребят схлынул из кабинета, Майло покорно вышел вслед за учителем. Он попытался быстро пройти мимо меня, но я успел схватить его за рукав толстовки. Он отдернул руку, буркнув что-то вроде «Отвали от меня», и я быстро сказал:

– Тебя зовут на вечеринку! Белобрысая девчонка и ее подружка из Кореи!

Это произвело неожиданный эффект: Майло остановился. Нахмурившись, он нехотя спросил:

– Из какой Кореи?

Я растерялся.

– Э‐э-э… Я не знаю, из какой.

– В смысле, это была Джанди?

– Я не знаю.

– Такая, небольшого роста. – Он поднес руку к своему плечу. – Розовые волосы.

– Ага, она, – кивнул я, подозревая, что блондинка останется с разбитым сердцем.

– Вот как, – явно заинтересовавшись, покивал Майло. – Ну спасибо, что сказал.

Я с облегчением выдохнул, надеясь, что получил своеобразный пропуск на вечеринку. Майло, уже собираясь меня обойти, вдруг остановился. Внимательно посмотрел на меня.

– Как твои дела?

– Нормально. – Я удивился вновь появившемуся интересу.

– Как с родителями?

Я так устал носить все в себе, что, не выдержав, поделился: рассказал, как один мой отец не отпускает меня на праздники к другому.

– А ведь у него еще был день рождения, – скорбно закончил я.

– Отстойно, – цыкнул Майло. – У моего старика так было. Он из-за работы не смог приехать на день рождения к деду, его отцу, а тот потом умер через две недели.

Я глянул на Майло исподлобья.

– Спасибо за поддержку.

– Но он от старости умер. Ему исполнилось тогда сто два года. А твоему сколько?

Я поднял глаза к потолку, вспоминая.

– Вроде бы тридцать семь.

– Тогда он вряд ли в ближайшее время умрет, не парься.

– Если честно, мой отец так препятствует поездке, что другому отцу быстрее исполнится сто два года, чем я слетаю в Россию.

Майло неожиданно спросил:

– А как ты их нумеруешь?

– В смысле? – не понял я.

– Кто первый отец, а кто второй?

– Никто, – насупился я. – Они оба первые.

– А как ты их отличаешь?

Я засмеялся.

– А у тебя есть знакомые с одинаковыми именами?

– Я знаю двух Кевинов.

– А как ты их отличаешь?

Майло, задумавшись, тоже посмеялся.

– Да, тупой вопрос, извини.

Резко посерьезнев, он добавил:

– Ты не думай, что если я спросил, как дела, то все окей. Ничего не окей. Я все еще не знаю, как относиться к тому, что ты сказал. Просто мне правда не плевать, как твои дела, – я своих друзей люблю и грущу по ним дольше пяти минут.

– Я сказал тогда полную хрень, Майло. Я был не в себе. Извини.

Он посмотрел на меня долгим, жестким взглядом, но, когда снова заговорил, голос его прозвучал тихо:

– Я не уверен, что ты был не в себе.

С этими словами он сжал мое плечо – так он обычно прощался – и, развернувшись, неспешно двинулся по школьному коридору.

Good Trip

Вечеринка проходила в двухэтажном особняке из белого камня – настоящем арт-объекте английского классицизма, который находился в полном распоряжении сотни пьяных подростков. Раньше я видел такие архитектурные произведения только на картинках, и этот разительный контраст между нашей квартирой и домом блондинки неприятно поражал.

Дом стоял на одной из центральных улиц Ванкувера – к нему вела дорога, усаженная с обеих сторон деревьями. Массивные ворота высотой почти в два этажа ограждали хозяев от чужого любопытства – проходя мимо, даже не получится окинуть окна скучающим взглядом.

Я пришел туда позже всех. Долго колебался, представляя, сколько там будет народу (и как они все будут ходить туда-сюда и, боже упаси, еще и разговаривать), тридцать раз передумывал (и на самом деле передумать окончательно было бы самым правильным решением).

В дом меня запустила та самая белобрысая девчонка. Я немного растерялся, потому что по факту заявился один, но она удовлетворенно кивнула.

– А, это ты, мелкий. Проходи, Майло уже здесь.

«Здесь» был не только Майло, а, казалось, вся школа. Со стаканом кока-колы я протиснулся к стене и подумал: может, свалить по-тихому, пока никто меня не заметил?

«Нет, найти курево, набить им карманы, а потом свалить», – вторил внутренний голос.

Я осмотрелся, но Майло нигде не увидел. Компании визгливых девушек и гогочущих парней, чавкая, пожирали чипсы из огромных упаковок, развалившись на мягких диванах в гостиной. Разговаривая, они манерно тянули гласные. Некоторые уже успели накачаться алкоголем и слонялись по холлу, изображая танцы.

Я быстро нашел алкоголь: в столовой стояла барная стойка, за которой парень в темной рубашке мешал коктейли. Но мне было нужно не это. Я постарался вглядеться в лица людей, чтобы вычислить, кто из них курит, но все выглядели просто пьяными, и это смазывало общее впечатление. Тогда я решил найти зачинщицу веселья.

Перехватив блондинку на винтовой лестнице, я негромко спросил:

– Где можно достать косяк?

Она, кажется, удивилась.

– Косяк?

– Ты говорила, что здесь будет всё.

– Да, но… это скучно. – Опершись на перила, она наклонилась вперед, глянула вниз. – Спроси вон тех парней, за столом.

– Которые с картами?

– Ага. Думаю, у них есть.

Двое парней сидели за стеклянным журнальным столиком в холле, играли в покер и курили обычные сигареты, роняя россыпь мелких искорок от тлеющих окурков на кожаную обивку итальянского дивана (блондинка повторяла, что он итальянский, каждый раз, когда проходила мимо). Я не сразу решился к ним подсесть, потому что они выглядели так, словно на днях откинулись из тюряги: у одного из них, темнокожего парня, татуировки были даже на лице (цифры «2001» над бровью – видимо, год рождения), у второго, белого, – руки, забитые надписями, монстрами, персонажами мультфильмов, именами бывших девушек и черт знает чем еще. Они громко разговаривали, похабно шутили и через каждое слово говорили fuck. Короче, я побоялся подойти к ним первым, поэтому мялся в стороне, пока они не заметили меня сами.

Оглянувшись через спинку дивана, парень с татуировкой «2001» хохотнул:

– Не знал, что сюда приглашали малолеток.

– Походу, кого-то родители попросили посидеть с младшим братом, – поддакнул второй, рыжий с выбитым передним зубом.

Решив, что ловить нечего, я начал отходить в сторону, пока безобидные шутки не перешли в обидные действия. Заметив это, 2001-й вдруг сказал:

– Да ладно, мы же просто прикалываемся. Садись.

Я, ожидая подвоха, с опаской оглядел на их компанию. Они подвинулись, освобождая мне место. Все еще не веря, что это не очередной тупой прикол, я осторожно подошел и сел на краешек, рядом с 2001-м. Он, глянув на меня с ухмылкой, любезно предложил сигарету. Я вежливо помотал головой.

– Правильный, да? – хмыкнул он.

Я непринужденно сказал:

– Курю траву. У тебя есть?

– Не. – Рыжий лениво откинулся на спинку дивана. – Сегодня не взял.

– Ну зато я взял кое-что пожестче. – 2001-й подмигнул ему и повернулся ко мне.

Я инстинктивно отсел от него, отстраняясь.

– Я не люблю таблетки, – сдержанно сказал я. – Никакие.

– А у нас и не таблетки. – Усмехнувшись, он на секунду вытащил из кармана пакетик с бежевым порошком – быстро показал мне и убрал.

– И вы собираетесь употреблять это здесь? – Я растерянно оглядел журнальный столик. – На итальянской мебели?

– Если мы начнем здесь, все налетят, как чайки, – вздохнул 2001-й.

– Ну почему, – пожал плечами рыжий. – Можно и незаметно. Дай-ка…

Он протянул к 2001-му руку, но не так, как будто хочет что-то взять, а выставив вперед основание большого пальца. Темнокожий, несколько устало оглядевшись по сторонам, снова достал пакетик с порошком и насыпал второму чуть-чуть – прямо на ладонь, возле большого пальца. Рыжий, быстро склонившись над столом, снюхал порошок с руки за считанные секунды, а затем, сделав передо мной театральный поклон, сел на место.

– И что ты чувствуешь? – спросил я, внимательно следя за его лицом.

Тот пожал плечами.

– Да ничего особенного.

– Если что, еще не поздно передумать, – вторил прямо над ухом 2001-й.

Боковым зрением я заметил, как при этих словах он похлопал себя по карману джинсов.

– Я пока… Посмотрю, – ответил я так, словно прохаживался по обувному магазину.

Они беззлобно похихикали надо мной и пригласили сыграть с ними в карты. Я согласился, но толком не включился в игру, потому что исподтишка следил за рыжим – тот выглядел обыкновенно, не проявлял странностей (кроме тех, которые у него уже имелись, типа ковыряния в носу) и не ловил бэд-трипов.

Этот порошок в чужом кармане манил и отпугивал меня одновременно… Когда я думал, что готов его попробовать, перед глазами начинали мелькать кадры из документальных фильмов, которые показывали в российской школе – как правило, на классном часе с недвусмысленным названием: «Наркотики – зло» или «Героин убивает». Там, в этих фильмах, на дрожащую камеру с плохим разрешением снимали исхудавших подростков с впалыми щеками, стеклянными глазами и гнилыми зубами. Они лежали на теплотрассах, корчились под заборами, ошивались на вокзалах. Но здесь, в этом огромном особняке, где под ногами блестела каменная мозаика, а над головой висела позолоченная люстра, мне трудно было представить, что я могу оказаться на теплотрассе, у вокзала, под забором, в машине скорой помощи с передозом. Все это казалось какой-то чужой, не моей историей – ну разве все эти ребята из документальных фильмов снюхались до такой жизни в Канаде? В лучшей стране мира? Конечно, нет.

– Ладно, я хочу попробовать.

Казалось, прозвучал чужой, неподконтрольный мне голос. Но нет – это действительно сказал я.

Я понятия не имел, что мне дали.

В первые тридцать минут я не ощутил ничего особенного и даже начал разочаровываться. С невозмутимым видом сыграл с парнями еще несколько партий в покер (и даже выиграл). Почувствовав противные приливы жара, словно кто-то усилил отопление в доме, я отложил карты. Поднявшись с дивана, вежливо сообщил остальным:

– Отойду в уборную.

Мне стало плохо, время показалось не то чтобы замедленным, а смазанным: люди сновали туда-сюда в обычном темпе, но после них оставалось неясное пятно в пространстве, будто их размазывали по окружающей действительности, как масло по хлебу. Мне не хватало воздуха, тело сковывало невидимыми щупальцами, я словно брел в плотной воде, давящей на горло. Это чувство вызывало неясный страх – не просто тревогу, а что-то более глубинное, идущее из самого ядра моей личности.

Подойдя к лестнице, я схватился обеими руками за перила и начал медленно, как старик, подниматься: ставил одну ногу на ступеньку, выжидал, потом ставил вторую. Я слышал, как некоторые смеялись надо мной, проходя мимо, но меня это мало волновало: я был уверен, что вот-вот умру.

На преодоление пяти ступеней ушло несколько минут. Я задрал голову вверх – лестница, закручиваясь, казалась бесконечной. Перехватив незнакомую девушку, спускающуюся со второго этажа, я, стараясь оставаться спокойным, сказал:

– Извините, я сейчас умру. Не могли бы вы помочь мне дойти до уборной?

Ее брови мигом приняли жалостливое положение.

– Боже, малыш, тебе плохо? Пойдем!

Она взяла меня за руку и повела наверх. Теперь, когда я держался и за нее, и за перила, двигаться получалось быстрее.

В коридоре второго этажа она громко призывала всех расступиться, потому что «тут ребенку стало плохо».

– Да он под наркотой, – гоготнул кто-то в ответ.

– Ты дурак?! – возмутилась она. – Он еще маленький!

У меня все плыло перед глазами, люди сливались в одну большую мешанину из неразличимых силуэтов. И тут среди этой мешанины прорвалось лицо Майло. Он с тревогой налетел на девушку возле меня.

– Что случилось?

– Кажется, ему плохо.

Майло, взяв меня за плечи, увел в сторону от девушки. Она что-то возмущенно затараторила про «бедного ребенка» (это, значит, про меня), но Майло, обернувшись, быстро сказал:

– Я его знаю!

В следующий миг я осознал себя уже в уборной: как сидел на бортике ванной и постоянно заваливался назад, а Майло, ругаясь, поднимал меня обратно. Передо мной была раковина с включенной водой, и он умывал меня, как маленького.

– Что ты принял? – спрашивал он при этом – таким строгим тоном, как будто где-то учился на родителя.

– Порошок, – послушно отвечал я.

От холодной воды сознание прояснялось, мыслить стало легче.

– Какой порошок?

– Молли.

– Черт, ну и зачем?

– Говорили, будет весело.

– Навеселился?

– Я как будто сейчас вытошню сердце, – ответил я, потому что чувствовал свое сердцебиение на уровне горла.

Перестав брызгать в меня водой, Майло уточнил:

– Тебя тошнит?

– Нет. Это метафора.

– Ясно, – буркнул он и снова подставил мое лицо под струю воды.

Я фыркнул.

– Хватит меня поливать!

Майло выключил кран и, вытерев руки о полотенце, наклонился надо мной. Он очень долго смотрел мне в глаза, и я, не зная, как верно истолковать его взгляд, потянулся вперед, за поцелуем. Не знаю, почему мне захотелось это сделать. Майло попятился назад, от меня.

– Что ты делаешь? – уточнил он.

– Ты так смотрел… Я подумал, ты хочешь поцеловаться, как в фильмах. Было бы смешно.

– Ага, очень смешно, – вяло ответил он. – Я смотрел на зрачки. У тебя одни сплошные зрачки, даже радужки не видно.

– Это навсегда?

– На пару часов. – Он выпрямился, протянул мне руку. – Пойдем. Я отведу тебя домой.

Я, поднявшись, взял его за руку, и он вывел меня в коридор. Отставая, я плелся за ним, как ребенок, то и дело отвлекаясь на картины, лепнину на потолке и узорчатые ковры под ногами. В передней он помог мне одеться: прищемил подбородок замком от куртки, повязал вокруг шеи шарф, нахлобучил шапку.

– У меня развязался шнурок, – сообщил я, растерянно помотав правой ногой в воздухе.

Майло, терпеливо опустившись передо мной на колено, завязал его.

Когда мы оказались за порогом, к дверям выбежала взволнованная блондинка и возмущенно закричала вслед:

– Майло, ты что, уходишь?

– Да, – ответил тот.

– Мы собирались играть в бутылочку. И Джанди тоже.

– Моему другу плохо.

Блондинка смерила меня недовольным взглядом, процедила сквозь зубы: «Ясно» – и захлопнула дверь. Я растерянно глянул на Майло.

– Надо было остаться. Тебе же нравится Джанди.

Тот пожал плечами.

– Нравится. Но Джанди не нужна помощь, а тебе нужна.

Мы пошли рядом. Шел дождь со снегом, я пьяно лавировал между лужами, но то и дело наступал в сторону и звонко шлепал ботинками по воде. Майло тянул меня за руки, отводя в сторону – до следующего раза, пока я снова не оказывался в луже.

– Извини, я почему-то промахиваюсь ногами мимо земли, – виновато говорил я.

Он взял мою ладонь в свою и сунул наши руки в карман куртки. Я пошел рядом как на привязи и больше не спотыкался.

Расчувствовавшись от его заботы, я признался:

– Майло, ты самый нормальный из всех, кого я знаю. Если ты умрешь, я буду грустить дольше пяти минут.

– Десять? – хмыкнул он.

– Может быть, даже пятнадцать, – задумчиво ответил я.

– Я тоже расстроюсь, если ты умрешь, – сказал Майло. – И если ты не проветришься сейчас, случиться это может очень скоро.

– Почему?

– Если бы я в твоем возрасте пришел домой под наркотой, меня бы убили.

Я фыркнул.

– Пф-ф, меня не убьют. Там некому убивать. Слава – пацифист.

Он с сомнением покосился на меня.

– В любом случае лучше бы тебе проветриться.

– Я стараюсь, – заверил я. – Очень стараюсь.

Я сжал руку Майло в кармане куртки, а он сжал мою в ответ. Я вдруг заметил: если поднять голову и вглядеться в треугольный свет фонарей, можно было увидеть, как дождевые полосы мелко рябят на фоне ночного неба и исчезают в тени. Это навело меня на мысли о недолговечности всего и – самое главное – недолговечности этого момента, когда у меня, угашенного наркотой, впервые получилось почувствовать тепло другого человека.

One Way Ticket

На дорогу до дома ушло чуть больше часа (я падал, спотыкался, пытался попробовать дождь на вкус – все это несколько замедляло наше движение). У подъезда Майло развернул меня к себе, взял лицо в свои ладони и, как тогда, в ванной, заглянул мне в глаза.

– Зрачки еще широкие, но уже получше, – констатировал он. – Постарайся не смотреть ему в глаза.

«Ему» – это значит Славе. Майло инструктировал, как мне себя вести, чтобы выйти из ситуации с наименьшими потерями (а лучше – совсем без потерь).

– Скажешь, что заболела голова, вот и ушел пораньше, – напоминал он. – Ляг в постель и из комнаты до утра не выходи.

– А как же Новый год? – расстроился я.

Майло окинул меня уставшим взглядом.

– Мики, ты вообще в себе? – Он легонько побил меня по щекам. – Я думал, тебе легче.

Я помотал головой, стряхивая с себя остатки бреда.

– Да, все в порядке, – заверил я.

Майло подержал подъездную дверь, пока я заходил, и потом, когда уже поднимался по лестнице, смотрел мне вслед. Я показал ему жестом, что все окей, и свернул налево, к двери, а Майло зашипел:

– Мики, тебе в другую сторону!

Опомнившись, я развернулся и направился к противоположной квартире. Проходя мимо Майло, снова кивнул: мол, все под контролем. Сделав глубокий вдох, я мысленно повторил: «В глаза не смотреть, говорить мало и только по существу», вставил ключи в замочную скважину и провернул несколько раз.

В коридоре стоял полумрак, нарушаемый мерцанием красно-сине-зеленых огоньков – это гирлянда мигала из гостиной. Неожиданная тишина заставила меня занервничать: разве Слава и Ваня не должны готовиться к Новому году?

Стараясь звучать непринужденно, я спросил:

– Дома кто-нибудь есть?

Дверь спальни родителей с тихим шорохом приоткрылась – Слава мягко вышел в коридор. Мне стало спокойней, когда я увидел в темноте его силуэт, но предчувствие неприятностей не уходило.

На папиной руке ярко загорелся экран электронных часов, и, поднеся их к глазам, Слава заметил:

– Ты говорил, что придешь к одиннадцати.

Я испугался, решив, что совсем потерялся во времени и уже наступил следующий год.

– А сколько сейчас? – осторожно спросил я.

– Девять.

Я выдохнул.

– Так это же хорошо, да?

– Да, – ответил Слава таким тоном, как будто на самом деле нет.

Закинув куртку и шапку на вешалку, я быстро разулся и, как советовал Майло, прошел к себе в комнату. Но там тоже оказалось темно и тихо.

– А где Ваня? – спросил я, возвращаясь в коридор.

– У Джимми, нужно будет забрать через час.

Я покивал, вспомнив Джимми Ховарда с футбольного поля. С сочувствием спросил у Славы:

– Мы что, оставили тебя одного?

Слава пожал плечами.

– Да я не один.

В голове у меня все еще сохранялся легкий дурман, но я мигом понял, что он имел в виду. Открыл было рот, но осознал: не знаю, что и сказать.

Из спальни появился еще один силуэт – повыше, чем Слава, и шире в плечах. Продираясь взглядом через темноту, я пытался разглядеть его лицо: боялся, что он окажется похож на Льва и это будет жутковато. И в то же время, если он совсем не похож на Льва, будет еще хуже – значит, Слава даже не искал замены.

Не выдержав, я хлопнул ладонью по выключателю, зажигая свет в коридоре. Слава болезненно поморщился, а его новый возлюбленный смотрел на меня не мигая. Я тут же считал его внешность: голубые глаза – как у Льва, телосложение схожее, тонкие губы кривятся в подобии улыбки, а еще такие же сильные руки с выпирающими венами («Наверное, удар тоже похож», – отчего-то подумал я, глядя на них). Все остальное – темные волосы, кривой, словно когда-то сломанный нос, квадратное лицо – не совпадало с внешностью Льва. Меня душила обида: неужели Слава не видит, что Лев лучше этой подделки и больше заслуживает к себе хорошего отношения?

Слава заговорил с ним по-русски (и меня это тоже раздражило):

– Это мой сын Мики. – Затем обратился ко мне. – Это Макс, мой…

Он замялся, подбирая нужное слово, и я помог ему:

– Любовник.

– Не совсем так.

– Ты же замужем, – напомнил я. – И это не твой муж. Значит, любовник.

В тот момент мне еще удавалось сохранять спокойствие, но чем дольше я смотрел на это чужое, неприятное лицо, тем сильнее начинал злиться.

– Пусть он уйдет, – потребовал я дрогнувшим голосом.

– Максим – мой гость, так что мне решать, когда ему уходить, – невозмутимо ответил Слава.

– Нет, не тебе! – Я начал срываться на крик. – Не смей его сюда приводить!

Макс, до этого с интересом наблюдавший за нашей перепалкой, опешил.

– Почему он с тобой так разговаривает?

Раньше, чем Слава успеет что-либо ответить, я закричал уже на Максима:

– А ты вообще не лезь! Зачем ты сюда пришел? Думаешь, мне нужен еще один батя? Считаешь, у меня их мало?!

– Может, он пьяный? – с нескрываемым весельем в голосе предположил Макс.

Он вел себя так, будто меня рядом нет, будто я бабочка-капустница за стеклом, а он биолог-наблюдатель, фиксирующий мои повадки.

Он повернулся к Славе, чтобы посмеяться над своими остроумными предположениями, и я, воспользовавшись этим секундным отвлечением, ударил Макса кулаком в челюсть. Со всей силы. В тот момент он был для меня не просто чужим мужиком, которого Слава привел в дом, а куда бóльшим – он был олицетворением всей той мерзости, которую я пережил здесь, в Канаде.

Это он приставал ко мне на свадьбе. Это он уронил на Ваню ворота. Это из-за него Лев уехал. Я ударил его за все.

Слава собрался было возмутиться, но его любовник ударил меня в ответ – и, как мне показалось, ни капли не пожалел сил на свой удар. Видимо, после порошка моя координация все еще была не в порядке: меня откинуло назад, к двери, и я, не удержавшись, начал падать, проехавшись по лицу дверным косяком – прямо возле глаза. Было ясно: этот момент полностью обнулил мой удар в глазах Славы.

– Какого хрена ты делаешь? – с возмущением спросил он, отталкивая своего любовника в сторону.

– Он меня первый ударил, – по-детсадовски ответил тот.

Слава присел надо мной, оценивая повреждение. Я чувствовал, как по краю глазницы стекает кровь.

– А если бы ты его без глаза оставил? – холодно спросил Слава, оборачиваясь на Макса.

Тот с деланым равнодушием мялся позади него.

– Ну не оставил же, – легкомысленно ответил он. – Я не знал, что он упадет лицом в косяк.

Пока Слава ходил на кухню за перекисью и ватой, я, облокотившись спиной о стену, старательно изображал куда большее страдание, чем то, что испытывал на самом деле. Макс, глядя на это, крикнул в сторону гостиной:

– Слушай, он просто манипулирует тобой!

Слава, проходя мимо Макса, бросил ему:

– Лучше уйди.

– Уйти? – удивленно переспросил тот.

– Я вроде ясно сказал, – стальным тоном ответил Слава.

С жестоким равнодушием он залил мое боевое ранение перекисью – та, зашипев, больно защипала, и глаз начал слезиться.

Видимо, почувствовав себя в проигрышной позиции, Макс осторожно спросил:

– Мы еще увидимся?

– Нет, – быстро и однозначно ответил Слава.

Я еле сдержался, чтобы не расплыться в злорадной улыбке.

– Ну, может, и к лучшему, – со вздохом сказал Максим. – Раз у тебя такие гены.

Когда хлопнула входная дверь, ознаменовавшая уход Макса, Славина злость тут же перекинулась на меня.

– Мики, что с тобой не так? – спросил он, налепив на мою рану пластырь с ваткой.

– Это с тобой что не так? – парировал я. – Все твои мужики распускают руки, не замечал?

– Вообще-то ты сам его ударил.

– Да потому что… – растерянно начал я, но, не найдя что сказать, беспомощно спросил: – Какого хрена вообще? Зачем ты его сюда привел?

– Это моя квартира, я могу приводить сюда кого захочу.

– Нет, не можешь! – капризно возразил я, чувствуя, что вот-вот заплачу. – Боже…

Я закрыл лицо ладонями, чтобы спрятать слезы, и глухо заговорил:

– Лучше бы мама была жива, чем вот это все. Или лучше бы меня забрал к себе родной отец. Почему я должен жить с тобой и наблюдать всю эту гомохрень? Почему я должен объясняться из-за твоих наклонностей с другими людьми? Почему должен переезжать из-за них? Ты вертишь моей жизнью, как хочешь, только потому, что тебе хочется трахаться с мужиками. А у тебя есть какие-то другие планы на жизнь, кроме того, чтобы просто быть голубым в «лучшей стране мира»?

Я выдохся и замолчал. Слава молчал тоже. Когда я глянул на него через пальцы, он просто спросил:

– Ты закончил?

От этого вопроса меня словно током пронзило. Я тут же пожалел обо всем, что сказал.

– Не слушай меня, – шепотом попросил я. – Я не знаю, зачем это говорю. Это не я.

– Я вижу, что это не ты, – непонятно ответил Слава. И вдруг попросил: – Посмотри на меня.

Его мягкий тон вызвал у меня недоверие, и я сильнее прижал ладони к глазам.

– Нет.

– Мики, убери руки, – уже строже повторил он.

– Нет, нет, нет!

Он взял меня за запястья, убирая мои руки в стороны, и я удивился: Слава тоже умеет быть сильным. Гораздо сильнее меня – я не смог сопротивляться.

Заглянув мне в глаза (я старательно отводил взгляд в сторону, но что толку), Слава спросил:

– Что ты принимал?

– Ничего.

– Уже поздно отпираться.

– Нет, не поздно, – упорствовал я.

– Охренительно, – выдохнул Слава. – Тебя не было пару часов, но ты успел накачаться наркотой.

Это уже не имело никакого смысла, но я все равно продолжал стоять на своем:

– Я не под наркотой! Почему ты мне не веришь?

– Потому что тебе невозможно доверять, – жестко ответил Слава. – Теперь я понимаю, почему Лев тебя бил.

Этой фразой он будто бы отвесил мне пощечину. Я думал, он должен меня защищать, а он вот так просто, всего парой слов, легитимировал насилие надо мной.

Выдохнув, я произнес в тон ему:

– Теперь я тоже понимаю, почему Лев бил тебя.

* * *

Это был первый Новый год, который я провел, не вставая с постели. В десять часов вернулся Ваня, и я слушал, как они со Славой весело болтают в гостиной, смотрят «Один дома» и звякают посудой. Брат несколько раз заходил в нашу комнату, останавливался на пороге и спрашивал в темноту: «Почему ты не выходишь?» – но я только закрывал голову подушкой, отрезая себя таким образом от разговоров. В конце концов Ваня, вернувшись к Славе, спросил, что со мной. Я не услышал ответ, прижав подушку плотнее к ушам. В какой-то момент я просто заснул, так и не дождавшись наступления нового года.

Пробуждение было тяжелым, вязким, словно я пытался вынырнуть из затягивающей трясины. Я открывал глаза, потом снова закрывал, проваливаясь в беспокойные, хаотичные сновидения – они смешивались с явью, и я с трудом отличал реальность от фантазии. Я слышал, как кто-то ходил по комнате, слышал голоса, и, кажется, один из них обращался ко мне: «Мики, где твой паспорт?» Я только недоуменно спрашивал сам себя: «Паспорт? Зачем кому-то мой паспорт?» – но ничего не отвечал.

Когда я окончательно пришел в себя, на часах был почти полдень, а я совсем не ощущал себя выспавшимся. Едва отодрал себя с кровати, как пришел Слава со своим неестественно радостным «Добрым утром» и сообщил:

– На столе твой новогодний подарок.

Я повернулся к своему столу, но там ничего не было – на первый взгляд. Приглядевшись, я рассмотрел вытянутую полоску бумаги с логотипом авиакомпании – ни с чем не перепутаешь.

Схватив билет дрожащими пальцами, я разглядывал его не дыша: 1 февраля, направление Канада – Россия, с пересадкой в Южной Корее. Не веря своим глазам, я оглянулся на Славу.

– Серьезно? Можно слетать домой?

Он кивнул.

– Да, это первая хорошая новость.

– А есть вторая?

– Конечно. – Он говорил дружелюбно, но я чувствовал в его тоне фальшь. – Вторая хорошая новость: обратный билет я тебе не покупал.

Я не сразу понял, что это значит, и только вопросительно повел бровью.

– Ты возвращаешься в Россию, – сказал Слава, перестав улыбаться. – Пусть Лев занимается твоим воспитанием.

Я не сразу нашелся что сказать.

– То есть как… – растерянно заговорил я. – Ты… отсылаешь меня обратно? Просто меня? Одного?

Слава изобразил удивление.

– Ты что, не рад? Я думал, ты мечтаешь попасть домой.

– Да, но не один…

– А ты не будешь один. Ты будешь со Львом. Он сказал, что с удовольствием тебя примет.

– Да как… В смысле… – У меня все еще не находилось слов. – Как я буду с ним жить, если по бумажкам он мне никто?

– Я уверен, бабушка вас прикроет, они же теперь такие хорошие друзья.

У меня кипел мозг: конечно, я ожидал чего угодно за вчерашний инцидент, но только не этого. Стараясь не поддаваться растущей агрессии, я терпеливо заговорил:

– Да, я знаю, что виноват. Я пришел под наркотиками, это правда. Но я же был на вечеринке. В смысле, там такое случается, это же… нормально. Просто накажи меня, и все, зачем ты меня отсылаешь?

На последних словах я бессознательно сорвался на жалобный тон, пытаясь смягчить Славу, но он даже во взгляде не поменялся. С насмешкой в голосе спросил:

– А что скажешь насчет травки? Это тоже «случается»?

Из-за неожиданности такого поворота я автоматически принял ту же линию разговора, что и вчера, – отрицание.

– Чего? – невинно спросил я.

– Хватит, Мики, – попросил Слава. – Не делай ситуацию еще хуже своим враньем.

Ваня, мелькнувший в этот момент в темном коридоре, быстро глянул на меня и опустил глаза. Тогда я все понял.

– Это ты рассказал? – спросил я у Ваниной спины.

Он обернулся, но не ответил ни да, ни нет. Это была одна из тех ситуаций, когда все понятно и без слов.

– Ваня, знаешь, как таких, как ты, называют? – с возмущением спросил я. – Пидорасами.

– Не смей с ним так говорить! – жестко одернул меня Слава.

– Извини, Ваня, – театрально заговорил я. – Я перепутал, ты предатель. А пидорасы здесь другие.

Последние слова я чуть не выплюнул Славе в лицо, с удовольствием заметив, каких усилий ему стоило сдержаться и молча проглотить это.

Аккуратно забрав билет из моих рук (видимо, опасаясь, что я избавлюсь от него позднее), Слава спокойно, словно зачитывая инструкцию, сказал:

– Твой вылет через месяц. Извини, что задерживаю тебя здесь, в этой ужасной стране, но билеты на январь стоили почти как эта квартира. Чтобы ты успел насладиться моим обществом, весь этот месяц мы проведем вместе. Ты никуда не выйдешь дальше своей комнаты, только в моей компании.

– А в школу?

– Ты не пойдешь в школу, – тут же парировал Слава. – В следующий раз ты пойдешь в школу уже в России. Кстати…

Он взял мой телефон, который я легкомысленно оставил на столе. Показал его мне:

– Забираю.

Я пожал плечами, сделав вид, что мне наплевать, но, сглупив, бросил взгляд на комп как на последний шанс связаться с внешним миром. Слава, перехватив этот взгляд, сказал:

– Его оставлю. Можешь играть в игры или писать книги, я не против. Но интернет перерублю во всей квартире, имей в виду.

Когда мне показалось, что ситуация достигла своего апогея и ничего хуже он уже не придумает, Слава снова вернулся к моему телефону. Показав мне экран блокировки с полем для кода, он попросил:

– Разблокируй.

– Зачем?

– Хочу посмотреть.

Он говорил об этом так, словно это что-то нормальное – лезть в мой мобильник.

– Че за бред, папа, – не выдержал я.

– Задаюсь тем же вопросом последние пару лет жизни с тобой.

– Это вообще-то ненормально, – напомнил я. – Ты не имеешь права шариться в моем телефоне. Личные границы и все такое. Не слышал об этом?

– Слышал, – согласился Слава. – Говорят, это работает с детьми, которые не употребляют.

Я отвернулся от него, давая понять, что не намерен помогать ему лезть в мою жизнь. Слава вздохнул, но так, словно это какая-то мелкая неприятность.

– Я же все равно его разблокирую, Мики, – сообщил он мне. – Ты просто оттягиваешь неизбежное.

Я не среагировал на его слова. По звуку клавиш понял, что он решил сам набрать код. Телефон возмущенно завибрировал – не получилось. Тогда он попробовал еще раз и…

– Месяц и дата рождения, – несколько разочарованно протянул Слава. – Я думал, ты умнее.

Я пожал плечами.

– Ну извини.

Скосив взгляд на экран смартфона, я увидел, что он собирается зайти в телеграм, – на этом мои нервы сдали. Растеряв свое показное спокойствие, я кинулся к нему, надеясь отобрать телефон, но он с силой оттолкнул меня. Больно приложившись спиной о столешницу, я посмотрел на него исподлобья.

– Пытаешься вести себя как он? – Я скривил губы в усмешке. – Хреново получается.

– Мне все это приятно не более, чем тебе, – устало ответил Слава.

– Так отдай мне телефон.

Он покачал головой.

– Нет. Хватит с меня демократии.

Я предпринял последнюю попытку выхватить у него смартфон из рук, но Слава, ловко увернувшись, шагнул за дверь и хлопнул ею прямо перед моим носом. Не в силах продолжать эту битву, я отступил назад и бухнулся спиной на незаправленную кровать. Обняв одеяло, я лежал, вспоминая, какие тайны хранил мой мобильник: сначала Лорди, которую я сделал своей соучастницей; потом – приложения для знакомств, где я, наврав о возрасте, пытался найти взрослых любовников, чтобы спать с ними за курево, и, собственно, результат таких поисков – Миша. Теперь еще и Майло незаслуженно попадал под раздачу – мы неоднократно обсуждали его конопляную плантацию возле дома.

Я зажмурился от нахлынувшего чувства стыда, когда вспомнил, что все началось еще раньше – раньше, чем появилась Лорди. В телефоне, в скрытой папке, хранится та самая диктофонная запись. Я даже не поставил на папку пароль – не мог заранее предположить, что родители решат залезть в мой мобильник. Если он найдет запись и прослушает ее, то поймет, что я специально спровоцировал Артура, и больше не будет на моей стороне.

Мне хотелось снова заснуть, чтобы хоть на пару часов выпасть из этой реальности и оказаться в другом мире, где ничего этого не случилось. Но сон не шел, и тогда я начал мечтать о каком-нибудь чудо-средстве, способном изменять события, делать все менее гадким и невыносимым.

В комнату один раз зашел Ваня – он остановился над моей кроватью и не сводил с меня долгого, выжидательного взгляда. Я шикнул на него что-то невнятное, типа «Предатель» или «Крыса», и он, обидевшись, ушел.

Я слышал, как в гостиной Слава разговаривает по телефону, – и по обрывкам фраз догадался, что он жалуется на меня Льву.

– …В его окружении нет ни одного нормального человека… Они все либо потворствовали этому, либо употребляли сами… Это ты еще не знаешь, где он их искал, – в Славином тоне послышалась насмешка, будто он глумится.

Раздались шаги, его голос стал ближе, открыв дверь, он прошел в комнату и протянул мне телефон (свой). Сказал:

– Папа хочет с тобой поговорить.

Я кинул взгляд на мобильный и отвернулся.

– То есть отказываешься? – уточнил Слава.

Я ничего не ответил. Тогда он снова заговорил в трубку:

– Почему-то он не хочет с тобой говорить. Странно, да? Раньше каждый день звонил.

Слава вышел в коридор, покопался в ящиках и вернулся с отверткой. Прижав телефон к уху плечом, он подошел к окну и принялся откручивать ручку от рамы. Пока он этим занимался, их непринужденная беседа со Львом продолжалась прямо при мне:

– …Там есть парень, который клянется, что завяжет с героином, если Мики к нему вернется…

– Я с ним вообще не общаюсь! – выкрикнул я, не удержавшись.

Но Слава продолжал, будто меня нет рядом:

– …притом что все это выглядит откровенной проституцией, угадай, как он называет меня?.. Да, правильно, ты хорошо его знаешь.

Я зарылся лицом в одеяло, словно это помогло бы мне спрятаться. Лицо горело – то ли от стыда, то ли от обиды. А может, все и сразу.

Договорив со Львом, Слава снова обратился ко мне:

– Ты же хотел домой. Чего ты так расстраиваешься?

– Потому что ты не домой меня отправляешь, а к нему, – выговорил я. – Чтобы он убил меня нахер, видимо.

– Ты же сказал, что он изменился, – напомнил Слава. – Что он теперь лучший папа в мире.

Я на секунду поднял голову, чтобы бросить на Славу сердитый взгляд, и уронил лицо обратно – в одеяло. Он, присев возле мой кровати, негромко заговорил:

– Мики, я всегда пытался быть с тобой человечным. Я никогда не кричал, не бил тебя, не сажал под домашний арест, не отбирал твои вещи. Вряд ли ты можешь вменить мне в вину что-то из этого. И к чему это привело? Ну если ты не можешь по-другому, то живи в условиях тирании, возвращайся в это полицейское государство, раз оно тебя так манит. Может, это действительно твоя естественная среда.

Я снова оторвал голову от одеяла и внимательно посмотрел на Славу. От того, что он мне сказал, я вдруг почувствовал холодное спокойствие.

– Что ты делал, когда он меня бил? – спросил я.

Я заметил, что мой вопрос застал его врасплох. Не без удовольствия я продолжил:

– Я напомню, что ты делал. Ты говорил мне: «Мики, ну не обижайся, у Льва было сложное детство, ты должен его понять». А теперь ты делаешь вид, будто всегда был таким идеальным папочкой, будто даже не понимаешь, что пошло не так. Ты не был идеальным, ты был бесхребетным трусом.

Слава с тяжелым вздохом поднялся и, отходя от моей кровати, сказал:

– По крайней мере, в отличие от твоего родного отца, я пытался быть хоть каким-то.

Я фыркнул.

– Спасибо, что не сдал в детдом. Больше мне благодарить тебя не за что.

– Мне жаль, что ты так думаешь, – с грустью заметил Слава.

Он аккуратно закрыл дверь моей комнаты, снова оставляя меня одного. Через стенку я услышал жалобный голос Вани:

– Он называет меня предателем… Но если бы я не рассказал, было бы еще хуже…

– Ты все правильно сделал.

Я не знал наверняка, но почему-то представил, как Слава его обнял.

Withdrawal

Я провел семь дней в абсолютной изоляции. Несколько раз переписал текст про Шмуля: в одной из версий родители сдали его в детский дом, но это настолько сильно не вязалось с остальным сюжетом, что я полностью стер написанное. Потом написал три главы, в которых Шмуля жестоко и несправедливо избил отец, и раскидал эти моменты семейного насилия по тексту в разных местах. Будто бы стало легче.

Установил на компьютер Sims 4. Создал гей-семью с двумя детьми и сжег всех в доме (по причине пожара, возникшего во время готовки на дешевой плите). Будто бы стало легче.

Целыми днями смотрел телевизор. Когда закончились все подростковые сериалы, я включил трансляцию телеканала «Россия» и начал смотреть мыльную оперу о том, как жена ушла от мужа, потому что муж ей изменял, но на самом деле не изменял, потому что она все не так поняла, но через три серии оказалось, что у него есть вторая жена в Арабских Эмиратах, и тогда, получается, он ей все-таки изменял, но все не так просто… Короче, будто бы стало легче.

Иногда сериал прерывался «Новостями», где гнетущим голосом сообщали о «вспышке респираторной болезни неизвестного происхождения».

– Что там в Китае? – спрашивал Слава, вынужденный наблюдать ту же самую телепрограмму. Сам виноват, это его идея – сидеть возле меня, как на привязи.

– Все мрут, – мрачно отвечал я.

– Прям все?

– Ну… Кто-то один точно умер.

Все эти дни я не разговаривал со Львом, предвкушая, как мы вдоволь «наговоримся», когда я прилечу. Зато теперь на телефоне висел Слава. Иногда я был свидетелем этих разговоров: в такие моменты родители обсуждали меня, или Ваню, или деньги, или бытовые вопросы. Но все чаще, когда звонил Лев, Слава уходил в спальню, закрывал дверь, и они трепались больше часа (иногда больше двух часов). Возвращался он в приподнятом настроении, так что вряд ли темой их разговора был сын-наркоман или подобная неприятная хренотень.

– Выглядишь как влюбленная школьница, – мрачно подмечал я, когда Слава возвращался в гостиную.

– А ты – как школьница, которая никого не любит, – отвечал он, плюхаясь на диван рядом со мной.

Я соглашался:

– Довольно точное определение.

Придумав мне такое изощренное наказание, Слава наказал и самого себя – теперь мы оба вынужденно находились в заточении, как будто сидели в общей тюремной камере. Первый посетитель пришел к нам на седьмой день.

Это был Майло.

Когда я услышал звонок в дверь, даже не подумал о нем. Слава пошел открывать, и вскоре из коридора послышалась негромкая перепалка на английском.

– Он наказан.

– Ну пожалуйста, можно хотя бы поговорить с ним?

– Нет, нельзя, – жестко отвечал Слава. – Я знаю, какой ты «садовод».

– Так вы из-за этого? – догадался Майло.

– По-твоему, снабжение наркотиками моего несовершеннолетнего сына не считается уважительной причиной?

Майло возмутился:

– Я не снабжал его наркотиками! У меня только трава!

Когда мне надоело слушать их перебранку на тему того, считается травка наркотиком или не считается, я тоже выглянул в коридор. Сообщил Славе:

– Это он в тот день привел меня домой.

Слава оглянулся на меня, будто не понимая, какой день я имею в виду.

– Когда я вернулся с вечеринки, – пояснил я. – Он мне помог, довел до дома. И он вообще ни при чем в той ситуации. Как и в остальных.

– Иди в свою комнату, – сказал Слава таким тоном, будто для него вообще не имело значения все, что я сказал.

Я ушел. За эту неделю я стал таким апатичным, что подобный приказной тон больше не задевал меня – я подчинялся, удивляясь, как стал равнодушен ко всему. Меня словно приговорили к смертной казни, и теперь я влачил бессмысленное существование в ожидании исполнения приговора. Я почти не спал, почти не ел, почти ни о чем не думал.

Погрузившись в чтение («Повелитель мух», сцена пожара), я и забыл о визите Майло, поэтому его появление на пороге комнаты буквально через тридцать минут после встречи в коридоре меня сильно удивило. Он стоял радостный, взлохмаченный и тяжело дышал, будто ему пришлось ко мне прорываться. Допуская, что так и было, я осторожно спросил:

– Как ты сюда попал?

– Твой папа меня пропустил.

Я не поверил своим ушам.

– Тебя? Пропустил?

Быстро покивав, Майло сказал:

– Он потребовал оставить вещи в коридоре и вывернуть карманы.

Я мысленно представил эту сцену, и мне тут же стало неудобно за нее. Давя внутреннюю неловкость, я проворчал:

– Кошмар, как в реальной тюрьме…

– Он переживает.

– Значит, у тебя с собой ничего нет? – спросил я так, просто, как будто в шутку.

Секунда, когда я ждал ответа на свой вопрос, сделала меня прежним. Я ощутил волнение, предвкушение, желание. И кажется, даже надежду. Но она быстро погасла.

– Конечно нет, – ответил Майло.

Я отложил книгу, устало потер переносицу. Я понимал, что мой вопрос прозвучит ужасно, но теперь, видя настоящего Майло, видя в нем единственную возможность получить желаемое, я не мог не спросить:

– А ты можешь в следующий раз принести?

– Нет! – В его тоне послышалось возмущение. – Я же говорю: я выворачивал карманы.

– Слушай, ну это же не взрывчатку проносить, – несколько раздраженно заметил я. – Можно что-то придумать.

Майло сел возле меня на кровать, тяжко вздохнул.

– Я не могу, Мики. Твой папа сказал, что все очень плохо.

– Мой папа не понимает, о чем говорит, – ответил я. – Но ты же понимаешь. Ты же понимаешь, что это не наркотики?

– Понимаю, – нехотя согласился Майло.

– Тогда просто принеси мне их. – Поймав себя на том, что начинаю заговариваться, я поправился: – В смысле, не их, а траву.

Майло оглядел себя, будто прикидывая, где можно спрятать косяк, и я ожидал, что сейчас он согласится. Но, неуверенно закусив нижнюю губу, он жалобно свел брови и сказал:

– Нет.

От досады я хлопнул ладонями по своей постели. Стараясь не показывать явного раздражения, спросил:

– Ну почему нет?

– Твой папа пустил меня, потому что поверил. Я не хочу ему врать.

Это звучало так нелепо, что я невольно рассмеялся.

– Почему ты тогда траву выращиваешь, раз такой правильный?

– Траву выращивать не запрещено.

– Да? А продавать? – уточнил я.

Майло, замявшись, сказал:

– Одно дело – обманывать государство, а другое – твоего папу.

– Короче, твой ответ – нет? – окончательно уточнил я.

Он кивнул.

– Ясно. Я думал, ты мой друг.

– Я твой друг, – согласился Майло. – Именно поэтому мой ответ – нет.

Я снова взял книгу, сделав вид, что собираюсь вернуться к увлеченному чтению. На деле перед глазами расплывались буквы и строчки съезжали друг на друга. Это от злости – я не мог сосредоточиться.

Майло, внимательно посмотрев на меня, сказал:

– По-моему, у тебя правда зависимость…

– Нет никакой зависимости, – раздраженно ответил я. – Не бывает от нее зависимости.

Он кивнул на книгу – она мелко дрожала в моих руках. Кисти тряслись.

Отбросив книгу на постель, я сжал кулаки, чтобы унять тремор, но это не помогло.

– Как ты спишь? Ешь? – заботливо спросил Майло.

– Никак, – буркнул я, не сводя взгляда с трясущихся рук.

– У тебя ломка.

– Нет никакой ломки! – почти закричал я.

– И ты раздраженный, – с невозмутимым спокойствием добавил Майло.

Это спокойствие взбесило меня еще больше.

– Конечно раздраженный! Меня заперли в четырех стенах, отобрали телефон, а через три недели отправят в Россию, где меня убьет отец! Каким мне еще быть?

– Хотели бы убить – убили бы здесь, – заметил Майло. – Или в России срок за убийство не дают?

– Ты не так далек от истины.

Майло с придыханием произнес: Russian mafia. Прозвучало почти восторженно.

– Давай поделаем что-нибудь, что не запрещено делать, – предложил он. – Раз уж я пришел. Не хочу, чтобы ты умер от скуки.

Мы сыграли в «Монополию» (два раза подряд), и это был не лучший способ не умереть от скуки. Тогда я включил Sims 4, показал ему гей-семью, которую создал, и сжег ее еще раз. Майло с сомнением покосился на меня, и, когда я сообщил, что сделал это уже два раза подряд, растерянности в его взгляде стало больше.

В конце концов, устав от игр, мы включили ютуб на его телефоне, и с той минуты я думал только об одном: у Майло есть мобильник. С интернетом.

Нужно придумать, как этим воспользоваться.

* * *

На четырнадцатый день моего заключения Ваня объявил протест.

В те дни я отвратительно спал: ложился рано (от скуки), но уснуть не мог до самого утра, и если к семи часам это все-таки удавалось, то я валялся в постели почти до обеда. Однажды из такого позднего сна меня вырвал возмущенный крик Вани:

– Почему Мики не вернется?!

Я удивился. Ожидал, что сейчас он скажет, как это возмутительно и неправильно – вот так отсылать старшего брата ни за что ни про что.

Но он сказал другое:

– Вообще-то я тоже хочу уехать и не вернуться!

Слава, как обычно, говорил спокойно, поэтому в его слова приходилось вслушиваться. Кажется, он спросил: «Что тебе здесь не нравится?»

– Я просто хочу жить как раньше.

«Это как?» – реплики отца я угадывал интуитивно.

– Когда мы жили вчетвером в России и никто не ругался.

Слава что-то долго и вкрадчиво говорил в ответ – я не понял ни слова, – но Ваня ответил неожиданно резко:

– Я знаю, что вы расстались. Вы все считаете меня тупицей, что ли?

Папа тоже заговорил громче:

– Ну тогда ты должен понимать, что как раньше уже не будет, даже в России.

Что-то громыхнуло – будто поставили тяжелый стакан с водой на столешницу – и раздались топающие шаги, всё ближе и ближе. Ваня, растирая слезы по щекам, ворвался в нашу комнату. От любопытства я даже приподнялся в кровати, чтобы проследить за его дальнейшими действиями.

Но он, скрывшись в своем «чулане», притих – только хлюпал носом и прерывисто вздыхал. Меня охватило приятное злорадство: нечего было сдавать меня Славе.

Майло меня навещал почти каждый день. Я так говорю – «навещал», словно был болен, но я действительно чувствовал себя нездоровым: бóльшую часть дня я проводил лежа, изнемогая от слабости, головной боли и ломоты в суставах. Симптомы напоминали грипп, вот только без всего, что обычно бывает при гриппе: ни температуры, ни кашля, ни насморка.

– Может, у меня этот новый вирус из Китая? – шутливо спрашивал я, возвращая Славе градусник с идеальными 36,6 на ртутном столбике.

– Сомневаюсь, – скептически отвечал он. – Скорее всего, у тебя ломка.

– Какая еще ломка? – фыркал я. – Ты говоришь так, словно я торчал на героине.

– Не хочешь сходить погулять? – Он проигнорировал мою иронию.

– Под конвоем? Нет, спасибо.

– Меня беспокоит твоя апатичность.

– Конечно я апатичен, ведь ты ведешь себя как тюремщик.

Слава закатывал глаза.

– Ох, бедняжка, наверное, злобный инквизитор заставляет тебя целыми днями играть в Sims 4 в качестве пытки?

Его иронию я тоже проигнорировал.

Лишь во время визитов Майло я оживал: мой мозг начинал возбужденно работать, а мысли перескакивали одна на другую. Связано это было не с самим Майло, а с моими попытками придумать, как же так извернуться, чтобы воспользоваться его смартфоном.

Решение пришло неожиданно: я понял, что мне нужен не столько смартфон, сколько интернет. Так что, когда мы смотрели «Мистера Робота» на маленьком экране мобильника, я предложил:

– Может, на большом экране будет удобнее?

– Мы, наверное, будем мешать твоему папе и брату, – ответил Майло, подумав, что я имел в виду телик.

– Я про комп.

– Но у тебя же нет интернета.

– Но у тебя же есть. Можешь раздать.

Я молился всем богам, чтобы Майло ничего не заподозрил.

И – удача!

– А давай, – согласился он, сворачивая вкладку с сериалом. – Сейчас попробую.

Мы переместились с кровати за стол – поближе к монитору. Я подключился к сети, раздаваемой с мобильника, снова включил сериал, но сюжетная нить была потеряна для меня еще три серии назад. Я вроде бы смотрел, а думал только об одном: как и где достать наркоту? Я сам не заметил, когда начал мыслить в таких категориях: наркоту, любую, что угодно, даже в таблетках, лишь бы не это бесконечное безразличие, не эта тупая тоска.

И теперь, когда у меня появился план, крутилась новая мысль: «Пусть он выйдет, пусть он выйдет, пусть он выйдет». Я мечтал, чтобы у Майло зазвонил телефон или чтоб ему захотелось попить воды или пописать, а лучше всё одновременно. Но этого никак не случалось, и я подумывал спросить напрямую, не хочет ли он в туалет. Или даже не спросить, а поставить перед фактом: «Майло, тебе нужно в туалет, сходи».

– Можешь, пожалуйста, принести сок? – неожиданно спросил я.

И тут же начал себя ругать: блин, зачем я сказал «сок», это будет слишком быстро, он уже через полминуты будет стоять со стаканами на пороге.

– Чай, – поправился я.

– Чай? – переспросил Майло, видимо, чтобы удостовериться, что я не передумаю еще раз.

– Чай, – кивнул я. – Его нужно заварить.

Майло, поставив сериал на паузу, поднялся. Запоздало я спохватился, что это не очень-то гостеприимно – просить гостя заварить чай, и попытался оправдаться:

– Извини, я плохо себя чувствую. Наверное, правда простыл.

– Ничего, я спрошу у твоего папы, где что…

Когда Майло оказался за дверью, я начал действовать со скоростью разведчика: быстро открыл новую вкладку, затем фейсбук[6], прошелся беглым взглядом по диалогам – возле имени Миши-Майкла светилось: online. Не теряя ни минуты, я быстро начал писать ему первое, что приходило в голову:

«Привет, пожалуйста, можешь принести к моему дому травку или что-нибудь еще такое легк…»

Дверь комнаты открылась, я отдернул руки от клавиатуры, будто обжегся.

– Я хотел спросить, с сахаром тебе… или без… – На последних словах энтузиазм Майло сошел на нет. Он увидел открытую вкладку. – Что ты делаешь?

Я приготовился вдохновенно врать:

– Ничего, просто зашел проверить сообщения.

– Мог бы и при мне проверить, – заметил Майло. – Не обязательно было делать вид, что хочешь чай.

– Я правда хочу чай.

– Ну тогда сам за ним и иди. – Он отошел в сторону, освобождая проход.

Я растерянно посмотрел на вкладку с открытым диалогом, потом на Майло. Потянулся к мышке, чтобы закрыть фейсбук[7], но Майло чуть ли не закричал:

– Не закрывай!

От неожиданности моя рука дернулась, и я промазал мимо кнопки «Выйти». Майло в два больших шага оказался рядом.

– Покажи, кому и что ты писал.

Он попытался вырвать мышку из моих рук, и у нас завязалась настоящая потасовка, в ходе которой я пытался закрыть свою страницу, а Майло – помешать мне это сделать. Не придумав ничего лучше, я выкинул мышку назад, за пределы стола, в зону недосягаемости для нас обоих, и тогда мы начали драться за клавиатуру. Заметив, как Майло заглядывает в экран, я вытянул руку и нажал кнопку отключения монитора. Он потянулся, чтобы включить, но я перехватил его запястье.

– Ты охренел? – наконец спросил я. – Чего ты контролируешь меня?

Майло отпрянул, тяжело дыша.

– Если там ничего такого, почему ты боишься показать?

– Я не обязан тебе показывать свои переписки.

– Да, но ведь ничего такого – просто показать, что ты не писал никому там типа дилера.

– Конечно не писал, – вяло ответил я и сам заметил, насколько фальшиво звучу.

Майло тяжело вздохнул.

– Если ты свяжешься с кем-то, твой отец будет думать, что это я тебе помог, и больше никогда меня сюда не пустит.

– Он не узнает, – огрызнулся я.

– У него твой телефон! – прикрикнул Майло. – Ему бы пришли уведомления!

Я представил, как папе приходит уведомление на телефон: «Ваш сын – торчок». Было бы забавно.

Майло взял свой мобильник, вырубил раздачу сети. Строго сказал:

– Будем смотреть только с моего телефона.

Я пожал плечами: мол, не очень-то и хотелось.

Конечно, день оказался испорчен: сериал я смотреть не мог, потому что думал только о наркоте, Майло тоже казался невключенным, потому что думал только о том, как я думаю о наркоте, да еще и весь план провалился с треском – больше он меня наедине с интернетом не оставит.

Не придумал ничего лучше, как заключить перемирие с Ваней. Это оказалось несложно: все две недели брат ходил кругами вокруг меня, надеясь, что я перестану называть его крысой (а я не переставал, потому что это был мой единственный способ хоть чуть-чуть отомстить за случившееся).

Вечером, когда Ваня играл в «Майнкрафт», я подсел к нему. Сначала сделал вид, что мне очень хочется понаблюдать за его пиксельными человечками, передвигающимися по зеленой местности («А это кто? А куда он это несет? А в чем смысл?»). Ваня, обрадованный, что я начал с ним разговаривать, вдохновенно комментировал происходящее на экране.

Несколько минут поизображав заинтересованность, я наконец спросил:

– У тебя есть мобильный интернет?

Ваня не сразу ответил. Смерил меня взглядом, будто замешкался на секунду.

– Да.

– Можешь дать ненадолго свой телефон?

– Зачем?

– Мне быстро.

Ваня был настойчив:

– Зачем?

Зная, в какой восторг его приводят любые романтические истории о девушках и симпатиях к ним, я выдумал одну из таких на ходу:

– Мне нравится одна девочка из школы…

– Правда? – радостно перебил Ваня. – Кто?

– Ты ее не знаешь. Она из десятого.

– С таким пирсингом в носу? – Он приподнял кончик носа пальцем.

– Нет… Неважно. Короче… Я боюсь, что улечу домой и даже не попрощаюсь с ней.

Ванин взгляд изобразил умиление.

– Ты хочешь с ней попрощаться?

– Да.

– Хорошо.

Он так неожиданно согласился, что я растерялся.

– В смысле, можно взять твой телефон?

Не отвлекаясь от игры, он махнул головой через правое плечо.

– Там, в моей комнате, на тумбочке, графический ключ букой «гэ», начиная от правого верхнего угла.

– Спасибо, Вань!

– Да не за что… А кто она хоть, как выглядит? Очень красивая?

Но я, скрывшись за дверьми Ваниного «чулана», сделал вид, что не расслышал этих вопросов.

2009

Старый металлический карниз отходил от оконной рамы, образуя по бокам небольшие щели. Раньше, когда я курил по ночам, затыкал эти щели окурками – не выбрасывать же улики в мусорное ведро под столом. А наутро, выходя в школу, я вытаскивал их и выкидывал в общие мусорные баки за домом.

Именно из этих щелей я решил сделать тайник.

В тот день, когда я взял у Вани телефон, переписка с Мишей получилась короткой: «Я наказан, пожалуйста, принеси мне хоть что-нибудь, только не диски. Желательно легкое. Оставь в карнизе окна, сбоку. Когда меня выпустят – сочтемся».

Таким было первое сообщение, но для убедительности я дописал еще второе: «Пожалуйста, а то я сдохну».

Конечно, я не уточнял, что единственное место, куда меня выпустят в ближайшее время, – это Россия, и вряд ли у меня получится с ним когда-либо расплатиться.

От Миши тут же посыпались вопросы: а за что наказан, а на сколько, а как сочтемся и, конечно, «А ничего, что ты сбежал в нашу последнюю встречу и игнорировал меня три месяца?».

«Миша, я пишу с телефона брата, у меня совсем нет времени, но, если ты сделаешь то, о чем я прошу, я сделаю для тебя что угодно».

Я помнил, что он таял, когда я называл его Мишей, и в этот раз тоже сработало. Дождавшись в ответ «Oh okay…», я быстро вышел из своего аккаунта и положил телефон обратно на тумбочку.

Миша принес заказ через два дня. Выглядел он еще хуже, чем несколько месяцев назад: в обтянутых джинсах его ноги-спички особенно бросались в глаза, будто вот-вот переломятся.

Как я успел заметить, мельком наблюдая через стекло, он запихивал в щели небольшие пакетики с грязно-зелеными шишками. Меня несколько огорчило, что он решил принести именно траву, поскольку я помнил, какое дерьмо он курит, но на безрыбье сойдет и солома.

Взяв лист бумаги, я написал на нем большими буквами THANK YOU и пририсовал ниже сердечко. Показал Мише через стекло. Он вытащил телефон из кармана и что-то набрал на экране. Поднес к окну открытую вкладку с нашим диалогом и сообщение: «Когда тебя выпустят?»

Я пожал плечами. Чтобы он не вздумал задерживаться, я помахал ему рукой – мол, потом свяжемся, но он все равно продолжил стоять под окнами, вопросительно глядя на меня.

Я написал на обратной стороне листка: «Уходи, папа может тебя заметить. Пока!» – и опустил жалюзи. Исписанный лист разорвал на мелкие кусочки и выбросил.

Теперь передо мной стояла другая проблема: как открыть окно? Слава снял ручку и черт знает где ее спрятал (а если бы я и знал где, достать ее было бы невозможно). Ни одно мое действие за пределами комнаты не выходило из-под чуткого контроля папы, так что варианты типа обхитрить его и обшарить родительскую спальню я сразу отбросил.

Я сложил на столе все предметы, которые предположительно могли влезть в отверстие от ручки: карандаш, старый ключ от российской квартиры, чайная ложка, зубная щетка. Каждый из них по очереди вставлял в квадратное отверстие и проворачивал, но ничего не получалось. Тогда я взял тонкую металлическую линейку и просунул ее в щель между рамой и стеклом. Подвинул ее по направлению к защелке, надеясь зацепить и сдернуть ту вниз. Я уверен, что этот способ сработал бы на сто процентов, потому что уже чувствовал, как задвижка поддается моему нажатию, но в коридоре послышались приближающиеся шаги, поэтому пришлось быстро вытащить линейку и кинуть ее в шкаф с книгами (я просто перенервничал и бросил куда пришлось, создав много неприятного шума). От этого дверь открылась гораздо быстрее, чем я ожидал.

– Просто линейка упала, – тут же оправдался я, отходя от окна.

К счастью, Слава не стал уточнять, почему линейка падала с книжного шкафа.

– Давай погуляем, – снова предложил папа. – Ты уже больше двух недель никуда не выходишь.

Оказаться на улице, с внешней стороны окна, было бы очень кстати, поэтому я сразу согласился.

– Конечно, пойдем.

Слава, слышавший ежедневные отказы, почему-то напрягся.

– Все же нормально? – уточнил он.

– Конечно.

«Слишком много “конечно”, – мысленно отругал я сам себя. – Слишком много энтузиазма и радости, придурок».

За время моего заточения вылезла совсем не по-январски зеленая трава – от этого, оказавшись на улице, я вдруг подумал, что сидел взаперти несколько лет. Я даже на миг поверил в это, как когда-то поверил, что Ваня провел не один год в коме, и опять чуть не схлопотал паническую атаку, но взял себя в руки, вспомнив про главную цель выхода из дома.

Спускаясь с крыльца, я несколько раз обернулся на тайник, размышляя, как к нему подобраться, не вызывая у Славы лишних вопросов. Но лишние вопросы вызывало почти любое мое действие. Слава тоже начал оглядываться на окно моей комнаты и опять спросил:

– Все нормально?

– Да, – буркнул я, зарываясь носом в воротник куртки.

Может, на обратном пути получится?

Слава пошел рядом, касаясь своим плечом моего (тогда я впервые заметил, что мы стали почти одного роста). Эта близость показалась мне намеренной, словно он хочет поговорить о чем-то глубоко личном.

Мы молча шли в сторону набережной; я терпеливо ждал.

– Почему я такой дерьмовый отец?

Я заметил, как он мгновенно пожалел об этом вопросе: прикусил губу, будто хотел заставить себя замолчать, и отвернулся. Мне тоже стало не по себе от такого начала прогулки.

– Почему сразу «дерьмовый»?

– Потому что я привез вас сюда, думая, что так будет лучше для вас самих. Но у вас все стало намного хуже. Значит, я не понимаю, что для вас лучше.

– Потому что, принимая решение, ты в первую очередь думал, как будет лучше тебе, – довольно жестко ответил я.

Заметив у Славы готовность оспорить это заявление, я быстро сказал:

– Не обижайся, но так и есть.

– Это опять что-то о том, что я гей?

– Ну а разве это не так? – начал раздражаться я. – Что тебе нужно от этой страны, кроме права на брак, права не быть избитым за косметику и прайдов?

– Чтобы у меня не отобрали детей.

– И так бы не отобрали, – буркнул я.

– Я был в этом не уверен.

Я не знал, как объяснить ему то, что чувствовал, и даже не был уверен, что хочу объяснять. Но все равно решил сказать:

– Просто, по-моему, прайды, браки и прочие привилегии – это не вся жизнь и даже не бóльшая ее часть. В России ты выглядел счастливей, хотя у тебя ничего этого не было.

Он замолчал, и я обрадовался, что правильно нашел болевую точку, что ему нечего возразить. Я посмотрел на него, пытаясь разглядеть признаки согласия, может быть, даже намек на сожаление, и мне показалось, что я их нашел.

Когда Слава тоже повернулся ко мне, он сказал совсем не то, что я ожидал услышать.

– Он хочет, чтобы мы вернулись.

Мне не требовалось никаких пояснений – Лев давно превратился в наших разговорах в местоимение «он».

– Ты так об этом говоришь, будто это имеет какое-то значение, – заметил я.

– То есть?

– Ну тебе же плевать, что хочет или не хочет папа. Это что, изменилось?

Слава ушел от ответа:

– Ваня тоже хочет домой.

– А чего хочешь ты?

– Не знаю. – Он отвел взгляд в сторону.

Я опять было хотел как-нибудь съязвить или криво пошутить, но слова застряли в горле. Я чувствовал, как нам обоим хочется отбросить эту фальшивую смешливость и поговорить серьезно.

– Ты его еще любишь? – прямо спросил я.

Слава начал отвечать будто бы про другое:

– Макс на меня злился. Его бесило, что я постоянно говорю о Льве, а я этого даже не замечал. Сейчас вспоминаю: почти все мои истории начинались со слов: «У моего мужа… А вот мой муж… Кстати, мой муж…»

– Ты так и говорил – «мой муж»? Даже не «бывший»?

– Даже не «бывший», – подтвердил Слава.

– Тогда понятно, почему его это бесило, – хмыкнул я.

– Мы бы все равно вскоре расстались.

Он так это примирительно сказал, словно снимал с меня вину за их расставание, но я и без того не чувствовал себя виноватым.

– А почему ты был с ним? – уточнил я. – Тоже, что ли, любил?

Слава покачал головой.

– Мне просто казалось, что надо жить дальше. И я пытался.

– И что теперь? Ты снова хочешь быть с папой?

– Я не понимаю, как правильно.

– Он распускает руки, – напомнил я.

Славу будто бы рассердили мои слова.

– Это же не единственная его характеристика.

– Да, но весьма… – Я не знал, как сказать лучше. – Значительная.

– Для меня – нет.

Мне было очень странно слышать эти слова. Я возмутился:

– Ну ничего себе! А что для тебя тогда значительно?

К этому моменту мы дошагали до прибрежного парка. Слава указал взглядом на скамью позади, я пожал плечами, нехотя соглашаясь, и мы сели.

– Сейчас будет какая-то из тех кулстори, начинающаяся со слов: «А вот мой муж…»? – догадался я.

Слава неоднозначно покивал.

– Ну… Возможно.

– Смешная?

– Не очень.

– Ладно. – Я вздохнул и сел поудобнее, давая понять, что готов ее услышать.

* * *

Вернемся лет на десять назад.

Представь: наступает утро, я открываю глаза и думаю: «Опять».

Каждое утро, открывая их, я думал: «Опять». Врач говорил, когда перестану так думать, значит, таблетки начали действовать. Лев обещал, что мне станет легче в течение двух недель. Или трех. Или никогда, потому что «в подборе препаратов все индивидуально».

А я уже шестой день на таблетках.

Мама дома. Я слышу, как она шумит на кухне, и это бесит меня.

Я встаю, одеваюсь, иду к ней. Начинаю отбирать кастрюлю, пакет молока, банку с овсяными хлопьями. Говорю, что сам все сделаю.

Она шипит на меня:

– Что ты сделаешь! Опять все бросишь и накормишь его «Несквиком»!

Я тоже злюсь, говорю:

– Мама, ты мне мешаешь!

– Мешаю?! – оскорбляется она. – Да я вообще уйду! Я тебе ничего не должна! Просто помочь хотела! Зря нервы треплешь…

Она уходит, а я думаю о тебе. Думаю, как мне хочется быть тебе должным и нужным. Обещаю себе: никогда не скажу, что он треплет мне нервы, пусть хоть все вытреплет, лишь бы между нами не случалось таких разговоров. Я ведь еще не знаю, что ты будешь в этом особенно искусен.

Я подхожу к плите, начинаю сам готовить кашу. Насыпаю овсяные хлопья в сахарницу. Потом стою и выковыриваю их обратно чайной ложкой.

Я решаю, что нельзя сдаваться, надо сварить эту дурацкую овсянку, потому что Лев говорит, у тебя будет гастрит, если я не начну готовить. И у меня тоже будет. Еще говорит: «Давай я буду приходить и готовить, если тебе тяжело». Но мне кажется, что не тяжело. Просто грустно.

Я довариваю кашу – она выглядит съедобно.

Слышу, как ты ворочаешься в кровати – значит, проснулся. Натягиваю улыбку, чтобы весело приветствовать маленького супергероя. Ты садишься за стол, разочарованно смотришь на кашу. Я приучил тебя к «Несквику», теперь ты не хочешь ничего другого. Говоришь, что несладко.

Я предлагаю добавить сахар. Ты добавляешь и говоришь, что все равно несладко.

Я даю тебе варенье.

Ты вываливаешь его на кашу, перемешиваешь, пробуешь. Потом говоришь:

– Я не хочу есть эту гадость.

Я подвигаю тарелку к себе, пробую. Понимаю, что тоже не хочу. Забираю у тебя кашу. Насыпаю «Несквик». И так до бесконечности. Изо дня в день одно и то же.

Я вклинился в Славин рассказ. Сказал:

– Мне казалось, нам тогда было весело.

Нет, тогда не было ничего веселого. За год до этого умерла твоя мама. Я совру, если скажу, что этот день резко перевернул все. Мы понимали, что она умрет, и оставалось только ждать, но мы не разрешали себе произносить слово «смерть» вслух. Делали вид, что случится какое-то чудо и она выберется, но никто в это на самом деле не верил. Нам было страшно признать, что это конец, и мы не признавали: ни я, ни мама, ни даже Лев.

Думаю, в те дни и начался депрессивный эпизод, месяцами выматывавший меня после Юлиной смерти. Последние недели жизни она не приходила в сознание, и я перестал к ней ездить. Лев ездил один, а я только спрашивал:

– Это еще не закончилось?

И больше ни о чем не спрашивал. Мне до сих пор стыдно за это: словно не мог дождаться.

На похоронах меня охватило странное оцепенение – исчезли все чувства и эмоции, как будто не существует ничего: ни меня, ни этих похорон, ни остального мира. Наблюдая за погружением гроба в яму, я сказал: «Мою сестру сейчас зароют. Какой абсурд». Но я этого даже не помню, это Лев рассказывал.

Когда ехали в машине с кладбища, мама, ну то есть бабушка, сказала:

– Слава, надо Мики рассказать…

Я на нее даже не посмотрел. А она опять:

– Нельзя же вечно скрывать, он спрашивать начнет…

– И что рассказать? – бесцветно спросил я.

Она начала говорить какие-то безумные вещи, мол, твоя мама теперь живет на небесах, потому что ее душу забрал Господь… Я тогда поморщился. Но если быть откровенным, твоя бабушка перенесла случившееся легче, потому что искренне верила в то, что говорила. В такие моменты важно на кого-то опираться. Или на что-то. У мамы была вера, а у меня был Лев.

Он шепнул тогда:

– Не ври ему.

Я тебе не соврал.

– Почему Лев не переехал сразу? – снова вклинился я. – Раз тебе было так плохо.

– Мне нужно было время, чтобы разобраться с опекой и не вызвать у них никаких нареканий.

– Бабушка так легко согласилась, чтобы этим занимался ты?

Слава хмыкнул.

– Конечно нет. Твоя мама оставила прижизненное заявление в органах опеки, где выражала личное желание, чтобы опекуном стал я. Думаю, без него бы ничего не получилось – я им не очень нравился.

– Почему?

Слава пожал плечами.

– Молодой.

– Значит, вы со Львом знали заранее, что так будет? Вы это обсуждали?

Мы это обсуждали. Лев был категоричен, его ужасала перспектива жить вместе с тобой.

«Как это будет выглядеть со стороны? – спрашивал он. – Как будто мы… Геи. Геи с ребенком».

Я знаю, что Юля с ним говорила, но не знаю о чем. После этого разговора он… согласился участвовать в воспитании, назовем это так. Я думал, под этим он имеет в виду нашу совместную жизнь, но он понимал воспитание по-своему. Говорил:

– Если вам нужны деньги, я…

Короче, он и сейчас такой. Ему искренне кажется, что помощь деньгами самая эффективная.

– В случае с Ваней так и было, – справедливо заметил я.

Слава кивнул.

– Может быть.

Но в этой вселенной нашлись силы зла, против которых Лев не мог не восстать, и одна из таких – хлопья. Однажды он увидел, как ты ужинаешь «Несквиком», и это перевернуло все.

– Это ужин? – уточнил он.

– Да.

– А что было на обед?

– То же самое.

– И на завтрак… – догадался он.

– Нет. На завтрак – печенье.

Конечно, он прочитал мне целую лекцию о том, как ребенку важно получать питательные элементы, белок и витамины и что гастрит, ожирение и аллергия – это меньшее, к чему приведет такое питание, но… Говоря откровенно, меня это тогда не волновало. Прошел почти год со смерти твоей мамы, а первое, о чем я думал, открывая глаза с утра: «Юля умерла». И последнее, прежде чем уснуть. Я не мог это пережить, а он мне… Что-то там про «Несквик».

Он подошел к холодильнику.

– Что у тебя есть?

– Ничего.

– Схожу в магазин.

Он мне это сказал, про магазин, и во мне как что-то щелкнуло. Я попросил:

– Не уходи.

Он мне:

– Я только до магазина.

А я опять:

– Не уходи.

Я чувствовал себя стоящим посреди катастрофы, знаешь, как на том меме с собакой (я невольно фыркнул), где все вокруг горит, а она сидит на стуле и улыбается. Вот, это был я. Улыбался и повторял: «Не уходи», а сам думал: если он сейчас уйдет, я просто умру.

Лев это понял, как будто услышал мои мысли. Обнял меня, даже схватил, словно удерживая от падения, прижал к себе. Я снова тихо повторил:

– Вообще не уходи.

– Я понял, – так же тихо ответил он. – Я не уйду.

Тогда я заплакал – впервые с тех пор, как умерла Юля. И сам обрадовался тому, что плачу: так надоело это горе без горя.

– И это самое значительное во Льве? – несколько разочарованно спросил я. – Что он просто… не ушел?

– «Просто не ушел», – передразнил меня Слава. – Думаешь, это легко – быть рядом с человеком в тяжелой депрессии?

– Ну, по-моему, если он тебя любит, он был должен…

Не надо так говорить: он должен был. Никто никому не должен, человеческие ресурсы исчерпаемы. Он имел полное право не вывезти это, и я благодарен, что он решил остаться со мной. Потому что на самом деле он не был должен.

«Несквик», «Южный парк», «Симпсоны» – думаешь, все это было из-за моей забавной непосредственности? Да нет, я вовсе не считаю такую еду или такой контент подходящими для ребенка, просто тогда мне было все равно. Я был равнодушен к твоему воспитанию, к твоему благополучию: поешь ты сегодня или не поешь, уснешь или не уснешь. И это только в так называемые хорошие дни. Были еще плохие дни, когда казалось, что лучший выход из ситуации – подняться на крышу с тобой на руках и спрыгнуть вместе. Если бы о моих мыслях узнали соцработники, они бы аннулировали опеку в тот же момент и были бы правы.

Я каждый день думал: вот, если я сегодня вздернусь, куда отдадут тебя завтра? Кому? И еще, это смешно, наверное, мне было жалко всех тех бумажек, которые я собирал для опеки. Мне кажется, только они меня и держали на этом свете: мол, зря, что ли, собирал? Такая вот сила бюрократии. Пока я с ними носился, как будто отвлекался, меньше думал о случившемся. А потом, когда вопрос признали решенным, я остался с горем один на один.

– Но Лев же был рядом.

– Был. И это здорово. Только мне кажется, со смертью мы всегда один на один – и со своей, и с чужой. – Слава вздохнул. – Хорошо, что он заставил меня пойти к врачу. Я долго упирался.

– В тебя он таблетки силой не засовывал? – хмыкнул я.

Слава бросил на меня такой взгляд, словно я сказал что-то очень неуместное. Я пожал плечами.

– Ну извини. Вьетнамские флешбэки. И все-таки я не усматриваю в этом особого благородства.

– Потому что ты не понимаешь, что это такое – постоянно находиться с человеком, который ничего не хочет, с трудом поддерживает разговоры, не выходит из дома, ничем не интересуется. И это длится не неделю или месяц, а больше года. Ты что-то делаешь, придумываешь, стараешься помочь, но не получаешь никакой отдачи. На это никакой любви может не хватить.

– Но у него хватило, – понял я.

– Может, в том числе и это его ожесточило. Нам обоим пришлось резко повзрослеть, жизнь начала складываться совсем не так, как мы планировали.

Я развел руками.

– Ну извините.

– Я тебя ни в чем не виню. И он не винит. Он тебя очень любит.

Я усмехнулся, давая понять, что иногда сомневаюсь в этом «очень», но спорить не стал.

Слава, повернувшись ко мне всем телом, очень серьезно спросил:

– Как ты думаешь, если поставить на одну чашу весов почти пятнадцать лет отношений, в которых я был счастлив, а на другую – тот удар перед свадьбой, какая перевесит?

Я, прищурившись от солнца, глянул на него.

– Вопрос с подвохом?

– Мне правда интересно, что ты думаешь.

В такой формулировке тот удар, так шокировавший меня, вдруг начал выглядеть незначительным. Я осторожно спросил:

– Ты правда был счастлив все пятнадцать лет?

– Ну… – Он снова откинулся на скамейку, задумчиво посмотрел наверх. – Всякое бывало. Но ничего такого, из-за чего бы я всерьез решил, что надо уходить.

– Но сейчас решил, – заметил я. – Из-за удара?

– Нет, – неожиданно ответил Слава.

Я был уверен, что все дело в нем, и теперь сам с нескрываемым любопытством повернулся к Славе всем корпусом.

– Так… А из-за чего?

– Тебе покажется это забавным.

– Отлично. Люблю смеяться.

– Когда он сказал, что хочет вернуться и просто высылать деньги, меня будто откинуло на десять лет назад, когда он точно так же не хотел становиться частью семьи, взамен предлагая деньги. Будто круг замкнулся.

– Звучит не смешно.

– Я разозлился тогда. И начал уже думать про все остальное: про тот удар, про его ревность, про пример отношений, который мы показываем вам. И тогда он вдруг перестал казаться мне таким уж хорошим.

– А сейчас снова кажется? – догадался я.

Слава вздохнул.

– Правда в том, что в реальной жизни не бывает положительных и отрицательных персонажей. Мы же не в детской сказке.

– Да, Лев неоднозначный, – согласился я.

– А кто однозначный? Ты? Или я?

– Ты хотя бы не бьешь людей.

Слава рассмеялся, но не очень весело. Скорее устало.

– Я хотел сброситься вместе с тобой с крыши, – напомнил он.

– Это не то. Тебе нужна была помощь.

– Ему тоже нужна, – серьезно ответил Слава.

На этой невеселой ноте он неожиданно поднялся со скамейки, обрывая этим движением наш разговор. Потирая ладони, сказал:

– Я замерз. Пойдем.

Я тоже встал, только тогда заметив, как окоченели пальцы на руках, хотя я держал их в карманах. Попрыгав, чтобы согреться, я пошел вслед за Славой. Всю прогулку мысленно репетировал варианты вопроса: «Ты вернешься со мной в Россию?», или: «Может, нам всем вернуться в Россию?», или: «Ты хочешь вернуться в Россию?» Но ни один из них так и не решился задать.

По пути домой мы зашли в супермаркет, где я снова вспомнил про траву – поспособствовал этому отдел с чайной продукцией. Я забеспокоился, не испортятся ли косяки от длительного пребывания под карнизом – в то время активно таял снег, превращая дворы и переулки в каналы Венеции.

Чтобы побыстрее вернуться домой и спасти заначку, я решил помочь Славе: взял тележку, направился к холодильникам. В отделе с молочной продукцией я завис, уставившись на красно-белые тетрапаки с надписью Organic Milk. Мне отчего-то представилось, как я изо дня в день хожу в этот супермаркет и покупаю продукты. Как приду сюда завтра, послезавтра, через десять лет, буду покупать органическое молоко, органический хлеб, органический тростниковый сахар, научусь изображать органическую улыбку в декорациях органического города, стану настоящим канадцем, состарюсь здесь и умру, и все эти годы Ванкувер будет сжиматься вокруг меня, как дьявольское кольцо, а я никогда из него не выберусь.

Я почувствовал подступающую тревогу и, тряхнув головой, несколько раз мысленно повторил: «Скоро домой, скоро домой, скоро домой».

– Тебя довело до паники молоко, – пробубнил я под нос, как бы упрекая самого себя. – Это никуда не годится.

Взяв с полки тетрапак, я бросил его в тележку и вырулил в кофейный отдел, к Славе. В каждой руке у него было по банке кофе. При виде меня он спросил:

– Гранулированный. – Поднял банку в правой руке. – Или сублимированный? – Банка в левой руке.

Я скептически посмотрел и на одну, и на вторую.

– В зернах.

Слава закатил глаза.

– Я не умею его варить.

– А папа умеет… – почему-то сказал я.

Строгость Льва проявлялась даже в вопросах приготовления напитков: он признавал только тот кофе, что был сварен в турке.

Проигнорировав реплику про Льва, Слава повторил свой вопрос.

– Сублимированный, – вздохнул я. – Сублимация – это хорошо.

Когда мы подошли к кассам, Слава, взглянув на стеллаж со жвачками, сказал как о чем-то будничном:

– Некоторые страны начали прерывать авиасообщение с Китаем.

– Из-за вируса?

– Ага.

Слава выбрал мятную и кинул ее на кассовую ленту. Мне казалось, что начатый разговор беспокоит его куда сильнее, чем он пытается показать.

– И что? – уточнил я, пытаясь понять, к чему он клонит.

Слава пожал плечами.

– Это не помогло. Вирус уже нашли в Южной Корее и… еще в нескольких странах.

Я снова вопросительно глянул на него, призывая развить мысль, но наши продукты доехали до кассира, и Слава отвлекся. В ожидании, пока папа расплатится, я изучал взглядом стеллаж с бесплатными газетами и журналами – он стоял у выхода из магазина. Там, на главных страницах, тоже угадывались новости из Китая: «Власти КНР подтвердили: вирус передается от человека к человеку».

На выходе из магазина Слава наконец закончил свою мысль:

– Лев опасается закрытия границ.

– От Китая? – Я удивился, что Льву есть до этого дело.

– Нет, не только.

– Почему так?

– Очевидно, его боятся, – вздохнул Слава, имея в виду вирус. – И очевидно, не контролируют.

Вспомнив, что вирус обнаружили и в Сеуле, я уточнил:

– Это из-за моей пересадки? Он думает, что от Кореи тоже закроются?

Южная Корея была самой удобной страной для транзитного перелета, и, конечно, из-за прерванного авиасообщения дорога домой могла стать дольше и дороже.

Слава так вздохнул, словно ему очень не хочется об этом говорить, хотя он сам начал. Выдержав задумчивую паузу, он наконец объяснил:

– Лев считает, что границы будут закрыты вообще. Все от всех.

– Оу… – Больше я не нашел, что сказать.

– Он боится, что мы с тобой окажемся разделены, если ты улетишь, а я нет.

Я хмыкнул.

– Скорее, он боится, что вы с ним окажетесь разделены.

Слава пожал плечами.

Чем дольше мы говорили об этом, тем сильнее в меня заползала неясная досада, а теперь, когда Слава наконец озвучил эти догадки о границах, это чувство окончательно оформилось и обрело понятную мне причину: похоже, я никуда не полечу. Может, Слава и пытался мне об этом сообщить, что отменяет свое наказание? Только теперь это меня ничуть не радовало: здорово, конечно, что Лев меня не убьет, но, если он окажется прав, если все выйдет из-под контроля настолько, что страны изолируются друг от друга, когда я теперь попаду домой? В таком случае лучше смерть, чем остаться запертым здесь, наедине с пакетом органического молока.

– Ты расстроился? – заметил Слава.

Быстро смахнув рукавом куртки подступившие слезы, я ответил:

– Получается, я не еду домой.

Слава искренне не понял меня.

– С чего ты взял?

– Ну если вы считаете, что мы окажемся разделены, как я полечу? – Я злился на дурацкую, детскую дрожь в голосе.

– Полетишь, – спокойно ответил Слава. – И Ваня полетит. И я полечу.

Папа определенно катал меня на эмоциональных качелях: то вниз, то вверх. Сейчас они набирали высоту.

– Ты решил вернуться?

– Да.

– Но… Почему? Из-за него? Вы… типа помирились? Снова вместе?

В голове крутилось сто вопросов одновременно, но папа отвечал размыто:

– Я возвращаюсь не из-за Льва.

– А из-за чего?

– Из-за себя.

– В смысле? – Я даже на секунду остановился от замешательства. – Ты же мечтал здесь жить.

– Слушай, ну… – Он задумался, явно подбирая слова. – Вот если бы я жил в какой-то другой вселенной, без мужа, без детей и без обязательств, сам по себе, думаю, этот переезд прошел бы успешней. Но я живу во вселенной, где у меня есть вы…

Я не дождался, пока он закончит. Быстро перебил:

– Значит, все из-за нас.

– Нет, – твердо возразил Слава. – Просто я не могу быть счастлив, если вы несчастны. Я ведь не в вакууме живу, а рядом с людьми, которых люблю. Все, что происходит с вами, влияет на меня. Я думал, что смогу убедить вас быть счастливыми здесь, смогу вам это навязать, но это же бред. Это какое-то насилие, а какое оно имеет отношение к счастью?

Еще недавно я и мечтать не мог о подобном разговоре с папой, но теперь вся ситуация показалась до боли несправедливой к нему, я не ощутил той радости, какая представлялась мне раньше от таких новостей.

– Это все равно будто бы про нас, а не про тебя, – мягко заметил я.

Я на секунду зажмурил глаза, в голове кадрами замелькали Славины образы: блестки на щеках, лак для ногтей, цветные тени для век. Выдохнув, я распахнул глаза и помотал головой.

– Тебе туда нельзя.

Его это насмешило.

– Почему?

– Тебя там убьют за эту косметику.

– Значит, я просто не буду краситься.

– Но… Тебе же нравится, – жалобно возразил я.

– У человека есть много идентичностей. Ну, например, отец, художник, любитель косметики, гей. И если какие-то из них начинают между собой конфликтовать, получается, нужно выбирать ту, что важнее. Ты всерьез считаешь, что между «отцом» и «любителем косметики» я выберу второе?

– А как же компромисс? – неуверенно спросил я.

– Буду краситься дома.

– Звучит некомпромиссно.

Слава посмотрел на меня с непонятной улыбкой.

– Мики, ты не хочешь, чтобы я вернулся домой?

Я честно ответил:

– Я хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я буду счастлив, если ты будешь счастлив. Веришь?

– Не знаю, – вздохнул я. – Ты какой-то… слишком альтруистичный.

– Обычный я, – пожал плечами Слава. – Невозможно быть счастливым, когда плохо всем, кого ты любишь. И вообще…

Он замолчал, потому что мы дошли до дома, – остановился, чтобы вытащить ключи из кармана. Позвякивая ими в руке, Слава наклонился ко мне и закончил мысль:

– Дурацкая страна. Я с тобой согласен.

Произнеся это, он улыбнулся и ушел вперед. Я растерялся, застыв перед ступеньками, и неуверенно посмотрел Славе вслед: казалось, что он сказал это просто так, для меня.

Когда Слава скрылся за подъездной дверью, я быстро взбежал по ступенькам, чтобы удержать ее, пока та не захлопнулась, и только тогда снова вспомнил про траву. Быстро глянул в подъезд: Слава уже стоял возле нашей квартиры. Потом перевел взгляд на окно. Мне нужны были секунды: спуститься, выдернуть чертову заначку из-под карниза и взбежать обратно. Можно будет что-то придумать, соврать.

В голове, будто по радио, прозвучал Славин голос: у человека есть много идентичностей… И какую выберу я?

Глянув на окна в последний раз, я потянул дверь и зашел в подъезд.

У меня определенно был шанс. И я им не воспользовался.

Way Home

Мы с Ваней на спор прыгали через сумки, стоящие в проходе между гостиной и коридором: соревновались, у кого получится дальше. Это уже было однажды: прошел почти год, как мы с братом прыгали между сумками в российской квартире, как говорили со Львом, сидя у кладовки, как в шесть утра я слушал перестукивания первых трамваев, думая, что это больше никогда не повторится.

Накануне мы со Славой растерянно разглядывали пианино, и, хотя никто из нас не спрашивал об этом явно, немой вопрос читался в глазах: оставить или забрать? Если забрать, значит, опять транспортировать по воде, вместе с автомобилем, но…

– Ваня сказал разрубить на щепки и выкинуть, – произнес я.

Слава хмуро ответил:

– Если выкинуть, значит, поверить, что слух не восстановится. Я в это не верю.

– Я тоже, – сказал я просто так. На самом деле я не знал, что думать и во что верить.

Мы обернули картоном ножки, колеса, углы и педали, накрыли струны плотной бумагой, а между клавишами и крышкой проложили поролон. Затем накрыли инструмент большой вытянутой коробкой и закрепили ее скотчем. Вечером на коробке появилась надпись: «Говно». Я зачеркнул ее жирным маркером, чтобы не смущать грузчиков, которые встретят пианино на российской стороне.

К моменту нашего отъезда, в феврале, новый вирус был зафиксирован в Корее, США, Таиланде, Франции, Австралии, Канаде, Германии, Италии, Испании и России. Число умерших по всему миру шло на сотни. ВОЗ признала вспышку инфекции ситуацией чрезвычайного масштаба. Люди на улицах города, в магазинах и кафе все еще чувствовали себя спокойно, но в аэропортах росло нервное напряжение – рейсы с пересадками в Китае отменяли.

– Нам повезло, – говорил Слава, наблюдая за новостями по телевизору. – Мы вовремя решили вернуться.

Еще две недели назад опасения Льва казались мне надуманными, но за считанные дни вирус распространился по всем континентам, кроме Африки и Антарктиды, и угроза изоляции стран друг от друга стала выглядеть реальней.

«Это новая чума», – пестрили громкие заголовки газет, которыми забивали почтовые ящики. Я, сминая, выбрасывал всю корреспонденцию.

Наконец наступил день прощания с квартирой, с городом и со страной.

Утром, пока чистил зубы, разглядывал зеркало в ванной комнате. От стекла был едва отколот уголок – это мы с Ваней в прошлом году кидались друг в друга грязными носками, и я случайно задел край зеркала рукой, когда уворачивался.

За завтраком, потянувшись к пакету с соком, я почувствовал, как стол качнулся в сторону – у него отошли болты, – и это мы с Ваней однажды перевернули столешницу, используя ее как щит в битве подушками.

Складывая остатки вещей в чемодан, я задержался взглядом на белой футболке с логотипом NASA. Слава сказал выкинуть ее – из-за дырки на рукаве. Однажды, когда мы с Майло курили за школой, он случайно задел меня окурком и прожег краешек рукава.

Я кинул футболку вместе со всеми вещами – заберу с собой.

Выкатив чемодан в коридор, я в последний раз окинул взглядом нашу с Ваней комнату. Когда мы ссорились, то один запрещал пересекать свою территорию другому: я был в выигрыше, а вот Ваня – нет, потому что на моей половине оставалась дверь. Тогда Ваня переходил из своего «чулана» в коридор по стеночке и говорил, что это не считается за нарушение.

Чтобы освободить пространство от вещей, я вынес свой чемодан на крыльцо и решил дождаться папу и Ваню на улице. Оглядевшись по сторонам, поймал себя на мысли, что впервые за месяц нахожусь без всякого надзора.

При мыслях о надзоре мне тут же вспомнилась трава, а при мыслях о ней – карниз. Она все еще там.

«Я просто посмотрю», – сказал я сам себе и, непринужденно спустившись с крыльца, подошел к окну.

Раньше, чем успею что-то подумать, вороватыми движениями я вытянул из-под карниза пакетик и, скинув рюкзак с плеч, быстро засунул его в боковой карман. Подняв взгляд, я с ужасом понял, что за моими действиями проследил наш сосед. Он потянулся к ручке, чтобы открыть окно, и я начал лихорадочно соображать оправдательную речь: что сказать-то?!

Говорить ничего не пришлось. Открыв окно, сосед махнул рукой и сказал по-русски с очень сильным акцентом:

– Дасвиданья!

Его девушка выглянула из-за плеча, присоединяясь:

– Дасвиданья!

Я не успел удивиться, что они подготовились к прощанию с нами – было совершенно не до них, – поэтому только глупо кивнул.

– До свидания.

В быстром темпе я запрыгнул обратно на крыльцо, снова встав у чемодана как ни в чем ни бывало. Настроение стало еще лучше: соседи ничего не поняли, заначка у меня, и она не промокла.

Через несколько минут подъехал Майло – он был на велике с массивными шипованными шинами. Мы коротко попрощались накануне, и я не ожидал, что он найдет время приехать ко мне с утра.

– А как же школа? – крикнул я, спускаясь с крыльца.

Майло, оставив велосипед на парковке, подбежал к нашему подъезду.

– Плевать на школу, – просто ответил он.

Я хмыкнул.

– Неудивительно, что ты второгодник.

Дверь за моей спиной открылась, Слава выкатил на крыльцо еще один чемодан, потом – третий. Ваня вышел следом за чемоданами, разнывшись, что хочет колу («Хочу колу, хочу прямо сейчас, ну купи, ну я хочу»). После удара по голове он стал до раздражительного плаксив и капризен.

Слава, стараясь абстрагироваться от плача, начал вызывать такси, а мы с Майло растерянно посмотрели друг на друга – пора было прощаться.

– Слушай, – первым заговорил он. – Я хотел сказать, что был не прав, когда обиделся на тебя из-за тех слов… про дружбу.

– Про то, что я буду грустить пять минут, если ты…

– Да-да, – перебил Майло. Ему явно не хотелось слышать это еще раз. – Короче, я не должен был обижаться. Ты был честен.

Я заспорил:

– Нет, я правда сказал не то…

– Я понимаю, что тебе сложно испытывать чувства, – снова перебил он. – И я понимаю, что ты сам этому не рад. Я должен был поддержать тебя, а не отвергать.

Меня тронуло, как он решил взять вину за тот конфликт на себя, хотя внутренне у меня не получалось согласиться с его словами. Я открыл было рот, чтобы возразить, но он опять заговорил вперед меня:

– Я еще хотел кое-что предложить.

Сказав это, он выжидательно посмотрел, словно я должен был что-то спросить.

– Что? – подыграл я.

– Обещай не ржать. Я всерьез.

– Обещаю.

– Если ты не разберешься со своими чувствами к людям, а я не встречу любимую девушку, давай лет через двадцать заключим брак, усыновим детей и будем так жить, но без гейства?

Я искренне постарался не рассмеяться, и у меня бы получилось, если бы за моей спиной Слава не прыснул от смеха. Мы оглянулись на него, и он извинительно махнул рукой.

– Простите, просто я никогда не слышал ничего более гетеросексуального, – пояснил он.

После этих слов у меня не получилось сдержаться – я расхохотался прямо Майло в лицо.

– Я понимаю, как это звучит… – заговорил он оправдывающимся тоном.

Настала моя очередь перебивать. Отсмеявшись, я сказал:

– Я согласен.

– О, я рад! – тут же оживился он.

– Но в Канаду для этого возвращаться не хочу.

– Я могу переехать в Россию.

– В России нельзя заключить такой брак.

– Так это сейчас нельзя. А через двадцать лет будет можно.

Я с сомнением покосился на Майло.

– Я бы не был так уверен.

– А я уверен. Быть ублюдками уже давно не в моде.

– У нас в России своеобразная мода.

– Но у любой моды бывают законодатели. – Майло подмигнул мне.

На парковку подъехало такси, привлекая наше внимание протяжным гудком. Ваня, закрыв уши, опять заплакал, а мы с Майло торопливо начали прощаться. Он крепко обнял меня за плечи, велел писать каждый день, пригрозил прилетать в Россию на каникулах. Я вспомнил опасения родителей насчет закрытия границ, но озвучивать их не стал. Обняв Майло в ответ, пообещал, что буду писать и не потеряюсь.

Мы со Славой под монотонный гундящий звук, издаваемый Ваниным ртом, загрузили вещи в багажник. Папа, усаживая брата на заднее сиденье, устало заметил:

– Ваня, по-моему, сигнал был не такой ужасный, как ты пытаешься показать.

– Откуда тебе знать, какой он был! – обиженно возражал тот.

– Но теперь же никто не сигналит, не шумит. Чего ты плачешь?

– Я хочу колу-у-у-у, – с новой силой завыл Ваня.

Я, замявшись возле открытой двери, спросил:

– Может, мне сбегать в магазин?

– Не надо, – вздохнул Слава, обходя машину, чтобы сесть на место рядом с водителем. – Поговори с ним о чем-нибудь.

Когда я сел рядом с Ваней, он уже не так сильно плакал, но зло зыркал на меня мокрыми глазами. Подумав, какие у нас могут быть общие темы для разговора, я спросил:

– Ты помнишь, как я читал тебе текст про Шмуля, пока ты был в больнице?

– Про кого? – поморщился Ваня.

– Про Шмуля.

– Идиотское имя, – ответил он и отвернулся от меня к окну.

Вздохнув, я тоже отвернулся, глянув в окно возле себя: Майло, стоя на бордюре, провожал машину взглядом. Я смотрел на него, пока мы не выехали с придомовой территории и его маленькая фигурка не скрылась среди высоток.

Я очень консервативен в том, что касается самолетов: считаю, это противоестественно для человека – летать. Мое тело обыкновенного подростка не было создано для поднятий на десятикилометровую высоту, чтобы под огромным давлением разгоняться до скорости тысячи километров в час. В такие моменты мои вестибулярный аппарат, мозг, желудок и нервная система вступают в какой-то неведомый сговор: приступы тошноты и головокружений лишь ненадолго уступают приступам панических атак, и это мучение продолжается весь полет, сколько бы часов он ни длился.

Льва всегда это бесило. Он говорил, что я выдумываю проблемы, накручивая самого себя до такого состояния. Если меня что-то и отвлекало в самолете, так это его лекции на тему «Прекрати истерить, с тобой не происходит ничего страшного».

Короче, если бы я полетел один, уверен, мне бы довелось стать первым в истории пассажиром, который умудрился выйти из самолета на ходу. Присутствие Славы и Вани значительно облегчало ситуацию, но я все равно расстраивался, что некому будет читать мне лекции – Слава к моим страхам относился гораздо гуманней, но в этом был и минус: негативные эмоции лучше всего перебиваются другими негативными эмоциями большей силы – например, если сидеть и злиться на Льва за то, что он дурацкий, неэмпатичный и ничего не понимающий отец, полет пройдет легче.

Но я зря переживал: Слава тоже смог обеспечить меня зарядом обиды и раздражения – хватило на оба полета с учетом пересадки.

Мы сдали багаж и, пройдя пограничный контроль, оказались перед рамками металлодетекторов, где дружелюбная работница аэропорта попросила нас опустить ручную кладь на ленту рентген-сканера. До той минуты я, как дурак, ни о чем не беспокоился, потому что просто забыл: пока мы ехали в такси, я думал, что смогу покурить где-нибудь в туалете, но там везде были предупреждения No smoking и висели датчики дыма. Я решил, что где-то все-таки должно быть место для курения, и уже был готов отправиться на его поиски, но следом за мной в туалет зашел Ваня и опять начал ныть: на этот раз из-за того, что не дотягивается до писсуара, но хочет писать не в кабинке, а в писсуар «как нормальный взрослый человек». Тогда я сказал ему: «Ну, значит, ссы в штаны», и после этого он закатил настоящую истерику, как трехлетка в отделе игрушек. Тут еще пришла уборщица – такая милая невысокая женщина средних лет с косынкой на голове – и давай смотреть, как я уговариваю Ваню пописать, а он упирается. Я подумал: «Ну хорошо, что она русский не понимает, хоть не так стыдно». А она вдруг выдает, тоже на русском: «Я могу подставку под ноги принести». Я удивился, сказал: «Давайте». И меня так обескуражила эта ситуация, что я вообще забыл про травку в рюкзаке. Мне стало до странности неприятно, что она работает уборщицей, и еще обидно, как за свою маму, хотя я ничего о ней не знал.

Вот о чем я вспоминал в пункте досмотра, стоя перед лентой с вещами.

Молодая девушка-досмотрщица не сводила с меня глаз, недобро улыбаясь (или мне так показалось). Возможности вытащить травку, кинуть ее на пол и пнуть от себя, типа так и было, не предоставлялось. Надеясь на чудо, я аккуратно опустил рюкзак на ленту, и он уехал, скрылся за темными шторками.

Когда я перехватил его с другой стороны, постарался тут же смыться, но девушка мягко попросила:

– Сэр, откройте рюкзак, пожалуйста.

Меня впервые называли «сэром». Прикидываясь дурачком, я открыл только верхний, самый большой отдел.

– Боковые карманы тоже, пожалуйста.

Я заметил, как Слава и Ваня, уже пройдя досмотр, встали чуть в стороне, по левую руку от меня.

Стараясь унять дрожь в пальцах, я открыл замки на всех карманах. Девушка заглянула в них по очереди и, конечно, вытащила пакетик с характерными грязно-зелеными шариками – ни с чем не перепутаешь.

Я понял, что это конец. Сейчас она скажет в рацию: «Охрана, сюда», или: «Вызовите полицию», или: «У нас тут пятнадцатилетний дилер-наркобарон».

Но раньше, чем девушка успела что-либо сказать, в наше молчание вклинился Слава:

– Это мое.

Я удивленно посмотрел на него. Но девушка и бровью не повела, только сообщила Славе:

– У вас международный перелет, сэр. Провоз марихуаны допускается только на внутренних рейсах. Мне придется это изъять.

– Конечно, – кивнул Слава. – Извините, я не знал.

Девушка положила пакет с травой в тот же контейнер, куда изымали бутылки с водой и пилочки для ногтей. Пожелав счастливого пути, она указала нам на зал ожидания. Выдохнув, я закрыл карманы рюкзака и пошел вслед за Славой, радуясь, что никто не вызвал полицию.

Когда мы переступили порог зала ожидания, папа с плохо скрываемым раздражением сказал:

– Даже не знаю, гений ты или идиот. Во-первых, как? Во-вторых, зачем?

Я молчал, нервно кусая губы. Было бы унизительно признаваться, что я использовал Ваню, тем более брат стоял рядом и наблюдал эту неприятную сцену.

– Ну? – поторопил меня Слава с ответом.

– Давай просто сойдемся на том, что я идиот, – попросил я, устало опускаясь в мягкое кресло.

Слава и Ваня сели по бокам от меня, и я почувствовал себя зажатым.

– Майло тебе помог? – с разочарованием в голосе спросил папа.

Я активно замотал головой:

– Нет, нет, он вообще ни при чем, клянусь. Он хороший.

– Тогда кто?

Я молчал, чувствуя на себе внимательный взгляд Вани. Мне вдруг подумалось, что он догадался и что он разочарован. Но я не хотел, чтобы и ему за меня влетело – наверняка Ваня был проинструктирован насчет телефона и, если ситуация вскроется, его тоже могут наказать, – поэтому я твердо решил не признаваться.

Слава, отчаявшись дождаться ответа, сказал:

– Мне казалось, что тебе лучше, что ты вообще перестал об этом думать.

– Так и было, – искренне ответил я.

– Ты притащил траву в аэропорт, – напомнил он мне. – Я даже не могу понять, что меня больше бесит: что это трава или что это настолько тупо.

– Я просто забыл про нее…

Мне хотелось объяснить ему, что это, наоборот, хорошо, ведь как бы я забыл, если бы у меня без перерыва выкручивало суставы и болела голова? И только я набрал в легкие побольше воздуха для этого длинного объяснения, как Слава сказал:

– Видимо, Лев прав.

Я будто сдулся. Воздух из легких мигом пропал.

– Насчет чего? – хрипло спросил я.

– Насчет твоего состояния. И насчет того, что´ с этим делать.

– Что с этим делать? – спросил я еще глуше.

– Узнаешь, не сомневайся, – холодно ответил папа.

Мне не понравился его тон.

– Что за интрига?

Слава поднялся, прошел к журнальному столику, расположенному в самом конце нашего ряда кресел, взял занудный журнал про авиацию, вернувшись, сел возле Вани (а не возле меня, как было до этого) и начал читать с таким видом, будто нет ничего интересней в этом мире, чем строение фюзеляжа. Он не разговаривал со мной ни до полета, ни во время, ни в моменты пересадок – вообще. Я тоже с ним не разговаривал, чувствуя себя чужим в собственной семье – как будто я таскаюсь за двумя незнакомыми людьми, а они уже не знают, как от меня отделаться.

Зато злость и обида оказались сильнее страха перед полетами, и вместо тревожных мыслей в голове крутилось что-то вроде: «Вот же они все суки, бесит, ненавижу, никто меня не любит», и это помогало стойко сносить перепады давления, неприятные наклоны, повороты и турбулентность. Свернувшись калачиком в кресле, я старался уснуть, но злость была не только сильнее тревоги, но и сильнее сна. Так что я не спал больше суток – ровно столько в сумме заняла дорога домой.

Когда самолет, идя на снижение, вынырнул из-за облаков, внизу показалась Россия – ни с чем не перепутаешь. Серо-бело-коричневые невысокие дома, расставленные в хаотичном порядке, соседствовали с единичными стеклянными высотками – образцами безвкусицы. Зато границы города легко угадывались благодаря густому лесу – будто кто-то нарисовал их насыщенным зеленым маркером.

Маленькая девочка, сидящая позади меня, сонно спросила у мамы, почему река похожа на лужу. Та невесело ответила:

– Потому что она грязная.

Я не удержался от улыбки.

Может, если у меня получается любить Россию такой, какая она есть, не так уж все и плохо с моим умением любить?

Часть II

Россия

Наказание

Пока мы шагали по телетрапу в здание аэропорта, я считал удары сердца: они отдавались в ушах – раз-два-три-четыре, – ровные и ритмичные, как секундная стрелка на часах. После прохождения паспортного контроля и получения багажа «стрелка» сбилась: от Льва нас отделял один коридор, в конце которого виднелся указатель: «Зал прилета международных линий». Я зажмурился от нахлынувшего страха, щекам стало жарко, стук в ушах заглушил все остальные звуки. Я сделал глубокий вдох, медленно выдохнул через нос, стараясь не выдавать своего напряжения. Слава и Ваня за это время ушли вперед меня.

Я посмотрел им вслед. Один коридор. Не очень длинный – может, шагов пятьдесят. Что можно успеть, пока проходишь пятьдесят шагов? Так или иначе, после полета длиною в сутки этот коридор – единственное, что позволяло выиграть время.

Нагнав Славу, я нервно окликнул его:

– Пап…

Он молча посмотрел на меня: что, мол?

– Пожалуйста, можешь не рассказывать ему, что случилось?

– С какой стати? – не понял Слава.

– Это была случайность. Я не курил весь этот месяц. Правда.

Слава просто пожал плечами.

– Я тебе не верю.

– Да почему?

Он покосился на Ваню, словно не хотел отвечать при нем, но, когда мы дошли до указателя с поворотом, остановился и все-таки сказал:

– Потому что ты постоянно врешь. Я вообще тебя не понимаю. Сначала ты говоришь: «Папа, я хочу, чтобы ты был счастлив», а потом проносишь с собой в аэропорт траву. Знаешь, как это выглядело после месяца домашнего ареста, в течение которого я не сводил с тебя глаз? Как демонстративная издевка, мол, посмотри, насколько мне плевать на твои наказания…

– Нет, это было не то!.. – попытался перебить я, но Слава продолжал:

– Все, что ты делаешь, противоречит тому, о чем ты говоришь. Ты ни капли не пытаешься помочь мне быть счастливым. У меня такое ощущение, что я тебя вообще не знаю, я как будто живу с чужаком. Вот почему я захотел вернуться – я устал от этого ощущения, я устал бороться с тобой один, я устал быть человеком, в которого ты меня превращаешь, – в какого-то долбаного тирана, которым я никогда не был.

Я криво улыбнулся.

– Поэтому ты привез меня к настоящему тирану?

Слава рассердился еще больше.

– Вот опять они, твои манипуляции. Или Лев – твой любимый папа, с которым тебя нельзя разлучать, или «настоящий тиран», к которому ты боишься вернуться. Определись уже.

– Не могу определиться, – негромко ответил я. – Потому что он меня то бьет, то любит. Так что это ему, а не мне надо определяться.

Слава ничего не ответил, снова взялся за ручку чемодана и, коротко кивнув Ване, повернул по направлению указателя. Я с нотками злорадства подумал: нечего сказать, значит, я прав. Но победы в таких спорах стали приносить мне непродолжительное удовольствие – я вспоминал, что это не футбол, и расстраивался еще сильнее.

Хорошо, что с нами был Ваня. Не представляю, в каком болоте из неловкости и неуютности нам пришлось бы болтаться, если бы брат, завидев Льва издалека, не побежал к нему с радостным криком: «Папа!» (что-то новенькое – он не называл его раньше папой).

Запрыгнув на Льва с цепкими объятиями, Ваня чуть не снес его с ног.

– Эй, ты тяжелый вообще-то! – шутливо возмутился Лев, мягко опуская Ваню на пол.

Они обнялись уже спокойнее – папа, закрыв глаза, прислонился губами к Ваниной макушке, и они стояли так очень долго.

Лев не изменился с нашей последней встречи, хотя я почему-то опасался, что он заплохеет от одиночества: станет нездорово худым, уставшим и неопрятным (что, конечно, звучит фантастически, но порой в голову лезло худшее). Но он был прежним, с жесткой улыбкой, с холодным взглядом, одетый с иголочки: классическое пальто, темный джемпер, под которым угадывался белый воротник рубашки, брюки со стрелками. Я подумал, если прижаться к нему, как Ваня, можно почувствовать запах сандала – таким на моей памяти был его любимый парфюм.

Лев, разомкнув объятия, негромко сказал Ване:

– Я очень скучал. Рад видеть тебя таким.

– Последний раз ты видел меня в коме? – вдруг спросил Ваня.

Мы со Славой напряглись: он никогда не поднимал эту тему раньше.

– Да.

– Я был страшный?

– Нет. Но мне все равно было страшно.

Удовлетворенный ответом, Ваня шагнул в сторону, и настал момент неловкого цепенения и опускания взгляда в пол. Во всяком случае, когда Лев посмотрел на меня, я именно так и поступил: оцепенел и потупился.

Он спросил:

– А ты не хочешь обняться?

– Хочу, – сказал я, но не двинулся с места.

Лев даже не шелохнулся, ожидая первого шага с моей стороны. Я потянулся к нему, но все движения давались тяжело, словно против воли. Тогда он шагнул навстречу, и мы коротко обнялись, совсем не так, как они с Ваней. Я хотел тут же отступить назад, но Лев вдруг повернул мое лицо к себе.

– Что у тебя с глазом?

– Что? – не понял я.

– Вот тут, – он провел пальцем по краю глазницы. – Ты ударился?

Я думал, что сильнее нервничать уже невозможно, но меня обдало вторым паническим приливом. Там, над веком, был светлый затягивающийся рубец – едва заметный, если не приглядываться.

Пока я лихорадочно придумывал легенду о том, как глупо не вписался в поворот, Слава, вдруг оказавшись рядом, сказал:

– Он подрался с моим парнем.

Я думал, Лев, удивившись, переспросит: «Подрался?» – ведь это даже звучит забавно, но он переспросил:

– С твоим… кем?

Он отпустил мое лицо, и я отошел на пару шагов назад – на всякий случай.

– С бывшим парнем, – невозмутимо повторил Слава, будто бы не замечая, как очертились скулы на лице Льва. Не к добру.

Мы с Ваней инстинктивно подошли ближе друг к дружке, он сжал мои пальцы в своей ладони. Я, стараясь его подбодрить, сжал в ответ.

Лев кивнул, делая вид, что ему все равно. Получалось очень плохо.

– Значит, у тебя там был парень.

Слава усмехнулся.

– Это все, что ты хочешь обсудить в контексте этой ситуации? А почему наш сын бросается на людей, тебе не интересно?

– Почему? – спросил Лев таким тоном, что сразу было понятно: ему неинтересно.

Слава тоже это почувствовал. Дурацкая получалась встреча после долгой разлуки.

– Ты вообще не изменился, – почти шепотом сказал Слава, разворачиваясь в сторону выхода и увлекая чемодан за собой – тот агрессивно застучал колесами по кафельному полу.

Мы с Ваней оказались как между двух огней: то смотрели вслед Славе, то растерянно оборачивались на Льва. Брат, сунув указательный палец в рот, зубами отдирал от него заусенец – тоже что-то новенькое.

Наконец Лев внес хоть какую-то ясность:

– Ладно, на выход.

Он помог Ване с чемоданом, и мы двинулись следом за Славой, хотя я отчего-то думал, что папе не хочется, чтобы мы за ним шли. Но куда еще идти?

После канадской зимы сибирская застала меня врасплох: едва мы прошли через раздвижные двери аэропорта, как меня обдало ледяным ветром с мелкой снежной крупой, режущей по щекам. Я плотно застегнул куртку, совсем неподходящую для такой зимы (в России она считалась «осенней»), и спрятал лицо в высокий воротник. Мы снова оказались рядом, все вчетвером, возле парковки для такси.

Оставалось внести последнюю ясность.

– Куда ты поедешь? – наконец спросил Лев.

Слава удивился вопросу.

– Домой, – сказал он.

– Я думал, мы все поедем домой, – встрял Ваня.

Слава покивал ему.

– Да, конечно, домой. Мы – к себе, а Лев – к себе. – Спохватившись, он добавил: – Ну или можете поехать в гости ко Льву, если он не против.

– Не против, – тут же прохладным тоном вставил Лев.

Ваня флегматично сообщил:

– Я поеду ко Льву.

Слава пожал плечами.

– Хорошо.

Все втроем посмотрели на меня – похоже, теперь мне нужно было делать выбор. Я переводил взгляд со Славы на Льва и обратно. Сначала я думал выбрать Славу, потому что казалось нечестным, что он остается один, но потом я вспомнил его слова про чужака в квартире и как ему не нравится быть рядом со мной…

– Я тоже… как Ваня, – сказал я.

– Ладно, – согласился Слава.

Вытащив телефон из кармана, он глянул на экран и обратился ко Льву:

– Позвони мне вечером. Нужно поговорить.

– А ты со мной только по телефону разговаривать умеешь? – едко спросил Лев. – Лично уже разучился?

– Похоже на то, – просто ответил он.

Они, стоя рядом, начали вызывать такси, Слава – на один адрес, Лев – на другой. Ваня, устало опустившись на свой чемодан, вдруг произнес в повисшей тишине:

– Ну и дураки.

Когда мы сели в такси, Лев, обернувшись с переднего сиденья, с пристальным вниманием посмотрел на меня. Я не знал, как расценить его взгляд: осуждение, неодобрение, разочарование? Во всяком случае, на теплую отцовскую любовь не тянуло.

– И как это случилось? – Он кивнул на мое лицо, и я понял, что речь о шраме.

– Он меня ударил, я врезался в косяк.

– Ты ударил его первым?

– Да.

– Когда это произошло?

– В Новый год, когда я вернулся с вечеринки под… – Я замялся, покосившись на водителя. – Короче, я не вовремя пришел домой.

Тяжело вздохнув, Лев от нас отвернулся. Таксист, коренастый лысый мужчина с перстнем «Спаси и сохрани» на пальце, быстро глянув на Льва, весело спросил:

– Что, мальчишки подрались?

– Ага, – нехотя ответил тот, давая понять, что не в настроении разговаривать.

Но мужчина этого не заметил, его уже понесло:

– Понимаю, у меня тоже два сына, второй, правда, постарше вашего мелкого, так они постоянно…

Я надел наушники, заглушая для себя весь остальной мир.

Ехали долго. Я уже и забыл, как это – неубранные дороги, снежные заторы и драгоценные часы жизни, проведенные в автомобильных пробках. При взгляде на бесконечную вереницу аптек, магазинов разливного пива и однотипных вывесок «Овощи-фрукты» моя русская тоска, поселившаяся в душе еще при рождении, наконец почувствовала себя дома.

Квартира, которую снимал Лев, находилась возле городской клинической больницы, где он работал. Еще на подходе к пятому этажу (чертовы хрущевки без лифтов) мы услышали из-за двери пронзительный лай, и Ваня подскочил на месте:

– Это Сэм!

Пока Лев открывал ключом входную дверь, Ваня, опустившись на корточки, лаял и выл в тон Сэм на весь подъезд. Она будто бы отвечала ему.

Оказавшись на пороге, они с собакой кинулись друг на друга: Сэм, поднявшись на задние лапы, развела передние, как для настоящих обнимашек, и Ваня сомкнул руки вокруг ее шеи. Когда Сэм удушливо заскулила, Лев начал их разнимать, напоминая, что с проявлениями любви нужно рассчитывать силу.

– Жиза, – усмехнулся я этому замечанию.

Меня самого собака встретила прохладно: обнюхала и отвернулась.

В квартире были две проходные комнаты: в спальню можно было попасть только через большую гостиную. Я вышел на лоджию, примыкавшую к гостиной, и глянул вниз на машины скорой помощи – они сновали туда-сюда, как игрушечные. Лев зашел следом за мной, остановился рядом, тоже посмотрев вниз. Сказал несколько виновато:

– Надо будет снять другую квартиру, если… если Слава не передумает.

– Я думал, вы помирились, – произнес я, не глядя на Льва. – Столько секретничали по телефону.

– Я тоже так думал.

Посмотрев на него из-под упавших на глаза волос, я несколько укоризненно заметил:

– Зря ты это сказал.

– Что?

– Ну, про парня. Зациклился на этом.

– Еще бы не зациклиться, – хмыкнул Лев.

– Считаешь, он не имел права?

Лев пожал плечами.

– Формально имел, но…

– Но типа все равно только твое и трогать никому нельзя, да? – догадался я.

Лев глянул на меня исподлобья. Холодно произнес:

– Ты забываешься, – и шагнул обратно в квартиру.

Я сказал себе под нос:

– Значит, да…

Быт в квартире Льва был образцово налажен – даже лучше, чем когда мы жили вчетвером. Поверхности сияли от чистоты, одноцветная посуда (иссиня-черная, даже непривычно) аккуратно стояла на подставках, Сэм стала воспитанней – не позволяла себе забираться на диван, не лезла к столу, не пыталась сунуться носом в тарелки с едой. Я и не представлял, до какой степени идеальности могут доходить чистота и порядок под надзором Льва – дома мы, конечно, ему мешали: случайно разбивали посуду, ставили ее неровно, забывали протереть от воды, разрешали Сэм запрыгнуть на диван (Лев этого терпеть не мог, но мы ныли: «Да ладно, она же чистая»). Теперь, видимо, все было так, как в его мечтах.

– Как в операционной, – заметил Ваня, проводя пальцем по столешнице обеденного стола (та тоненько скрипнула).

Я вяло пошутил:

– Видимо, операционная была взята за образец при обустройстве квартиры.

Лев накормил нас курицей с запеченной картошкой и аккуратно поинтересовался, чем мы питались в Канаде. Удивившись вопросу, Ваня пожал плечами.

– Едой.

Помня, что готовка – это маркер Славиной депрессии, я заверил:

– Папа готовил. Все в порядке.

Вечером я рано лег спать: на часах не было даже девяти, но сказывались разница во времени и долгая дорога без сна. Мы разложили диван в гостиной, Ваня включил детский канал на телевизоре и пристроился рядом.

За стенкой, в спальне Льва, слышался глухой голос – я догадался, что он разговаривает со Славой, и поэтому старался уснуть еще быстрее, чтобы Льву стало жалко меня будить ради взбучки.

Но мне не спалось: я только лежал с закрытыми глазами, рассматривая цветастые круги в темном пространстве, – сон не шел. Я слышал, как Ваня повернулся ко мне и спросил:

– А что за история про Шмуля?

Но у меня не было настроения об этом говорить, поэтому я не открыл глаза, прикинувшись, что крепко сплю. Ваня вздохнул и снова отвернулся к телевизору, сделав звук тише.

Потом, наверное, я все-таки ненадолго уснул, потому что в следующий раз вернулся в сознание, когда Лев, тихонько выйдя из спальни, выключил телик, поправил на Ване одеяло (а на мне не поправил) и согнал собаку с дивана.

Отметив это, я снова провалился в глухую бессознательную черноту.

Утром я проснулся рано, но все равно позже Льва – на часах еще не было восьми, а он уже ходил по квартире разодетый, как офисный планктон. Заметив, что я открыл глаза, он похвалил меня:

– Молодец! Иди завтракать.

Я лениво потянулся.

– А можно еще полежать?

– Нет, тебе – нельзя, – спокойно ответил Лев. – У нас с тобой планы на день.

– Какие планы? – напрягся я.

– Это сюрприз.

Меня здорово напугала загадочность его слов, но, с другой стороны, он был спокойным, даже дружелюбным, и ничто не выдавало в нем скрытой злости или желания меня наказать. Страх уже поселился внутри меня, и от этого я все делал медленно: стоял полчаса под душем, замерев в одной позе, как изваяние, пока Лев не начал стучать в дверь и говорить, что меня это ни от чего не спасет («Значит, есть от чего спасать!» – с ужасом понял я), потом, за завтраком, я медленно жевал гренки, запивая их чаем, – но это из-за отсутствия аппетита, а не потому, что я специально тянул время. Но Лев уже потерял терпение и не дал мне доесть, поторопив:

– Все, пошли, мне еще на работу потом ехать.

Пока я обувался и натягивал верхнюю одежду, Лев, растормошив Ваню, скороговоркой его проинструктировал:

– Мы кое-куда уедем, завтрак на столе, через пару часов тебя заберет Слава, не скучай, – и чмокнул.

Когда он шагнул в коридор, я растерянно поднял на него взгляд.

– А со мной что?

– Тебя ждет незабываемое приключение, – почти ласково заверил Лев.

Во дворе дома, недалеко от подъезда, стояло припаркованное такси – рядом с ним нас ожидал Слава. Лев, подталкивая меня в спину, вынуждал подходить ближе и ближе, и Слава, как швейцар, открыл передо мной дверь автомобиля.

– Присаживайся.

Делать нечего – я забрался в салон, коротко кивнув водителю. Слава сел рядом со мной, Лев – вперед.

– Хорошо отдохнул? – по-светски спросил Слава.

– Да, – сдавленно ответил я. – А ты?

– Прекрасно.

Мы так долго ехали, что в какой-то момент закончился город – машина свернула на автостраду, и вдоль дороги потянулось бесконечное заснеженное поле, посреди которого изредка мелькали сосновые и березовые леса. Я ничего не понимал, в голове маячила шутливая мысль: может, родители хотят вывезти меня в лес и убить? Чем дольше мы ехали, тем меньше эта догадка походила на шутку.

Наконец на горизонте появились приземистые дома, и таксист свернул с загородного шоссе: мы оказались на узкой улочке – с одной стороны «Пятерочка», с другой – вереница хрущевок. Проехав еще немного, мы опять свернули – на этот раз водитель заехал на огороженную высоким забором территорию и остановился. Навигатор женским роботизированным голосом сообщил, что мы на месте.

Выйдя из машины, я огляделся: невысокое здание с выбеленными стенами напоминало школу или детский сад, и я нервно уточнил:

– Надеюсь, вы не сдаете меня в детский дом?

На всякий случай я хихикнул, произнеся это, но оба отца посмотрели на меня мрачно и невесело, не оценив юмора. Или это не юмор?..

Слава, кивнув мне, велел идти за ним, и я пошел на негнущихся ногах, чувствуя, что позади неспешно следует Лев. Когда мы обогнули здание, выйдя к центральному входу, я наконец увидел синюю вывеску с государственным гербом: «Областной клинический наркологический дис…».

Не дочитав, я рванулся в сторону, но у Льва оказалась хорошая реакция – он перехватил меня раньше, чем я успел отбежать от них хотя бы на метр. Он крепко держал меня за руку выше локтя, и чем больше я дергался, стараясь вырваться, тем сильнее сжималась его хватка – даже в момент, когда я был уверен, что сильнее уже невозможно, он сжал плечо до такой степени, что я невольно начал плакать от боли (или от обиды, страха, унижения – от всего вместе, может).

Притянув меня к себе, Лев негромко проговорил сквозь зубы:

– Давай ты не будешь позориться еще сильнее?

Он медленно отпустил меня, проверяя, останусь ли я на месте или опять побегу. Я решил остаться. Меня охватили праведный гнев и осознание собственной правоты, и я с жаром заговорил:

– Вы с ума сошли? Я не наркоман!

Слава, вздохнув, потянул меня за рукав куртки.

– Пойдем.

Я пошел, но продолжил настаивать:

– У вас ничего не получится. Я могу отказаться от лечения.

– Не можешь, – с некоторой грустью заметил Слава.

– Могу. Мне пятнадцать. Я знаю закон.

Мы уже шагали внутри здания по темному вытянутому коридору.

– Он не распространяется на наркотическую зависимость, – сообщил Лев.

Я зло к нему обернулся.

– Неправда. Ты специально так говоришь.

– Вот, смотри.

Лев указал на информационную доску, висевшую на стене коридора: там среди листовок о СПИДе и гепатите В висели выдержки из федерального закона «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании». Я бегло прочитал строчки: «Информированное добровольное согласие на медицинское вмешательство в отношении несовершеннолетнего больного наркоманией в возрасте до шестнадцати лет дает один из родителей».

Я хмыкнул, обернувшись на них:

– Специально поторопились, пока шестнадцать не исполнилось?

– Мики, мы действуем не против тебя, а ради тебя, – произнес Слава, снова увлекая меня за собой.

– Да уж конечно.

От осознания, что все происходит на самом деле, что они вот-вот сдадут меня в наркологичку, я вдруг почувствовал себя очень спокойным. Или, вернее сказать, апатичным и безвольным, но все негативные эмоции, все мельтешащие мысли куда-то пропали, осталась только одна: «Оказывается, они могут вот так со мной поступить. Вот это да».

Мы несколько минут провели возле кабинета заведующего отделением, ожидая, когда нас вызовут. Сели на три металлических кресла, соединенных между собой, и я оказался посерединке, между родителями. Не лучшие ощущения в такой ситуации.

Окружающее нас пространство выглядело серо, аскетично сурово: ни рекламы на стенах, ни портрета президента – ничто не позволяло спутать это помещение с чем-то безобидным вроде стоматологии. Если изредка и пестрели какие-то плакаты, то обязательно про СПИД или героин.

Отделение называлось «детско-подростковым диспансерным» – так значилось на позолоченной табличке кабинета, рядом с именем врача-нарколога. Я прочитал его раз десять подряд: «Заведующий Новиков Дмитрий Викторович». Когда стало совсем скучно, начал читать его имя задом наперед.

– Почему ты отпустил его на вечеринку, где он накачался наркотиками? – вдруг спросил Лев, повернувшись к Славе.

– Я должен был запрещать ему проводить время с ровесниками? – вопросом на вопрос ответил тот.

Они общались через меня, и я вжался в спинку кресла, стараясь сделаться совсем незаметным.

– Ты не ответил.

– Что ты хочешь услышать?

– Не знаю. – Лев пожал плечами. – Правду. Что ты отпустил его, чтобы привести в дом того мужика.

Слава опешил.

– Ты хочешь поговорить об этом сейчас? Серьезно?

Я не думал, что буду так рад, когда дверь заведующего откроется и нас со Славой вызовут в кабинет.

Там, за длинным столом, отделяющим нас от седого мужчины в белом халате, и случился момент икс – папе дали толстую пачку бумажек на подпись, я смотрел на них и думал: как странно, что одним росчерком можно распорядиться всей моей жизнью.

Слава, читая бумаги, по ходу задавал вопросы:

– Он попадет на учет?

– На профилактический. Он не связан с государственной базой, и ваш сын будет снят с него в течение года, если, конечно, воздержится от употребления.

Я не удержался от вопроса. Спросил у Славы:

– Это он придумал, да?

Папа, подняв на меня взгляд, ничего не ответил.

– Ну да, в аэропорту ты сказал, что идея была его, – припомнил я.

От Славы, от его соглашательства с любым решением Льва, от этой постоянной оглядки на него я начинал чувствовать усталость.

– Может быть, хуже всех не Лев, а ты.

– Чего? – Слава снова поднял на меня глаза.

– Конечно, я же не твой ребенок, зачем ради меня стараться? Я тебе только мешаю, поэтому ты меня сюда отсылаешь. – Я вздрогнул на последних словах, удивившись подступившим слезам.

– Микит, что за драматизм? – спросил Слава, отложив бумаги. – Это не на всю жизнь. Обычная больница, такая же, как все…

Он наконец начал что-то объяснять, но мне уже было все равно. Я отшатнулся от его руки, пытающейся меня коснуться, и, всхлипнув, сказал:

– Да все нормально. Подписывай. Не люблю навязываться.

Отделение на первом этаже

Когда документы были подписаны, заведующий пригласил в кабинет постовую медсестру и рекомендовал сразу же сдать ей ценные вещи. Ничего ценнее ключей от дома у меня не оказалось, мобильный все еще находился в Славином распоряжении.

Постовая медсестра напоминала восковую статую – бледная, с равнодушным, мимически бедным выражением лица. Глядя мимо меня, она монотонно сообщила:

– В палатах запрещено держать верхнюю одежду, деньги, украшения, нагревательные приборы, холодное или огнестрельное оружие.

Сказав это, она подвинула мне коробочку для «ценных вещей», словно я должен был, как бы спохватившись, выложить пушку или электрический чайник. Я растерянно глянул на нее и пожал плечами – у меня правда не было ничего.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Тогда сейчас проследуем в процедурный кабинет, сразу сдадим анализы.

Она так говорила, как будто анализы мы будем сдавать вместе.

Слава, выйдя в коридор следом за мной, устало проговорил:

– Я привезу твои вещи вечером.

– Ага.

– Что-нибудь еще нужно?

– Что?

– Ну, не знаю, книги, там…

– Ручку и бумагу. Узники пишут собственные книги.

– Больше ничего?

– Любую книгу. На твой вкус.

Позади нас остановилась медсестра, поторапливая своим молчаливым присутствием, и Слава робко сказал:

– Давай, иди. – Он обнял меня за плечи. – Я люблю тебя. Не делай глупостей.

Он поцеловал меня в висок, а я задержал дыхание, чтобы не расплакаться.

– Все будет хорошо. – Слава вымученно улыбнулся. – Мы будем приезжать каждый день.

Он отпустил меня, пропуская вперед Льва – тот тоже коротко, очень сдержанно обнял меня и тут же шагнул назад.

Я быстро развернулся, чтобы не показывать слез, и пошел за медсестрой. Это был странный момент жизни: так внезапно нагрянула правда. До последнего не верилось, что они могут меня сдать.

Процедурный кабинет был выложен из белого кафеля – и пол, и стены. Я сразу подумал, как это непрактично для такого места. Восковая медсестра усадила меня в кресло, похожее на стоматологическое, и взяла кровь из вены. Пока длилась эта процедура, в кабинет зашел молодой парень, тоже в медицинской пижаме, наверное медбрат. В руках он вертел мерный стаканчик, который отдал мне сразу после того, как медсестра достала иголку из вены.

– Вперед, – сказал он, кивнув на деревянную дверь – я не сразу ее заметил, она сливалась с белым пространством кабинета.

– Что? – не понял я.

– Надо пописать.

– А. Окей. – Я поднялся и пошел за деревянную дверь – там действительно располагался туалет.

Вот только медбрат прошел следом за мной, хотя в санузле не было кабинок и присутствие кого бы то ни было еще казалось неуместным. Я вопросительно глянул на него. Он снова повторил:

– Вперед.

– Вы будете смотреть?

– Ага. Таковы правила.

Чувствуя себя крайне неуютно, я прошел к унитазу и отвернулся. Но медбрат, ничуть не стесняясь своей назойливости, прошел за мной и встал так, чтобы хорошо видеть весь процесс. Ничего страннее со мной еще не случалось.

– Вам не неловко? – сдавленно уточнил я.

Он махнул рукой.

– Ты уже третий за утро.

Конечно, при таком пристальном внимании мне понадобилось больше времени, чем обычно, – примерно раза в два. Закончив, я побыстрее застегнул джинсы и, не глядя в глаза, вернул стаканчик медбрату.

– Один из самых унизительных моментов моей жизни, – сообщил я ему.

Он хохотнул.

– Учту твой отзыв.

После этих процедур меня осмотрел врач-терапевт: измерил вес, рост, давление, температуру, посмотрел на язык и оценил «кожные покровы». Потом меня отпустили, и до вечера, пока не пришли результаты анализов, я находился на втором этаже.

Здесь, в отделении, которое между собой медсестры называли «детоксом», пахло грязью, потными телами подростков, болезнью и почему-то старостью. Ребята в основном лежали в палатах, а те, что все-таки ходили по коридору, были болезненно худыми, с шаркающей стариковской походкой, пустым взглядом. Сначала я тоже недолго посидел в палате, но моими соседями оказались трое угашенных парней, и я предпочел выйти. Мысль о том, что я заперт с таким контингентом на пару недель, казалась невозможной. Хотелось плакать: я же не такой, как они, это же видно! Почему это вообще со мной происходит?

К счастью, мука длилась недолго. Другая медсестра, не с этого этажа, с другого, велела мне взять вещи и уйти с ней. Вещей у меня не было, поэтому я прямо так, из коридора, сразу и ушел.

– А в чем дело? – уточнил я, пока мы спускались по лестнице.

– Дмитрий Викторович переводит тебя в отделение реабилитации.

Эта медсестра была ничего, улыбалась и гораздо охотней шла на контакт.

– Что за отделение?

– Обычно пациенты, попадая к нам, сначала проходят лечение на втором этаже – там медикаментозное лечение, детоксикация, снятие ломки. Потом перевод на первый, где начинается реабилитация, то есть психотерапия.

– Значит, меня не будут лечить? – обрадовался я.

– Не будут лечить медикаментозно. – Она интонационно подчеркнула последнее слово. – Только психотерапия.

– Почему так?

– В твоих анализах наркотиков не обнаружено.

– Ну да, – сказал я, будто это само собой разумелось. – Потому что я не наркоман.

Она снисходительно глянула на меня, мол, ну конечно.

Отделение реабилитации выглядело совсем не так, как отделение «детокса». Первое, что бросилось в глаза: хороший ремонт, паркет под ногами, салатовые стены – непривычный цвет для больницы. Пахло лимонным чистящим средством, в коридорах вместо металлических стульев стояла мягкая мебель, из столовой доносился приятный запах свежих булочек. Как и на втором этаже, в палатах не оказалось дверей – фигурный проем был выполнен в форме арки и наличие двери просто не предполагалось. Сразу после вереницы палат шло еще одно помещение – тренажерный зал. Я охнул, увидев его: беговая дорожка, велотренажер, степпер, силовые тренажеры – как будто деньги никто не отмывает. Следом за залом – два кабинета, единственные помещения, которые можно было запереть. На первом было написано: «Тренинговая», и ниже на ручке двери висела табличка: «Соблюдайте тишину, идет психотерапевтический процесс», на втором – «Психолог».

Я удивился пустоте в коридорах и палатах, и медсестра тут же шепотом объяснила мне:

– До семи часов проходит тренинг.

Меня разместили в палате № 3 – за неимением дверей цифру с номером повесили сбоку от палаты, на стене. Пространство оказалось огромным: до ближайшей соседней кровати нужно было сделать не меньше пятнадцати-двадцати шагов. Палата была рассчитана на троих: у каждого свои шкаф, тумбочка и письменный стол.

В полседьмого приехал Слава, привез вещи, пачку листов бумаги А4, ручку и карандаш, «Цветы для Элджернона» и «Жутко громко и запредельно близко». Забрав все это, я злорадно сообщил на прощание:

– Кстати, в моих анализах не обнаружили наркоту.

– Я знаю, – флегматично ответил Слава.

– Я же говорил, что не наркоман.

Он посмотрел на меня с нескрываемой иронией.

– А знаешь, где обнаружили наркоту? В твоем рюкзаке в аэропорту.

«Хоть бы похвалил», – с обидой подумал я, удаляясь вместе с вещами из комнаты для свиданий.

Пока меня не было, закончился тренинг и остальные пациенты высыпали в коридор, разбрелись по палатам. Я почувствовал облегчение от их внешнего вида: большинство ничем не отличались от любого другого ровесника моего возраста. На фоне болезненной худобы одних другие удивляли своим атлетическим телосложением.

У меня был только один сосед, и поначалу я обрадовался, что такую огромную комнату мы будем делить вдвоем. Но оказалось, что этот один стоил целых двух.

Соседа звали Амиром, хотя он не был похож на человека с таким именем: смуглая кожа сочеталась с блондинистыми, почти белыми волосами, светло-голубыми глазами и греческим профилем. Очень интересная внешность и очень сучий характер.

Тумбочка Амира была заставлена газированными напитками в жестяных банках, хотя это было запрещено (и газированные напитки, и хранение пищевых продуктов в тумбочках). Он пил их, вальяжно развалившись на своей кровати с наушниками в ушах, и, опустошив банку, сминал ее и кидал на мою половину. Потом брался за следующую и так за вечер выхлебал три или четыре.

Когда у меня лопнуло терпение, я подошел к нему, вынул один наушник из уха и спросил:

– Ты не планируешь убраться? – имея в виду банки, которые он раскидал по полу.

– А ты не планируешь убраться? – передразнил Амир мою интонацию.

И, похоже, он имел в виду не банки, а меня самого.

Я вернулся к кровати, поднял одну из банок и кинул ее прямо в соседа. Терять все равно было нечего.

Он открыл рот от возмущения, принял сидячее положение, выдернул наушники и кинул в меня эту же банку обратно. После этого я тоже сел – на свою кровать – и мы принялись испытующе друг на друга смотреть. Молча.

Потом я сказал:

– Ты похож на тупую свинью.

– А ты – на педика, – незамедлительно ответил Амир.

– В этом хотя бы нет ничего плохого, в отличие от свиньи.

Эта фраза его особенно задела – он, прошипев что-то типа: «Ах ты…», бросился на меня с кулаками. Но эпичной битвы не случилось: кто-то тут же позвал медперсонал, и парни-санитары во главе с психологом прибежали нас разнимать. По хихиканьям остальных ребят: «Новенькие подрались!» – я догадался, что Амир тут, как и я, недавно.

Оттащив друг от друга, санитары выставили нас перед молодой женщиной-азиаткой в белом халате (у нее-то на бейджике и значилось, что она психолог – Дина Юрьевна). Она оглядела нас таким взглядом, словно планирует вынести приговор, и я почувствовал себя как на эшафоте.

– Обсудим случившееся на завтрашнем тренинге, – коротко сообщила она, развернулась на каблуках и, стуча по паркету, быстро удалилась.

Я выдернул воротник футболки из цепких рук санитара и отошел в сторону. Они, посмеиваясь над нами, тоже разошлись, велев «больше не баловаться». Смерив Амира взглядом, я решил, что хоть кто-то из нас должен поступить как умный человек – собрал смятые банки с пола и отнес их к мусорному ведру.

– Молодец, – противно-елейным голосом сказал он. – Завтра скажу, что они были твои.

– И что будет? – спросил я. Мне правда было интересно.

– Тебя выгонят.

– Вот и славно, – удовлетворительно заключил я, лег на свою кровать и отвернулся от соседа.

Я закрыл глаза, стараясь заснуть, чтобы быстрее наступило завтра и меня действительно отсюда выгнали.

* * *

Тренинговая оказалась просторной, не загроможденной мебелью – только двадцать шесть мягких кресел, выставленных в круг, и странные таблицы на стенах (например, таблица с перечислением эмоций). Когда мы расселись по местам, я сразу вспомнил те дурацкие сцены из фильмов: «Здравствуйте, я алкоголик». Неужели здесь так же придется говорить?

По правую руку от меня сидел парень лет семнадцати, бритый как зэк, оба запястья у него были исполосованы бритвой или ножом – этакая рябь из кроваво-красных порезов. По левую руку пацан был похож на ботаника, в круглых очках, задумчивый, так и не скажешь, что чем-то балуется.

Пока ждали психолога, ребята вели себя сдержанно, переговаривались вполголоса, но шума не создавали – удивительно, потому что в школе, когда учителя не было в классе, мои одноклассники разве что из окон друг друга не выбрасывали.

Потом пришла Дина Юрьевна, села в последнее свободное кресло – нас с ней разделяло три человека – и с улыбкой повторила правила тренинга «для новеньких» (это персонально для меня, значит).

Правила были такие: конфиденциальность («Все, что звучит в кругу, не должно покидать его пределов»), я-высказывания («Каждый говорит только за себя»), принцип доброжелательности («Мы по умолчанию относимся друг к другу с принятием и уважением»). Ну и еще всякие мелочи, мол, нельзя перебивать, нельзя опаздывать, нельзя шуметь. Говорить можно было только по очереди, передавая по кругу небольшую игрушку – фиолетового кота. Это был такой маркер, мол, говорит только тот, у кого в руках кот.

Рассказав все это, Дина Юрьевна посмотрела на меня, и я почувствовал себя в ловушке: ну капец, она что теперь, со мной заговорит?

Она сказала:

– У нас сегодня есть новенький – Микита. Давайте все по очереди с ним познакомимся. Скажите, как вас зовут, почему вы находитесь здесь и как начался ваш день. Начнем с меня…

Она, не переставая улыбаться, сказала то, что я и так знал: ее зовут Дина Юрьевна и она здесь, потому что она психолог. Точнее: «Потому что мне важно помогать вам, ребята, в вашей нелегкой борьбе с зависимостью…», ну что-то такое, бла-бла-бла. День у нее, кстати, начался нормально.

Круг пошел не в мою сторону, а от меня – так что я, к собственной радости, оказался одним из последних говорящих. Остальные ребята представлялись весьма странно.

– Меня зовут Андрей, я здесь, потому что я наркоман. Мой день начался хорошо.

– Меня зовут Саша, я здесь, потому что у меня алкогольная зависимость. День начался не очень, я не выспался.

Ну и так по кругу – все они как ни в чем ни бывало называли себя наркоманами и алкоголиками. Никто не сказал: «Я здесь, потому что меня сдал отец, подписав бумажки», хотя я был уверен, что большинство из них тоже не своими ногами сюда пришли.

Только Амир сказал:

– Я здесь, чтобы маму не расстраивать.

– А почему она расстроится, если тебя здесь не будет? – уточнила Дина Юрьевна.

– Ну, ей важно, чтобы я тут был.

– А почему?

Ему явно не хотелось отвечать, и он бубнил себе под нос:

– Лечился типа…

– От чего? Ты болеешь?

– Нет.

Мне стало неловко и стыдно, словно это меня допрашивали, а не Амира, и я выдохнул с облегчением, когда Дина Юрьевна пощадила его, разрешив передать фиолетового кота следующему парню.

В конце концов очередь неизбежно дошла до меня, и я физически ощутил, как двадцать пять пар глаз вперились в меня одного. Я посмотрел на игрушку в своих руках: кот был мягким, синтетическим, типа «антистрессовым» – с мелкими шариками внутри. Поерзав на стуле, я не своим голосом произнес:

– Меня зовут Микита…

После того как психолог допрашивала Амира, я побоялся сказать, что нахожусь здесь из-за Славы, и поэтому неловко замолчал. Дина Юрьевна, видимо, решила, что я забыл вопрос, и любезно напомнила:

– Почему ты здесь?

Под ее пристальным взглядом я вжался в кресло и помотал головой.

– Я не наркоман.

Эта моя реплика вызвала сдавленные хихиканья у остальных ребят. Дина Юрьевна их одернула:

– Так, не смеемся. Можно подумать, вы в первый день говорили что-то другое.

Я понял, что они все считают меня неосознанным нариком с нулевой рефлексией, и, уязвленный этой догадкой, я чуть ли не с гордостью произнес:

– Я девять месяцев прожил в Канаде, шесть из них курил легализованную марихуану.

Когда я это сказал, мне правда стало легче. Я с вызовом окинул взглядом всех остальных: очевидно же, что я не такой, как они, я не нарушал закон и не курил что попало.

– В Канаде марихуана легализована для пятнадцати-летних? – как бы между прочим уточнила психолог.

Я показал ей игрушку в своей руке.

– Фиолетовый кот у меня.

Дина Юрьевна улыбнулась.

– У меня есть право задавать вопросы.

– Значит, на вас правила не распространяются?

– Значит, для психолога они несколько расширены. Ты хочешь что-нибудь добавить? Как начался твой день?

– Нормально, – буркнул я, передавая игрушку парню-очкарику.

Когда все закончили эту дурацкую перекличку в стиле анонимных алкоголиков, Дина Юрьевна, получив кота обратно, спросила, есть ли у «круга» (так она называла нас всех вместе) какой-то запрос – ну типа тема для обсуждения, которую мы хотели бы предложить.

Веснушчатый парень, сидящий ровно напротив меня, поднял руку – от этого движения из-под короткого рукава футболки показался мощный бицепс. Я было обрадовался, что никто не вспоминает про нашу драку с Амиром, и уже внутренне успокоился, но не тут-то было.

Парню передали кота – это делалось строго по кругу, нельзя было перекидывать игрушку или вставать за ней, – и, получив его, он сказал:

– Я бы хотел услышать историю Микиты.

Я вздрогнул, когда прозвучало мое имя. Мне стало по-предобморочному плохо: какая еще, блин, «история»?

Дина Юрьевна, как мне показалось, пришла на выручку. По крайней мере, она спросила:

– А почему тебе важно услышать историю Микиты, Денис?

Я подумал, что теперь мы переключимся на странные вопросы Дениса, и немного успокоился. Он ответил:

– Мне показалось, в том, как Микита говорил про Канаду и легализованную марихуану, было высокомерие. Это прозвучало так, словно его зависимость чем-то отличается от нашей, будто она лучше, правильней, что ли.

Дина Юрьевна обернулась на меня.

– Хочешь что-нибудь ответить? Ты это имел в виду?

Потирая нос, я сказал:

– У меня вообще нет зависимости.

Все опять издали какой-то странный звук, то ли хмыканье, то ли смешок. Денис спросил:

– Ладно, допустим, но почему ты начал курить? Можешь рассказать?

Он передал кота обратно, и тот снова заходил по рукам, пока не оказался у меня. Я растерянно глянул на игрушку, а психолог – на меня.

– Ты готов поделиться?

– Нет, – тут же ответил я.

– Хорошо.

Я выдохнул, поняв, что она не собирается настаивать. Обведя круг взглядом, Дина Юрьевна спросила:

– Может, кому-то другому хочется поделиться своей историей с Микитой? Показать, что здесь безопасное пространство для высказывания. Может быть, начнешь, Денис?

Он кивнул, и я опять передал кота очкарику, а тот – дальше.

Чтобы не нарушать правило конфиденциальности, я не буду пересказывать, кто и что поведал, но истории были одна хуже другой, начиная от «да я не хотел, но меня парни заставили» и заканчивая родителями, которые сами подливали семилетнему ребенку водку, чтобы тот спал и не мешался под ногами. Очкарик, сидящий возле меня, тоже разошелся, толкнул вдохновенную речь о том, как любит свою маму, но мучает и понимает, что мучает, но он вырыл себе уже такую яму позади, что полшага назад – и все, упадет в бесконечную кромешную бездну…

А один парень, назову его Клык, потому что у него на шее висела подвязка с клыком, оказался тем еще ублюдком. Если к остальным у меня по ходу повествования пробивалась легкая брезгливая жалость, то он меня просто вывел из себя.

– Я рос в деревне, – гнусаво говорил он, – нас там было всего пять пацанов моего возраста, и у всех бати – алкаши, а у кого бати не было, у того дед был алкаш, ну и все такое… Ну и мы, короче, тоже пили, лет с пяти, наверное… Ну и, короче, один раз я напился, а мне тогда девчонка нравилась, ну, из восьмого класса, а я был в десятом, ну, короче, ее звали Марина, и я, в общем, пьяный ее того…

– Чего? – не сдержался я от вопроса, хотя так было нельзя.

Ничуть не смутившись, Клык продолжал:

– Ну трахнул я ее короче, типа она была против, но на самом деле нет, и ее батя написал на меня заяву, меня вызвали в ментовку и сказали, ты типа или в тюрьму сядешь, потому что изнасилование – это типа особо тяжкое, или мы тебя определим вместо этого на лечение в наркологичку, ну и, короче, я тут.

Чем дольше я его слушал, тем выше у меня поднимались брови – сами по себе. Когда он закончил, меня, конечно, прорвало:

– В смысле, ты тут вместо тюрьмы отсиживаешься, что ли?

– Микита, если ты хочешь высказаться, подними руку, – напомнила мне Дина Юрьевна.

Но мне уже было пофиг на ее правила.

– Вам самой-то норм? – накинулся я уже на нее. – Он вообще-то жизнь девочке сломал!

– Микита, мы никого здесь не осуждаем, – заладила она. – Это безопасное пространство.

– Да как вы можете называть безопасным пространство, в котором сидит насильник?! – Я сам не заметил, как вскочил и начал орать на нее.

– Сядь, пожалуйста.

Дина Юрьевна тоже встала со своего места, попыталась взять меня за плечи, но я вывернулся и юркнул под ее рукой – на выход. Оказавшись в коридоре, я заметил, как подскочила постовая медсестра, будто готовая схватить меня в одиночку, но Дина Юрьевна крикнула:

– Не надо, оставьте его!

Медсестра растерянно опустилась на место.

Я забежал в свою палату, с разбегу упал на кровать и ткнулся лицом в подушку – хотелось плакать, но слез не было, и изо рта вырывались только отрывистые судорожные вздохи.

«Ничего, – думал я, утешая самого себя. – Вчера драка, сегодня вот это, завтра меня точно выгонят отсюда, и больше никаких тупых вопросов».

Ужасно тупая ситуация

Следующим утром, сразу после завтрака, Дина Юрьевна вызвала меня в свой кабинет. Я шел к ней с торжествующей радостью, представляя, как она скажет, что терпеть мое безобразное поведение она не намерена и я отправляюсь домой.

Я думал, это случится сразу после тренинга, но за весь вечер ко мне так никто и не подошел. Даже когда я не вышел к ужину, никто не стал настаивать, хотя я слышал, как медсестры шептались обо мне («А он что?» – «Сказали не трогать».). Амир, вернувшись в палату, попытался еще раз пойти на конфликт, назвав меня истеричкой, но, не получив никакой реакции, тут же сдулся.

Теперь же он завистливым взглядом провожал меня до кабинета психолога, где должно было случиться мое освобождение. Я знал, что Амиру тоже хочется домой, но, похоже, что бы он ни делал, это чудесным образом никем не замечалось.

Кабинет Дины Юрьевны оказался в три раза меньше, чем наши палаты, и действительно выглядел частью государственной больницы: выбеленные стены (маркие, если прикоснуться), на потолке желтые пятна, под ногами дырчатый линолеум. В небольшое квадратное помещение вмещались только письменный стол и два мягких кресла с журнальным столиком. Кресла стояли друг против друга, столик – между ними. На них она мне и указала, предлагая сесть. Я послушался.

– Поговорим? – с улыбкой спросила она, располагаясь напротив.

Я криво улыбнулся.

– А есть тема для разговора?

– Я бы хотела поговорить о том, что произошло вчера на тренинге.

Стоило признать очевидное.

– Я наорал на вас.

– А почему?

– Потому что в одном кругу с нами сидел насильник.

– И какие чувства у тебя это вызвало?

Я посмотрел на нее как на дуру. Удивительно, что у нее это никаких чувств не вызывает.

Вздохнув, я терпеливо принялся объяснять:

– Я представил, какая жизнь теперь будет у той девочки, с которой он это сделал.

– Какая?

– Ну… – Я замялся, удивившись, что она задает такие вопросы. – Не знаю… Наверное, у нее будет какая-нибудь психологическая травма.

– Как она будет проявляться?

– Вы же психолог, вам виднее.

– А ты как думаешь? Раз уж ты сам об этом заговорил.

Я опешил от того, как она все обставила: позвала меня в кабинет, начала задавать дурацкие вопросы, а теперь оказалось, что это я сам о чем-то там заговорил.

Я поморщился.

– Почему мы обсуждаем психологические травмы какой-то девочки?

Дина Юрьевна пожала плечами как ни в чем не бывало.

– Я не знаю. Как думаешь – почему?

Я начал злиться.

– Блин, вы так зеркалите вопросы, что создается ощущение, будто весь этот разговор начал я, а не вы.

– А разве его начала я?

– Это вы начали про того типа со мной разговаривать.

– Нет, я спросила, почему ты накричал на меня, но про насилие и девочку заговорил ты.

– Вы издеваетесь?

– Нет, – сказала она с таким видом, как будто издевается.

Я начал срываться на крик:

– Просто отправьте меня домой и прекратите выносить мозг со своими насильниками, девочкой и прочей хренью!

– Что ты сейчас чувствуешь? – внезапно спросила она.

От злости я на секунду перестал понимать, где я и что происходит, сплошное туннельное зрение: вижу только лицо психолога и ее рот, который, беззвучно открываясь, произносит вопросы, но голос не совпадает с шевелением губ, как в плохо дублированном фильме. Ее вопрос вернул меня к реальности, зрение прояснилось, я почувствовал кресло под своим телом, мокрые (мокрые?) подлокотники под ладонями. Судорожно заелозив по ним пальцами, я промямлил:

– Не знаю.

И, только сказав это, почувствовал, что плачу, что мое лицо тоже стало мокрым, а еще, наверное, раскрасневшимся и злым, но хорошо, что в кабинете не было зеркал. Дина Юрьевна пододвинула ко мне подставку с салфетками, но я не притронулся к ним, потому что реветь в тряпочку при этой женщине было бы уж совсем унизительно. Так что я по-брутальному вытер глаза рукавом, сделав вид, что вовсе не плакал.

– Что тебя так расстроило в нашем разговоре? – негромко спросила Дина Юрьевна.

– Что вы задаете тупые вопросы, – просипел я не своим голосом.

– Тупые вопросы расстраивают тебя до слез?

– Да, – буркнул я – и сам понял, как смешно звучу.

Вздохнув, она заговорила совсем мягко:

– Микита, я хочу тебе помочь, и я не хочу отправлять тебя домой, потому что это будет значить, что ты безнадежен, а это не так. Но чтобы помощь была эффективной, ты должен попробовать мне доверять. Здесь, в этом кабинете, ты можешь рассказать мне что угодно, и я не буду посвящать в это остальных ребят, не буду пересказывать врачам, не стану обсуждать с твоим отцом. Я здесь не для того, чтобы разбалтывать другим твои секреты.

Я поднял на нее мокрые глаза.

– А зачем вам мои секреты?

– А тебе самому они зачем? – неожиданно спросила она.

Я усмехнулся. Хороший вопрос. В книге «Жутко громко и запредельно близко», которую принес почитать Слава, главный герой описывал душевные страдания как «гири на сердце». Я вдруг задумался: секреты – это, наверное, тоже гири на сердце.

Поерзав в кресле, я сказал:

– У меня вчера в кругу спросили, как я начал курить, а я не ответил…

– Так… – Дина Юрьевна тоже поерзала, садясь удобней.

– Наверное, я могу ответить сейчас.

Это случилось полгода назад, в день свадьбы моих родителей.

(Я думал, тут она спросит, почему мои родители заключили брак только полгода назад, но вопроса не последовало, и, выдержав паузу, я продолжил.)

За пару месяцев до этого мы переехали в Канаду, и все сразу пошло наперекосяк. Хотя и до этого было не очень, по крайней мере у меня. Панические атаки там всякие, желание умереть… Ну, вы, наверное, в курсе, вся такая подростковая хренотень, у меня она тоже была. Этот переезд настроения мне не прибавил, хотя все такие: «О‐о-о, Мики, мы не понимаем, почему ты не хочешь уезжать в лучшую страну на планете из этой дыры…»

– Кто «все»? – уточнила Дина Юрьевна.

– Ну, родители, одноклассники, Ярик этот…

Она кивнула.

– Понятно. Продолжай.

Я не хотел уезжать, потому что… Блин, я каждый день шел на уроки, и у меня были панические атаки. У меня были панические атаки в автобусе, в метро, в школе, дома, во сне, перед сном, после сна – всегда. Я думал: как бы протянуть еще один день и не вздернуться нахрен из этой жизни. А они мне такие: «Мы уезжаем в Канаду». Так а мне какая разница, где я буду просыпаться с мыслью, как бы сегодня не вздернуться, – дома или в Канаде? Дома хотя бы все привычное, понятное, я уже к тому времени научился не вздергиваться дома, а в Канаде – все заново.

– Родители знали, как ты себя чувствуешь?

– Знали.

– Они тебе помогали?

– Да, – не без иронии произнес я. – Отец силой засунул в меня таблетки, было очень любезно с его стороны.

Это все просто предыстория, чтоб вы понимали, в каком состоянии я уехал в эту сраную Канаду. Между мной и родителями в этом вопросе была принципиальная разница: они хотели построить новую жизнь, а я даже старую жизнь не вывозил, куда еще одну? Короче, ладно.

Началось все сразу не очень, они принялись цапаться в первый же месяц: из-за денег, из-за работы, из-за всякой херни, мол, кто-то че-то там не так сказал, не туда посмотрел в 2006-м, козел такой-растакой, ну понятно, да?

Вот. И в одной такой перепалке мой отец… (Я запнулся, подбирая слова.) В общем, он ударил по лицу моего… мою… короче, другого… родителя.

(Дина Юрьевна не перебивала, и я, набрав больше воздуха в легкие, продолжил.)

Все это случилось за несколько дней до свадьбы, и ругаться после этого они стали еще больше. Никому дела до моих панических атак не было, за тем, пью я таблетки или не пью, уже давно никто не следил – я их, кстати, не пил, выплевывал, но все равно обидно, родители до сих пор не в курсе, что все колеса оказались в сливе раковины. Но в любом случае в России они хотя бы пытались, психологов искали, разговаривали там со мной, а в Канаде зациклились сами на себе, на своих отношениях, на своих проблемах, даже чисто формально не спрашивали, как дела. Я в день свадьбы сорок минут просидел в ванной, прячась от всех, но они моего отсутствия даже не заметили. Я пришел на эту идиотскую свадьбу, и единственный чел, который обращал на меня внимание, был другом моего отца.

Вы так улыбнулись, не думайте, что это какая-то хорошая история. Он не по-хорошему обратил внимание, я ему понравился, ну типа он… гей, наверное, я не знаю. А может, вообще тот, кто заводится от подростков. Короче, он начал ко мне яйца свои подкатывать весьма недвусмысленно, а я не гей и уж тем более не балдею от сорокалетних, но почему-то мне все равно это было приятно. Хотя я правда не гей. Честно.

– Я верю, – кивнула Дина Юрьевна.

– Хорошо.

Ну так вот. Он начал звать меня погулять с ним, я сначала пошел в отказ, потому что это странно было, но потом сам за ним увязался, не знаю почему. Это глупо, наверное. Я ему наврал, что мне шестнадцать. А потом родителям наврал, что буду у родственников, родственникам – что приду попозже. Короче, говоря откровенно, позиции у меня были довольно шаткие, и один звонок мог разоблачить всю эту ситуацию заранее, но, блин, конечно, кому какое дело, где я там ночью шарахаюсь и с кем?

Мы пришли в отель, где он продолжил говорить всякие развратные гадости, а я включил диктофон. Я специально продолжал с ним разговор, мне казалось, что так я его выведу на чистую воду, если что-то пойдет не так, но вода все равно получалась какая-то грязная: я его сам обманул, сам за ним пошел, сам спровоцировал на все, что было потом.

Сначала, когда я только шел, я думал, это будет легко: заняться с ним сексом. Не знаю, почему я так решил, до этого ничего такого я не делал – ну прям такого, только всякое баловство, ничего серьезного, короче. А с ним я вдруг решил, что смогу. Я рассудил, что он не очень страшный, не какой-нибудь там старый морщинистый волосатый, нет, он так не выглядел, и я подумал, ну раз все ничего, можно и перетерпеть.

И пока он меня целовал, это правда было терпимо, не ужасно, но потом он сказал что-то про ротик, мол, «Давай поиграем с ротиком» или что-то такое же стремное. Если честно, я не предполагал, что мне придется что-либо делать. Я думал, мы это как-то опустим, но он так настойчиво давил на мой затылок, чтобы я опустился на колени перед ним, растерялся. Какие-то идиотские мысли в голове вертелись, хотя обычно я не такой тупой.

Я начал себя уговаривать, мол, да ничего такого, ну подумаешь, отсосать. Куча же людей так делают, да? Может, даже прямо сейчас. И никто не умер.

Ну, в общем, начинаю я и сразу же понимаю, что не могу. Противно. Говорю ему:

– Нет.

А он:

– Что «нет»?

Я говорю:

– Не хочу этого делать.

Он говорит:

– Да ладно, сначала ты мне, потом я тебе.

Я думаю: ну охренеть подарок, спасибо. Мало ли где его рот бывал до этого, нафига оно мне надо? Я повторяю ему, что не буду этого делать, а он меня не слушает, даже не дает мне договорить. При этом он схватил меня за подбородок и давил на челюсть, чтобы у меня не получалось вырваться.

Не знаю, сколько это продлилось, думаю, меньше минуты, хотя казалось, что это не кончится никогда. У меня взбухли вены на шее, я начал давиться, задыхаться, плакать, но, наверное, не по-настоящему, а просто слезы покатились сами по себе. И в какой-то момент я понимаю, что меня сейчас вырвет, но я даже сказать ему этого не могу – он же меня держит, не дает отстраниться.

Наверное, он сам что-то не то почувствовал, потому что отпустил меня за секунду до, и я блеванул на какой-то дорогущий ковер в его номере, не на него. Я испугался, что он сейчас еще больше разозлится, но он ничего, нормально отреагировал, сказал, мол, бывает, помог подняться с пола, усадил на кровать. Думаю, от всего этого у него прошло желание заниматься со мной сексом, потому что он не продолжил.

И вот тогда он, посидев немного рядом со мной, предложил выкурить косяк. Я согласился и один выкурил у него в номере, а один – по дороге домой. Мне тогда было очень плохо, как будто меня на запчасти разобрали, а потом заново собрали, но не в том порядке. Я позвонил в полицию. Но потом догнался и в итоге пришел в полицейский участок угашенный. Копы вызвали моих родителей.

Вот и вся история. Так я начал употреблять. Я курил траву и больше никогда не вспоминал об этой ситуации.

Закончив, я поднял взгляд на Дину Юрьевну: ее лицо выражало смесь глубокого удивления с сильным отвращением. Это отвращение я принял на свой счет и тут же пожалел обо всем, что сказал.

Оглядевшись вокруг себя, я обнаружил, что расцарапал кожаные подлокотники кресла, пока рассказывал, – обивка забилась под мои ногти. Проведя ладонью по лицу, я понял, что опять плакал, хотя даже не почувствовал этого. И еще, что я очень горячий, как будто у меня температура.

После долгой паузы Дина Юрьевна наконец задвигалась в кресле, и я сжался, ожидая, что сейчас она скажет: «М‐да, ну и мерзость же ты мне рассказал, как тебе не стыдно…» Но она спросила:

– Ты рассказал родителям?

– Частично.

– То есть это как?

– Рассказал, когда был под травой, но потом сказал, что соврал.

– Почему?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Мне было стыдно.

– Они так и не знают?

– Я думаю, они уже поняли, что я сам его провоцировал.

Она вдруг потянулась вперед, ко мне, села на самый край кресла и вкрадчиво произнесла:

– Ты должен рассказать родителям, что он тебя изнасиловал.

Я отпрянул от ее слов, сжался в кресле.

– Он меня не изнасиловал!

– Мне жаль, но именно так называется то, что с тобой случилось.

– Нет! – упорно отвечал я. – Это… Это все не такая ситуация. Я же не какая-нибудь несчастная девочка из восьмого класса, которая шла домой, и ее перехватил пьяный бугай и трахнул в подворотне. Это все было не так. Я сам туда пошел, и я не сопротивлялся.

– Но ты сказал ему, что не хочешь.

– Да, но… Потом и не было ничего такого. Ну да, чуть-чуть было, но это быстро закончилось, правда, буквально полминуты.

У Дины Юрьевны от удивления округлились глаза.

– Какая разница сколько? Это были насильственные действия по отношению к ребенку.

– Он не знал, что я ребенок.

– Это вообще не имеет значения для тебя, только для его срока.

Я вздрогнул от слова «срок» и еще сильнее вжался в кресло.

– Почему ты не сказал правду родителям?

– А как бы это выглядело? – почти жалобно залепетал я. – Я сам все это спровоцировал, я сам виноват. В смысле, прям реально сам, вот не так, как женщинам там говорят: «Сама виновата», а вот на самом деле – я сам туда пошел. Они и так считают, что я манипулирую и все время вру, и папа забрал у меня телефон, он наверняка слышал ту запись, где я с ним так спокойно разговаривал… – Я опять сорвался на слезы. – Ужасно тупая ситуация…

Дина Юрьевна смотрела на меня, как будто тоже вот-вот расплачется.

– Она не тупая.

– Тупая. Я вел себя как идиот.

– Это нормально – хотеть, чтобы тебя заметили.

– Ага, в итоге все равно никто меня не заметил…

Она, недолго помолчав, предложила:

– Давай так. Я могу пригласить сюда твоих родителей, в этот кабинет. Обоих или кого-то одного, как сам решишь. И ты расскажешь о том, что произошло, здесь, в безопасном пространстве.

Я невольно усмехнулся на последних словах, но она сказала:

– Нет, правда, мы установим тут такие же правила, как на групповой терапии. Я не разрешу перебивать тебя, не дослушивать, навешивать ярлыки…

– Мои родители – геи, – спокойно произнес я – после всего, что тут уже было озвучено, это казалось такой мелочью.

Дина Юрьевна и бровью не повела, будто слышит такое каждый день.

– Я работаю с родителями и детьми, а не геями, гетеросексуалами или кем-то еще. Мне без разницы. Подумай о том, что я сказала, и дай мне знать, если согласен. На тренинг сегодня можешь не ходить.

Выйдя из ее кабинета, я побрел вдоль коридора, покачиваясь как пьяный или как сильно накуренный – неважно. На самом деле эффект был похожий: мне было очень, очень спокойно и ни о чем не хотелось думать.

Что вы чувствуете?

Часы висели на стене прямо над письменным столом – в прошлый раз они тоже там были, а я и не заметил. Теперь я сидел в том же кресле, сложив руки на груди, нервно тряс ногой и не сводил взгляд с секундной стрелки. Второе кресло, напротив меня, где в прошлый раз была Дина Юрьевна, пустовало. Сама она расположилась на офисном стуле, чуть в стороне, положив ногу на ногу, и тоже следила за часами.

– А вы с ним говорили? – с нескрываемой дрожью в голосе спросил я.

– Да.

– Прям с ним?

– Прям с ним.

– А его сюда пропустят? В отделение.

– Он позвонит, когда подъедет, я его встречу. – Она дотянулась до телефона, лежащего на столе, включила экран блокировки. Но, конечно, пропущенных не было.

Я, кусая нижнюю губу, снова перевел взгляд на часы: без двух минут. Договаривались на час. Я не знал, чего боюсь больше: что он придет или – наоборот – что он не придет. От обеих мыслей по ногам прокатывалась такая трясучая дрожь, что мои нервные подергивания можно было заметить со стороны.

Вот и Дина Юрьевна вдруг спросила:

– Ты его боишься?

– Просто волнуюсь.

– Расскажешь то же, что и мне. Вчера же получилось.

– Вам – это вам. А ему… Это ему.

Она хотела что-то еще спросить, но заиграла айфоновская мелодия – та, что стоит по умолчанию, и я, вздрогнув, сжался в комок. Дина Юрьевна тут же ответила, и по ее «Да, да, сейчас выйду» я понял, что пришел отец. Отключив звонок, психолог поднялась с кресла и обернулась на часы – ровно тринадцать ноль-ноль.

– Он педантичен, да? – уточнила она, улыбнувшись.

– Не то слово…

Я остался один – казалось, на целую вечность. Пока никого не было, в голову лезли безумные идеи: может, я еще успею сбежать, спрятаться, улизнуть от этого разговора? Но очень скоро послышались хорошо узнаваемые шаги, перебиваемые стуком каблуков Дины Юрьевны, и я вжался в кресло от осознания неизбежности разговора.

Психолог вошла в кабинет первой, Лев шагнул за ней – одетый точно как в тот день, когда встречал нас в аэропорту. От его появления в воздухе едва ощутимо запахло сандалом, а еще стало тяжелее дышать – хотя, может, мне показалось.

Дина Юрьевна указала Льву на кресло напротив меня, а сама пододвинула к журнальному столику офисный стул и оказалась как бы между нами, словно она судья на ринге. Лев сел, поприветствовав меня кивком, а я кивнул ему в ответ – выглядело странно, будто мы незнакомцы.

Сев прямее, Дина Юрьевна мягко заговорила, сначала обращаясь ко Льву:

– Я пригласила вас, потому что вчера у нас с Микитой произошла беседа, подробности которой, как я считаю, вам необходимо знать. Я предложила Миките позвать сюда обоих родителей или кого-то одного, и он выбрал вас. Наверное, это о многом говорит. – Она улыбнулась на последних словах, а Лев напрягся.

Потом она перечислила почти те же самые правила, о которых шла речь на тренинге: никому ничего не рассказывать без согласия друг друга (даже другим членам семьи), не использовать услышанную информацию против друг друга (даже в ссорах) и слушать до конца не перебивая.

Закончив загибать пальцы, она обвела нас взглядом.

– Все принимают эти правила?

– Да, – сразу сказал я.

– Куда деваться… – вздохнул Лев.

Меня задел его усталый, снисходительный тон, и я снова начал сомневаться: стоит ли говорить о случившемся именно с ним?

Но было поздно, Дина Юрьевна перевела взгляд на меня и мягко спросила:

– Ты готов рассказать?

Я, выдохнув, оторвал себя от спинки кресла, сел прямее. Нижняя губа саднила – я сам не заметил, как искусал ее почти до крови. Несколько раз в голове произнес начало своей речи, мысленно отрепетированной сотни раз: «Когда мы были в Канаде, на вашей свадьбе, ко мне подошел Артур…» Я говорил себе: надо просто начать, а дальше слова пойдут сами по себе, как вчера, с Диной Юрьевной.

Сжав подлокотники, я выпалил:

– Артур меня изнасиловал.

«Идиот, идиот, идиот!» – это мои мысли зашипели на меня. Ну конечно, я не так собирался начинать этот разговор!

Лихорадочно соображая, как бы исправить ситуацию, я добавил:

– Засунул в рот член, хотя я не хотел.

Блин, почему я объясняюсь как пятилетний?

Лев, явно оторопев от такого поворота, растерянно спросил:

– А… Можно по порядку?

Дина Юрьевна сочувственно глянула на меня.

– Микита, ты можешь рассказать с начала, как вчера?

Я захлюпал носом, чудовищно стыдясь того, что происходит, опять вжался в кресло из-за неловкости за эти слезы. Мигая и сглатывая, я начал шепотом повторять:

– Я не могу… не могу… не могу…

Я свернулся в кресле калачиком, как маленький, и спрятал лицо в колени, в голос заплакав – мне уже было все равно, что это могут услышать остальные ребята, там, в коридоре и палатах.

Сквозь собственные всхлипы и судорожные рыдания я разобрал негромкий голос Дины Юрьевны:

– Мне кажется, ему нужна ваша поддержка.

Со стороны, где сидел Лев, что-то скрипнуло, послышались мягкие шаги по линолеуму, потом как будто задвигали мебель и я почувствовал рядом папино присутствие.

– Лучше спросите разрешения, – это снова был голос Дины Юрьевны.

А потом – Льва, прямо над моим ухом:

– Можно тебя обнять?

Я оторвал руки от лица и сразу увидел Льва: он, отодвинув в сторону журнальный столик, присел на корточки перед моим креслом. Я быстро закивал и, не дожидаясь папиных действий, обнял его за шею, прижавшись мокрой щекой к его щеке, но, почувствовав по-странному неприятный укол щетины, тут же отпрянул. Лев растерянно посмотрел на меня, видимо так и не разобравшись, можно обнимать или нет. Я и сам не понял, что случилось.

– Можно просто подержать за руку, – подсказала Дина Юрьевна.

Лев так и сделал: взял мою руку в свою ладонь и накрыл сверху второй. Это было хорошо. Спокойно.

Дина Юрьевна неожиданно спросила:

– Лев, что вы чувствуете?

Он тоже удивился вопросу.

– Не понимаю, что происходит, – ответил он.

– А чувствуете что?

– Эм… Непонимание? – Он будто искал в ее глазах подсказку.

– Нет такого чувства.

Лев снова посмотрел на меня, затем опустил взгляд, словно задумался. Наверное, правда думал, потому что после этого, опять обернувшись на психолога, он сказал:

– Мне страшно.

– Что вас пугает?

– То, что Мики плачет, а я не понимаю почему, а когда не понимаю, не знаю, как ему помочь. А когда не знаю, как помочь, чувствую себя беспомощным.

Я настолько удивился этому длинному откровению, что перестал плакать. Дина Юрьевна обратилась ко мне:

– Как тебе то, что сказал папа? Что ты чувствуешь?

– Я… растерялся.

Она едва заметно улыбнулась:

– А чувствуешь что?

Я хотел сказать: «Растерянность», но быстро смекнул, что она и тут ответит: «Нет такого чувства». Странно было говорить про радость с заплаканными глазами, но на ум не пришло ничего лучше.

– Я рад, что папа поделился этим.

– А тебе хочется поделиться чем-нибудь с папой?

Я кивнул, вспомнив, зачем мы здесь собрались.

– Как ты хочешь: чтобы папа был рядом, пока ты рассказываешь, или чтобы он вернулся в свое кресло?

– Чтобы был рядом, – выдохнул я.

Дина Юрьевна разрешила придвинуть кресло Льва к моему, и, пока шла небольшая перестановка, я судорожно думал, с чего начать этот разговор. Утешало только то, что главное я уже сказал, осталось нарастить эти пугающие заявления деталями. Вот только детали могут оказаться для Льва уже вовсе не пугающими, а глупыми, выставляющими меня в идиотском свете. Может, дослушав, он скажет что-то вроде: «Ну ты и придурок, конечно» – и потом отодвинет свое кресло обратно от моего, потому что я стану ему противен?

Пока я размышлял об этом, Лев оказался рядом и, перегнувшись через подлокотники, осторожно коснулся моей руки. Я, вздрогнув от неожиданности, посмотрел на него.

– Я готов слушать, если ты готов говорить, – произнес он.

В голове с его интонациями пронеслась фраза: «Куда деваться…»

– Я готов.

Рассказывал я, конечно, путано, обрывисто, слезливо, но уже на такие позорные рыдания не срывался. Все время, пока говорил, держал Льва за руку и, наверное, чего только с его рукой не делал от нервов – и сжимал, и выкручивал, – но папа терпел, ничего не говорил. Я уже потом, когда закончил и отпустил его, обратил внимание, как он разминает кисть.

Сначала Лев молчал, и, пока в воздухе висела тяжелая тишина, я успел напридумывать всяких глупостей: что он меня осуждает, что он меня ненавидит, что я ему неприятен. Потом папа, побарабанив пальцами по подлокотнику, наконец спросил:

– У тебя сохранилась та запись?

– Да.

Лев глянул в сторону, на часы, снова забарабанив пальцами. Мне было невыносимо его молчание.

– Лев, что сейчас с вами происходит? – спросила Дина Юрьевна.

– Я думаю.

– О чем?

– Что делать с этим уродом.

Я испугался, подумав, что он обо мне. Но Дина Юрьевна сказала:

– Вы можете обратиться в полицию.

Лев смерил ее насмешливым взглядом.

– Нет, не можем.

– Почему?

– Потому что вся эта история началась на гей-свадьбе родителей. Я уже представляю, как это дело повеселит ментов.

Дина Юрьевна замялась, тоже задумавшись.

– Может, эти детали можно скрыть или исказить?

– Считаете, Артур согласится нам подыграть? – усмехнулся Лев.

Дина Юрьевна выглядела потерянной – видно, она не ожидала, что эта проблема окажется такой нерешаемой.

– Вы считаете, что полиции будет дело до семьи? – неуверенно спрашивала она. – Мне кажется, что тут все-таки важнее факт изнасилования ребенка, а все остальные детали – семья, там, свадьба родителей – они не играют никакой роли.

Лев слушал ее рассуждения, как взрослые слушают лепет маленького ребенка. Когда она закончила, он спросил:

– Вас государство никогда не перемалывало, да?

Она, то ли уязвленная этим замечанием, то ли просто растерянная, несколько сникшим голосом произнесла:

– Как бы то ни было, я думаю, юридическую сторону решения этой проблемы можно оставить на потом, а сейчас важнее поддержать вашего ребенка, проработать с ним вместе эту травму.

Лев вдруг посмотрел на меня так, как будто впервые за встречу заметил мое присутствие. Неожиданно бодро поинтересовался у Дины Юрьевны:

– Могу я вечером забрать Микиту на пару часов? Верну до отбоя.

Она смешалась.

– А… зачем?

– Вы же сказали: важно поддержать ребенка, травму проработать.

– Как вы собираетесь это сделать?

– Думаю, с этим я сам разберусь, – не очень вежливо ответил Лев.

Она вздохнула.

– Отпустить можем под расписку родителя. То есть родителя по документам.

Лев, с кривой ухмылкой, покивал.

– Хорошо, я позову… родителя по документам.

Дина Юрьевна обратилась ко мне:

– Микита, ты сам-то хочешь уйти вечером с папой?

Я пожал плечами.

– Не знаю… Наверное. А что будет? – Это я уже у Льва спросил.

– Просто поговорим, – он покосился на Дину Юрьевну, – в приватной обстановке.

Я кивнул, соглашаясь, а Дина Юрьевна насторожилась.

– Лев, вы же помните наши правила? Не использовать услышанную информацию, не попрекать ею после, даже если злитесь…

Он перебил ее:

– Ничего такого я делать не собираюсь. У вас обо мне неверное впечатление.

Дина Юрьевна, поджав губы, неохотно согласилась:

– Хорошо. Будем ждать вашего супруга с распиской, потом можете забрать Микиту. Отбой в десять.

От фразы про «вашего супруга» у меня приятно потеплело в груди. Не думал, что когда-нибудь встречу такое безусловное принятие в России, да еще и в стенах государственного учреждения. Интересно, Лев тоже это почувствовал?

Когда он ушел, бросив мне короткое «Скоро увидимся», мы с Диной Юрьевной остались в кабинете одни. Пересев в его кресло, она выдохнула, как после долгой изнурительной работы:

– Тяжелый человек.

Я покивал.

– Авторитарный, – добавила она.

Я снова покивал.

Она внимательно на меня посмотрела.

– Почему ты решил позвать только его?

Я честно подумал над ее вопросом. Вспомнил, как за пару недель до родительской свадьбы ходил в кино на «Рокетмэна» – прогуливался мимо кинотеатра и решил заглянуть, так, от скуки. А в итоге рыдал весь фильм, с самого начала, и особенно – после, оставшись в зале один, сидел и плакал, пока не закончились титры. Если «Богемскую рапсодию» я посмотрел больше десяти раз, то «Рокетмэна» поклялся никогда не пересматривать.

Не знаю, о чем этот фильм для других людей – о музыканте, о гении, о сильном человеке, о гее… Может быть. Но для меня он был о человеке, которого основательно, однозначно и хлестко не любили.

И, посмотрев на Дину Юрьевну, я откровенно сказал:

– Мне кажется, он меня не любит.

И она так же искренне возразила:

– Конечно любит! Это видно.

Я согласился отчасти:

– Может быть… Он иногда такой, как сегодня, а иногда может меня ударить или заставить что-то сделать насильно. В такие моменты кажется, что я для него… Ну, как будто бы враг.

– Да, такие перепады в одном человеке могут здорово путать, – с сочувствием произнесла Дина Юрьевна.

– Я не понимаю, почему он так по-разному себя ведет.

– Думаю, он и сам себя не понимает.

Дина Юрьевна подняла глаза на часы, я тоже посмотрел: полтретьего. Неужели мы так долго разговаривали?

– Ты пойдешь на тренинг? – спросила она.

Тренинг начинался в три. Я смутился.

– А можно не ходить?

– Сегодня разрешу, но постоянно так не получится. Групповая терапия важна для борьбы с зависимостью.

– У меня нет зависимости, – привычно буркнул я, но Дина Юрьевна меня то ли не услышала, то ли сделала вид, что не услышала.

«Шева»

Лев заехал за мной в начале восьмого, сразу после ужина. Увидев во дворе больницы черный седан, я на миг завис, приняв эту машину за нашу – точно такую же. Вот только наша еще плыла в контейнере по океану.

Подойдя ближе, я сразу понял, что это другая. У нашей немного слезала краска с капота и был отбит уголок буквы «К» на логотипе.

Пока я рассматривал автомобиль, из больницы вышли родители, держась друг от друга на некотором расстоянии. Эта дистанция между ними царапнула меня по сердцу.

Лев выглядел не так, как днем, да и вообще не так, как обычно. На нем все еще было пальто, но «классичность» образа пропала: вместо привычной белой рубашки из-под воротника пальто виднелась темная, а на замену брюкам пришли темные джинсы, подвернутые над берцами, как у скинхедов. Когда он подошел ближе, я ему так и сказал:

– Ты похож на скинхеда.

– Молодость вспоминаю, – с ухмылкой ответил Лев.

– Чего? Ты был скинхедом?

На этот вопрос он не ответил, потому что к нам подошел Слава, выглядевший, к счастью, как обычно. Разве что после девяти месяцев в Канаде отсутствие косметики на его лице стало непривычным, и я даже как будто немного расстраивался, что он не красится, хотя в Ванкувере меня это раздражало.

Он обратился ко Льву:

– Куда вы поедете?

– Просто прогуляемся… где-нибудь в парке. Поболтаем.

Слава с подозрением сощурился.

– О чем?

Лев вздохнул.

– Я поклялся психологу, что не скажу.

– Поклялся? На крови?

– Ага. Мы там с ней ладони резали.

Медленно переведя взгляд со Льва на меня, а потом снова на Льва, Слава кивнул.

– Ладно. – Он пожал плечами. – Храните свои секреты.

– Тебя подвезти?

– Не надо. Вызову такси.

Развернувшись, Слава начал удаляться от нас, но Лев продолжал смотреть ему вслед.

– Ты бы рваные джинсы зимой не носил, – с искренним беспокойством в голосе попросил Лев.

Я заметил, что Славин шаг сбился, но он не обернулся и ничего не ответил. Лев, вздохнув, усилием воли перевел взгляд на меня.

– Что за тачка, откуда? – наконец задал я самый волнующий вопрос.

– Про каршеринг слышал? – вопросом на вопрос ответил Лев, открывая машину.

Она мигнула всеми фарами, я потянул за переднюю пассажирскую дверь и забрался внутрь. Лев сел на водительское кресло, рядом со мной.

– И зачем ты ее взял? – продолжил я.

– Так будет быстрее, – непринужденно ответил он. – Я ведь обещал вернуть тебя до отбоя. – С этими словами он глянул на наручные часы.

Я с сомнением прошелся взглядом по его одежде. Вылитый маргинал.

– Ты меня в чем-то подозреваешь? – усмехнулся Лев.

– Не знаю, – честно ответил я. – Ты так выглядишь, и машина эта… Короче, просто надеюсь, что в багажнике не лежит труп, который мы сейчас поедем закапывать.

Лев фыркнул.

– Я бы не позвал тебя закапывать труп.

А вот это прозвучало почти обидно.

– Не доверяешь?

– Да нет, просто… – Он пожал плечами. – Мне кажется, что это не твое.

Прежде чем завести машину, он вытащил из кармана мобильный – мой мобильный, я сразу его узнал – и протянул мне. Сказал:

– Найди ту запись. – У него очертились скулы, когда он это произнес.

– Включить?

– Нет, просто найди.

Это было нетрудно – я вынес ее в отдельную, скрытую папку, чтобы она не мелькала перед глазами. Сделав ее снова видимой, я протянул телефон обратно Льву. Перебарывая стыд, уточнил:

– Ты же не будешь это сейчас слушать?

– Я вообще не буду это слушать, – заверил он, снова убрав телефон в карман.

– А зачем тогда?

– Кое-кто другой послушает.

Я испугался.

– Мы поедем в полицию?

– Надеюсь, нет, – размыто ответил Лев.

Когда автомобиль, выехав с территории больницы, преодолел узкую улочку между «Пятерочкой» и хрущевками, мы оказались на автостраде, и я вспомнил, что наркодиспансер находится за городом. Значит, если мы поедем в город, дорога будет такой же долгой, как в прошлый раз, – не меньше часа.

Вырулив на шоссе и поравнявшись с потоком машин, Лев сказал:

– Да, я был скинхедом.

Прозвучало так, словно между моим вопросом и его ответом не было паузы длиной в несколько минут. Я на миг растерялся: не сразу понял, к чему это неожиданное признание.

Вернувшись к тому разговору, с усмешкой спросил:

– Шмотки с тех времен остались?

– Нет, шмотки с тех времен на меня бы не налезли, – серьезно ответил Лев. – Мне было четырнадцать.

– Нифига себе, – присвистнул я. – Такой маленький, а уже скинхед!

– Слушай, это были девяностые, тогда было сложно не стать ублюдком, – с некоторым сожалением в голосе произнес отец. – Да и потом, я не был идейным, я был влюбленным.

– Влюбленным? – не понял я.

– Ага, парень, который мне нравился, был скинхедом.

– И… вы кого-то били?

– Я – никого, я всего месяц с ними болтался, пока Шева не умер.

– А, Шева, – вспомнил я. – Знакомое имя. У вас там была какая-то история любви, да?

Лев мрачно усмехнулся.

– Как по мне, это история не о любви.

– А о чем? Расскажи, ехать-то дофига.

Лев, глянув в зеркало заднего вида, сбавил скорость со ста до восьмидесяти и перестроился в крайний правый ряд. Он долго молчал, постукивая большим пальцем по рулю, и я, уже отчаявшись услышать хоть какую-нибудь историю, потянулся в карман за наушниками. Заметив путаные провода в моей руке, Лев вдруг сказал:

– Ладно, хорошо, расскажу.

Юра – так его звали по-настоящему, а откуда взялась эта кошачья кличка – я не помню. Я уже тогда, в четырнадцать лет, этого не помнил, спрашивал у Шевы, но он тоже забыл. Но все детство он был для меня просто Юрой: мы жили в соседних квартирах, играли в одной песочнице, потом пошли в одну школу, попали в один класс и все время были только вдвоем, пока в пятом классе он не прибился к компании лиц с сомнительными интересами.

Вот они и называли себя скинхедами, но, кроме внешнего вида, это больше ни в чем не выражалось. Ты же знаешь, я не поддерживаю никакие ультраправые идеи, в термине «субкультура» есть слово «культура», а у тех пацанов ее не было, никакой.

Целыми днями они шатались по спальным районам, трясли деньги с младшеклассников, избивали стариков, чтобы отобрать у них пенсию, а в перерывах нюхали клей. Там, с ними, Юра сначала превратился в Шеву, а потом – в токсикомана.

Чем больше он проводил времени с ними, тем меньше ему нравилось дружить со мной, и, когда к восьмому классу наше общение сошло на нет, я решил прибиться к той же самой компании – просто для того чтобы больше времени проводить с Юрой. Это сработало, ему понравилось, что я «тоже стал нормальным», и наша дружба возобновилась, только теперь уже все было по-другому.

Шева везде таскал с собой клей. Каждый час, где бы мы ни находились, он им дышал. Даже в школе, в туалете. Я всегда был рядом, смотрел на это.

– Зачем? – не понял я.

Мне было страшно, что с ним что-то случится, что он умрет во время прихода. Когда я увидел это в первый раз, мы сидели компанией в дворовой беседке, и Шева вытащил свой набор токсикомана из рюкзака. Занюхав, он сполз со скамейки, как будто умер. Хорошо, если он просто вот так лежал, а бывали дни, когда его трясло, как от судорог. Каждый раз думал, что это конец.

– И ты был в него влюблен? – с сомнением покосился я на Льва.

– Да.

– Интересные у тебя были вкусы, конечно.

– Дело не во вкусах. Я знал его с рождения. И я знал его другим.

– А он знал, что ты его любишь?

Думаю, знал.

Однажды он вот так валялся в подвале… Подвал был ничей, и его заполонили подростки. Короче, однажды мы были там с Шевой вдвоем, он опять нанюхался и валялся под батареей, а я рядом сидел, ждал, пока он придет в себя. А они очень легко в себя приходили, через пару минут открывали глаза и вставали на ноги, как будто ничего не было. Меня это всегда поражало.

Ну и он тоже вот так – полежал, а потом приподнялся на локтях, посмотрел мне в глаза и сказал:

– Я знаю, что ты гомик. Но я не из таких.

И все. Он встал на ноги, и мы пошли домой. О домашке, кажется, разговаривали. Самое удивительное во всем этом было то, что мы действительно делали домашку.

А насчет «гомика» – это не потому, что он хотел меня обидеть. Просто другого слова мы тогда и не знали – «гомик», «голубой», может быть, «педик» еще, но я не уверен. Если бы Шева знал слово «гей», он бы так и сказал, потому что ему на самом деле это было неважно. Он был хорошим человеком. До какого-то времени.

Лев замолчал, сжав руки на руле. Само собой, напрашивался вопрос «До какого времени?», но, покосившись на отца, я не стал спрашивать. Мне показалось, что ему нужно время, чтобы продолжить.

Потом с Шевой случилось то, что со временем случается со многими наркоманами: клей начал казаться ему слишком «легким», кайф притупился, и эффект стал не тот. Он решил достать другие наркотики, но для этого нужны были деньги, а денег тогда не было ни у кого, даже у взрослых. До того времени он хоть и терся вокруг скинхедов, но тоже никого особо не трогал – разве что ввязывался в эти уличные драки, когда район на район, но чтобы замахиваться на стариков, женщин, детей – такого не было. Ему просто хотелось принадлежать к какой-то тусовке старших ребят, которые прикольно одеваются; думаю, никаких других мотивов у него не было. Пока не появилась потребность в наркоте.

И тогда у него в руках оказалась бита. До сих пор не знаю, где он ее достал, но она была не новой: замызганная, в серо-розовых разводах, будто ее уже приходилось оттирать от крови. Вокруг ручки была намотана белая изолента, и он написал на ней шариковой ручкой: «Шева».

Я знал, что этой битой он планировал забить своего соседа – из-за магнитолы. Хотел выкрасть ее, продать и купить наркотики. Он рассказал мне об этих планах, а я рассказал его родителям – они были приличными людьми, но им нравилось на все закрывать глаза, они предпочитали думать, что Шева просто «перерастет» этот сложный переходный возраст.

Но тогда они меня послушали.

Лев снова замолчал, и теперь я не был уверен, можно ли спрашивать «И что дальше?» или лучше подождать. Когда молчание затянулось, я все-таки не сдержался:

– Послушали… И? Что сделали?

Лев ответил почти скороговоркой:

– Отправили в наркодиспансер, где он разбил окно в туалете и вскрыл вены.

– Ох.

Больше я и не знал, что сказать. Учитывая, что мы ехали прямиком из наркологички, мне стало неловко, будто я отчего-то виноват во всей этой ситуации.

– Я на всю жизнь запомнил, что это такое – любить наркомана, – произнес Лев, не отрывая взгляд от дороги. – И я не хочу повторять этот опыт.

У меня заложило уши от стыда. Я напомнил ему Шеву. Опять.

– А биту я забрал себе, – уже совсем другим, будничным тоном сказал Лев.

– Зачем?

– Не знаю. На память. Его родители устраивали поминки, девять дней или сорок – что-то типа этого, и я пришел. Увидел эту биту в кладовке, когда разувался, а на обратном пути стащил.

Я так заслушался, что не заметил, как заснеженные поля вокруг нас пропали, сменившись новостройками, стеклянными высотками и шаблонной советской архитектурой. Деревья мигали неказистыми гирляндами и фонарями – забыли убрать еще с Нового года.

Лев повернул в арку, и мы оказались в пустынном дворе: вокруг были разбросаны вытянутые девяти- и двенадцатиэтажные дома, но они не заполняли пространство, а только подчеркивали мрачную безлюдность.

Лев остановился возле футбольного поля – как таковой парковки во дворе не было и машины стояли где придется. Он, взяв свой мобильный с приборной панели, быстро потыкал в экран большим пальцем и, повернувшись ко мне, сообщил:

– Можешь выходить.

Он первым отстегнул ремень безопасности и выбрался из машины. От растерянности я не сразу сообразил, что делать, и, несколько помедлив, повторил за ним. Лев обогнул автомобиль и остановился возле меня. Я вопросительно глянул на него:

– А что тут?

– Вот это, – он указал на виднеющийся из-за деревьев дом-коробку этажей в девять, – это общага медицинского университета. Я там жил.

Я не удержался от иронии:

– Это экскурсия по местам твоей молодости?

– А что, ты против?

– Нет, мне интересно.

Это было правдой.

Я всегда шел к ней через эти дворы – самый короткий путь. И когда первый раз, в семнадцать лет, приехал на заселение, тоже добирался этой дорогой. Чтоб ты понимал, я забрал биту с собой, но она не влезла в сумку, поэтому я нес ее в руках, распугивая прохожих. А тут еще был вечер, сумерки…

В общем, подходил я как раз к этому месту, где мы сейчас стоим, и вот здесь, возле футбольного поля – тогда оно еще не было футбольным, просто пустырем с кучей песка, – вот здесь двое парней донимали одного. Ну вот это типичное: «А деньги есть? А если найду?» – тогда это было повсеместно. И больше никого вокруг, только я это вижу.

В общем, я повесил свою сумку на ветку дерева… Блин, где оно? Спилили, наверное. Жалко. Короче, повесил на ветку, сжал в руках биту и пошел к ним. А они спиной стояли и меня не видели. Не знаю, что было бы, если бы мне всерьез пришлось ею воспользоваться, но повезло: ребята оказались пугливые. Они обернулись на звук моих шагов, увидели биту, увидели серьезные намерения на моем лице и сказали: «Тихо, тихо, мы уже уходим» – и действительно ушли.

А парень этот, с которого они деньги трясли, тоже учился в медицинском, только на третьем курсе. Он в тот день возвращался с пар домой, не в общагу, а в обратную сторону, вон туда…

Лев указал на кирпичный дом по правую руку от нас – тоже старый, советский, но поприличней, чем общага.

Это уже обычный жилой дом.

Парень оказался интересным. У старшекурсников часто встречалось предвзятое, этакое покровительственное отношение к первакам, но он общался со мной на равных, искренне интересовался, почему я выбрал медицину, что мне близко, а что не очень… У него были хорошие конспекты, гораздо понятнее, чем у меня, и он не жадничал.

Рассказывая, Лев то и дело заглядывал в телефон, будто кому-то отвечал на сообщения, а потом снова смотрел на меня.

– То есть вы подружились? – уточнил я.

– Да, вполне. Ему, наверное, из-за той ситуации хотелось мне помогать, и он много чего для меня сделал, не только по учебе.

– А что еще?

– Какое-то время он хотел стать онкологом и, когда заболела твоя мама, помог найти хорошего врача – ту женщину, которая поставила правильный диагноз.

Когда речь шла о помощи моей маме, я всегда невольно преисполнялся благодарностью, даже к незнакомым людям.

– Хороший друг.

Лев покивал.

– Ага. Был.

– А где он теперь?

Папа посмотрел на кирпичную девятиэтажку – ту, что справа от нас. Сказал:

– Да все тут же. Только теперь у него двухэтажная квартира – он разбогател и выкупил квартиру у соседей сверху. Не уверен, что это вообще законно было, он столько несущих стен посносил…

– И почему вы больше не дружите?

Лев, усмехнувшись, внимательно посмотрел на меня:

– А ты что, еще не понял?

И вот тогда – когда он так об этом спросил – я понял. Меня обдало жаром, затем – холодом, затем затряслись колени, противно свело желудок. Не случилось ничего плохого, но я все равно почувствовал себя как в кошмаре.

Нервно задергав завязки на капюшоне, я спросил:

– И зачем мы здесь?

А Лев вместо ответа обогнул машину, открыл водительскую дверь и дернул за рычажок багажника. Тот, щелкнув, приподнялся.

Лев кивнул мне.

– Подойди. – И тоже пошел к багажнику.

– Зачем? – Меня уже не на шутку трясло.

– Что-то покажу.

– Что?

Я представил, что там реально лежит труп Артура, я подойду, а там черный мусорный пакет с очертаниями человеческого тела. Еще и машина чужая – ну конечно, что еще может быть у Льва в багажнике чужой машины?

Он смотрел на меня, настойчиво призывая подойти, и я, делать нечего, медленно зашагал на прямых ногах.

Заглянув в багажник, я оцепенел. Одинокий фонарь на футбольном поле высвечивал в черном пространстве длинную деревянную биту. На рукоятке, обернутой белой изолентой, виднелась кривая надпись: «Шева».

Месть

Я отпрянул от багажника, как будто обжегся. Поднял испуганный взгляд на Льва.

– Зачем это?

– Чего ты боишься? – искренне не понял он.

Легким движением он вытащил биту, перехватил ее левой рукой, а правой захлопнул крышку багажника. Затем снова повернулся ко мне.

– Возьми.

Он протянул биту, и она оказалась между нами, как разделительная полоса. Длинная, не меньше метра – я и не знал, что они такие огромные. В темноте я пытался разглядеть те розовые пятна крови, о которых говорил Лев, но все сливалось в едином темном пространстве.

– Ну? – поторопил папа.

Я посмотрел на него, потом снова опустил взгляд на биту. Даже не двинулся.

– Для чего она мне?

– В бейсбол поиграем, – невозмутимо ответил Лев.

– Очень смешно, – вяло огрызнулся я, но протянул руку и обхватил рукоять.

Ясно было, что он не отвяжется.

– Возьми двумя руками, – сказал папа.

Я взял, выставив биту перед собой. Лев окинул меня оценивающим взглядом, поднял мои руки повыше от основания рукоятки, переставил правую руку над левой. Спросил, удобно ли мне так, и я опасливо уточнил:

– Удобно для чего?

– Для замаха.

Я, мигнув, сглотнул от страха и ничего не ответил. Телефон у Льва завибрировал уже в сотый раз за время этой нашей «прогулки по парку», и, ответив, он сначала махнул мне: мол, пойдем, – но потом резко остановился. Посмотрел на меня еще раз, очень внимательно. Я тоже на себя посмотрел: что-то не так?

Он сказал:

– Сними куртку.

Переложив мой мобильный в карман джинсов, он и сам снял пальто, оставшись в одной рубашке. Открыв машину, кинул пальто на заднее сиденье и выжидательно посмотрел на меня.

Я зябко стукнул зубами.

– Минус десять же…

– Холодно не будет, – заверил он.

Мне все это капец как не нравилось, но Лев смотрел строго и нетерпеливо, так что я подчинился. Аккуратно прислонив биту к машине, я снял куртку и протянул ее Льву, а сам остался в бело-голубой клетчатой рубашке, под которую тут же пробрался пронизывающий холод. Сжавшись, я спрятал руки в рукава и вопросительно посмотрел на Льва.

Тот, закрыв нашу верхнюю одежду в машине, обошел меня и кинул через плечо:

– Пошли.

Я не успел спросить куда, так быстро он удалялся от машины. Я растерянно посмотрел ему вслед, потом на биту, потом опять на папу и, почувствовав себя обреченно, взял биту за рукоятку и поплелся за Львом.

Когда мы миновали дом Артура, мне стало легче, на миг даже захотелось поверить, что все это действительно связано с игрой в бейсбол. Мы обогнули дом, остановились сбоку – с той стороны, где не было окон, только висели через всю стену вереницы наружных блоков кондиционеров. Сюда почти не попадал свет от дворовых фонарей, и я почувствовал себя неуютно, как в безлюдном переулке. Хотя так, наверное, и было.

Лев сказал мне: «Стой здесь», а сам ушел обратно, к подъезду. Я оперся полукруглым концом биты на снег и, облокотившись на рукоятку, шумно задышал. Мне стало по-настоящему страшно: не так, как когда медленно и липко подступает беспричинная тревога, а вообще иначе – до едкой тошноты, подкатывающей к горлу, до остановки сердца. Лев не соврал: мне было жарко, очень жарко.

Я услышал, как загудел домофон – звук открывающейся подъездной двери. Потом послышались голоса, я не мог разобрать слов, но один из них принадлежал Льву – вслушиваясь в интонации, я не находил в них ничего враждебного или агрессивного. Казалось, они вели обыкновенную беседу. В сотый раз в голове возникла обнадеживающая мысль: может, я все-таки что-то не так понял?

Голоса, как и шаги, стали ближе, и я увидел их – отдаляясь от подъезда прогулочным шагом, они сворачивали в мой угол. Артур выглядел утонченно: в кожаной куртке на меху, в тонких кожаных перчатках, в туфлях с заостренными носами. Раньше я не замечал, но теперь, на контрасте со Львом, я вдруг понял, какой он тонкий, будто собранный из спичек.

«Ему с ним не справиться, – со странным сочувствием подумал я. – Можно даже не пытаться».

Когда они шагнули в темноту переулка, Артур резко вскинул голову, видимо, удивившись выбранному маршруту. От этого движения, сам не знаю почему, я подобрался и, крепко сжав биту, поднял ее в руках. Все случилось в одно мгновение: удивление Артура, моя вскинутая бита и удар Льва: сначала кулаком по лицу, а потом ногой под колени – они подогнулись, и Артур упал, как кукла на шарнирах. Я, вздрогнув, моргнул и чуть не выронил биту.

Артур прохрипел что-то вроде: «Какого хрена?» – но Лев наступил ему тяжелым ботинком на грудь, перекрывая дыхание и способность к членораздельной речи. Я видел, как по лицу Артура, из носа и рта, скатываются черные капли и падают в снег.

Чуть наклонившись к нему, Лев спокойно сказал:

– Как друг советую: не сопротивляйся.

Артур просипел в ответ:

– Ты больной? Я полицию вызову.

Ну или что-то такое он сказал, было малопонятно.

– Попробуй, – ответил Лев. – Я буду рад компании. Мы с ними вместе послушаем запись, на которой ты насилуешь моего сына.

Откашлявшись от крови, Артур поморщился:

– Че за бред?

Лев вытащил из кармана мой мобильный, включил эту злосчастную запись и, проведя пальцем по экрану (думаю, он отмотал подальше, ближе к середине), поднес прямо к уху Артура. Звук стоял на максимуме, и я опять как будто оказался в том дне: услышал его шумное дыхание, похотливые комментарии, глубже, аккуратней, убери зубы, мой сдавленный кашель, переходящий в изматывающую рвоту…

Я выронил биту, метнулся назад, к деревьям, тошнота судорогой прошлась по моему телу, и весь больничный ужин оказался на оголенных ветках. Я постоял секунду-другую, опершись о ствол: меня мелко трясло, губы дрожали, ноги подкашивались от слабости.

Я услышал в отдалении голос Льва:

– Сука. Какой же ты все-таки урод.

Я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь убедиться, что меня больше не вырвет, и обнаружил, что вместе с тошнотой исчез страх. Он сменился холодным, расчетливым спокойствием и неожиданной ясностью.

Оттолкнувшись от дерева, я зашагал обратно.

– Ты в норме? – с сочувствием спросил Лев.

Я кивнул, поднимая биту с земли.

– Нормально.

Лев, медленно убрав ботинок с груди Артура, приказал ему:

– Вставай на колени.

– Ага, щас…

В следующую секунду Лев с силой пнул его, врезаясь тяжелой рифленой подошвой прямо под ребра, – папа явно стал злее и резче в движениях, он ведь тоже впервые услышал ту запись.

– Я сказал: вставай на колени.

Артур съежился, схватившись за бок, и Лев дернул его за воротник куртки, как кота за шкирку, вынуждая подчиниться.

– Подойди ближе, – это он уже ко мне обратился.

Я стоял примерно в трех метрах от них, с битой наперевес. Перехватив папин взгляд, я сделал несколько шагов вперед, сокращая расстояние.

– Еще ближе, не бойся.

В конце концов я остановился на расстоянии вытянутой руки от Артура. Или на расстоянии длиною в биту.

Лев повернулся к Артуру, ровным голосом произнес:

– Теперь проси прощения.

Артур, не глядя на меня, будто бы попытался встать, чтобы уйти, но Лев опустил его обратно, надавив на плечи, и повторил, чеканя слова:

– Проси прощения.

– Прости, – просипел Артур под нос, не поворачиваясь ко мне.

Лев, упершись коленом ему в позвоночник, вытащил что-то блестящее из-за шиворота Артура (крестик, что ли?) и, натянув двумя руками позолоченную цепочку, с силой надавил ею на горло, вынуждая Артура задрать голову и посмотреть на меня. В полумраке я видел его жутковатое лицо в запекшейся крови и блестящие, болезненные глаза.

– Повтори, – приказал он.

– Прости, – хрипло выплюнул Артур.

Лев с любопытством глянул на меня.

– Мики, ты простил?

Чувствуя, как приятно разливается в груди радость от лицезрения его униженной беспомощности, я помотал головой.

– Нет.

Лев цыкнул, снова обращаясь к Артуру:

– Блин, не простил. Придется еще раз.

Кажется, Лев снова надавил на цепочку, потому что Артур, резко вскинув голову, судорожно повторил:

– Прости, прости меня.

И опять Лев:

– Прощаешь?

– Нет. – Я улыбнулся, начиная забавляться этой игрой.

Лев несколько театрально посмотрел на часы и обратился к Артуру:

– У тебя есть примерно час, чтобы вымолить прощение.

– Ты издеваешься? – раздраженно спросил Артур, оборачиваясь на него.

Лев фыркнул.

– Ну да.

– Да пошли вы на хер, – прошипел Артур, сжав губы.

– Значит, отказываешься? – уточнил Лев.

– Ага.

– Хорошо.

Папа вдруг отпустил его, отходя в сторону, и я разочарованно подумал, что на этом все. Артур медленно зашевелился, принялся разминать кисти рук и шею, злобно зыркая на меня.

Но Лев, подойдя ко мне, негромко сказал, кивая на биту:

– По голове не бей.

Мы с папой встретились взглядами, как бы условившись, что он дает мне на эти действия разрешение, и я, сжав биту, поднял ее для замаха.

– Серьезно? – несколько насмешливо спросил Артур. – Натравишь на меня своего щенка?

Он попытался встать на ноги, и, поймав его в этой уязвимой позе, я нанес первый удар: по ребрам. Это был несильный удар: так, больше для порядка, чтобы он не дергался и принял прежнее положение. Когда он снова сел, схватившись за бок, я уперся ему ботинком в плечо и с силой толкнул, вынуждая откинуться на снег. Сам не знаю, откуда взял это движение – я выполнил его машинально, не задумываясь.

И вот тогда, посмотрев на Артура сверху вниз, я нанес главный удар: по яйцам. И еще раз, и еще, и еще – переполненный жаждой отмщения, я бил будто бы и не Артура вовсе, а всех уродов на этой планете, всех насильников и маньяков, умело превращающих этот хрен между своих ног в орудие пыток. Почему такой маленький отросток человеческого организма способен сделать из людей таких больших скотов?

Когда Артур съежился, закрывая пах, я начал бить куда придется: по ногам, рукам, пальцам, потому что он как будто пытался схватить биту. Закрываясь от ударов локтями, он снова принял сидячее положение, а я, забывшись, заехал ему по лицу. Его нос лопнул, как перезревший томат, и брызнул во все стороны алой кровью, заляпывая мне лицо, рубашку и джинсы.

Даже это меня не отрезвило, я замахнулся еще раз, но удара не получилось: Лев перехватил биту сзади, останавливая меня. Я растерянно обернулся.

– Тише, тише, – успокаивающе шептал папа, отцепляя мои пальцы от рукоятки – они так судорожно сжались, что больше не подчинялись мне.

Я испуганно посмотрел на Артура: он прижимал ладонь к лицу, кровь, просачиваясь между пальцами, лилась на снег.

– Я переборщил, да?

– Жить будет, – заверил Лев.

Он убрал с моего лица волосы, налипшие на лоб – я был весь потный, несмотря на промозглый холод, – и внимательно оглядел мое лицо.

– Ты в порядке?

– Да. Кажется, да.

Зашарив в кармане, Лев вытащил ключи от автомобиля, протянул их мне вместе с битой.

– Иди в машину.

– А…

Я хотел спросить: «А ты?» – но изо рта вырвалось только судорожное: «А…»

– Я сейчас приду, – ответил Лев, обернувшись на Артура.

Я кивнул, попятившись и с любопытством наблюдая за дальнейшими действиями папы.

Наклонившись над Артуром, он сказал:

– Иди домой, не пугай соседей.

Тот что-то пробубнил в ответ, и Лев ответил:

– Если бы мы тебе ребра сломали, ты бы дышать не мог, симулянт. Все с тобой нормально, скажешь, что об тумбочку ударился…

Дальше я не слышал, потому что, обернувшись, побежал к машине. В груди нарастала ликующая радость от осознания, что мы только что сделали.

«Вау… – Вот и все, что вертелось в моих мыслях. – Вот это да!»

С битой в руках я замер над багажником – там, где раньше были только грязно-розовые разводы, теперь была настоящая кровь. Не придумав ничего лучше, я вытер закругленный конец биты о подол рубашки, затем припорошил его снегом и протер еще раз. Не сильно помогло, но, по крайней мере, кровь перестала мазаться, и я убрал биту в багажник.

Растопыренными пальцами (аккуратно, чтобы ничего не запачкать) я открыл переднюю дверь и забрался в салон. Нашел в бардачке влажные салфетки для автомобильных стекол и принялся вытирать ими руки.

Лев вернулся минут через десять. Заняв водительское кресло, он с беспокойством посмотрел на меня:

– Порядок?

Я покивал. Во рту все еще стоял противный привкус рвоты, и я спросил:

– У тебя нет воды?

Лев, потянувшись к заднему сиденью, жестом фокусника вытащил полулитровую бутылку с водой. Взяв ее в руки, я снова вышел на улицу, чтобы прополоскать рот. Невольно подивился: вокруг тишина, ни души, звезды над головой, а я стою, измазанный чужой кровью, и пытаюсь избавиться от привкуса рвоты. С моей жизнью точно все в порядке?

Я снова сел в машину, закинув пустую бутылку на заднее сиденье. Посмотрел на Льва: мол, все окей, можем ехать. Он, приглядевшись, потер большим пальцем мою щеку – видимо, пытался оттереть кровь. Затем окинул взглядом всего меня – от рубашки до ботинок – и сказал:

– М‐да… Придется домой заехать.

Он завел мотор, мы выехали со двора с другой стороны – как раз мимо той самой общаги. Разглядывая ее, я спросил, как бы между делом:

– Как там Артур?

Беспокоил меня, конечно, не он, а мы. Что с нами теперь будет?

– Нормально, я убрал его с дороги.

– Куда? – насторожился я.

– К нему домой. Поднял на лифте до квартиры.

– Вас никто не видел?

– Когда двери лифта открылись, на этаже стояла какая-то бабка.

Я напрягся.

– Она что-нибудь сказала?

– Она спросила: «Что, он опять напился?», а я сказал: «Ага». Вот и все.

Я засмеялся, сначала несмело, потому что все еще переживал, не пойдет ли Артур в полицию. Но чем ярче представлял эту сцену в лифте, тем сильнее смеялся, и в конце концов Лев рассмеялся тоже. Мне кажется, в какой-то момент мы начали смеяться просто так, вообще не из-за бабки, лифта и Артура, – а как бы сами по себе, может, нервное напряжение так выходило. Думаю, со стороны это смотрелось жутковато, учитывая, что мы только что сделали и в каком виде ехали – этакие психи-убийцы из фильма ужасов про психов-убийц.

Пока смеялись, доехали до дома – там не очень далеко было. Взяли вещи с заднего сиденья, я – куртку, Лев – пальто, и пошли в подъезд. Уже у двери в квартиру, прежде чем позвонить, Лев, поморщившись, жалобно произнес:

– Сейчас ругаться будет…

Слава, открыв дверь, растерянно оглянулся на часы в коридоре, потом снова посмотрел на нас. Я стоял чуть поодаль, позади Льва, и ему было плохо меня видно.

Лев, вздохнув, отошел в сторону и несколько виновато сказал:

– Ребенок запачкался, нужно переодеть.

Выглянув из-за папиной спины, я шагнул в квадрат света, появляясь перед Славой. Вздохнув, он обреченно, но совсем не удивленно спросил:

– И что случилось?

Не знаю, почему я решил, что Славу обрадуют наши новости, но меня переполняла пьянящая радость, смешавшаяся с облегчением, и я, перескочив через порог квартиры, с восторженным придыханием сообщил Славе:

– Пап, мы такое сделали!

Он покосился на Льва.

– Что вы сделали?

– Избили Артура! – воскликнул я.

Слава отодвинул меня в сторону, требовательно посмотрел на Льва.

– Объясни.

Тот, облокотившись на косяк, устало заговорил:

– Слушай, пусть он умоется, и дай ему чистую одежду, у нас всего час до отбоя…

– Сам найдет чистую одежду, – холодно ответил Слава. – Объясни, что случилось.

Я, быстро скинув обувь, побежал в свою спальню за вещами («Привет, Вань! Пока, Вань!» – «Э… У тебя кровь?»), а затем в ванную. Пока я перебегал из одной комнаты в другую, Лев спросил:

– Я могу рассказать Славе, что случилось? В смысле, вообще все.

– Конечно! – легкомысленно бросил я, запершись в ванной.

Пока я стоял под горячим душем, смывая с лица (и даже с волос) капли крови, мне не было слышно, о чем говорят родители, – и хорошо. Не хотелось снова переживать те события, пускай даже в чужом пересказе. Выбравшись из ванны, я переоделся в чистую одежду и подошел к раковине, чтобы почистить зубы. Теперь до меня начали долетать обрывки разговора.

– У него и так проблемы с насилием, как можно было додуматься дать ему биту? Ты даже не понимаешь, насколько это нездорово! – Это, конечно, Слава злился.

– А по-моему, это самое здоровое насилие, что когда-либо было в его жизни, – отвечал Лев.

Меня удивило, как спокойно он держится.

– Насилие не может быть здоровым.

– Думай что хочешь, мне плевать. Я, по крайней мере, хоть что-то сделал.

– Так я вообще об этом не знал!

– А если бы знал, то что? – раздражался Лев. – В полицию ты пойти не можешь. Что тогда?

Слава долго молчал. Я закончил чистить зубы, но еще раз нанес пасту на зубную щетку – хотелось достать ею до самого горла, чтобы это противное послевкусие тошноты пропало.

– Видимо, ничего, – заключил Лев. – Ничего бы ты не сделал. Молодец, хороший папа.

Какое-то время то ли стояла тишина, то ли Слава говорил так тихо, что у меня ничего не получалось разобрать. Потом послышался голос Льва:

– Ты сам послушай запись. Поймешь меня.

Я выкрутил воду в кране на полную, а то мало ли… Я не хотел снова слушать тот разговор, не хотел опять блевать, а потом чистить зубы в третий, четвертый и пятый раз.

Я прополоскал рот и, выждав минуту-другую, осторожно приоткрыл дверь ванной.

Снаружи происходило странное: родители почти обнимались. Слава стоял, спиной подпирая комод, а Лев, опершись на крышку, зажал его между своих рук, как в ловушке. Ну то есть это не выглядело настоящей ловушкой, их лица были очень близко друг к другу (Лев при этом что-то негромко говорил, а Слава слушал без всякого сопротивления), так что, я думаю, все происходило добровольно. Когда я прикрыл дверь ванной, та хлопнула, и родители отпрянули друг от друга, словно делали что-то неприличное.

Переведя взгляд с одного на другого, я пожал плечами.

– Да ладно, продолжайте.

Но они не продолжили. Лев неестественно бодро спросил:

– Ты готов?

– Ага.

Засунув ноги в ботинки, я опустился на колено, чтобы завязать шнурки. Делая это, искоса поглядывал на родителей – между ними происходило какое-то общение взглядами, которые у меня не получалось расшифровать.

Когда я надел куртку, приготовившись выйти за порог, Слава окликнул меня. Я повернулся, а он, подойдя ближе, осторожно обнял меня, словно боялся сломать. Я так же осторожно обнял его в ответ.

– Прости меня, – сказал он.

– За что? – Я правда не понял, почему он извиняется.

– За то, что с тобой случилось.

– Ты не виноват.

Прислонившись губами к моему виску, он с некоторой грустью прошептал:

– Я тебя люблю, – и отпустил меня, шагнув назад.

Лев шутливо потянул меня за капюшон к выходу и, бросив на Славу прощальный взгляд, замявшись, неловко спросил:

– Можно я заеду потом?

Он долго смотрел на него, но Слава, закусив нижнюю губу, так и не ответил. Разочарованный, Лев вздохнул:

– Ну что мне сделать, чтобы ты прекратил эту пытку?

– Я подумал о том, что ты сказал насчет Артура, – начал Слава совсем про другое, как будто неаккуратно сменил тему. – Мне его не жалко, вообще. Я даже могу признать, что он это заслужил, могу признать, что ты поступил правильно. Скорее всего, в глубине души я бы и сам хотел сделать с ним то же самое. Но разница между тобой и мной в том, что я бы не сделал этого никогда. Как и большинство людей. А ты – пошел и… У тебя это даже никакого конфликта внутри не вызывает. Вот что жутко.

– Жутко? – переспросил Лев, явно уязвленный таким определением.

– Да, Лев, жутко. Может, это и помогло нашему сыну, но с тобой-то все равно что-то не так.

– Я тебя пугаю? – Когда он это спросил, у него потемнели глаза – действительно пугающая метаморфоза.

Слава, как мне показалось, сразу знал ответ на этот вопрос, но почему-то все равно задумался для виду, прежде чем кивнуть.

– Да… Да, думаю, да. Ты меня пугаешь.

Я усмехнулся: вот бы кто понравился Дине Юрьевне. Слава прекрасно понимает свои чувства.

У Льва заиграли желваки на скулах, как бывало, если он злился. Но теперь с ним происходило что-то другое, какая-то иная эмоция, потому что, потупившись, он почти жалобно ответил:

– Мне жаль это слышать. Я‐то тебя люблю.

– В этом и проблема, – негромко ответил Слава. – Иногда это похоже на наказание – быть тем, кого ты любишь.

Я судорожно глотнул воздух, словно от удара под дых – так жестко прозвучали эти слова, что даже мне стало не по себе. Я посмотрел на Льва: он не менялся в лице, только впадины на скулах становились то больше, то меньше. Потом он неожиданно осипшим голосом сказал:

– Я вызову вам такси. Отвези его сам, пожалуйста.

– Пап…

Я потянулся ко Льву, мне хотелось поддержать его, сказать, что все в порядке, но одним резким движением он оказался за порогом квартиры, и, когда я опомнился, Лев, так и не обернувшись, уже быстро спускался по ступеням.

Афиша фильма про сложные отношения отца и сына

Я сидел на пуфике в коридоре, грыз передними зубами язычок от куртки и лениво следил за Славиными движениями: он посмотрел в зеркало, поправил капюшон толстовки, запустил пальцы в волосы, как будто хотел их разлохматить, хотя нормальные люди обычно приглаживают, быстро зашнуровал кеды – явно не по погоде, как и все остальное в его прикиде, начиная от дырявых джинсов и заканчивая тонкой кожаной курткой. Был бы тут Лев, он бы начал душнить, напоминая, что мы живем в Сибири, а не в Африке, но его не было.

– Зачем ты ему это сказал? – не сводя глаз со Славы, спросил я.

– Я сказал правду. Человеку иногда полезно узнать о себе правду. Пойдем.

Он хлопнул меня по плечу, призывая встать, и я нехотя поднялся на ноги. Такси ожидало нас у подъезда, я медленно плелся, спотыкаясь о снежные бугры в темноте.

Обгоняя меня, Слава заметил:

– Перепачканный кровью ты был куда бодрее.

– Я черпаю энергию из крови насильников, – вяло пошутил я, но Слава юмора не оценил.

Он открыл передо мной дверь такси, пропуская вперед, в салон, затем сел следом за мной. За рулем сидела женщина, и я подумал: надо нормально себя вести, ей, может, неприятно находиться в девять вечера в одной машине с двумя мужчинами. Решил, что никаких разговоров о крови и насилии, но Слава все испортил.

Он сказал:

– Все это было не очень хорошо, Мики. Надеюсь, ты понимаешь.

– Нет, это было хорошо! – возразил я с куда бóльшим напором, чем планировал. – Тебе не понять.

Слава, стушевавшись, негромко ответил:

– Ладно. Извини.

Но я уже подхватил эту воодушевляющую волну яростного спора и сказал, лишь бы поперек его мнения:

– И с папой ты зря так. Он крутой.

– Крутой, потому что бьет людей? – иронично уточнил Слава.

Вот, он первый это начал – про битье людей. Я ответил:

– Потому что он меня защитил.

– Ясно.

Слава посмотрел вперед, и фары встречной машины осветили его уставшее, разочарованное выражение лица.

– Ты знал, что папа раньше был скинхедом? – спросил я из вредности, чтобы разочаровать его еще больше.

Он грустно усмехнулся.

– Похоже, не только раньше.

– Да нет, серьезно. В четырнадцать лет, около месяца.

Слава скептически поджал губы.

– Не в четырнадцать и не «около месяца».

– Дольше? – с волнующей радостью в голосе спросил я, подавшись вперед.

Слава повернул голову, внимательно посмотрел на меня.

– Тебя это радует?

– Нет, – я старался отвечать ровно.

– А что ты так улыбаешься? – спросил он тоном училки.

Пожав плечами, я снова откинулся на сиденье. Непринужденно сказал:

– Просто это… Интересно. И все.

Вечером трасса оказалась свободной, и мы быстро доехали – успели за двадцать минут до отбоя, хотя думали, что опоздаем. Слава попросил водительницу подождать его, а сам проводил меня до детско-подросткового корпуса и сдал постовой медсестре. Дины Юрьевны, конечно, уже не было в такое время, а жаль. Может, будь она на месте, я бы не попал в неприятности по возвращении в свое отделение.

Там, в холле, стоял небольшой журнальный столик – круглый, на коротеньких ножках. Обычно на нем лежали буклеты про борьбу с наркоманией и алкоголизмом, памятки про СПИД и гепатит, ну и все такое в духе наркодиспансера. Но в свободное время парни иногда доставали настольные игры (их можно было принести из дома) и, рассевшись на полу вокруг столика, играли в «Монополию», или в «Уно», или в «Манчкин». Короче, во что угодно можно было, кроме обычных карт. Я никогда с ними не играл, потому что в этих компаниях всегда ошивался Клык.

Тем вечером он тоже там сидел, высчитывал, сколько денег ему нужно на три отеля. Выигрывал, видимо, но это не помешало ему ко мне прицепиться.

– О, наша девочка вернулась, – гоготнул он, когда я шел мимо них в спальню.

С тех пор как я распсиховался на тренинге, его очень забавляло называть меня «девочкой» всякий раз, как мы пересекались в коридоре. Обычно я не реагировал, смотрел в пол и шел своей дорогой. Но тогда он вот это сказал, и у меня руки потяжелели, мне показалось, что я снова ощущаю шершавое дерево в ладонях и что, если опустить пальцы чуть ниже, я нащупаю гладкую изоленту.

Резко развернувшись на полпути до палаты, я, не сбавляя темпа, пошел на всю их компанию. Парни даже начали отползать назад, не понимая, что я собираюсь сделать, и только Клык сидел, не двигаясь, с любопытством глядя на меня снизу вверх.

Я подошел, взялся одной рукой за столешницу и перевернул стол – игровое поле вместе с домами, отелями, жетонами и кубиками поехало на пол под дружные вопли.

– О, хоть платить не придется! – обрадовался Амир.

Все остальные тоже весьма сдержанно возмутились – наверное, потому что проигрывали, и только Клык со злобным воплем вскочил на ноги. Он вытянул шею вперед, отвел плечи назад и с видом бойцовского петуха медленно пошел на меня. От выражения напыщенной серьезности на его лице мне стало смешно: похоже, он искренне полагал, что выглядит круто и устрашающе.

Толкнув меня, Клык просипел своим прокуренным голоском:

– Че ты ржешь?

Я ему честно сказал:

– Если ты меня еще раз тронешь – я тебя ударю.

– Ты? Меня? Ударишь? – Он посмеялся над каждым словом в этом предложении.

Я покивал ему в тон.

– Я. Тебя. Ударю.

В ту же минуту у меня замелькали искры перед глазами. От прилетевшего в лицо кулака я отпрянул, врезался в стену.

Он первый меня стукнул, так что я считаю, что был ни при чем в нашем конфликте и в том, что случилось дальше, тоже: когда мы начали драться, перевернули стол, зацепили кулер, и пять литров воды залили паркет, а санитары, поскальзываясь на ней, прибежали разнимать нас и растаскивать по разным палатам. Я искренне считаю, что был не виноват, и на следующее утро так и сказал Дине Юрьевне, когда она вызвала меня к себе в кабинет.

– Куда вы вчера ездили с отцом? – спросила она так строго, как будто это имело какое-то отношение к делу.

Я подумал, что сейчас будет не к месту рассказывать, как мы ездили бить Артура, – она может связать этот факт с тем, что я подрался с Клыком, хотя это были два совершенно разных события. Но, с другой стороны, мне не хотелось ее обманывать, я ведь был так откровенен с ней все эти дни.

Поэтому я мялся, протягивая: «Ну-у-у-у…», «Э‐э-э-э…», пока она не сказала:

– Микита, я все равно спрошу у твоего отца. Уж он-то мне не соврет?

– Может, и соврет.

Я правда думал, что Лев может и наврать, а она глянула на меня исподлобья, будто решила, что я глумлюсь. Чтобы хоть с ней отношения не испортить, я рассудил, что лучше сознаться.

– Мы ездили к Артуру.

– Зачем?

– Били его.

Конечно, она тут же начала ойкать и переживать, да еще и пришла к странному выводу, что сама нас надоумила туда поехать. Мол, мы ведь с ней поговорили, а потом сразу драться (она так сказала – «драться», хотя это слово нисколько не подходило тому, что случилось на самом деле, но я ее не поправил).

– Мне нужно позвонить твоему отцу, – говоря это, она нервно перекладывала бумажки на своем столе, как будто искала телефон, хотя он лежал на краю столешницы, прямо под ее носом. – Он меня, наверное, не так понял.

Интересно, что это могло значить – «не так понял»?

Она действительно ему позвонила и опять пригласила в свой кабинет, сказала, что «этот разговор не может ждать ни до завтра, ни до вечера». Хорошо, что было воскресенье. Зная, что Лев приедет, я чувствовал себя как в школе – ну, будто бы я провинился и моих родителей вызвали на ковер.

В итоге, оказавшись все в тех же креслах друг против друга, мы оба выглядели как виноватые школьники, которых вот-вот отругают. Дина Юрьевна, положив ногу на ногу, сидела между нами, надувая ноздри. Она, естественно, не могла нас поругать, потому что психологи так не делают, но все равно чувствовалось, как она не одобряет наш поступок.

– Я предлагаю обсудить случившееся вчера вечером, – произнесла она без своей привычной улыбки, сцепив руки на колене в замок. – Лев, вы…

Папа перебил ее:

– То, что случилось вчера вечером, было единственно правильным и возможным поступком. И нечего здесь обсуждать.

– Отвечая насилием на насилие, вы ничего не решаете, Лев.

– Конечно, решаю, – хмыкнул он. – Урод наказан, ребенок рад. Ребенок, ты рад? – Я кивнул. – Видите, он рад.

Дина Юрьевна коротко перечислила список моих грехов:

– Ребенок пришел вчера в корпус и, не успев даже дойти до палаты, перевернул стол с игрой, а затем подрался с другим пациентом.

Я вклинился:

– Клык первый полез. Сначала начал обзываться, потом ударил. Я просто ответил ему.

Психолог нахмурилась.

– Кто такой Клык?

– Придурок этот… Не знаю, как его зовут.

– Его зовут Леша.

– Плевать, как его зовут, – поморщился я. – И на него тоже плевать. Если хотите, я пойду сегодня на тренинг, мне теперь все равно, что он там.

– На тренинг не пойдете ни ты, ни Леша, – холодно ответила Дина Юрьевна. – Ты пойдешь домой, а Леша – в тюрьму.

– Почему? – не понял я.

– Потому что вы оба многократно нарушали правила.

Лев недовольно закатил глаза.

– Класс, а что делать с тем, что он торчит от травы?

– Чтобы ваш ребенок не «торчал от травы», – она показала в воздухе кавычки, – советую сходить к психотерапевту.

Лев скептически цокнул.

– Он уже бывал у психотерапевтов, и…

– Не ему, – перебила Дина Юрьевна. – Вам.

Лев недобро сощурился.

– Мне?

Дина Юрьевна кивнула, словно не заметила, как сказала лишнего.

– Вам. Вам и вашему супругу. Вам и вашим детям. В любой из этих комбинаций, но я рекомендую попробовать все.

Я заметил, как Лев сжал подлокотники, и заволновался, как бы дело не дошло до еще одной драки.

– Я правильно понимаю, – терпеливо произнес отец, – что, по-вашему, Мики начал курить из-за меня?

Дина Юрьевна ответила вопросом на вопрос:

– Лев, а вы понимаете, почему эта ситуация вообще произошла? Я о случившемся в отеле и о том, что вы не знали об этом больше полугода.

– Ну вы явно намекаете на мою вину, – натянуто усмехнулся он.

Дина Юрьевна не стала его обнадеживать, мол, «конечно же нет». Наоборот, она покивала.

– Когда родитель бьет своего ребенка, он нормализует насилие в его глазах. Он как бы говорит: «Да, насилие можно заслужить, насилие можно оправдать, в насилии можно быть виноватым самому». И когда, вырастая, такой человек сталкивается с насилием со стороны постороннего, он не распознает случившееся как насилие. Он начинает думать, что сам виноват, что он заслужил, что это и не насилие вовсе, а так… Этими репликами, практически дословно, мне отвечал ваш сын, когда я спросила его, почему он никому не рассказал.

Пока она говорила, я, тяжело дыша из-за сильного сердцебиения, не сводил взгляда со Льва. В какой-то момент он медленно повернул голову в мою сторону, и мы на секунду встретились глазами. Он быстро их отвел.

– Вот, – произнесла Дина Юрьевна, когда закончила. Казалось, она несколько смутилась, что так долго и давяще говорила. – Если вы действительно хотите знать, как оказались там, где оказались, вспомните, когда ударили сына в первый раз, и найдете большинство ответов на свои вопросы о нем.

Лев посмотрел на меня, прикусив губу, словно на мгновение действительно пожалел о том, что делал раньше, но через секунду его лицо снова застыло с невозмутимым выражением, и он, поморщившись, отбросил предположения психолога.

– Это какой-то бред. Знаете, как часто меня били в детстве? Почти каждый день. Но я почему-то понимаю, что насилие – это насилие, и не ищу способов обкуриться.

– Да, я вижу, что вас били в детстве почти каждый день. Вы же не думаете, что у вас получается это скрыть?

Я еле сдержался, чтобы не прыснуть: мне понравилось, как она ловко задвинула его на место.

Лев молчал, играя желваками, и его светлые глаза до того потемнели, что радужка почти слилась со зрачком. Я съежился, ожидая какого-то взрыва, но папа очень спокойно спросил:

– Учитывая, что вы его выписываете, могу я забрать его сам?

– К сожалению, только ваш супруг, – сдержанно ответила Дина Юрьевна.

Лев кивнул.

– Ладно. Тогда всего доброго.

Он резко встал с кресла, собираясь покинуть кабинет, но психолог его окликнула.

– Лев!

Папа обернулся. Дина Юрьевна тоже поднялась и, направляясь к своему столу, торопливо заговорила:

– Я работаю только с детьми и родителями, но могу дать вам контакты специалистов на случай, если вы все-таки решите заняться личной терапией. – Она вытащила несколько визиток из ящика стола и одну из них протянула Льву. – Если вы захотите пойти на семейную терапию с супругом, я могу поискать человека, который работает с гей-парами.

Лев долго смотрел сначала на визитку в ее руках, потом на саму Дину Юрьевну. А потом сказал:

– Мне это не нужно. Я понимаю, какой я, и понимаю, почему я такой. Мне не нужно копаться в причинах.

Дина Юрьевна медленно опустила руку с визиткой. Искренне произнесла:

– Очень жаль.

Лев посмотрел на меня.

– Пойдем.

Я быстро поднялся и, неловко обойдя Дину Юрьевну, негромко сказал ей:

– До свидания.

Она кивнула в ответ и тут же отвернулась к окну, словно хотела спрятать лицо.

* * *

Мне нравилось болтать с Диной Юрьевной, но все остальное в наркодиспансере наводило тоску, так что я не очень расстроился, что меня выгнали.

Когда я пришел в комнату собирать вещи, Амир от зависти сначала побледнел, а потом покраснел: он ведь чего только ни пытался сделать, лишь бы выбраться оттуда, но его ни в какую не выписывали. Уходя, я даже спросил у Дины Юрьевны, почему она с Амиром так долго возится, а она ответила:

– Ему необходимо находиться здесь. Для него это вопрос жизни и смерти.

Короче, она сразу знала, что мне не нужно было там находиться, только вид делала, что считает меня наркоманом. Я на нее так посмотрел, мол, все с вами ясно, и она смутилась, что я ее раскусил. Сказала:

– У тебя хорошие родители, они умеют слушать и готовы меняться. У большинства здесь этого нет.

– Не очень-то Лев вас слушал, – скептически заметил я.

– Тебе так кажется.

Я пожал плечами и, закинув рюкзак с вещами на плечи, еще раз сказал:

– До свидания. Мы подождем в холле.

– Выписка у заведующего.

– Окей.

В холле я сел рядом со Львом – на широкую клеенчатую скамейку. Она стояла прямо напротив гардероба, и я видел наше отражение в большом зеркале, как кинокадр: пустое больничное пространство, облезлая скамейка на фоне грязно-зеленых стен и мы – сидим, даже не глядя друг на друга. Это могла быть афиша фильма про сложные отношения отца и сына, но это была реальность.

Я заметил, как Лев без перерыва трясет ногой, и шутливо ткнул его в колено.

– Не нервничай, – с напускной строгостью сказал я.

Он перестал ею трясти, но, когда я убрал палец, нога снова запрыгала.

– Это тебя так Дина Юрьевна выбесила? – уточнил я.

Лев повернулся ко мне.

– Ты согласен с тем, что она сказала?

Я попытался увильнуть от ответа.

– С чем?

– Ну что мои полтора удара сломали тебе психику.

– Их было не полтора.

Лев прыснул.

– Ты что, ведешь подсчет?

– Да, – серьезно ответил я. – Когда мне было восемь, ты ударил меня так, что я отлетел к стене и разбил лицо до крови. Потом в тринадцать, когда…

– О господи, какой ты злопамятный, – с едкой иронией в голосе перебил Лев.

Я, скрестив руки на груди, отвернулся. Казалось, он вообще не хочет меня слушать.

Папа легонько коснулся своим коленом моего, привлекая внимание.

– Ладно, извини.

Прозвучало так, словно он одолжение делает, и я не отреагировал. Тогда он перегнулся через сиденье, чтобы заглянуть мне в глаза, и повторил уже без всякого ехидства:

– Я серьезно, прости меня.

В одну секунду к горлу подступило что-то тяжелое, я испугался, что меня сейчас опять вырвет, но это оказалась не тошнота, а слезы. Они хлынули из глаз совершенно неожиданно, будто кто-то щелкнул внутри моей головы переключателем – и вот, я реву взахлеб.

Не зная, куда себя деть от такого неожиданного приступа, я начал размазывать слезы по щекам, думая, что это поможет их скрыть, но Лев, конечно, сразу все заметил.

– Ну прости, прости, пожалуйста, – чуть ли не взмолился он.

Чем больше Лев извинялся, тем сильнее я начинал плакать, а он пугался и винил себя еще больше.

Он, видимо, подумал, что я плачу из-за тех побоев, мол, вспомнил и расплакался, но дело было вовсе не в этом. Я не знал, как ему объяснить, что со мной происходит. Это было как очищение, как умыться холодной водой в жаркий день, как выпить таблетку от головной боли и почувствовать, что она помогает. Вот про что были эти слезы.

Повернувшись ко Льву, я обнял его за шею, ткнулся мокрым носом в воротник рубашки. Шепотом проговорил:

– Все нормально.

Лев растерянно замер.

– Можно тебя обнять? – неуверенно спросил он.

Я кивнул.

Вокруг меня тепло сомкнулись папины руки, и я расслабился. Отцепившись от его шеи, я сел рядом, вплотную, и опустил голову Льву на плечо. Мы молчали какое-то время, только я изредка всхлипывал в тишине.

Лев тяжело вздохнул.

– Давай уже сразу за всё. Чем еще я тебя обидел?

Я ответил почти не думая:

– Своими рейдами в начальной школе. Когда ты все вытаскивал из рюкзака и проверял по отдельности каждую тетрадь и каждый учебник.

– Это тебя обижало?

– Тут не подходит такое слово. Просто как будто… Как будто у тебя нет ничего личного. Ты даже слово «лох» на полях тетради написать не можешь, потому что ничего тебе не принадлежит. Все, что ты имеешь, проходит через постоянные проверки ревизора.

– Мики, ну это же…

– Нет, это не ерунда! – перебил я его, заранее зная, что он скажет. – Я приходил из школы в три часа дня, а в пять часов вечера приходил ты, и у меня было всего два часа в день на жизнь, а дальше – просто сидеть в своей комнате, делать уроки и не знать, придешь ты сегодня перетряхивать мои вещи, выдергивать листочки из тетради и заставлять меня переписывать сочинения, или у тебя будет хорошее настроение и ты типа забудешь. Честное слово, это даже хуже, чем бить. Потому что удар когда-нибудь заканчивается, а этот психологический террор как будто не имел конца, повторялся изо дня в день и в конце концов стал всей моей жизнью.

Пока я говорил, даже не заметил, как выбрался из его объятий и отъехал на другой край скамейки. Испугавшись, что наболтал лишнего, я испуганно поднял глаза на Льва. Он смотрел с прохладной отстраненностью, но, кажется, без злости.

– А ты только это помнишь? – наконец спросил он.

– Хорошее тоже помню, – ответил я. – Но хорошее не ранит и не болит.

– А у тебя, значит, болит?

– Болит.

– Я не думал, что для тебя это так травматично. У многих и похуже бывало.

Мне сразу вспомнился наш разговор со Славой, тогда, много лет назад, когда Лев впервые меня ударил. Как Слава говорил почти то же самое, наверное, даже его словами. Обида по-новому колыхнулась во мне, и я ответил нарочито спокойно, так же, как тогда Славе:

– Я не «многие». Я – другой.

Лев долго молчал, глядя на меня. Я зябко поежился под его пристальным взглядом. Все думал: сейчас у него лопнет терпение и он сорвется. Но папа вел себя по-непривычному спокойно.

Подавшись вперед, Лев негромко проговорил:

– Мики, я облажался, но я уже ничего не смогу изменить в том, что делал раньше. Прости.

Я медленно повернулся к нему, не веря своим ушам. Смущенно пожал плечами.

– Ладно.

– Я не умею воспитывать детей.

Это признание растрогало меня. Я подвинулся к нему поближе.

– Это ничего. Ты же знаешь, у многих и похуже бывало.

– Единственный, на кого я равнялся, – мой отец. Лишь бы не быть таким, как он, вот и всё. А в итоге все равно получилось как у него.

Все, что я знал про отца Льва: он его бил, он был козел, он умер, и это хорошо. Я решительно возразил:

– Нет, у тебя получилось лучше.

– Я все время на него оглядывался, – продолжал Лев. – Мол, подумаешь, пару ударов, да по сравнению со своим отцом я гений педагогики. А теперь ты вырос и говоришь, что я тоже был мудаком…

– Я не сказал, что ты был мудаком!

– Но подумал же, да? – Меня удивляло, как он спокойно рассуждает об этом. – Теперь, если у тебя будут свои дети, ты будешь думать обо мне: лишь бы не как у этого мудака. Наделаешь какой-нибудь собственной тупости, и твои дети будут считать мудаком тебя. Ну и мрак.

Я, засмеявшись, ткнулся лбом в его плечо. Вспомнил, как несколько лет назад Лев готов был расстаться со Славой, лишь бы не извиняться передо мной, а теперь – вот этот разговор. Может, он и прав, может, если у меня будут дети, я и правда о чем-то подумаю: лишь бы не как у него. Но есть достоинства, которые будет глупо у него не перенять: например, умение признавать ошибки и просить за них прощения.

Я хотел сказать «Я возьму от тебя лучшее», но не успел. Слава своим появлением ворвался в наш разговор.

– Миленько смотритесь, – произнес он, подходя ближе.

– Выписка у заведующего, – отчеканил я.

Слава скинул куртку с плеч, бросил ее на скамейку рядом со мной. Глянул на Льва.

– А ты зачем здесь? Мог бы и не ждать.

– На тебя хотел посмотреть. Это теперь чуть ли не единственное место, где я могу это сделать.

– Посмотрел?

– Да, отлично выглядишь.

Слава ничего не ответил, даже взгляда на него не бросил. Когда он направился в сторону длинного коридора, Лев негромко окликнул его:

– Слав…

Он остановился.

– Что?

– Заверни по дороге к психологу, возьми у нее визитку.

– Какую визитку?

– Скажи, что ты мой муж. Она поймет.

Казалось, Слава хотел спросить что-то еще, но, замешкавшись, промолчал. Не знаю, о чем он тогда подумал, но я бы на его месте все простил.

Ярик

Наконец-то мне вернули телефон. Прочитал 246 пропущенных сообщений от Майло. В основном вот такие:

«Чувак, ты как?»

«Неужели тебе все еще держат взаперти?»

«Твои родители чертовски последовательные».

«Нет, это уже не смешно, тебя заперли в подвале или что?»

«Надеюсь, тебя не убили».

Ну и все в таком духе. Я ему ответил, что провел несколько дней в наркодиспансере и что звучит это хуже, чем было на самом деле. Он поздравил меня с тем, что я живой.

Еще новость из жизни на воле: пришлось вернуться в школу. Мои одноклассники все такие же придурки с мозгами питекантропов, а я уже и забыть успел, каково это, когда все разговоры сводятся к сиськам и членам (члены они обсуждают чаще, чем сиськи, вот что интересно). И конечно, мне неизбежно пришлось встретиться с Яриком, а это еще хуже, чем со всеми остальными одноклассниками вместе взятыми, учитывая, на какой ноте мы расстались.

Долгая история, но год назад у нас были отношения, целый месяц – с февраля по март. Так уж вышло: он по мне сох как дурак, а я… Ну я просто всё рассчитал.

Кто-то скажет, что я поступил с ним как сволочь, а я думаю, что во всем виновата массовая культура и все эти книжонки с избитой любовной линией: он или она ищут «того самого человека», тратят жизнь не на тех людей, претерпевают пять разводов, прежде чем замечают, что «тот самый» все это время был рядом, но главный герой или героиня никогда не замечали его по-настоящему. Потом случается какой-то переломный момент, в который у героев будто распахиваются глаза и открывается сердце и они вдруг всё понимают. А потом у них свадьба, дети, внуки, совместная старость и хеппи-энд.

Вот о чем я думал, когда год назад предлагал Ярику отношения. Мне казалось, что я главный герой жалкой книжонки, а он – мой тот самый.

Все, из чего состояли наши свидания, – бесполезная толкотня по городу, редкие поцелуи и залипание в фильмы. Иногда он приходил к нам в гости и разговаривал со Львом, думаю, потому что у него болела мама. Лейкемия, что ли. Я на самом деле никогда не спрашивал, как его мама, – всегда узнавал через вопросы Льва. Ему вообще Ярик очень нравился, он как видел его у нас дома, сразу вступал с ним в диалог, хотя обычно не любил болтать с гостями.

Так или иначе, со временем я от Ярика устал и начал опаздывать на первый урок, потому что не хотел разговаривать с ним в коридоре. Он и так везде садился со мной за одну парту – разве мало? Ему казалось, что мало. После школы он тащился за мной и, заглядывая в глаза, как побитая собака, спрашивал: «Можно к тебе?» Я отвечал, что скоро вернутся родители, но ему было пофигу, мол, ну и ладно, не будем ничего «такого» делать.

Конечно, ничего «такого» я и не хотел, но меня уже от одного его присутствия начинало подташнивать, сам не знаю почему.

Спустя недели две моих старательных избеганий Ярик поздно вечером заявился прямо к нам – настолько пьяный, что Льву пришлось везти его домой.

После этого случая в школе мы больше не разговаривали. А еще через месяц случился мой отъезд в Канаду, где я и думать забыл про этого Ярика.

Теперь, шагая по направлению к школе, я заметил его еще издалека – курящим у ворот. Раньше он не курил. Вот так новости.

Я хотел пройти мимо, даже головы не поворачивая, но это оказалось невозможным: Ярик взгляда с меня не сводил, вынуждая остановиться рядом и хотя бы поздороваться. Пришлось так и сделать.

– Привет, – сдавленно произнес я, сжимая лямки рюкзака.

– Привет, – ответил Ярик, выдыхая дым в сторону.

Он курил тонкие сигареты с непонятным ягодным ароматизатором. Вишня, может. Я пытался понять по выражению лица Ярика, какое у него настроение, и это никак мне не удавалось.

– Где ты был? – спросил он.

Я удивился вопросу.

– В Канаде.

– Ольга Владимировна сказала, что ты неделю назад прилетел.

– Кто это вообще?

– Классуха.

– А. Я забыл. Ну… – Я замялся. – Я был в наркодиспансере.

Ярик ухмыльнулся. Он казался мне теперь совсем другим, незнакомым. Волосы, крашенные в пепельно-серый, отросли, и теперь, когда он убирал челку с лица, чтобы затянуться, можно было увидеть темно-русый цвет на корнях. Раньше он просто был темно-русым и ни во что не красился. Еще и под глазами появились нездоровые припухшие круги, от чего Ярик производил болезненное впечатление.

– Что ты забыл в наркодиспансере? – спросил он.

– Курил траву в Канаде. Родителям это не понравилось.

– Серьезно? Просто из-за травы?

– Ага.

– Жестко.

Мы замолчали. Я переминался с ноги на ногу, не зная, могу ли уже уйти или по правилам общения с бывшими (есть такие правила?) должен спросить что-нибудь еще.

Решил спросить:

– А у тебя что нового?

– Мама умерла.

Уф. Я ненавидел такие новости: никогда не знаешь, как реагировать. Сказал самое заезженное, что только можно было:

– Соболезную.

Ярик отмахнулся, как будто для него это не имело значения.

– Почему вы вернулись?

Я неопределенно помотал головой.

– Долгая история. Родители расстались, брат чуть не умер…

– Стоп, родители расстались? – взволнованно переспросил Ярик, хотя, по-моему, «брат чуть не умер» звучало куда весомей.

– Да, расстались.

Сигарета в его руке замерла в воздухе, так и не долетев до рта.

– Нифига себе, – проговорил он.

А про брата так и не спросил. Меня это задело. Я сказал:

– Ладно, я пошел.

– Ага, давай, – задумчиво сказал он мне вслед.

Первым уроком был русский – как раз у Ольги Владимировны. Когда я вошел в кабинет, она тут же начала иронизировать надо мной при всех: «Что, Микита, не понравилось тебе в Канаде? Ну стоило ожидать, конечно, жить надо там, где родился. Как говорится: где родился, там и…» Ну и всё в таком духе. Я ей ничего не ответил, но постарался злобно зыркнуть, чтобы она заткнулась. Сработало.

Сел за последнюю парту первого ряда, а с соседней, той, что впереди стояла, обернулся Юра и сказал, что моя парта – для чмошников, лохов и пидорасов. Все-таки очень приятно почувствовать себя дома.

Ярик сел вместе со мной, и Юра, глядя на это, веско заключил:

– Я же говорил.

Куда больше меня волновала не социальная позиция этой парты, а то, что Ярик опять начал за мной таскаться. Неужели все повторяется?

– И как ты теперь? – шепнул он. Урок-то уже начался.

– Ты о чем?

– Ты общаешься со Львом?

– Конечно.

– Прикольно, – хмыкнул Ярик. – Как в обычных семьях.

Меня покоробили его слова. Я, нахмурившись, ответил:

– А у меня обычная семья.

– Извини.

Наш разговор прервался визгливым вскриком Ольги Владимировны.

– Что там за болтовня на последней парте? Может, всем расскажете?

Я грустно усмехнулся: да уж, очень хотелось бы всем рассказать.

Бетховен

К середине февраля Ванино пианино окончило свое путешествие через океан и снова вернулось домой. Лев тут же потерял к брату свое привычное равнодушие.

Честно говоря, он проводил с Ваней не очень много времени и разговаривал постольку-поскольку. Ну, может, спросит, как в школе дела или что было нового, но настоящих бесед, какие случались между нами, у них не бывало. Казалось, единственное, чем Ваня был интересен Льву, – это своей травмой.

Когда мы приходили в гости или оставались ночевать, Лев иногда расспрашивал брата про всякие звуки: пронесется под окнами скорая с мигалками, а он спрашивает: «На что похоже?» Ваня отвечал: «Как будто по дереву стучат». Выдавал вообще неожиданные ассоциации.

Он терпеливо относился к таким расспросам, пока однажды Лев не перегнул палку. В рекламе заиграла известная мелодия из 90-х, и папа опять спросил: «На что похоже?» Я понимал, конечно, что он уже давно пытается подобраться к музыкальной теме, но что-то с рекламой у него совсем неаккуратно получилось. Ваня распсиховался и закричал:

– На говно похоже! Отстань!

Про музыку он вообще не хотел говорить. А тут еще пианино вернулось.

Накануне мы ночевали у Льва и утром завтракали втроем. Ваня еще проснуться не успел, а отец уже попытался его выбесить. Сначала издалека:

– Вань, а тебе нравится Бетховен?

Брат пожал плечами.

– Откуда я знаю…

– Ну ты же раньше слышал. Тебе нравилось?

– Может, – нехотя ответил Ваня.

– Он был глухой.

– И что?

– Терял слух в течение жизни и окончательно оглох после сорока.

– И что?

– И все равно не перестал писать музыку. Тебе не интересно, как он это делал?

– Нет, – сказал Ваня как отрезал.

Лев тяжко вздохнул. Он тоже старался быть терпелив, даже на Ванины вскрики про говно не реагировал, хотя раньше за любые грубые слова заезжал ему по губам.

Думаю, папе шла на пользу психотерапия. Они вместе со Славой проходили через «семейную терапию» – я так понимаю, туда ходят парочками, чтобы в присутствии друг друга жаловаться друг на друга третьему человеку. Странная тема, но родители стали забавно разговаривать. Потом расскажу.

Теперь не только мы ходили в гости ко Льву, но и Лев – к нам. Иногда после сеансов мозгоправства родители вместе возвращались домой, Слава предлагал Льву чай или кофе («Из-за тебя я тоже начал пить растворимый, – однажды признался Лев. – Эта бурда напоминает мне о тебе»). Потом они беседовали на кухне, и впервые за полгода эти беседы не касались ни меня, ни Вани. Я надеялся, что все наладится, но вечером Лев уходил – он по-прежнему не жил с нами. Родители больше напоминали друзей, а не возлюбленных: проводили время вместе, болтали и смеялись, но никогда не нарушали этой невидимой дистанции, словно между ними натянут электрический провод, который бьет током при малейшем сближении.

С появлением в квартире пианино визиты Льва стали напрягать Ваню – дня не проходило, чтобы он не завел с ним разговор о Бетховене, глухих композиторах и о том, что «музыка – это почти как математика».

– Даже если ты не слышишь ее, ты все равно можешь ее рассчитать, – объяснял Лев, пока Ваня, заткнув уши и поджав колени, обиженно дулся на диване.

Вздыхая, отец повторял:

– Ты должен хотя бы попробовать. Ты хочешь, чтобы все вернулось само, но это как учиться ходить, ни разу не встав на ноги.

Ваня молчал. Лев злился. Я с любопытством следил за происходящим с другого конца дивана, даже седьмую часть «Гарри Поттера» в сторону отложил. Слава, закрывшись в своей спальне, работал над новым проектом и не видел этой педагогической экзекуции.

Отец переменился в лице – словно все черты лица заострились – и, дернув Ваню за руку, резко поднял на ноги и усадил за пианино. Ваня трепыхался от его грубых движений, как бумажная фигурка.

Все ласковые, терпеливые и вкрадчивые интонации куда-то исчезли. Уже совсем другим, ледяным тоном Лев потребовал:

– Играй. То, что помнишь, механически.

Ваня отчаянно замотал головой: не буду.

– Если ты сейчас не начнешь играть – ты больше никогда не будешь играть.

Ваня холодно посмотрел ему в глаза.

– Значит, отказываешься? – уточнил Лев.

Ваня кивнул.

– Больше никакой музыки? Никогда?

Кивнул.

– Хорошо.

Так же, как усадил, он теперь сдернул его обратно и отвел в сторону от пианино. Сам на минуту скрылся в коридоре: я слышал, как скрипнула дверь кладовки, потом зашелестели пакеты, задвигались тяжелые коробки. Еще раз скрипнув дверью, папа закрыл кладовку и вернулся в гостиную. В руках у него был топор.

Я встал с дивана от неожиданности.

– Ты чего?

Лев спокойно пояснил:

– Если разрубить, проще будет выкинуть.

Ваня, мигом сообразив, что сейчас будет, бросился к инструменту, закрывая его своим телом.

– Не смей!

– Ты же отказался от него, – напомнил Лев.

– Нет! – заорал Ваня, и по глазам у него покатились слезы. – Не отказался! Не смей!

В истерике он прижался к лакированному покрытию щекой, как к родному человеку. Лев устало попросил:

– Отойди.

– Нет!

– Значит, будешь играть?

– Не буду! – в слезах выкрикнул Ваня.

– Почему?

– Потому что у меня не получается!

– Жаль, – искренне ответил Лев. – Я думал, ты настоящий музыкант.

– Я настоящий музыкант!

– Настоящие музыканты от призвания так просто не отказываются.

Ваня нахмурился и резко отодвинулся от инструмента. Пианино грустно скрипнуло. Он тут же прильнул к нему обратно, заплакал:

– Ну пожалуйста, не надо!

Случилось то, что не могло не случиться. На все эти вопли вышел Слава и застал вот такую картину: Лев стоит с топором над Ваней, тот отчаянно орет, изредка поглядывая мокрыми глазами на меня, испуганно переминающегося в стороне. Капец, конечно, ситуация.

Сглотнув, Слава очень серьезно спросил:

– Что здесь происходит?

Лев, повернувшись к нему, тоже оценил картину его глазами. Сразу принялся оправдываться:

– Стоп, это все выглядит не так, как было на самом деле…

– Зачем тебе топор? – перебил его Слава.

– Это была воспитательная акция.

– С топором?

– Он не для детей, я… – Кажется, в какой-то момент Лев сам перестал понимать, как объяснить происходящее, – оборвав себя на полуслове, он замолчал.

Тогда сказал Слава, очень спокойно:

– Мне кажется, в последнее время твои воспитательные акции переходят все границы. Я их не понимаю.

– Я думаю, ты необъективно их оцениваешь, – в тон ему ответил Лев.

– А я думаю, что воспитание с применением насилия и топора объективно неприемлемо.

Вот что я имел в виду, когда упоминал, что они стали забавно разговаривать. Все их претензии друг к другу теперь начинались с «Я», а не с «Ты».

Слава, подойдя к пианино, отодвинул Льва в сторону и наклонился к Ване, мягко отцепляя его от инструмента. Что-то утешающе нашептав на ухо, он обнял сына, поставил на ноги и отправил умываться в ванную. Лев, скептически пронаблюдав за этой картиной, отошел в сторону и приставил топор к стене возле балкона. Когда он это сделал, мне стало спокойней – словно он выпустил оружие из рук. Я обессиленно бухнулся на диван.

– Ты все испортил, – заявил Лев, когда Ваня скрылся в ванной и зашумел водой.

Куда-то пропали его «я-высказывания».

Слава растерянно засмеялся.

– Серьезно? Я испортил?

– Он должен был поверить, что я сломаю его пианино, и начать играть, – объяснил Лев. – В этом был план. Все почти получилось, а потом влез ты.

– И в чем ценность игры на пианино, если ты вынуждаешь его играть из-за страха перед топором?

Лев мученически закатил глаза и тоже опустился на диван, рядом со мной.

– Это не страх перед топором, а страх за инструмент, – сказал он. – Он должен был почувствовать, как ему это важно.

Слава, скрестив руки на груди, иронично поднял брови.

– Ну ничего себе, как ты глубоко копаешь.

– Я и сам своего рода психолог.

Слава, понизив голос почти до шепота, произнес:

– Ну раз так, попробуй копнуть в самого себя и спросить, почему наш младший сын в отдельности от своего таланта не представляет для тебя никакой ценности. Даю подсказку: потому что ты принял его в семью только за талант.

Лев прыснул, посмотрев сначала на меня, а потом на Славу.

– А ничего, что вы оба меня заставили?

– Ну раз мы тебя заставили, раз тебе это вообще не нужно, то лучше совсем к нему не подходи, чем вот так, с топором, – резко ответил Слава. – Только что ты будешь делать с тем фактом, что он-то тебя полюбил?

– Я его тоже люблю, – серьезно ответил Лев.

– Конечно любишь, – кивнул Слава. – В комплекте с пианино.

В ванной перестала шуметь вода, дверь открылась, и в коридор высунулся Ваня – с мокрым лицом и влажными волосами. С рук, конечно, тоже капало – в его вселенной не изобрели полотенец. Слава, обернувшись на него, коротко бросил Льву:

– Лучше иди к себе домой.

Уже в коридоре, одеваясь под пристальным взглядом Славы, Лев негромко сказал ему:

– Ты не прав. Я бы не уехал, если бы не любил его. Я знал, что из-за этого ты прекратишь наши отношения и что я вот так, как сейчас, буду таскаться за тобой, выпрашивая снисхождения, но все равно сделал это. Потому что я его люблю.

– Ты ради себя уехал, а не ради него.

– Ты не прав, – с грустью повторил Лев, шагая за порог.

Он аккуратно отпустил дверь, и Слава раздраженно ее захлопнул, дернув за ручку. От этого злого хлопка у меня сжалось сердце. И мне в очередной раз стало до слез жалко Льва. Не думал, что у Славы тоже есть такие холодные, почти садистические замашки.

Ваня осторожно вышел из нашей комнаты, как из укрытия. Бесшумно пройдя в гостиную, он подсел ко мне и шепотом спросил:

– Как думаешь, Лев вернет Сэм, если попросить?

Я покачал головой.

– Не надо. Хотя бы собаку ему оставь.

Славик

Нужно было навестить бабушку. То есть правда, чисто по-человечески – нужно. После того как меня выгнали из наркологички, я уже больше недели оттягивал этот момент: боялся, каким может получиться наш разговор, да и как я объясню, что звонил за столько времени всего два раза?

Конечно, и у этого было свое объяснение: мы по-дурацки расстались, она наговорила Славе лишнего, Слава обиделся и не хочет с ней общаться, а я не знаю, как себя вести. В нашей семье всегда так получается: у взрослых конфликт, а я мечусь между ними, как на поле боя. Или как Лев тогда сказал: «Это не футбол». Еще какой футбол. И все время приходится думать, в чьей ты команде. Естественно, я команду Славы выбрал, а не бабушки, он ведь мне ближе.

А в другом конфликте, между родителями, я так и не определился, в чьей я команде, и все время перебегал из одной в другую, как дезертир. Интересно, Ваня тоже себя так чувствует?

Я у него один раз спросил:

– Кто тебе больше нравится: Лев или Слава?

Мы сидели в комнате на полу, Ваня собирал из лего Трафальгарскую площадь – подарок на Новый год. Я иногда подсаживался к нему, вставлял на место одну-две детали и уходил: мне на такую ерунду усидчивости не хватает.

Этот разговор случился уже после ситуации с топором и пианино, так что я был уверен: Ваня ответит про Славу.

Но он сказал:

– Лев.

Я удивился.

– Почему?

Ваня пожал плечами.

– Он типа… Ну… Как пахан в баторе.

Звучало как что-то на тюремном. Я уточнил:

– Это кто?

– Ну это самые главные, которые бьют и вещи отбирают.

Я скривился.

– И чем тебе это нравится?

– Я бы тоже так хотел, – несколько мечтательно ответил Ваня.

– Но разве приятно, когда Лев ведет себя так с тобой?

– Ну не знаю, он сильный. И всякое умеет. А Слава как будто гей.

Я усмехнулся. Казалось, Ваня до сих пор думал про наших родителей, что они «как будто геи», а не на самом деле.

– Слава тоже сильный, – возразил я. – Сильнее, чем Лев.

Сказав это, я представил, как бегу по футбольному полю: в команду Славы.

– Гонишь, что ли? – со смешком спросил Ваня. – Он красится, и ногти красит, и вообще весь какой-то… Как девочка.

Последнее он произнес с таким презрением, что я не удержался от вопроса:

– А что плохого в девочках?

– Они тупые дуры и выпендрежницы.

– Не нравятся тебе?

– Нет! – категорично ответил брат.

– Значит, ты тоже как будто гей.

Это я специально сказал, чтобы его раздразнить. Возмущенно взвизгнув, Ваня попытался пнуть меня пяткой, но я увернулся, и он заехал по своей лего-конструкции, попал прямо в колонну Нельсона. Игрушечный монумент развалился на кусочки, и Ваню разозлило это еще больше.

– Иди в жопу, короче, – обиженно буркнул он.

– Лев бы тебе дал по губам за такие слова, – напомнил я.

– Мне пофигу!

Сжалившись, я помог ему собрать монумент обратно, а то он чуть не плакал. Потом предложил:

– Пошли к бабушке.

– А че там?

– Там бабушка. Надо навестить.

Ваня скривился, но согласился. У бабушки ему не очень нравилось.

Она никогда не говорила Ване ничего плохого, но Славе однажды сказала: «Может, тебе он и сын, но мне не внук!» И еще, мол, дело, конечно, хорошее, но «всяких там с патологиями» из детдомов подбирать надо уже после того, как заведешь своих детей, ведь главное – продолжение рода, а усыновление – тупиковый путь. «Там же ничего, ничего от тебя не будет, это же все чужое!» – вот что она говорила. Это еще когда Ваня с нами не жил, когда только оформлялись документы. А потом, уже когда Ваня пришел, бабушка себя нормально вела, иногда даже ласково, вот только брат к ней не особо тянулся, называл исключительно на «вы» и по имени-отчеству.

Ну, в общем, мы вместе пошли к бабушке. По дороге зашли в магазин, потому что Ваня разнылся, что хочет шоколадку, а в магазине стояли автоматы с игрушками, и Ваня, забыв про шоколадку, разнылся, что хочет игрушку. Я не понимал, что с ним такое в последнее время – как будто с трехлеткой приходилось иметь дело.

Но в автомат согласился поиграть. Мы и раньше так часто делали на спор: кто первым вытянет какую-нибудь игрушку. Проигрывали на них всю мелочь, чаще всего ничего не получая взамен.

Но в тот день Ваня вытянул мягкого звереныша, сказал про него: «То ли бегемот, то ли страшная собака».

Я, приглядевшись, засмеялся:

– Это Муми-тролль.

– Кто? – поморщился Ваня.

– Муми-тролль. Из сказок Туве Янссон.

– Бредовое название.

Я просунул руку в окно выдачи, забирая приз. Повертел в руках, посмотрел в глаза-бусинки и предложил:

– Давай бабушке его подарим?

Ваня пожал плечами.

– Мне все равно.

Я убрал игрушку в рюкзак, чтобы не намочить на улице – с неба капала морось из снега и дождя. Мы вышли из магазина, и я сказал Ване:

– Бабушка в детстве читала мне эти сказки. Не знала еще, наверное, что Туве Янссон – лесбиянка.

– Кто? – спросил Ваня таким же тоном, как про Муми-тролля.

– Лесбиянка. Это женщина, которая любит женщин. Как гей, только… Только лесбиянка.

Да, толковые словари мне лучше не составлять.

Брат снова ответил то же самое:

– Бредовое название.

Бабушкина квартира дыхнула на нас теплом и запахом сладких пирожков. Бабушка, обрадовавшись нам, так и сказала:

– А у меня как раз пирожки!

Я, скинув рюкзак с плеч, сунул руку в самый большой отдел и высунул оттуда Муми-тролля. Протянул его бабушке:

– Вот. Мы выиграли его для тебя.

– О‐о-о! – Бабушка прослезилась от умиления. Осторожно взяла игрушку в руки, как живую. – Это та прелесть из рассказов Туве Янссон?

– Да, – подтвердил я.

– Она лесбиянка, – встрял Ваня.

Я незаметно наступил ему на ногу, опасаясь поднятия болезненной темы, но бабушка не обратила внимания на этот неуместный комментарий. Сказала:

– Проходите на кухню, я сейчас чайник поставлю. У меня, смотрите, где теперь чайник!.. На полочке… Это мне Лев сделал, чтобы столешницу не загромождать, у меня тут и так места мало!

Пока она нам показывала полочку, мы разувались в коридоре и не видели этот ремесленный экспонат, сделанный руками Льва. Затем прошли на кухню. Действительно, миленькая полочка.

Мы с Ваней сели за стол вокруг огромной тарелки, наполненной пирожками, а бабушка доставала кружки из шкафчика. У нее было очень разговорчивое настроение, она тараторила почти без перерыва:

– Жалко, что Слава не заходит, как у него хоть дела, нормально? Как работа? Все хорошо? (Мы кивали, не успевая и слова вставить.) А то он пропал совсем, я теперь только со Львом и общаюсь, но он, конечно, мне тоже очень нравится, такой вежливый, спокойный, о чем ни попрошу – все сделает, вот у меня тут дверца отваливалась, на петлях держалась, а он прикрутил…

Я ее мягко перебил:

– Бабушка, ну ты же обидела Славу…

Бабушка замахала руками. Я думал, сейчас начнет возражать, но она сказала:

– Знаю, знаю! Я такую глупость сказала! Но вы же поймите тоже, – она, отставив чашки, села с нами за стол, – поймите меня тоже, какое было время…

Она посмотрела сначала на меня, потом на Ваню, и по ее выражению лица – печальному и задумчивому – я понял, что сейчас будет какая-то долгая история.

Я Славу очень поздно родила. Что там говорить, я и Юлю родила поздно, по тем меркам почти старуха – сорок лет. Личная жизнь не складывалась, я встретила Сашу, папу их, аж в тридцать восемь, представляете? У него тоже не было детей, но он очень их хотел, очень. И я хотела. Только я хотела любых, а он – сына, и точка.

А родилась Юля. Он к ней даже не подходил. Все ворчал:

– Был бы пацан, мы бы пошли мяч попинали…

– Был бы пацан, я бы с ним на рыбалку съездил…

– Был бы пацан…

От обиды за нее я решилась на второго. Подумала, может, если родится сын, Саша и к Юле подобреет. Мне было сорок четыре, в женском отделении на меня смотрели как на сумасшедшую, как на дуру. Так и говорили в лицо: «Вы не выносите». Я так рассердилась, что выносила без всяких проблем – всем назло.

Но когда родился Слава, Саша к нему тоже не подходил – с младенцем ведь на рыбалку не поедешь. Только когда с работы возвращался, один раз за день подходил к кроватке и говорил: «Мужик растет!» – а потом с книгой на диван.

– Ждал, наверное, когда уже можно будет поехать на рыбалку, – с усмешкой вклинился я.

Бабушка, нахмурившись, кивнула.

– Наверное.

Саша впервые вывез его на рыбалку, когда Славе было четыре года. Они выехали за город, к реке, и Слава по всей округе насобирал охапку опавших листьев. Потом засушил их в книге. А к удочке даже не притронулся.

В пять лет начал рисовать – цветы. Саша психовал, говорил: «Ну даже если рисует, то пускай хотя бы что-нибудь нормальное!»

– А что ненормального в цветах? – не понял я.

Бабушка замялась.

– Ну, видимо, он считал, что мальчик не должен рисовать цветы.

Слава очень из-за всего этого переживал, чувствовал, что он как будто во всем не такой. Иногда даже старался угодить, специально с Сашей в какие-то мужские дела ввязывался – помню, они пошли в гараж чинить машину, и Слава вернулся через пятнадцать минут. Саша его выгнал, потому что Славик пролил на себя машинное масло. Я его в ванную отвела, вещи грязные снять, а он на меня смотрит так…

У бабушки сорвался голос, она замолчала, поджав губы. Мы с Ваней тревожно переглянулись. Бабушка, глубоко вздохнув, вытерла кончиками пальцев глаза и, быстро выдохнув, продолжила каким-то другим, высоким и охрипшим голосом.

…Смотрит на меня так и говорит:

– Мне кажется, я не люблю папу.

Бабушка снова на секунду замолчала, еле сдерживая слезы.

Я перепугалась, не знала, что сказать. Ответила:

– Он просто тебя любит, вот и переживает.

А он говорит:

– Нет. Это злость, а не любовь.

Злость, а не любовь. Шести лет не было, а он уже все понимал.

Через год Саша ушел. Сказал, что Славик не его сын. Представляете? Господи, мне сорок пять лет, чей он еще мог быть? А он сказал: «Не мои глаза и не мой характер». Так все у него просто решилось. Вот вам и ДНК‐тест. А я тогда знаете что подумала? Я подумала: «Слава богу, что не твой характер».

Слава в том же году пошел в школу и стал таким обычным мальчиком, честное слово. Сбегал с уроков, рисовал на партах, не выполнял домашние задания, болтал – весь дневник был исписан красной пастой. Я на родительских собраниях была самой краснеющей мамой. Но он не был хулиганом, конечно, он никогда других не обижал, просто ему было… Скучно, наверное, да?

Я тогда думала: жаль, что Саша ушел, он бы ему таким понравился. Таким непосредственным. Обычным. Как все.

А тут еще эта война в Чечне. Слышали про войну в Чечне?

– Да, – сказал я.

– Что такое Чечня? – спросил Ваня.

Бабушка махнула рукой.

В общем, началась эта ужасная война. А я же среди своих подруг самая поздняя была, у всех уже дети повырастали, их сыновьям кому двадцать, а кому и тридцать. Был призыв, и отправляли… Прямо туда.

Бабушка снова замялась, сдерживая слезы.

У Лидии Семеновны Женька так и не вернулся. И у моей соседки, знаете тетю Таню из тридцать первой? (Я никого не знал, но кивал.) Вот у нее тоже… Костик… Хорошие были мальчики.

И я так боялась. Я боялась: а вдруг Славик вырастет, а война не закончится? Что с ним будет? И я говорила ему, рассказывала, что идет война и что я очень за него боюсь. Поэтому он сразу все понял… Когда я тогда сказала… «Лучше бы была война, и ты там…»

Она не договорила, расплакалась – уже по-настоящему, а не так, как раньше, слегка. Так и не смогла закончить фразу, а я ее помнил.

«Лучше бы была война, и ты там умер, чем это все».

Бабушка долго плакала. Нам с Ваней стало до того неловко, что брат первым взял ее за руку и начал утешать:

– Не плачьте. Что вы плачете, как маленькая? Вам уже сто лет.

Бабушка не обиделась. Наоборот, сказала:

– Спасибо, Ванечка, – и тоже взяла его за руку.

Потом продолжила.

Конечно, я знала, всегда знала, что он… Такой. Когда маленький был, думала об этом, переживала: ну что он как девочка, неужели вырастет… Потом, когда в школу пошел, он стал бойчее, и я даже успокоилась, решила, что все прошло. Точнее, что и не было ничего.

А потом, в шестом классе, Юля нашла у него записку… Я ведь с ними одна, сутками на работе, а Юля ему и за маму, и за папу, за всех была, хотя сама ребенок. Она и уроки проверяла, и следила, чтобы он в школу портфель собрал, и, видимо, среди тетрадей нашла ту записку. Клочок бумаги. Она мне его показала, как сейчас помню, написано: «Максим я тебя люблю». Без запятой. А я же знаю, я же знаю его почерк, я все поняла, а сама сказала:

– Странно, он же не Максим!

Ну вроде как сделала вид, что кто-то имя перепутал или вообще записка не для него. Хотя ясно было, что Слава ее написал. И Юле было ясно. Она мне сказала:

– Ему надо помочь. Он, наверное, боится нам рассказать.

Я дурочку строю:

– Что рассказать?

А Юля так просто говорит:

– Что он гей.

Мне как будто пощечину отвесили. Да я даже не слышала никогда, чтобы кто-то говорил слово «гей». Да еще так просто! Она сказала это, ну как будто мы о хобби разговаривали, или о профессиях, или еще о какой ерунде. Он школьник, он художник, он гей… Вот как это прозвучало у нее.

Я испугалась. Я начала на нее кричать. Замахнулась кухонным полотенцем, кричала:

– Да что ты такое говоришь! Что за чушь! Как тебе не стыдно!

Она не обиделась как будто даже. Посмотрела на меня с таким горделивым видом и сказала:

– Мама, ты такая дура.

Очень спокойно сказала. И ушла. С ним она поговорила, я знаю, но не знаю, что он ей сказал. Думаю, признался. А мне – так и нет.

Она замолчала. Я подождал, чтобы удостовериться, что она больше ничего не расскажет, и тогда спросил:

– И что ты чувствуешь теперь? Когда знаешь?

Бабушка, подумав, ответила:

– Ему тридцать лет, а я ни одного дня не была ему матерью. Вот что я чувствую.

– Это не так, – попытался возразить я.

Но бабушка продолжала, не слушая:

– Теперь я представляю: он был маленький и был с этим один. Никому не мог рассказать. Хорошо, что была Юля… А если бы она не нашла эту записку? Он бы так никому и не рассказал? Он ведь мне в какой-то степени отплатил. Он рассказал мне об этом и оставил одну. И теперь я сижу целыми днями и думаю, думаю, думаю. И тоже боюсь кому-нибудь рассказать.

Я скрипнул стулом, поднимаясь. Шагнул к ней, обнял за шею – меня окутало терпким ароматом бабушкиных духов.

– Теперь нам рассказала, – прошептал я.

– Хорошо, что вы пришли. И Лев тоже… Я рада, что он такой интеллигентный, неравнодушный, хороший мальчик.

Мы с Ваней сдавленно хихикнули от того, что она назвала Льва «мальчиком», но бабушка не заметила этого. Я снова сел на стул и, вспомнив Дину Юрьевну с ее правилами групповой терапии, сказал:

– Вам с папой надо поговорить. Расскажи ему, что чувствуешь. Он поймет.

Бабушка вздохнула.

– Не знаю, Мики. Я боюсь.

– Так ему и скажи. Скажи, что ты боишься и что тогда тоже испугалась. Попроси прощения. Дети любят, когда родители просят у них прощения.

Она грустно улыбнулась.

– Ты так считаешь?

– Я знаю.

Ваня недовольным тоном вклинился в разговор:

– Я все понимаю, классная история, но можно мне теперь пирожков?

Прилипала, хлюпик и размазня

Ярик стал другим. Лучше.

Поймал себя на том, что разглядываю его на уроках. Иногда даже нюхаю – ну, чтобы он не заметил, конечно. Наклоняюсь к его учебнику или тетради, словно хочу что-то посмотреть, а сам вдыхаю запах – смесь вишневого табачного дыма и тропических фруктов (наверное, шампунь).

Ярик стал выше, шире в плечах, лицо потеряло прежние детские очертания, но я не думаю, что начал нюхать его из-за этого. Поменялось что-то более существенное: взгляд, речь, манера держаться – такая свободная и независимая ни от чего. Иногда я думал о нем по привычке, мол: «Ярик снова увяжется» или «Опять там этот прилипала», но он уже не ходил за мной по пятам, он стал руководствоваться скукой: если скучно – сядет рядом, заговорит, проводит до дома. А может, и не сядет, и не заговорит, и не проводит – найдет, чем еще себя занять, или посидит в одиночестве. Меня это задевало. Я переживал, что утратил над ним прежнюю власть, и меньше всего хотел сам превращаться в прилипалу.

А так я себя и чувствовал.

Теперь мне приходилось предлагать провести время вместе, а Ярик думал, соглашаться или нет. Глаза к потолку поднимал и задумчиво говорил:

– Так, сейчас, вспомню, что у меня по времени…

Я злился: что это за херня вообще? Это я должен так делать.

Не думаю, что он меня испытывал или мстил за что-то: все выглядело по-настоящему, как будто ему и правда все равно, как будто моя компания – один из тысячи вариантов неплохо провести время. Но не основной. А у нынешнего Ярика способы развлекаться разительно отличались от способов предыдущего.

В субботу после уроков мы вместе шли в сторону моего дома, и он вдруг сказал:

– Смотри, что у меня есть.

И протянул на ладони набитый косяк. Я отшатнулся от него, как от заразного.

– Убери! – потребовал я.

Ярик удивился моей реакции.

– Ладно, окей.

Он засунул косяк в сигаретную пачку, прямо как Майло, но у него там правда были сигареты – я заглянул исподтишка.

– Ты что, тоже куришь траву? – спросил я.

– Да не, просто в клубе дали, я попробовал – башка сразу заболела. Но вот один остался, думал, может, тебе надо.

– Мне нельзя. Я же могу сорваться.

– Сорваться? – не понял Ярик.

Я замялся. Мне не хотелось это произносить вслух, но, видимо, надо было. Ответил:

– У меня же зависимость. Я… наркоман.

– Ты слишком серьезно к этому относишься, – сказал Ярик. – У меня миллион знакомых курят травку, они не наркоманы.

Мне хотелось спросить, откуда у него «миллион знакомых», почему они все курят травку, почему он ходит по клубам (как его вообще пускают?) и почему сам позволяет угощать себя травой (кстати, кто угостил?). Но, опасаясь выдать свое ревностное отношение к его новой жизни, я продолжал говорить про другое.

– Я не знаю, как курят траву другие люди, но в Канаде я не мог думать ни о чем другом. Каждый день думал, где достать, и был готов на все. Я больше так не хочу.

– Ладно, я понял, – покивал Ярик.

Мы дошли до дома. Остановились возле подъезда, и Ярик, подняв глаза на второй этаж – на наше кухонное окно, уточнил:

– Ты, значит, живешь тут со Славой?

– И с Ваней, – добавил я. Про него Ярик так и не спрашивал.

– А Лев где живет?

– Квартиру снимает.

– Ты у него нечасто? Это далеко от школы?

– Ага, возле областной больницы. Обычно я с ним на выходных.

– Понятно.

Ярик снова достал пачку из кармана, открыл. Пока он вытряхивал на ладонь сигарету, я выискивал взглядом тот косяк. Да что ж такое?

Он зажал сигарету между зубами, прикурил от зажигалки. Выдохнув дым в небо, спросил:

– И что, они прям… серьезно? Ну, окончательно расстались?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Они вместе ходят к семейному психологу.

– Значит, хотят все вернуть, – констатировал Ярик.

– Лев точно хочет.

Ярик, не докурив, затушил сигарету о подъездную дверь. Бросил окурок в мусорное ведро, спрятал руки в карманы куртки и, поежившись, задумчиво замолчал. Я неловко переминался рядом, не решаясь уйти первым: отчего-то теперь каждое действие Ярика казалось мне значительным, и я с жадностью ждал, когда он снова заговорит.

– А я думаю, иногда полезно начать что-нибудь новое. – Вот что он сказал.

Я хотел уточнить: это все еще про моих родителей? Но Ярик быстро произнес:

– Ладно, я пойду.

И, не дожидаясь моего ответа, сразу заспешил уйти.

– Ярик!

Не знаю, зачем я это сделал. Захотелось его остановить. Он обернулся.

– Я… Мы… – От волнения я резко утратил способность стройно мыслить. – Мы… Короче… Мы тоже окончательно расстались?

Я подумал, что он сейчас повторит ту фразу. Ну что иногда полезно начать что-нибудь новое. Но он сказал еще хуже:

– Мне нравится другой человек.

– Ясно, – ответил я одними губами – голос пропал.

– А что?

– Ничего. Просто… Мне тоже нравится другой человек. Хотел уточнить.

– Ну круто, – кивнул Ярик. – Мы же можем просто дружить.

– Ага, супер.

Так мы и разошлись. Не помню даже, как домой поднялся, – в голове пусто, все действия выполнил на автопилоте.

А дома оказались все. Вообще все: родители, бабушка, Ваня, собака. Последние двое валялись в обнимку на полу – прямо в коридоре, а родители и бабушка весело болтали в гостиной. Мне не хватило сил порадоваться их примирению.

Бабушка услышала, как я хлопнул дверью, поспешила выйти ко мне.

– О, Мики, а я только зашла, проходи тоже, с нами чай будешь!

– Я не хочу чай, – буркнул я.

– Конечно, хочешь!

Делать нечего. Разувшись, я прошагал в гостиную и устало опустился на диван. Даже руки забыл помыть. Родители о чем-то увлеченно разговаривали и отреагировали на мое появление короткими кивками. Бабушка, гремя на кухне посудой, позвала:

– Лева, возьми, пожалуйста, кружки!

– Кто такой Лева? – переспросил Слава.

– Я, – нехотя признался Лев, вставая из-за стола. – Это я.

Слава прищурился.

– Серьезно? Ты разрешил моей маме так тебя называть?

– Да она не спрашивала.

– Дорогой, я начинаю ревновать.

Бабушка прыснула из кухни.

– Ты тут это… Не рычи на него! Он мне полку прибил.

– Ага, – хмыкнул Слава. – А мне – детей.

Я слушал их разговор, стиснув зубы, но слезы все равно прорвались. Сильные, неудержимые и… непонятные. Я спрашивал сам себя: ну что такое, ничего же страшного не происходит, откуда это? Но остановиться не получалось. Я сдавленно глотал, отвернувшись от стола, надеясь, что родители не заметят.

Но заметили все. Даже Сэм. Она первая, вырвавшись из цепких объятий Вани, подошла и тревожно ткнулась носом в мои колени.

Тогда засуетились и все остальные, родители поспешно окружили меня.

– Мики, ты чего? Мы не всерьез ругались, мы шутим.

Слава сел рядом, осторожно положил руку на мой лоб.

– Ты себя нормально чувствуешь? Какой-то горячий…

Я прижался к Славиному плечу, потерся мокрой щекой о тонкую ткань рубашки.

– Я так… просто… просто так…

Лев сел на диван рядом со Славой. Очень серьезно сказал:

– Я думаю, иногда нормально плакать просто так.

– Я тоже так думаю, – согласился Слава.

За долгое время это было первое, в чем их мнения сошлись.

– Но если не просто так, ты же расскажешь почему? – уточнил он. – Если захочешь.

– Я сам не знаю, – выдохнул я.

Лев предложил:

– Тогда можешь так и объяснять: плачешь просто так, сам не знаешь почему. А то мы пугаемся, когда ты так делаешь без объяснений.

Я отлип от Славиного плеча, вытер слезы рукавом школьной рубашки и, оглядев родителей, заметил:

– Вы очень странно разговариваете.

Лев, расслабившись, вдруг выдал Славе:

– Я же говорил! Звучит так, как будто мы дрессированные.

– Ну лучше звучать как дрессированные родители, чем как отстойные, – заметил Слава.

Бабушка, которая все это время тихонько стояла на кухне, почувствовала, что настала очередь ее утешительных жестов. Выйдя в гостиную, она ласково заговорила:

– Ну все, все, ему просто покушать нужно, пришел и не поел, ты хоть руки-то помыл? Помой руки и садись к нам, а то, конечно же, если ничего не есть, нервы никудышные…

Я послушался – пошел мыть руки. Включил воду, гонял кусок мыла между ладонями не меньше минуты, зависнув над раковиной. Все думал про Ярика: он же прилипала, хлюпик и размазня, ну как же так?

* * *

Понял: ненавижу Ярика. Он хуже всех, кого я когда-либо знал. Просто урод.

Прошла еще неделя, наступила следующая суббота. Между математикой и английским (это между третьим и четвертым уроком, значит, самая длинная перемена) мы с Яриком поднялись в «курительный» туалет на четвертом этаже. Это такой туалет, негласно признанный законным для курения, потому что и директрисе, и завучам, и даже вредным учителям было лень подниматься на последний этаж, чтобы гонять старшеклассников с сигаретами. А этот этаж был историко-географическим, но те двое – географичка и историк то есть – были равнодушны к туалетным рейдам.

В общем, мы туда каждую большую перемену ходили – Ярик не мог не курить дольше двух часов. Я ногами вставал на подоконник (окно было высоченным, под потолок), а Ярик садился возле меня и закуривал. Потом еще ребята набивались, а мне на такой высоте как будто легче дышалось, хотя это не так, наверное, дым-то шел вверх.

И вот в ту субботу мы слиняли в туалет за десять минут до конца урока. Никого еще не было. Ярик, задрав голову, посмотрел на меня внимательно и спросил:

– А в этом туалете вы с Глебом тоже были?

Не могу понять, почему он решил это вспомнить. Думаю, я тогда сильно покраснел.

Давя жуткую неловкость, я отвел взгляд.

– Не, в этом не были…

– Ты с ним тогда дерьмово поступил.

Я присел на корточки, чтобы заглянуть Ярику в глаза, – думал, по взгляду смогу понять, что происходит. Но когда его лицо оказалось так близко к моему, я растерялся и сказал другое:

– С тобой так не поступлю.

Ярик нахмурился, отворачиваясь.

– При чем тут я?

– Почему ты больше не хочешь быть со мной? Раньше хотел.

– А что, есть такой закон, что нельзя передумывать? – усмехнулся Ярик.

– Я думал, ты меня любишь.

Он посмотрел на меня, словно я сказал ему что-то обидное. Ответил очень серьезно:

– Никогда не говорил, что люблю.

Я решил, что он испугался таких громких слов (я и сам их немного пугался), поэтому сказал мягче:

– Ну, в смысле, что я тебе нравлюсь…

– Этого тоже никогда не говорил.

– Тогда зачем ты со мной встречался?

– А ты со мной зачем?

– Ты мне нравишься.

Теперь мне казалось, что так и правда было всегда. Ярик, подумав минуту, ответил:

– Ты мне, наверное, тоже нравился. Ну когда мы еще близко не общались. Но если с тобой общаться, никаких нервов не хватит, чтобы тебя любить. Ты высокомерный, грубый и помыкаешь людьми, которые к тебе хорошо относятся. Очарование очень быстро прошло.

– Но ты согласился встречаться, – напомнил я, снова пытаясь поймать его взгляд. – Что тогда осталось?

– Не «что», а кто. Твой отец.

– Чего? Кто? Слава?

– Нет. Другой.

– Лев?

Я невольно рассмеялся. Ну ничего себе нашел не высокомерного, не грубого, не помыкающего людьми! Правда, это было так странно, что я не сразу почувствовал, как больно.

– Что смешного? – строго спросил Ярик. – Он хотя бы интересовался моими делами и маминым здоровьем.

– Стой, ты серьезно? – Я был не в силах перестать улыбаться. У меня будто мимические мышцы парализовало.

– Да, я серьезно.

Я осторожно спустился с подоконника. Улыбка слетела с моего лица, как маска. От нарастающей тяжести в груди я начал задыхаться (а тут еще это курево легче не делало) и, судорожно давясь воздухом, заговорил:

– Да ты… Он… Ты… Но… – И вдруг совсем быстро, почти скороговоркой: – Ну давай, он как раз освободился, иди к нему, он и тебя отпиздит, вот прекрасно будет, может, ты хоть тогда поймешь, какой он на самом деле, ты вообще его не знаешь, просто придумал себе что-то, а тебя не волнует, что он тебя в два раза старше, да нет, даже больше чем в два раза, да ты отвратительный!

Я это все будто на одном вдохе произнес. Воздух в легких кончился, и я замолчал, тяжело дыша. Моментами мне словно удавалось вырваться из этого кокона злости и посмотреть на ситуацию со стороны: какой же сюр – стою в школьном туалете, из ревности собственного отца грязью поливаю. Но потом я снова начинал тонуть в этих эмоциях.

– Ты вообще не понимаешь, что это такое – отношения со взрослым мужиком.

– А ты понимаешь? – хмыкнул Ярик.

– Догадываюсь.

– Ага. Ну я тогда тоже… Догадываюсь. – Он так сказал последнее слово, будто намекнуть мне на что-то попытался.

Я напрягся.

– Объясни, – потребовал я.

В этот момент прозвенел звонок – с урока. Ярик поднялся с подоконника и непринужденно сообщил:

– Сейчас народ набьется, я лучше пойду.

– В смысле, подожди! – Я попытался схватить его за руку, но он вырвался и не оглядываясь пошел к двери. Я крикнул ему вслед: – Скажи, что у вас ничего не было, а то я с ума сойду!

Он хлопнул дверью, так и не обнадежив меня. Резко поплыло в глазах – сначала я не понял от чего, потом по щекам потекли слезы. Я мотнул головой, смахивая их, и заметил оставленную на подоконнике пачку сигарет – Ярик забыл.

Я взял ее, поболтал в руке, проверяя – пустая или нет. Затем заглянул внутрь: пять сигарет, зажигалка и косяк с травой. На мгновение мне как будто стало легче.

Я машинально сунул пачку в карман. Подумал: потом отдам.

Пока шел по коридору, увидел Лену. Она стояла в обнимку с парнем из одиннадцатого. Почему всегда так, все в один момент?

Мы с Леной с того дня, как поссорились, ни разу не говорили больше, хотя учились вместе. Я старался ее не замечать, и у меня неплохо получалось. Но тут они раскорячились поперек лестничного пролета, хочешь не хочешь, а придется посмотреть, как он ее за задницу трогает.

Я, пока мимо них боком протискивался, бросил этому парню:

– Она лесбиянка, кстати.

– Ты че, охренел? – крикнула мне вслед Лена. – Не знаешь – молчи!

Я показал ей средний палец, перегнувшись через перила. В смысле: не знаешь – молчи? Уж я-то знаю.

Я не вернулся на урок. Точнее, вернулся в кабинет, чтобы забрать вещи, а сам слинял через черный ход под лестницей на первом этаже. Сигареты перед Яриком выложить забыл.

Ладно, если быть честным, не забыл. Специально не выложил. Я хотел покурить.

Я убеждал себя: ничего не случится, это всего лишь один косяк, у меня ведь и нет больше, и достать негде будет, и не знаю я тут никого, кто курил бы травку. Короче, это будет первый и последний раз – так я сказал себе и сам же в это поверил.

Пока шел домой, курил на ходу (как и в Канаде, никто не обращал на это внимания) и прокручивал в голове годы общения с Яриком. И все сходилось. Прям начиная с шестого класса.

Тогда он пришел к нам домой впервые, а потом вернулся Лев, и они встретились взглядами, и Лев спросил, будем ли мы чай, а потом Ярик, уходя, спросил: «Это твой папа?», а я сказал: «Да», а Ярик сказал: «Он классный». Все началось в тот момент. И продолжалось дальше: он оправдывал Льва, когда тот ударил меня, пьяного, говорил, что надо было больше. А в наших типа отношениях постоянно домой напрашивался в «неудобное время», когда «внезапно» возвращался Лев, спрашивал, как дела у его мамы, и предлагал чай. И папа тоже хорош – какое ему дело до чужой мамы, чая и самого Ярика? Вечно меня осуждал, что я с ним несправедлив, а ему что с того было? Я думал, что он гей, а не педофил.

И все-таки кажется, что тогда, год назад, когда Лев вызвался подвезти его до дома, пьяного, что-то случилось. Ярик больше никогда потом не подходил ко мне. Видимо, я стал ему не нужен, он ведь через меня хотел подобраться ко Льву, и вот, как только получилось, я оказался не у дел. Он получил к нему дорогу напрямую. Видимо, ему помогло, что он был пьяный – под алкоголем всегда что-нибудь такое происходит.

Может, родители из-за этого и ссорились? Тогда, в тот момент, и началась эта постоянная ругань. А Лев все время хотел вернуться домой – видимо, к Ярику и хотел. Конечно, вот он и ходит теперь такой независимый, взрослый и перекрашенный в серый цвет, чувствует себя гордым из-за отношений с моим отцом. Вот мудак. И отец тоже мудак. Как Артур. Не зря они подружились, он точно такой же.

Ну да, да, точно! Как он его оправдывал тогда, как говорил, что нет никакого совращения, что я сам провоцировал, что все было добровольным!.. Так это он, наверное, себя оправдывал!

Я решил, что сейчас вернусь домой и все расскажу Славе. Он имеет право знать, почему все случилось на самом деле! И от этой злой решимости я начал идти еще быстрее, если бы не косяк в зубах, я бы побежал, но курить на бегу было тяжело.

Я выкинул окурок в мусорку у подъезда, бросил в рот несколько подушечек «орбита» с клубникой, надеясь, что этим перебью запах, и поднялся домой. Дверь открыл Слава, удивился мне:

– Почему ты так рано?

Отодвигая его, я шагнул в квартиру. Сильно перебрав с драматизмом в интонациях, я сказал ему:

– Папа! Я тебе сейчас такое расскажу!

«Хватит ругаться»

Вода была обжигающе ледяной. Я жадно пил, разглядывая родителей через прозрачное донышко стакана: сначала наводил на одного, потом на второго, как через подзорную трубу. Их силуэты расплывались в стекле, но, когда я убирал стакан, четче не становилось. Все плыло.

– Не легче? – спросил Лев.

Я помотал головой, как будто бы нет, а сам сказал:

– Мне нормально.

Льва позвал Слава. Он меня и слушать не захотел. Двух минут от моего рассказа не прошло, как он начал звонить отцу – попросил того подъехать. Я подумал: класс, сейчас мы вместе заставим его объясниться, но не тут-то было. Объясняться заставили меня.

Пока Лев ехал, Слава меня обманывал. Поддерживал иллюзию разговора, но сейчас я понимаю, сразу было видно, что он меня за придурка держал. Я ему рассказываю – ну, все, что надумал, пока шел домой, – а он мне отвечает, как недоразвитому:

– Да? И что было потом? Ну ничего себе!

Сначала я радовался его заинтересованности, не чувствовал, что она фальшивая, пока не пришел Лев. Я услышал, как Слава сказал из коридора, мол, полюбуйся, в каком он состоянии. А когда Лев зашел в гостиную, где я сидел за столом, он сразу тяжело завздыхал, хотя я еще ничего не успел сделать, только посмотрел на него.

– Он на тебя зол, если что, – сказал Слава, заходя следом.

Мне не понравился его тон. Такой предупредительный, словно они в палате сумасшедшего.

– Ничего нового, – ответил Лев. – За что на этот раз?

– Ярик, – коротко ответил Слава.

Больше ничего не пояснил, но Лев сразу все понял.

– Он ему рассказал?

– Да.

Я сразу подобрался: ага, значит, было что рассказывать!

Лев сел за стол напротив меня, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, сделал глубокий вдох, как будто набирался с силами, и, быстро выдохнув, спросил:

– Где взял траву?

Я стушевался. Слегка отодвинулся от стола.

– Какую траву?

– Смотрю, пластинку ты не сменил.

Вспомнив, что лучшая защита – это нападение, я выдал:

– А ты вообще в отношениях с моим… одноклассником!

Чуть не сказал «парнем», вот тупо бы звучало.

Лев устало отвел взгляд. Мне показалось, он себя на что-то уговаривал. Или наоборот: уговаривал чего-то не делать.

Потом, снова посмотрев на меня, ответил:

– Мики, у меня от общения с тобой посттравматическое стрессовое расстройство до конца жизни. Я боюсь подростков.

Я припомнил их диалог со Славой.

– Что он тогда мог мне рассказать?

– А что рассказал?

Я чуть было не ответил, что все. Все рассказал: как они встречаются уже целый год, с того дня, когда он пришел к нам пьяный, а может, и больше, а может… Хорошо, что я вовремя вспомнил, как сам это придумал.

– Что влюблен в тебя, – просто ответил я.

– Все верно, – кивнул Лев. – А больше и нечего рассказывать.

Я дернулся от внезапной догадки.

– Ты знал. – Перевел взгляд на притихшего Славу, подпирающего стенку. – И ты знал.

Они молчали.

– Вы знали, – повторил я.

Родители переглянулись и… снова ничего не ответили. Пришлось спросить самому:

– Почему мне не сказали?

– Потому что ты его послал, – ответил Лев. – Общаться с ним больше не стремился. Тогда зачем тебе эта информация?

– Но мы же…

Я проглотил слово «встречались». Родителям же до последнего говорил, что мы «дружим».

– Надо было сказать, – закончил я.

Тогда в разговор вклинился Слава:

– Мы решили, что это будет неправильно. Это могло изменить твое отношение к Ярику в худшую сторону, а он же… Не виноват.

– Как это «не виноват»? – не понял я.

По-моему, если ты влюбился в отца своего парня, ты очень даже виноват.

Слава начал объяснять:

– Мики, у Ярика определенно есть какие-то свои… психологические сложности, назовем так. Похоже, он влюбляется в людей, которые спрашивают, как у него дела, как будто хорошее отношение он принимает за любовь. И это грустно.

– Но у меня нет психологических сложностей, – вставил Лев. – Я не люблю детей.

– О, у тебя нет психологических сложностей? – усмехнулся Слава, скосив на него взгляд.

– Таких – нет.

Слава снова посмотрел на меня:

– Он пытается сказать, что его не интересуют школьники.

– Я не пытаюсь, я именно так и сказал, – перебил Лев. И уже обратился ко мне: – Отношения школьников и взрослых – это нездорово.

– Ярик уже не ребёнок, – неуверенно заметил я.

Тогда заговорил Слава:

– Мики, отношения взрослого и несовершеннолетнего – это неравные отношения, где один имеет власть над другим. То, что произошло между тобой и Артуром, было насилием, но он, используя эту власть, манипулировал тобой, чтобы насилие не казалось таким очевидным.

Теперь я замолчал, осмысливая его слова. Не знаю, почему он вдруг заговорил про Артура, если речь шла о Ярике.

– В общем, нам не хотелось делать ситуацию Ярика еще печальней, – сменил тему Лев.

– То есть вам его жалко, – понял я.

– Ну можно и так сказать.

– А меня?

– Тебя?

– Меня не жалко?

– Жалко, что ты опять накурился, – напомнил Лев. – Вернемся к этому?

Я не хотел возвращаться. Бессознательно отдаляя неприятный разговор, я начал сам себя эмоционально накручивать, чтобы удержаться в позиции нападения.

– Вам не жалко, что все люди меня используют? Ярик… А до этого Лена. Я видел ее с каким-то парнем, а мне она говорила, что лесбиянка, типа она мне наврала, или передумала, или что это вообще? Может, она просто прикалывалась надо мной из-за вас? Я же ей тогда поверил.

Пока я все это говорил, почувствовал, как начинаю заводиться по-настоящему. Лев протянул ко мне руку, опустил свою ладонь поверх моей, и я замолчал. Удивленно посмотрел сначала на наши руки, потом на его сочувственное лицо.

– Ты из-за этого курил? – спросил он.

– Не знаю, – ответил я. – Наверное.

Лев тяжело вздохнул, убирая свою руку.

– А откуда взял?

Я виновато прошептал:

– У Ярика нашел.

– У Ярика… – негромко повторил он.

У стены зашевелился Слава: он, разочарованно покачав головой, сердито скрестил руки на груди. Сказал:

– Это вообще сейчас не имеет значения: откуда, зачем, почему… Потому что не долечился, вот почему. Его же выперли благодаря кое-кому.

– Кому? – спросил Лев, хотя и так понятно было.

Слава начал иронизировать:

– Сейчас вспомню… Кажется, это был какой-то чел с битой.

– Ну да, я виноват, – с нарастающим раздражением в голосе заговорил Лев. – Я виноват, что он не долечился, я виноват, что он начал курить, я виноват, что его изнасиловали, я виноват вообще во всем, что с ним происходит. Но не слишком ли много вины на одного человека? А что делал ты эти десять лет? Мимо проходил?

– Я тоже виноват, – ответил Слава. – Надо было валить из этой страны, пока он еще был маленьким, и тебя не слушать.

– Ну да, теперь страна виновата. Все, кроме тебя.

Все, о чем они говорили, внезапно начало раздражать меня. Их слова слиплись в один большой неотделимый комок.

Государство, общество, гомофобия, надо было уезжать, а ты мне не позволил, зачем я вообще тебя слушал, зачем я подпустил тебя к нему, не было бы тебя, не было бы свадьбы, не было бы этого долбаного Артура…

Господи, что за дурь?

– Мне плохо, – тихо сказал я.

Никто не услышал.

Зачем вообще надо было становиться частью семьи, если ты этого не хотел, ты ставил мне ультиматум, или я ввязываюсь в это с тобой, или иду на хер, так шел бы на хер…

Я чувствовал себя помятым, словно резиновый мяч, который проткнули и спустили. Повторил еще раз, чуть громче:

– Мне плохо.

Никакого толка. Они продолжали перепалку. Я чуть не плакал: ну почему, почему они меня не слышат?

Я остался, потому что люблю тебя, но тебе, судя по всему, на это плевать, в тебе столько скрытого садизма, то есть, по-твоему, я садист, моральный, то приближаешь, то отдаляешь, ничего не объясняя, зовешь сюда при первой же проблеме, а потом говоришь, что все проблемы из-за меня, тогда зачем позвал, затем, что ты…

– Мне плохо! – не сказал, а закричал я.

Получилось громко и истерично, зато родители сразу замолчали, повернувшись ко мне как по команде. Слава тут же оказался рядом.

– Мики, что такое?

Я, хлюпнув носом, заплакал, слюна во рту сразу стала вязкой и противной. Сглотнув, я попросил:

– Пожалуйста, хватит ругаться.

Слава поднял взгляд на Льва, Лев – на Славу. Потом оба виновато опустили их обратно – на меня.

Я продолжал, и у меня тоже получалась какая-то каша из слов:

– Хватит, это уже невыносимо, я вас обоих люблю, я мечусь между вами, как на футбольном поле, но я не хочу быть ни в чьей команде, я…

Замолчал, потому что не знал, что еще сказать. На выдохе вдруг закончились все слова.

Слава принялся за старое: обнял, поцеловал в макушку, начал извиняться, но я отстранился от него. Мне это надоело.

– Вот хватит, хватит меня так затыкать, – обиженно сказал я. – Разговаривайте со мной. Нормально разговаривайте. Если вы не можете меня в это не впутывать, так хотя бы объясните, что происходит.

Опять какие-то переглядки, долгие такие, словно они телепатически общались, решая эту ситуацию. Потом Слава подвинул стул ближе ко мне, сел рядом.

Начал он, конечно, с дебильной фразы:

– Мики, ничего не происходит…

– Да, вы поэтому грызетесь? – перебил я. – Из-за ничего?

– У нас… – Слава, подбирая нужное слово, посмотрел на Льва.

Тот подсказал:

– Кризис.

– Да, типа того. И мы пытаемся с этим разобраться.

– Вы вместе? Нет? Я не понимаю.

– Вместе, – ответили они почти синхронно.

Меня немного успокоило, что хотя бы перед этим ответом они не сверялись друг с другом глазами.

– Тогда почему вы не живете вместе?

– Пытаемся минимизировать в вашей с Ваней жизни такие… сцены, – ответил Слава.

– Вы не можете не ругаться?

– У нас накопилось много невысказанных обид. Мы обсуждаем их в терапии и потом… не всегда все проходит гладко.

Наконец я спросил то, что волновало меня больше всего:

– Вы еще любите друг друга?

– Да, – тоже одновременно.

Я вытер слезы о рукав рубашки, шмыгнул носом. Сказал, вставая из-за стола:

– Ясно, спасибо.

– Это что, все? – удивился Лев.

– Все.

– Надо же. Самое короткое прояснение ситуации в моей жизни.

Уже на выходе из гостиной я услышал, как Слава негромко сказал Льву:

– А трава?

– Да, кстати, – опомнился он, как бы зазывая меня обратно.

Остановившись в дверном проеме, я обернулся. Как со мной это обычно бывало после косяка, в мыслях сначала бред какой-то, а после – абсолютная ясность. Иногда наоборот: сначала ясность, потом бред.

Я ответил родителям очень спокойно:

– Да, я знаю, я сорвался. Мне жаль. Я не могу сейчас вам объяснить, почему это произошло. Мне нужно время. Давайте вернемся к этому разговору позже. – И, вытащив телефон из кармана, положил его на середину стола. – Вот, если вам так спокойней.

Под уважительное (по крайней мере, я хотел думать, что оно было таким) родительское молчание я ушел в свою комнату. Через пару минут в дверь постучал Слава – вернул телефон. Ничего не сказал.

Непедагогично

Ночь прошла странно.

Сначала я был с Леной. В смысле, мы занимались сексом. Хотя мне казалось, будто бы это была Лорди: такое же бледное тело с веснушками на плечах, но лицо почему-то Ленино. Мы были полностью голыми, она сидела на моих коленях, а я целовал ее шею. Скомканное одеяло валялось в стороне, и я обратил внимание на постельное белье: детское, с рисунками машинок из мультика «Тачки». Такое было у меня в детстве.

Подхватив Лену за талию, я перевернул ее на кровать, оказываясь сверху. В этот момент все поменялось: взглянув ей в лицо, я увидел Ярика. Но не удивился, будто бы так и надо, и продолжил осыпать поцелуями уже его: шея, плечи, грудь, ниже, ниже, живот, ниже…

Он схватил меня за руку, и я, прервавшись, поднял на него вопросительный взгляд.

– Что такое?

Ярик приподнялся на локтях и спросил не своим, грубым и низким голосом:

– Давай поиграем с ротиком?

– Чего? – опешил я.

– Давай поиграем с ротиком?

Опершись на мои плечи, он грубо толкнул меня вниз.

Глаза заволокло черной пеленой, я начал задыхаться – нечто забивало мне рот, горло и легкие, но я не видел что. Я зашелся в приступе кашля, но легче не становилось, и вслед за судорожными спазмами из желудка начала подниматься тошнота.

«Нет, нет, только не это», – отчаянно подумал я и открыл глаза.

Темнота. Я, мокрый, лежал в кровати на влажной простыне, сбившееся одеяло валялось в ногах. В трусах – эрекция, в горле – тошнотворный комок, просящийся наружу. Возбуждение и рвота – это теперь навсегда?

Опасаясь, что меня и правда стошнит, я поднялся и прошел в ванную комнату. Минут десять сидел возле унитаза, пока не отпустило. В этот раз обошлось.

Но в следующую ночь все опять повторилось. Был только Ярик. Точнее, если смотреть в целом – он, но, когда он опускал руку на мое бедро, она вдруг становилась как будто не его. Гораздо больше, взрослее, с выпуклыми венами на запястьях. Тогда я поднимал взгляд на лицо и видел Артура – на секунду. Моргал – снова Ярик. Потом опять повторялось: поцелуи, «ротик», пот, эрекция, рвотные позывы.

В третью ночь была только Лена. И как всегда, как обычно, мне нравилось все, что происходит, – совсем не так, как с Лорди, ничего противного. Во сне я как будто бы даже был влюблен в нее. Я все опасался, что она превратится в Ярика, тот придет со своим членом и опять начнет говорить про «ротик», но Лена оставалась Леной. Подозрительно долго.

Потом, оборвав поцелуй, она сказала:

– Я пришла, чтобы ты меня изнасиловал.

– Зачем?

Я смотрел ей прямо в глаза. Все думал: «Не исчезай, только не исчезай». Она заговорила строго, как учительница:

– А разве нормальные люди пойдут ночью за взрослым мужчиной? Если я здесь, значит, я хочу, чтобы ты меня изнасиловал.

– Чего? Но я не…

– Поиграй с моим ротиком.

И я проснулся.

В четвертую и пятую ночь я не спал – не получилось. Боялся, что усну и все опять повторится. А так бы и было, скорее всего.

До семи утра смотрел в потолок, не смыкая глаз, потом шел в школу, как на автопилоте. Перестал садиться за одну парту с Яриком и не позволял сесть ему возле меня.

Он спросил, нагнав в коридоре:

– Это из-за твоего отца?

– Нет, это из-за того, что ты меня во сне насилуешь.

Не смог на ходу выдумать другой причины – мозг не соображал. Ярик удивленно переспросил:

– В твоем сне?

– Да уж надеюсь, что не в своем.

– Но это же просто сон…

– Все, отстань, не подходи, – процедил я сквозь зубы. – Пока ты не появился, мне эта хрень не снилась.

Я прошел вперед, оставив его позади, но, ощутив в кармане смятую пачку, остановился. Вытащил ее наружу, вернулся к Ярику:

– На, твое, зажигалка внутри.

Ярик, раскрыв пачку, заглянул внутрь.

– А где косяк?

– Догадайся.

Он с минуту смотрел на меня не моргая. Потом сказал:

– Бля.

– Ага.

Так и поговорили.

Учителя в школе начали подшучивать над моей вялостью и нездоровой бледностью. Чуть что не так, сразу: «Вы, небось, в компьютерах ваших сидите до утра, а потом в школу идете. Да, Микита?» Это Ольга Владимировна сказала, когда почти весь класс пришел без домашки. Но при чем тут я?

Спустя неделю такой жизни мне стало всерьез казаться, что я могу умереть. Бессонница не проходила, случайные провалы в сон оборачивались кошмарными сюжетами, несколько раз я отпрашивался с уроков и уходил в кабинет к школьной медсестре, где жаловался на предобморочное состояние и тошноту. Она сказала, что у меня вегетососудистая дистония. Еще спросила, в курсе ли родители. Я сказал «Не», а она сказала: «Ну так расскажи».

Я подумал: она права, надо рассказать.

В один из тех дней, когда меня раньше отпустили с уроков, я застал Славу на кухне: он, сидя за столом, что-то рисовал в графическом планшете. Бесшумно, почти на носочках, пройдя к столу, я тихо позвал его:

– Папа.

Стилус в Славиной руке дрогнул, линия пошла зигзагами. Мне кажется, он сразу заподозрил неладное.

– Что, дитя мое? – уточнил папа с напускной шутливостью.

– Мне нужна помощь.

Слава отложил планшет, напряженно сцепил руки в замок и поднял на меня глаза.

– Говори… Хотя нет, подожди.

Он быстро поднялся, открыл шкафчик с посудой, взял стакан, налил воды из кувшина и сел обратно за стол, поставив стакан перед собой.

– Теперь говори.

Я, со скрежетом выдвинув табурет из-под стола, сел перед ним.

– Я ненавижу секс.

Не то чтобы я планировал прямо так начать, но как получилось. Слава молчал, выжидательно глядя на меня. Я не спешил продолжать, мне нужна была какая-то реакция.

Не выдержав тишины, я аккуратно уточнил:

– Ты меня понимаешь?

– Нет, – честно ответил Слава. – Но ты продолжай.

– Меня от него тошнит. В прямом смысле.

Слава покивал. Для вида, наверное.

– И я не понимаю почему. Не понимаю, это вообще про меня или… или вообще не про меня.

Папа молчал. Я растерянно искал поддержку в его глазах. Он попросил:

– Разверни мысль.

Пришлось говорить прямо.

– Меня изнасиловали, – сказал я. – Но я не хочу, чтобы этот факт влиял на мою жизнь и на мой выбор. Если я не люблю секс, я хочу не любить его из-за себя, потому что я такой, а не потому, что меня изнасиловали. Но сейчас я не понимаю, какой я.

Пока Слава слушал, лицо у него делалось все серьезней и серьезней. Он поднес стакан с водой к губам, глотнул. Долго молчал, не поднимая на меня глаз.

Наконец спросил:

– Какой помощи ты от меня ждешь?

Я растерялся от его вопроса. Он показался мне холодным, грубым, даже отстраненным.

Заметив мое замешательство, папа пояснил:

– Ты хочешь обсудить это со мной или ты хочешь, чтобы я нашел тебе психотерапевта? Или ты хочешь чего-то третьего?

– Я хочу, чтобы ты нашел мне психотерапевта. И, наверное, хочу обсудить это с тобой.

Взяв стакан, Слава еще раз быстро отпил из него, а затем прислонил к виску – словно у него болит голова. Снова замолчал. Все паузы между репликами у нас были ужасно долгими.

– Ты… Ты ждешь от меня какого-то готового ярлыка? – уточнил папа. – Мол, да, ты асексуален, или нет, у тебя травма?

– Ну… Наверное. Мне интересно, как ты думаешь.

– Я не знаю.

«Я не знаю» – вот и весь разговор. Что еще говорить – непонятно. Слава выглядел так, как будто ужасно мучился от моей компании.

Чтобы облегчить папино состояние, я, неловко поерзав на табуретке, начал подниматься.

– Ладно, я…

Хотел сказать: «Ладно, я пойду», но Слава взглядом пригвоздил меня к месту:

– Подожди.

Я сел обратно. Слава отнял стакан от виска и поставил его на столешницу. Покрутив его в пальцах, сказал:

– У меня с ним была похожая история.

Я не сразу понял.

– С кем?

– С Артуром.

– Серьезно? Когда?

Когда мне было восемнадцать. Юля болела, врачи в поликлинике ставили неправильный диагноз, назначали лечение, от которого было только хуже… Ну ты в курсе.

Артур тогда проходил интернатуру в онкодиспансере, но дело было даже не в нем, а в его матери. Она тоже была врачом, тридцать лет стажа, прием расписан на месяцы вперед… Короче, к ней было тяжело попасть, приходилось долго ждать. Судя по всему, он считал, что мы ему по гроб жизни обязаны за то, что он подошел к своей матери и сказал ей: «Мама, проконсультируй моих знакомых», а она сказала: «Хорошо». Но поскольку этот момент запустил цепочку позитивных событий: правильный диагноз, лечение, от которого становилось лучше, – мы правда почувствовали себя должными ему. По крайней мере, я точно, да и Лев… Он до сих пор использовал это как доказательство, что Артур – хороший и порядочный человек.

Юле назначали химиотерапию, я всегда ездил с ней, одна процедура занимала часа три, потом у нее были слабость, тошнота… В общем, я ей помогал.

И вот сижу я на скамейке в коридоре, читаю «Трое в лодке, не считая собаки» – как сейчас помню, ненавижу теперь эту книгу, так и не дочитал, – и ко мне подходит Артур. Говорит, давай пройдем в кабинет, кое-что надо обсудить. Я был уверен, что обсуждение будет касаться Юли, ее лечения, ее состояния, пошел за ним без всякой задней мысли.

Мы пришли в кабинет его матери, заведующей отделения, но в тот день она была на какой-то научно-практической конференции. Прохожу внутрь, и он закрывает за мной дверь на ключ. Я понимаю, что это странно, оглядываюсь, а он резко меняется в лице, в интонациях. Начинает жестко со мной говорить: мол, сейчас мы будем общаться на моих условиях, или ты делаешь, что я скажу, или твою сестру…

– Бля, – не выдержал я.

У меня в глазах застыли слезы, в горле – противный комок, напоминающий о тошноте после кошмаров.

– Мне прекратить? – уточнил Слава.

– Нет, извини, продолжай.

– Я могу не рассказывать, если тебе тяжело.

– Все хорошо, – заверил я, потирая глаза тыльной стороной ладоней. – Я хочу, чтобы ты рассказал.

– Он начал мне угрожать, что сделает так, чтобы Юлю перестали лечить, что убедит в этом свою мать. Сейчас я понимаю, какой это бред, но тогда… Мне было восемнадцать, я понятия не имел, как работает система, чувствовал себя потерянным, моя сестра умирала, я… Я поверил каждому его слову.

Слава сжал стакан в пальцах с такой силой, что я забеспокоился, как бы тот не лопнул. Подняв на меня взгляд, он хрипло произнес:

– Ты хотя бы пытался сказать ему «нет». Я не пытался.

– Ты рассказал Льву?

Слава выдохнул с вымученной улыбкой:

– Нет, конечно нет.

– Почему «конечно нет»?

Он ответил так, словно это было очевидно:

– Я считал, что изменил ему, что это как… Ну, как проституция, типа я расплатился с ним за услуги. Это Артур меня шантажировал, что расскажет Льву. А у меня в жизни был очень неподходящий момент, чтобы оставаться одному.

– И ты до сих пор не рассказал?

– Ты первый, кто слышит эту историю.

– Это было один раз?

– Да. Юле не помогала химия. И вообще мало что помогало. Он отстал от меня, пропал с горизонта, ушел из медицины, и я слышал о нем постольку-поскольку до самой свадьбы.

– И ты правда думаешь, что, если бы рассказал Льву, он бы… бросил тебя?

Слава снова натянуто улыбнулся. У него есть такая черта – улыбаться в неуместные моменты.

– Он ревновал меня ко всем. Я вообще не допускал мысли, что смогу ему рассказать о конкретной физической измене.

– Но это же не…

– В моей голове это была измена, – опередил Слава. – Все эти годы я об этом так и думал. Я не вырывался, не дрался, не сопротивлялся, не говорил: «Нет». Прошло тринадцать лет, и только сейчас, когда это случилось с тобой, я вдруг понял, что со мной тогда произошло то же самое. Раньше мне даже в голову не приходило. Я искренне считал себя идиотом, который сам виноват.

Я еще старался сохранить лицо, но плакал уже совсем открыто: слезы катились по щекам одна за другой, как наперегонки. Нос, наверное, покраснел – дышать стало нечем. Пришлось всхлипывать и вдыхать ртом.

Я тоненько спросил, шевеля дрожащими губами:

– Почему люди, которые сталкиваются с насилием, считают, что это их вина?

Слава, вздохнув, закрыл лицо ладонями. Посидел так с минуту, потом обессиленно опустил руки и сказал:

– Ну вот, ты пришел за помощью, а я довел тебя до слез… Прости, отец из меня дерьмовый.

– Неправда.

– Еще какая правда. Никогда не прощу себе того, что случилось. Я ведь знал, кто он такой. Только я это знал. Если бы я рассказал Льву… Если бы я хотя бы перед свадьбой ему рассказал, ты был бы в порядке. Не могу перестать об этом думать.

Я не знал, что сказать. Мне было неловко, что Слава так сильно винит себя, хотелось облегчить его состояние.

– Мне кажется, если ты расскажешь Льву теперь, он поймет, – осторожно предположил я.

Слава неожиданно легко согласился:

– Да, теперь да.

– Так расскажи ему.

Папа, улыбнувшись, несколько мечтательно произнес:

– Надеюсь, он тоже посадит меня в машину, привезет к дому Артура и даст в руки биту.

Я неуверенно рассмеялся.

– Серьезно?

– Ужасно непедагогично в таком признаваться, но я был рад тому, что вы сделали.

Слава виновато посмотрел на меня – наверное, ему стало неловко за это признание. А я вдруг ощутил к нему прилив щемящей нежности: в этом взгляде мне на мгновение привиделся тот мальчик, которым он был, – там, в стенах онкодиспансера, всего лишь на два года старше меня. Мне стало обидно, что для него так и не нашлось понимания, принятия, объяснения, что он взрослел с этим, так никому и не рассказав. Зато теперь я мог его принять.

Заметил: с тех пор как мы с отцами учимся разговаривать друг с другом, они всё больше и больше становятся похожи на нормальных людей – со своим прошлым, со своими обидами, со своими ошибками. И может быть, рассказывая о своей боли, они выглядят чуть менее взрослыми и авторитетными, зато более понятными и близкими, почти такими же, как я сам, и начинают вызывать во мне очень трепетные чувства – желание любить их, понимать, прощать.

Протянув руку к Славе, я дотронулся до его пальцев. Стараясь не расплакаться от наплыва чувств, прошептал:

– Я люблю тебя, папа.

Он в ответ тоже зашептал:

– И я люблю тебя, Мики.

Наверное, тоже пытался не плакать.

У меня был план

Забегая вперед, скажу: Артура не постигло еще одно возмездие.

В первые дни после нашего разговора со Славой я приглядывался к рукам Льва: тогда, в день нашей мести, он здорово отбил себе костяшки пальцев и потом еще неделю заматывал правое запястье бинтом, собираясь на работу.

Но теперь ничто не выдавало открывшейся правды, и я задумывался: а открылась ли она вообще? От переживаний начал лезть не в свое дело: уточнил у Славы, состоялся ли между ними разговор насчет Артура. Слава ответил, что состоялся. Подробностями не поделился.

Тогда я спросил у Льва, врежет ли он Артуру еще раз.

– Я еще тогда ему все сказал, – напомнил он.

Мы сидели на кухне у него дома, пили черный чай из черных чашек (и от этого чай казался прозрачным, как вода).

– И ты не хочешь повторить?

– Я хочу его сразу убить, – признался Лев. – Но я же не могу.

Я замер, упершись взглядом в свое отражение в чашке. В голове один вопрос: «А я – могу?»

На кухню ворвался Ваня, встревая в мои мысли своим появлением. Он с ногами забрался на табурет, схватил двумя пальцами печенье из вазочки. Льва от этого передернуло.

– Ты руки после того, как трогал собаку, помыл?

– Зачем мыть руки после собаки? – не понял Ваня, потирая глаз свободной рукой (Лев от этого дернулся еще раз).

– Ты копался у нее в зубах, я видел.

– Мы играли в стоматологию.

Лев ловко выхватил из Ваниных рук надкусанную печеньку и тоном, не терпящим возражений, отправил того к раковине. Ваня подчинился, пробубнив под нос:

– Все как всегда.

– Что именно? Твоя безалаберность?

– А если я не буду безалаберным, ты со мной вообще общаться перестанешь, – неожиданно выдал Ваня.

Он сердито засопел у кухонной раковины, быстро-быстро растирая мыльные руки под водой. Лев следил за этим не мигая, но дело было не в контроле – он словно завис, Ванино заявление застало его врасплох. Интересно: раньше папа злился, теперь – терялся и расстраивался.

Когда брат вернулся за стол, Лев смущенно сообщил:

– Мне дали задание…

– Кто? – спросил Ваня.

– Какое? – спросил я, потому что догадывался кто.

– Давайте займемся чем-нибудь вместе, – борясь с внутренней неловкостью, предложил Лев. – Втроем. Только вы и я.

– Чем? – спросили мы с Ваней в один голос.

– А чем бы вы хотели заняться?

Мы с братом переглянулись. Я прожил со Львом уже больше десяти лет, но слабо представлял, какой досуг с ним можно разделить.

– Можно сходить в театр, – неуверенно произнес я.

Ваня тут же отверг мою идею:

– Фу, в театре много музыки.

– А куда хочешь ты?

– Лучше в кино.

– А в кино, что ли, музыки мало?

– Смотря какой фильм!

Пока мы с Ваней спорили, где больше музыки – в кино или в театре, нас перебил отец:

– Давайте что-нибудь масштабней. Хотите куда-нибудь съездить?

– В другую страну? – тут же подскочил Ваня.

– Рекомендуют же не улетать никуда, – напомнил я.

Дело шло к середине марта – из-за неконтролируемого распространения вируса страны начали закрываться на въезд и выезд, а туристы – застревать за границей.

– У природы не бывает карантина, – заметил Лев.

Ваня обрадовался природе еще больше, чем поездке в другую страну.

– Поедем в лес?

– Почему бы и нет, – пожал плечами папа. Спросил совсем по-светски: – Вы бывали на Байкале?

Я прыснул.

– Я бывал только там, куда вы меня отвозили.

– Меня тоже не отвозили, – поддакнул Ваня. – Мы поедем на Байкал?

– Если все согласны.

– А на чем? – спросил я. – Поезд?

Лев поморщился.

– Из окна поезда жизни не видно.

– А как ты хочешь?

Ваня ответил мне таким тоном, будто я несмышленый ребенок:

– Машина, Мики! Палатки, костры и запеченная картошка!

У меня эта идея никакого энтузиазма не вызвала.

– И сколько туда ехать на машине?

Лев прикинул:

– Дня три.

– И еще обратно… – заметил я.

– Ну да, где-то неделя.

– Неделя жизни в палатках? – с нарастающей тревогой переспросил я. – Но еще холодно… Я не хочу спать в холоде и жить в грязи.

Ваня сказал со знанием дела:

– Вообще-то на обочинах стоят мотели.

Он так уверенно звучал, словно сто раз катался до Байкала и обратно.

– Мотель – идеальное место для убийства, – ответил я.

Ваня возликовал:

– Так это еще лучше!

Лев меня поддержал:

– Я тоже не люблю грязь, но, думаю, это решаемо.

Брат закатил глаза.

– Вы хреновые путешественники, вы капризули. Грязь – это наше все!

Итак, было решено: на весенних каникулах, после моего дня рождения, мы едем на Байкал. Втроем. И Слава с нами не едет. Значит, если Лев разозлится, решив утопить нас в самом глубоком озере в мире, вряд ли кто-то его остановит.

Следующим утром, когда Лев подвозил нас до дома, я попытался осторожно прояснить: к чему этот педагогический жест?

Лев, на удивление, ответил очень честно:

– Я не знаю, как с вами общаться. Особенно с ним. – Это он кивнул на Ваню, который, развалившись вдоль заднего сиденья, залипал в телефон.

Мне вспомнилось раннее детство, первые годы жизни со Львом – тогда, оставшись вдвоем, мы вообще не знали, что можно друг другу сказать, поэтому не говорили ничего. Перед глазами явственно нарисовалось утро воскресенья: кухня, на завтрак яичница или каша, Лев за столом читает «Мастера и Маргариту», Слава уехал по делам, во всей квартире стоит давящая тишина. Слышно только часы: тик-так.

Лев прервал мои воспоминания неожиданным вопросом:

– Какой у тебя любимый цвет?

Я растерялся:

– В смысле?

– Просто твой любимый цвет.

Я натянуто улыбнулся одним уголком рта.

– Мы знакомимся, что ли?

– Да. Я вдруг понял, что совсем тебя не знаю.

А я понял, что тоже не знаю, какой у меня любимый цвет. Как-то не задумывался об этом, хотя стоило, вдруг кто спросит, а у меня готовый ответ. Жизнь-то длинная.

– Синий, – ответил я первое, что пришло на ум.

Очень хотелось ответить хоть что-то, чтобы поддержать разговор. Боялся, что скажу: «Никакой» – и всё, мы потеряем друг друга. А мне нужно было с ним говорить. Хоть о чем. Но почему-то очень нужно.

– Синий и его оттенки, – повторил я. – А у тебя?

Лев пожал плечами.

– Я не понимаю концепцию любимого цвета. У меня его нет.

Я подумал: «Блин, ну так-то у меня тоже».

Лев посмотрел в зеркало заднего вида на Ваню.

– А у тебя какой любимый цвет?

– Никакой, – тут же брякнул брат.

– Любимое время года?

– Да пофигу как-то.

– Любимый фильм?

– Пофигу-у-у, – растянул Ваня.

Выглядело так, словно Лев пробирается на ощупь в абсолютной темноте.

– Любимая книга?

– Я ненавижу читать.

Отец сдался, выдав саркастически:

– С тобой приятно разговаривать, Ваня, ты очень интересный.

Он поправил зеркало, отворачивая его от брата чуть в сторону. Я тяжко вздохнул, осознавая, что на целую неделю эти двое станут моей ближайшей компанией. Мне кажется, каждого из нас в отдельности ужасала такая перспектива.

Вернувшись домой, я вспомнил про Артура, лег на кровать и загуглил в телефоне: «Убийство 15 лет срок». От начала до конца прочитал статью в Уголовном кодексе. В самом плохом случае мне дадут десять лет. Я подсчитал: в двадцать пять уже буду на свободе – вся жизнь впереди.

Отложив телефон на тумбочку, я сложил руки на груди и закрыл глаза. «Я ведь это не всерьез», – мысленно заверил сам себя.

Или, может?..

* * *

Стояла непроглядная тьма. Дорога напоминала ту самую, до отеля, только я прекрасно понимал: это не она. Я знал, что нахожусь не в Ванкувере, но время от времени в темном пространстве проблескивали стеклянные высотки – прямо как там. Я так долго шел по бесконечным лабиринтам улиц, что даже странно: как еще ни разу не наступило утро?

Нужный дом вырос передо мной незаметно. Тогда, со Львом, мы сворачивали во дворы, но теперь я будто бы зашел с другой стороны, словно эта многоэтажка всегда стояла прямо на проезжей части. Я задрал голову, посмотрел на сотни темных квадратов-окон: за одним из них он.

Подумал: что он сейчас делает? Залипает в телик или ноутбук? Пьет чай? Занимается сексом? Наверное, и не думает даже, что я стою на улице и всматриваюсь в его спальню.

Стараясь долго не задерживаться, я прошел в подъезд. Тугая дверь нехотя поддалась, и я оказался сразу на лестничной клетке. Я помнил: он живет высоко, Лев поднимал его на лифте. Но я решил идти пешком – тянул время.

Между пятым и шестым этажом кто-то оставил посреди лестничного проема старое зеркало. Я бросил в него взгляд и увидел незнакомого человека. То есть это был я, конечно, но какой-то другой, взрослый, высокий, мои холодные заостренные черты лица сильно напоминали лицо Льва – разве я когда-то был похож на него до такой степени? И руки. Я опустил взгляд на свои руки. Откуда эти выступающие вены? Тогда же заметил кобуру пистолета на поясе.

Шагнув к лестнице, я начал подниматься дальше, и мои шаги гулко отдавались во всех углах, казалось, что каждый обитатель дома слышит меня и следит за мной в дверной глазок. И знает. Знает, что я собираюсь сделать.

Наконец я заметил его дверь. Никогда не видел раньше, но почувствовал, что не ошибаюсь. Сделал глубокий вдох, медленно выдохнул. Поднял руку, нажал на дверной звонок.

Прошло полминуты, прежде чем я услышал, как защелкали замки с обратной стороны двери. Сразу же опустил руку на рукоять пистолета, сжал ее.

Повторил про себя: «Он откроет, я выдерну, выстрелю».

Он откроет.

Я выдерну.

Выстрелю.

Секунды опять растянулись в вечность. Сердце выскакивало из груди. Ладони вспотели, и я переживал: хоть бы пистолет не выскользнул из рук.

Он откроет.

Я выдерну.

Выстрелю.

Пуля пробила его голову. Словно в замедленной съемке я увидел, как взорвалась верхняя часть черепа. Кровь вперемешку с мозгами разлетелась в разные стороны, заляпала мое лицо и одежду, заляпала стены и зеркало, заляпала детский портрет в фоторамке (кстати, почему на нем изображен я?).

С глухим стуком тело упало на пол, и я блаженно улыбнулся: он умер. Ничто не дарило мне большего счастья, чем осознание, что он умер. Улыбнувшись этой мысли, я наконец-то опустил руку с пистолетом.

Перешагнув через его тело, я прошел на кухню. Взял стакан и налил себе воды, пачкая окровавленными руками все вокруг: посуду, поверхности и ручки от шкафчиков.

Пил воду, рассматривал в окно полицейские машины. Мне было так хорошо.

Вот что мне начало сниться с тех пор, как я допустил мысль об убийстве.

Слава нашел мне психотерапевта, но теперь его появление скорее мешало, чем способствовало исцелению. Если я расскажу ему, что планирую убить Артура, вряд ли он поддержит, верно?

Впервые оказавшись в его кабинете, я сразу подумал, что кто-то из нас двоих ошибся дверью, и даже шагнул обратно в коридор, чтобы перепроверить надпись на табличке: «Игорь Викторович. Психотерапевт». Зайдя обратно, я с сомнением покосился на парня в мягком кресле: тоннели в ушах, пирсинг в носу, выбритые виски на высвеченных волосах, через правую руку тянется татуировка с замысловатыми узорами. Одежда еще такая, словно он снял ее с тиктокера: светло-розовая толстовка, укороченные джинсы, белые кеды. Я сразу почувствовал себя старым в своих школьных брюках и рубашке (пришлось идти к нему сразу после уроков).

Даже когда я догадался, что он не просто так сидит в том кресле, я все равно удивился его словам:

– Привет. Меня зовут Игорь Викторович, я психотерапевт, специализируюсь на сексуализированном и домашнем насилии. – И он указал мне в кресло напротив себя, приглашая сесть.

Кресла были желтыми, кричащими, как и весь остальной кабинет в попугайных тонах: бирюзовые стены, красные шторы – что за фигня вообще?

– В смысле, вы профессионально насилуете? – уточнил я, присаживаясь.

Он слегка улыбнулся.

– Хорошая шутка. Нет, я помогаю жертвам сексуализированного и домашнего насилия.

Мы говорили с психологом уже третью неделю, и я старался быть откровенным: честно рассказывал про свадьбу, Артура, травку, Лорди, Мишу – про все. Он внимательно слушал, иногда вздыхал и что-то записывал в свою тетрадь. Сначала я думал, что он пишет что-то типа «Ну и придурок» или «Он безэмоциональный психопат», но однажды я подглядел в эти записи, когда тот вышел из кабинета, – ничего такого там не было. Просто какие-то скучные заметки.

После третьего сеанса Игорь Викторович попросил Славу зайти в кабинет, а меня – выйти. Я вышел, тут же прильнул ухом к двери и, как мне кажется, правильно сделал. Если со мной что-то не так, разве я не имею права об этом знать?

Они заскрипели креслами, устраиваясь поудобней, и я услышал вопрос терапевта:

– Вы обращались когда-нибудь к психиатру?

– Я? – шутливо переспросил Слава.

– По поводу Микиты.

– Мы обращались к психотерапевту раньше.

– С какими жалобами?

– Панические атаки, суицидальные намерения…

– У него были суицидальные намерения?

– Да, он планировал отравиться цитрамоном. – Слава сказал это таким извиняющимся тоном, словно ему неловко за меня – экий дурачок.

– И что сказал специалист?

– Депрессивный эпизод. – Папа тут же начал оправдываться: – Но в последнее время ему, кажется, стало лучше. Про суицид он больше не говорил.

– Угум-с.

Игорь Викторович замолчал, и я огорчился, что не могу видеть его лицо. Что означало вот это вот «угум-с»?

Хорошо, что Слава сам уточнил:

– А в чем дело?

– Он попадает в странные истории, вам не кажется?

– Что значит «странные»?

– Ему в голову приходят странные идеи, к которым он недостаточно критичен. Я имею в виду плохие идеи, которые кажутся ему хорошими.

– Вы про Артура? Про то, как он увязался за ним?

– Да, про Артура, про саму идею продолжать, чтобы поймать его на чем-то, про траву, про секс за траву, про… Он пронес травку в аэропорт, вы говорили?

– Ага.

– И при этом был трезвый?

– Он месяц не употреблял на тот момент.

– М‐да… – Игорь Викторович снова помолчал. – И, судя по всему, он эмоционально неустойчив.

Будто подсказывая, Слава осторожно сказал:

– В шестом классе он сильно избил одноклассника, и с того момента все стало… вот таким странным.

Я разозлился: какого черта он рассказывает посторонним, что было со мной в шестом классе? Предатель.

– Дебют с началом переходного возраста… – задумчиво проговорил Игорь Викторович. – В общем, я рекомендую вам обратиться с ним к врачу-психиатру.

– С чем?

– Я не могу ставить диагнозы, я не врач.

– Но вы явно что-то имеете в виду.

Игорь Викторович вздохнул.

– Я имею в виду биполярное расстройство.

Слава ответил с неожиданным облегчением:

– Вряд ли, я никогда не видел его эйфорически веселым.

– Да, я так и понял, – охотно согласился Игорь Викторович. – Я вижу здесь смешанную форму. Депрессия и мания присутствуют одновременно, смазывая клиническую картину: мы не видим ни классической депрессии, ни классической мании. Может, что-то вроде дисфорической мании.

– Это что?

– Это… Низкий фон настроения, раздражительность, импульсивность, скачка идей, сниженная критичность. Похоже?

Слава ответил с заметной неохотой:

– Похоже… – И тут же быстро заговорил: – Но он ведь травмирован, разве нет? У него умерла мама, родной отец слился, мы с мужем были для него не самыми лучшими родителями, много всего делали не так, а теперь еще и это изнасилование…

– Я понимаю, – перебил Игорь Викторович. – Иногда бывает невозможным отследить, где заканчивается травма и начинается личность и есть ли вообще эта грань. Я не могу вам с уверенностью сказать: Микита такой, потому что он травмирован. Или нет, Микита такой, потому что он болен. У нас есть просто факт: Микита – такой. Да, потеря матери и уход отца, скорее всего, повлекли за собой нарушенную привязанность. Да, физические наказания – это травма. И да, давать ребенку биту и подстрекать его на насилие – это, извините меня, пиздец. Но заболел он, скорее всего, не из-за этого. Я думаю, расклад такой: мы имеем психическое расстройство, травму насилия и травму привязанности. Что-то из этого корректируется психотерапией, но что-то – только медикаментозно. Я думаю, нужен хороший врач.

Я отошел от двери, не в силах дальше слушать этот бред. Биполярное расстройство! Ну да, конечно, я не такой дурак, я и сам знаю, что это такое. Будь у меня подобное расстройство, я бы давно улетел в Уганду пасти длиннорогих коров – вот что такое некритичность к своим идеям.

Теперь вы понимаете, почему я не мог честно рассказать ему про убийство? Он бы посчитал, что это одна из этих моих странных идей, к которым я недостаточно критичен. Но я был достаточно критичен и все продумал.

У меня был план.

Я рассудил так: если убивать, то не своими руками.

Нож в сердце, пулю в висок – этого бы я, наверное, никогда не сделал, решимости не хватало. Оставался один вариант: Артур должен умереть сам, как бы случайно. Я сразу отмел падение из окна – он хоть и не выглядел атлетичным, но все равно был выше и сильнее меня, и подобная попытка столкнуть его с большой высоты могла обернуться дракой, в которой в лучшем случае ничего бы не получилось, а в худшем – из окна полетел бы я.

Перебрав в голове все способы потенциального убийства, я оставил подходящим только один: отравление.

Гугл не выдал ни одного ответа на вопрос «Что использовать как яд?». Все гиперссылки вели на занудные страницы с народной медициной: как лечиться змеиным ядом, полынь – лекарство или яд, ну и все такое. Я вспомнил все существующие бытовые яды: крысиный, муравьиный, тараканий, – но в интернете писали, что они неспособны убить человека. Я рассмотрел варианты отравления химическими средствами – стеклоочистителем там каким-нибудь, например, – но все они имеют едкие запахи, никто в здравом уме не станет это пить. Яд должен быть безвкусен и бесцветен. Где такой взять?

Если бы я жил в Канаде, я бы знал, где его взять. Но, без сомнений, в России тоже есть свой Истсайд – надо его только найти.

И я нашел.

В интернете есть места, где можно найти все что угодно, в том числе сетевой рынок нелегальной торговли. Товар в таких местах продвигался не явно, а с помощью алгоритмов асимметричного шифрования, в которых мне пришлось поразбираться пару дней.

У продавцов существовал целый ассортимент ядов: от мышьяка до экстракта бледной поганки. Я выбрал один из самых распространенных и доступных – цианистый калий. Договорился о сделке.

Ехал полтора часа за город – там был тайник. Пока ехал, ничего особо не чувствовал, кроме раздражения и скуки – дорога долгая, вечер, в автобус набивались люди.

Уже на подходе к тайнику почувствовал противную дрожь в ногах. Попытался ее прогнать мысленно. Неужели я правда такой слабак? А если слабак – значит, заслужил все, что случилось. Так я тогда думал.

Пакетик с белым кристаллическим порошком был зарыт под кривым деревом у лесополосы – я быстро нашел это место по фото. Но ничего откапывать не торопился. Все-таки этот момент – это была какая-то граница между прежней жизнью и новой. А какая она будет, эта новая жизнь, – непонятно. И кем я буду в этой новой жизни? Преступником?..

Я длинно и дрожаще выдохнул.

– Раз, два, три, – беззвучным шепотом приказал сам себе и тогда почувствовал, что руки у меня тоже трясутся.

Совсем жалобно, но с напором я повторил:

– Раз, два, три!..

Присел и заранее приготовленной лопаткой, которой в детстве лепил куличики, начал откапывать порошок. Знала бы она десять лет назад, какое нас с ней ждет совместное будущее…

Мой «клад» оказался завернут в носовой платок. Я быстро схватил его и сунул за пазуху.

Посидел среди веток. Прислушался. Отдышался. Затем медленно выпрямился. В голове что-то стучало: то ли мозг бился о стенки черепа, то ли сердце так хорошо слышно.

Уже на пути к остановке вдруг возникла в голове дурацкая мысль: «Мики, ну ты же не такой…» Я попытался ее отогнать, но она повторила: «Ты пошел к психотерапевту, он тебе поможет, а то, что ты собрался сделать, – это не решение проблемы».

«Заткнись», – ответил я этой мысли. И она заткнулась.

Пакет, который я держал за пазухой, почти физически обжигал меня. Возвращаясь на автобусе в город, я думал только об одном: в ближайшее время не получится исполнить задуманное, а жаль. Хотелось побыстрее избавиться от этой дряни.

Но через два дня мой день рождения, а потом – Байкал. Значит, придется действовать по возвращении. Интересно, в шестнадцать лет за убийство дают больше?

Погуглил. Все равно до двадцати пяти должен буду выйти.

Случайно махнул пальцем и открыл историю поиска: как убить человека, где купить яд, нужная доза цианида, как незаметно подсыпать цианид. А ведь у других в моем возрасте там порно!

Только тогда я начал осознавать, что ввязался в какое-то жуткое, страшное дело и что это одна из тех историй, которые обычно плохо заканчиваются.

Но я не мог позволить себе остановиться. У меня ведь был план.

Шестнадцать

Следующие два дня я везде носил с собой цианистый калий, даже в школу. А вдруг бы его нашли родители? Или Ваня? Особенно Ваня, мало ли что ему могло взбрести в голову – еще сожрет, с него не убудет. Пришлось хранить яд на самом дне портфеля – поверх я аккуратно складывал учебники и тетради.

Двадцать третьего марта мне исполнилось шестнадцать лет. Родители подарили ноутбук – сказали, что рабочее место писателя не должно быть стационарным. Бабушка подарила носки – сказала, что сама связала. Ваня подарил смятый коричневый кусок пластилина – сказал: «Это тебе». Майло скинул мне анимированную открытку, при нажатии на которую начинала играть песня Ирины Аллегровой. Ничего не сказал, но мне теперь интересно, где и когда он успел так хорошо проникнуться русской постиронией.

В школе поздравил только Ярик. Положил на парту шоколадку с открыткой – открытка глупая, с жирафом в колпачке, но на обратной стороне было написано: «С днем рождения. Прости меня. Я бы хотел снова дружить и общаться с тобой». Поднял глаза и сразу столкнулся с ним взглядом – он с другой стороны парты выжидающе на меня глядел.

Ухмыльнувшись, я гаденьким тоном спросил:

– Что, без моей дружбы тяжело ко Льву подобраться?

Ярик будто бы оскорбился. Ответил обиженно:

– Ты дурак? Я не собираюсь к нему подбираться.

– Сам дурак, – по-детски сказал я. – Раньше же подбирался, сам признался.

– Он меня отшил.

– Отшил?

– Два раза.

– Два раза?!

Прозвенел звонок, в класс вальяжно зашел историк, мы повскакивали с мест. Ярик быстро спросил:

– Можно сесть к тебе? Или ты все еще злишься на меня из-за своих снов?

– Садись, – бросил я. – Мне теперь снятся убийства.

Историк, кивнув, разрешил опуститься за парты, и Ярик прошептал:

– Расскажи про убийства.

– Нет, это ты расскажи, когда мой папа успел тебя отшить? – строгим шепотом потребовал я.

Он вздохнул, набирая в легкие побольше воздуха, и на выдохе заговорил:

– Ну, короче, помнишь, в том году, когда я пришел к вам пьяный, я тогда напился…

– Кто там бубнит на последней парте? – возмутился историк. – Может, всем расскажете?

Я невольно усмехнулся: почему они разговаривают одинаковыми фразами?

– Потом тогда, – пообещал Ярик, прежде чем послушно замолчать.

На географии, за двадцать минут до конца урока, Ярик отпросился в туалет, а я выскользнул через пару минут вслед за ним, прихватив с собой рюкзак – у меня же там цианистый калий. Географичка проворчала, мол, в туалет можно и без рюкзака сходить, но я ее проигнорировал. Я же не дурак, я с ядом аккуратно обращаюсь. Сама потом спасибо скажет.

Как обычно, мы разместились у окна, и Ярик закурил. Я не стал забираться на подоконник, а прислонился к косяку, прижав рюкзак к животу, как маленького ребенка.

– Ну что там было? – напомнил я. – В том году, когда ты пришел пьяный…

Кивнув, Ярик вытащил сигарету изо рта и выдохнул дым в потолок.

В том году, когда я пришел пьяный, я не к тебе пришел. К нему. Я хотел рассказать ему о своих чувствах, и мне было плевать, если это услышишь ты или… твой второй отец. Мне кажется, Лев понимал, что я собрался сделать. Он так быстро выставил меня за порог, уходя следом, как будто действовал на опережение.

И потом, в машине, он постоянно что-то говорил. Что-то про мою маму. Как будто какие-то советы давал: что еще можно сделать, куда обратиться, но он же понимал, что я ни хрена не соображаю, так что, думаю, специально говорил… Ну, чтобы я молчал. И я молчал, пока мы не доехали до моего дома.

Я продолжил сидеть, когда он остановил машину. С силами собирался. Потом сказал ему:

– Я вас люблю.

А он мне ответил:

– Ярик, тебе завтра самому будет неловко за это.

Я уверенно повторил:

– Нет. Я вас люблю.

Он что-то еще хотел сказать, видно было, как ему это все не нравится. Я его поцеловал. Хотя даже тогда, пьяный, понимал, что это вообще бессмысленно, что он разозлится. Я ждал, что он ударит меня или оттолкнет, но он отстранился, перегнулся через меня, через мое сиденье, и открыл дверь. Выходи, мол. Я вышел.

Конечно, мне было ужасно неловко наутро, поэтому до вашего отъезда я больше не подходил ни к нему, ни к тебе.

– А второй раз? – уточнил я, когда он закончил.

Там фигня. После нашего с тобой разговора, когда ты еще сказал, что он снимает квартиру возле областной больницы, я его там караулил. Прям у входа на территорию. Сначала по вечерам, но дохлое дело, он, походу, перерабатывает, потому что у меня ни разу не получилось его дождаться. Я специально в школу не пошел в тот день, когда математичка еще решила, что я из-за контроши. Короче, я тогда просто пошел к семи утра ждать его. Дождался. Он меня сразу узнал и, по-моему, мысленно обматерил.

Он попытался быстро пройти мимо, но я его остановил, окликнул. Здравствуйте, сказал. Так что ему пришлось на меня посмотреть.

Я ему сказал:

– Извините за тот раз.

Я имел в виду за поцелуй, ну он понял. Кивнул. А я дальше не придумал, что говорить, а он разговор вроде как тоже не развивает. Ну и сказал первое, что в голову пришло:

– Я знаю, что вы расстались. Если что, у меня ничего к вам не поменялось.

Он мне ответил:

– У меня к тебе тоже.

И ушел.

– Когда ты понял, что влюбился? – спросил я, помолчав.

– Не знаю. Наверное, сразу, как увидел его.

– В шестом классе?

Ярик замялся, словно ему неловко за это признание.

– Ну да, получается, в шестом.

– И за что ты его любишь? Ты даже не знаешь, какой он.

– Не знаю, – повторил он. – Если знаешь за что, это уже не любовь, получается.

Я начал загибать пальцы, мысленно считая: шестой, седьмой, восьмой, девятый…

– Четыре года?! – вопросительно воскликнул я.

– Да, – скорбно кивнул Ярик.

– Тебе что, больше заняться нечем?

Он виновато вздохнул.

– Ну я же не могу это контролировать…

Я понимал, как жалко прозвучу, но не мог не спросить:

– А я тебе вообще когда-нибудь нравился?

Ярик задумался.

– Ты… Да, наверное да. Но не так, как он. По-детски, в начальной школе.

Я вспомнил себя в начальной школе: трусливый тихоня, который изо всех сил старался прилежно выполнять домашку и лишний раз не отсвечивать. Чем там можно было очароваться, даже «по-детски»?

Ярик вторил моим мыслям:

– Ты ни с кем не разговаривал, но Инна Константиновна хвалила твои школьные сочинения.

– И поэтому я тебе нравился?

– Да, – серьезно ответил Ярик. – Мне было интересно, о чем может рассказать человек, который все время молчит.

Меня зацепили эти его слова. В хорошем смысле. Я столько всего мог рассказать, было бы кому послушать. Есть вещи, о которых никому нельзя говорить, но и постоянно молчать тоже становится невозможно. В моей жизни их две: семья и планирование убийства.

– Ярик, ты же мне друг? – неожиданно спросил я.

Он искренне растерялся.

– Не знаю, ты же мне так и не ответил, ну, на открытку…

– Давай как будто друг, – кивнул я. – Мне нужно тебе кое-что рассказать.

– Хорошо. – Он посерьезнел в лице, выкинул в унитаз недокуренный бычок. – Говори.

– Я, может быть, не вернусь в школу.

Он нахмурился.

– Почему?

– Мы с отцом едем на каникулы на Байкал. А когда вернемся, я планирую убить человека. Не говори никому.

– Чего?! – Опешив, Ярик заулыбался, будто решил, что я прикалываюсь.

Не обратив внимания на этот эмоциональный всплеск, я продолжил:

– Я постараюсь сделать это незаметно, но, если у меня не получится, я, возможно, не вернусь в школу.

– Не получится убить?

– Нет, не получится незаметно.

Ярик помотал головой, словно проверяя, реальность это или сон. Потом быстро заговорил:

– Стой, стой, стой, ты гонишь, что ли? Что значит «убить»? Кого?

– Обещай, что никому не расскажешь, – потребовал я.

Ярик приподнял руки, словно в него целились.

– Обещаю.

Голос у него при этом дрогнул.

Я поставил рюкзак на подоконник, раскрыл самый большой отдел. Начал последовательно вытаскивать учебники: география, математика, история… И, наконец, маленький пакетик с цианидом. Взяв двумя пальцами, я осторожно вытащил его на свет – прямо перед лицом Ярика.

Он перестал дышать.

– Это что?

– Цианистый калий.

– Сколько здесь?

– Два грамма. Чтобы убить человека, нужно меньше одного.

Ярик сглотнул, делая шаг назад.

– Где ты его взял?

– Нашел продавца через даркнет.

– Это пиздец.

В его голове мне почудилось осуждающее неодобрение. Задетый этим тоном, я сунул пакетик обратно на дно рюкзака и веско сказал:

– Меня изнасиловал взрослый мужик. Вот что такое пиздец. А это, – я кивнул на свой рюкзак, – правосудие.

– Так заяви в полицию.

Он с таким видом это предложил, будто самый умный, а я, дурак, и не в курсе, что преступников не обязательно травить ядом. Меня взбесил его неуместный совет.

– Ярик, я живу с двумя геями и ребенком из детского дома, какая, нахрен, полиция?

– А типа если ты попадешься с ядом, они не узнают, что ты живешь с двумя геями и ребенком из детского дома?

Теперь меня взбесила уместность этого замечания. Но признавать за ним правоту все равно не хотелось.

– Я не попадусь, – уверенно сказал я, хотя до сих пор слабо представлял, как заставлю Артура проглотить яд.

– Мики, это дикая тупость. Ты сядешь в тюрьму, твоих родителей спалят, брата заберут. Не проще ли сразу пойти к ментам, если сценарий все равно один и тот же? Так хоть без тюрьмы.

– Я не попадусь, – беспомощно повторил я. И еще раз: – Не говори никому. Или ты мне больше не друг.

Снова прижав рюкзак к груди, я, пятясь, пошел к выходу, не сводя строгого взгляда с Ярика. Он смотрел непонятно: напуганно, растерянно и в то же время решительно. Развернувшись, я выскочил за дверь вместе со звонком.

Замороженная лягушка

Я сложил вещи в рюкзак в таком порядке: в большом отделе – цианистый калий, сверху две пары джинсов, три футболки, свитер, дождевик; в боковом отделе – мятые распечатки с текстом про Шмуля, пачка чистых листов бумаги, две шариковые ручки, карандаш, жвачка, «Книжный вор». На соседней кровати брату помогал собираться Слава. Отойдя от него, он бесшумно оказался за моей спиной, и я вздрогнул от вопроса:

– Тебе помочь?

– Нет! – Я испуганно отпрянул. – Я сам!

Но он все равно заглянул в мой рюкзак, не скрывая скептического отношения к моей самостоятельности: «А это что? Зачем ты это берешь? Это новая футболка, возьми другую. Зачем тебе столько штанов на неделю? А трусы носят только лохи, да?» Я послушно перекладывал вещи под Славиным надзором, не позволяя ему перетряхивать рюкзак.

Вообще-то мы должны были собраться накануне, но нам не хватило, как это сказал Ваня, силы воли. Впрочем, ее не хватило не только на это – встать в шесть утра мы тоже не смогли. В итоге был уже девятый час, а мы все еще копались в шкафу, не зная, на каких носках остановить выбор.

– С ананасиками или с авокадиками? – спрашивал Ваня у Льва, устало прислонившегося к косяку в коридоре.

– С ананасиками, – терпеливо отвечал Лев.

– Почему? По-моему, с авокадиками лучше.

– Тогда с авокадиками.

– Но ты же сказал сначала с ананасиками! Почему?

Медленно вдохнув и выдохнув, Лев очень спокойно просил:

– Ваня, не нервируй меня.

Брат обиженно возвращался в комнату, так и не определившись с носками, и тогда в коридор выглядывал я.

– Пап, лучше черные джинсы, или темно-синие, или те с дыркой на колене, но они у меня с восьмого класса, наверное, будут короткие…

Лев сказал, чтобы я надел черные. Заметив играющие желваки на скулах (плохой знак!), я сразу метнулся обратно в комнату и надел синие.

Ровно в девять мы стояли с рюкзаками на крыльце, ожидая, пока Лев подгонит машину прямо к подъезду. Он выглядел почти как в тот день, когда мы избили Артура, только вместо темной рубашки – красная, клетчатая, от чего облик скинхеда переменился на канадского лесоруба.

Слава стоял рядом с нами в одной футболке и пижамных штанах, поеживаясь от холодного ветра. Когда Лев, остановив машину возле нас, опустил окно, Слава шагнул к нему.

– Когда вы вернетесь?

Лев обернулся к нам с Ваней, погружающим рюкзаки в багажник. Спросил в открытое окно:

– Когда вам в школу?

– Второго апреля, – ответил Ваня.

– Вернемся первого, – заверил Лев.

Я вздрогнул от этих дат. Второго апреля я планировал идти не в школу, а к новому бизнес-центру на левом берегу города – там находился офис Артура, я прогуглил его строительную фирму. Накануне я приезжал туда, провел под окнами полдня: пытался понять, сколько времени он проводит на работе и покидает ли офис во время обеденного перерыва. В два часа он спустился к ресторану на первом этаже в том же здании и вышел из него только через сорок минут. Значит, все, что мне необходимо, – поймать такой момент еще раз, а когда он будет есть – отвлечь, позвонить с другого номера, заставить ненадолго отойти от стола. Ну, я что-нибудь придумаю, я был уверен. Еще поразглядывал зал ресторана через витражные окна: столики изолированы друг от друга, в обеденное время много людей, суетливо. Все это мне только на руку.

От прокручивания плана в голове меня отвлек Славин голос. Он строго сказал Льву:

– Чтобы до полуночи вернул детей в целостности и сохранности.

– А в полночь что?

– Превращусь в козла.

– То есть сам в себя сорок раз? – хмыкнул Лев.

Слава, засмеявшись, наклонился и поцеловал его в губы. Я, садясь на переднее кресло, даже замер от неожиданности: не смог припомнить, когда последний раз был свидетелем подобной сцены. Ваня с заднего сиденья протянул: «Фу-у-у-у».

Оборвав поцелуй, Слава сказал:

– Я тебя люблю.

– А нас?! – ревностно возмутился Ваня.

Папа начал было говорить, что, конечно, тоже любит, но Лев поспешно закрыл окно, отгораживая нас от Славы, и ответил вместо него:

– А вас он терпеть не может, попросил вывезти в лес и закопать. Поехали.

Мы замахали Славе в окна с такой интенсивностью, будто правда поверили, что видим его в последний раз, а он, зябко переминаясь с ноги на ногу, послал нам воздушный поцелуй.

Так началось путешествие.

Странное ощущение: никогда раньше мы ничего такого не делали, а тут – недельная поездка на машине. С отцом. В фильмах такое всегда оборачивается либо чем-то очень смешным, либо грустным. Интересно, как будет у нас?

Все началось раздражающе. По крайней мере для Льва. Едва мы выехали из города (а выехали мы за несколько минут – дороги свободные), как Ваня заявил:

– Я хочу писать.

Лев тут же завелся.

– А дома ты не мог этого сделать?

– Я сделал. Но я снова хочу.

Мы ехали по узенькой однополосной дороге: справа голая земля с остатками подтаявшего снега, слева – то же самое. Лев остановился на обочине.

– Иди, – бросил он Ване.

– Куда? – не понял тот.

– Писать. Ты же просился.

– А куда?

Брат растерянно оглядел голое пространство.

– Весь мир перед тобой, – ответил Лев.

– Тут даже кустиков нет.

– Где я возьму тебе кустики в конце марта? Отвернись от дороги, и все.

– Все будут смотреть.

Вздохнув, Лев вгляделся в чистое поле.

– Вон там стоит какое-то дерево.

Я тоже присмотрелся: одинокая коряга торчала из земли метрах в ста от дороги.

– Я боюсь идти туда один, – заявил Ваня.

– Тогда поехали дальше, – кивнул Лев, снова заводя мотор.

– Нет! Сходи со мной!

Мученически возведя глаза к потолку, папа повернул ключ зажигания, выключая, и покорно вышел из машины. Молча кивнул Ване – выходи, мол.

Они спустились в кювет: Лев – аккуратно и боком, Ваня – непонятно как, из окна машины не разглядел, но жалобный крик «Черт, мои носки!» на несколько секунд сотряс воздух.

Прогулка по полю и обратно заняла у них минут пять, с учетом стояния у дерева. Лев вернулся в машину первым, а Ваня задержался у водоотводной канавы.

Захлопывая дверь машины за собой, папа устало спросил:

– Тебя не нужно отвести пописать?

– Нет, спасибо.

Ваня поднялся на обочину (грязный до такой степени, словно по полю перемещался исключительно ползком) и, что-то сжимая в кулаке, постучал в мое окошко. Я открыл дверь, а он резко сунул мне в лицо раскрытую ладонь.

– Замороженная лягушка! – заорал он при этом.

Я отшатнулся, вглядываясь в коричневое нечто в его руке. И правда: маленькая заиндевевшая лягушка болотного цвета.

– Фу, убери!

Я попытался откинуть его руку, но он захохотал.

– Ты что, боишься?

И нарочно поднес ее еще ближе ко мне, почти к носу, запев противным голосом:

– Мики боится лягушек, Мики боится лягушек!

Я отметил про себя, что чувство ритма и примитивных мелодий у него сохранилось, но в данной ситуации порадоваться не смог – понял, что действительно боюсь этой лягушки.

Все больше вжимаясь в Льва в попытках отстраниться от Вани, я жалобно попросил:

– Папа, скажи ему!

А папа, откинувшись в кресле, проводил сам с собой какую-то мысленную медитацию: закрыл глаза, не реагируя на наши разборки, и, я уверен, усердно убеждал себя в чем-то.

– Ну, папа! – отчаялся я привлечь его внимание.

– Ну, папа! – вторил мне Ваня, передразнивая.

Он ткнул лягушкой в мою щеку, и меня передернуло.

– Убери, она склизкая, дохлая и воняет!

– Сам ты дохлый и воняешь!

– Ты воняешь!

– Ты!

– Так. – Лев наконец открыл глаза. – Ты, – он показал на меня, – успокойся. А ты, – теперь на Ваню, – выбрось эту дрянь.

– Это не др…

– Мне плевать, – перебил Лев. Его ледяное спокойствие обдало меня настоящим холодом. – Положи туда, откуда взял и… Господи, почему ты такой грязный?

Папа открыл бардачок, вытащил из него пачку влажных салфеток и кинул их Ване. Сказал:

– Пока не отмоешься, в машину не сядешь. Одежду я тоже имею в виду.

Следующие пятнадцать минут мы наблюдали, как Ваня усиленно оттирает от грязи джинсы, куртку, руки и лицо (сначала той же салфеткой, что и руки, но стоило Льву мучительно вздохнуть, как он сообразил и взял новую). На этот сухой душ у Вани ушла целая пачка и, закончив, он не задумываясь швырнул упаковку вместе с использованными салфетками в кювет.

Развернувшись к машине, Ваня замер на полушаге, столкнувшись со взглядом Льва.

– И что это ты сделал? – спросил он.

– Выкинул…

– Иди подбирай.

Обиженно засопев, Ваня полез в кювет. Мы со Львом отвлеклись на минуту, поворчав на Ванины манеры, мол, надо будет этим заняться, а когда снова повернулись к кювету, брат уже вылезал обратно – с упаковкой и… грязный.

Лев опешил.

– Блин, Ваня!

– Я упал! – жалобно заоправдывался он. – Я не хотел, я не специально, там скользко!

Я молчал, сдерживая смех, чтобы не бесить Льва еще больше. Он тоже молчал, сдерживая, видимо, всего себя. Ваня, потупившись, спросил:

– У тебя есть еще салфетки?

– Купим на заправке, – с напускным спокойствием ответил Лев, пристегивая ремень. – Садись.

– Но я…

– Похер уже, садись.

Ваня, радостный, что не заставили отмываться снова, забрался на заднее сиденье. Лев завел машину, мы тронулись с места и едва проехали несколько метров, как я осознал ужасную вещь. Мы долго стояли на холоде, я испугался лягушки, потом еще смеялся над Ваней и теперь…

– Пап, – осторожно сказал я.

– Что?

– Я хочу писать.

Кузбасс

Дорога была скучной.

Когда я впервые услышал слова «Трехдневное путешествие до Байкала», я представлял, что мы будем проезжать провинциальные города, и можно будет посмотреть, как обстоят дела в других местах: так же плохо, как у нас, или еще хуже? Но почти все населенные пункты Лев объезжал стороной, поэтому окружающая действительность выглядела уныло: степь-степь-лес-деревня-лес-степь-степь. Иногда Ваня восклицал с заднего сиденья: «О, корова!»

Ему, кстати, все казалось интересным. Я даже позавидовал: где взять столько энтузиазма? Дыша в мой затылок с заднего сиденья, он пытливо расспрашивал обо всем, что видел:

– Почему здесь столько коров?

– Они пасутся.

– Почему они здесь пасутся?

– Видимо, рядом ферма.

– Почему только коровы?

– Может, там живут только коровы или других животных выводят в другое время.

– А бывают фермы, где живут только коровы?

В конце концов я надел наушники. Ваня возмутился, что мне «мертвые старики рокеры» важнее, чем собственный брат. Но я на самом деле просто для виду их надел, чтобы Ваня перестал зудеть над ухом. Мне так-то было интересно, что будет дальше, ведь в качестве собеседника оставался только Лев, но он был за рулем и всем своим видом давал понять: я сосредоточен, не смейте со мной разговаривать.

Ну Ваня и не стал разговаривать. Он высунулся между нашими креслами и стал внимательно следить за дорогой, чтобы подсказывать Льву.

– Обгоняй!.. Не обгоняй. Обгоняй!.. Нет, стой, не сейчас. Вот давай, обгоняй!

Это длилось несколько минут, пока Лев не сказал, что, если Ваня будет ему мешать, он не справится с управлением, мы попадем в аварию, в которой умрут все, кроме него (Вани то есть), и он будет жить еще долго-долго и нести за этот случай моральную ответственность девяносто лет.

– С чего ты взял, что мне будет стыдно? – только и спросил Ваня.

Мы ехали уже больше пяти часов, когда я понял, что от долгого сидения у меня затекло тело, а еще мне нестерпимо захотелось спать, есть и ныть (одновременно). Я уже собирался приступить к последнему, как вдали с правой стороны дороги показались гигантские красные буквы: «Кемерово». Ваня тоже их увидел, обрадовался, как старому другу:

– Ура, Кемерово!

Я удивленно посмотрел на папу.

– Мы что, заезжаем в город?

– Слава сказал, что я должен вас кормить, – мрачно буркнул Лев.

Трубы, трубы, трубы – вот и все, что можно было увидеть на въезде в Кемерово. Трубы вблизи, трубы вдалеке, трубы между приземистыми домами, трубы посреди многоэтажек (хотя, может, так только кажется на расстоянии). Из бело-красных полосатых труб поднимался тяжелый дым, смешиваясь с небом, и было тяжело понять, где заканчивается экологическая катастрофа, а где начинаются облака. Да и были ли они вообще, облака? Теперь я в этом не уверен. Думаю, в Кемерове облака делают из дыма.

Пока я смотрел по сторонам из окон машины, в меня заползала едкая тоска: что за дурацкое путешествие по самым унылым городам планеты, да еще в такую мерзкую погоду?

Лев, словно тоже почувствовав давящую безнадегу, покосился в мою сторону.

– Ты же любишь родину, Мики. В Канаде только и делал, что просился домой.

– А я ничего и не говорю.

Ваня, носом прилипнув к окну, от всего искренне приходил в восторг:

– Эти трубы похожи на рождественские трубочки, которые в Ванкувере продавались в декабре, помнишь, Мики? Ого, смотрите, вот это дымище в небо валит!

Чем дальше мы въезжали в город, тем легче дышалось – во всех смыслах. Трубы постепенно скрывались за панельными высотками и сталинскими домами, и Кемерово обретал внешний вид обычного города – скучного, конечно, но уже без апокалиптического оттенка. Мимо нас задребезжал старый трамвайчик, и Ваня снова радостно воскликнул:

– Ого! На нем написано «КэЗэМэЗэ»!

Следующие полчаса, разъезжая по городу, мы с братом спорили, где остановимся поесть. Ване нравилось все, что блестело, мигало электрическими вывесками и было написано яркими буквами.

– О, давай в шаурмечную! Или вот, пельмени «У Вована»! О, смотри, кафе «Елена»!

Я в этот момент скроллил страницы с отзывами в интернете и отметал все Ванины варианты:

– Ага, там рейтинг один и три и по залу бегают тараканы. Вот, пап, давай лучше сюда, тут оценка четыре и девять, средний ценник две тыщи рублей.

На поиски компромисса у нас ушел еще час, и в конце концов мы его нашли: недорогую кофейню с рейтингом четыре и девять и – специально для брата – дурацким названием («Сегодня, Таня» – так она называлась). Внутри были пять столиков, минималистичный дизайн и очень много светло-розового цвета.

– Фу, как по-девчачьи, – скривился Ваня, оценивая интерьер.

Лев сказал, что больше никуда не поедет, поэтому придется смириться. Ваня смирился.

К нам подошла молодая девушка в розовой униформе с голубыми рукавами (если бы они не были голубыми, она легко слилась бы со стеной). Мы с папой заказали сэндвичи (я с курицей, он с тунцом), а Ваня заказал всё. В смысле, вообще всё, что предлагала официантка.

– Есть тост с голландским соусом и лососем.

– Да, давайте.

– А на этой стороне меню завтраки, тут овсяные каши…

– Да, давайте овсяную кашу.

– Вместо тоста?

– Нет, вместе с тостом. И клубничный чизкейк.

– Хорошо. Что-нибудь попить? Лимонад, апельсиновый фреш…

– Да, все это.

– И то и другое?

– Да. И выключите музыку в зале, она у вас идиотская.

Девушка, записав наши заказы в блокнот, попросила ожидать и вежливо добавила, что музыку они выключить не могут – таковы правила. Ваня сказал:

– Тогда я напишу вам плохой отзыв, и у вас будет рейтинг один и три, как у Вована.

Девушка виновато пожала плечами. Ваня обиженно фыркнул, давая понять, что закончил разговор.

Когда официантка отошла, Лев заметил:

– По-моему, ты столько не съешь.

– Зато всё попробую.

Папа, помолчав, неожиданно спросил:

– Что думаешь об осознанном потреблении?

– О чем? – не понял брат.

– Ну, о таком способе потребления, при котором природные, человеческие и иные ресурсы не тратятся впустую.

Я почти услышал, как заскрипели шестеренки в мозгах у Вани. Отвернулся, чтобы не обидеть его своей улыбкой.

Лев, вздохнув, принялся объяснять:

– Вот ты взял много еды, больше, чем можешь съесть. Теперь то, что ты не доешь, отправится на помойку. Получается, это был напрасный человеческий труд и расход природных ресурсов. А тем временем около миллиарда людей на планете голодают.

Ваня, скрестив руки на груди, резко и нарочито отвернулся, подвинувшись в сторону вместе со стулом. Опустив голову, сердито засопел в воротник своей толстовки.

Лев искренне удивился.

– Ты что, обиделся?

– Да!

– На что?

– Ты сказал, что из-за меня люди голодают!

– Я не это сказал, – возразил Лев. – Я просто спросил, что ты думаешь, я хотел узнать твое мнение. Я с тобой общаюсь, понимаешь?

Ваня бросил из-за плеча хмурый взгляд и снова отвернулся. Папа терпеливо предложил:

– Ладно, давай попробуем еще раз. Что ты думаешь об осознанном потреблении?

– Ничего! – пробурчал Ваня, не поднимая головы.

– Хорошо, – смиренно кивнул Лев. – Я попытался.

Я напрягся, заметив, как его взгляд перешел на меня. Прищурившись, папа спросил худшее, что можно было спросить:

– Ну а ты… Придумал, куда будешь поступать?

Вообще-то я никуда не хотел поступать. Мысль, что, едва вырвавшись из одной системы государственного угнетения, необходимо сразу же перейти в другую, казалась мне невыносимой своей абсурдностью. Но Льву бы не понравился такой ответ, поэтому я сказал:

– Наверное, на журфак.

Я так сказал, потому что мне нравилось писать. А люди, которым нравится писать, всегда при таких вопросах думают: «Наверное, на журфак».

Лев вместо ответа несколько высокомерно усмехнулся. Меня это задело.

– Что, не нравится?

Он пожал плечами.

– Нет, почему? Хорошая профессия: или за копейки пишешь статьи про День города в местные газеты, или за большие деньги занимаешься лизоблюдством, или бесплатно сидишь в тюрьме. Тебе что ближе?

Я молчал, но внутри меня кипела обида. Пускай я не хотел всерьез становиться журналистом, но что это вообще за комментарии такие? Никакой поддержки.

– Тюрьма, судя по всему, – ответил Лев вместо меня.

Я напрягся, но уже не из-за журналистики. Вспомнил про цианистый калий в рюкзаке, и меня обдало противной тревогой. Что значит «судя по всему»?

Хорошо, что нам принесли еду и разговор не продолжился. Мы вообще замолчали.

* * *

Перед выездом из Кемерова Ваня закатил Льву настоящую истерику. Причина: «Почему Мики можно сидеть на переднем кресле, а мне нельзя?»

В этот момент мы стояли на заправке. Лев держал пистолет в топливном баке и с флегматичным выражением лица слушал Ванины возмущения. Тот голосил, высунувшись в окошко с заднего сиденья:

– Я тоже хочу там сидеть, мне тут скучно и ничего не видно, а вы там едете вдвоем, еще и болтаете без меня!..

Это неправда, ни о чем мы не болтали.

– Через два года вернемся к этому разговору, – сдержанно отвечал Лев.

– Я не хочу через два года, я хочу сейчас!

– Если сейчас, то меня оштрафуют.

– Кто? На дорогах нет ментов! Я не видел ни одного мента!

– Я все сказал, Ваня.

Брат, стукнув ногой в спинку кресла, закричал:

– Да все как обычно! Ты меня терпеть не можешь, лишь бы мне жизнь испортить! Ты скучный, занудный, самый худший на свете отец!

Лев, открыв переднюю дверь машины, нажал на кнопку закрытия окон, отделяя себя от беспомощных Ваниных вскриков. Себя он, конечно, отделил, но я, притаившись на переднем сиденье, все слышал. И слова брата вызвали во мне целую гамму необычных ощущений: страх – подобный тон в разговорах со Львом еще ни разу не доводил до добра; смех – «лишь бы мне жизнь испортить» звучало забавно; сожаление – мне было жалко Льва, я хотел развернуться к Ване, дать ему по затылку и сказать, что он не прав, что Лев не худший на свете отец.

«Уж точно получше наших биологических», – вот что я подумал, но почему-то постеснялся произнести вслух.

Закончив с заправкой, Лев вернулся за руль и приказным тоном сказал мне:

– Сядь назад.

– Я тут при чем?

– Отныне в этой машине социалистический режим. Все, кто не за рулем, едут сзади. Ясно?

– Ясно, – буркнул я, отстегивая ремень безопасности.

Я полез назад, протискиваясь между нашими со Львом креслами. Специально не стал выходить – мне хотелось потолкаться и создать неудобства, назло. Ваня глянул на меня исподлобья, когда я бухнулся рядом с ним, и тихо проворчал:

– Ненавижу вас.

Я был уверен, что эту реплику Лев не пропустит мимо ушей, но… реакции не последовало. Папа завел машину и, оглянувшись назад, начал выезжать с парковки. Ваня надулся еще больше – ему очень хотелось поорать, а нового повода не появлялось.

Дальше мы ехали в полном молчании; от тишины, тряски и скуки я начал засыпать. Уже в полудреме почувствовал, как под бок приткнулся Ваня, положив голову мне на плечо. Надо же, как у него все просто с ненавистью.

Но заснуть нормально не получалось. Едва я проваливался в сон, как видел жуткие, почти психоделические кадры: неподвижное тело Артура лежит на полу в пустой комнате, рядом – баночка с надписью: «Цианистый калий», я подхожу ближе, не понимая, почему яд оказался в другой емкости, почему он подписан и, самое главное, почему Артур на полу? Едва хватаюсь за телефон, чтобы позвонить в скорую, как несколько мужчин врываются в комнату, издавая странные сигналы, – и тогда я, дергаясь, просыпаюсь. Странные сигналы оказываются гудками встречных автомобилей; встраиваясь в реальность сна, они переплетаются с кошмарами.

Поэтому со сном не задалось.

Следующая остановка случилась поздно вечером в Красноярске. Пребывая между явью и отравлением Артура, я умудрился пропустить въезд в город – а это пока самое интересное, что происходило в нашем путешествии. Если не смотреть на новые города, то тогда непонятно, на что вообще тут можно посмотреть?

В Красноярске мы остановились в гостинице. Ваня мечтал о придорожных мотелях, а я – о ванне и чистой постели, поэтому Лев выбрал гостиницу с двумя звездами. Он сказал, что две звезды – это достаточно чисто, чтобы не ныл я, и достаточно грязно, чтобы не ныл Ваня. Ну и достаточно дешево, чтобы не ныл Лев, но этого он не сказал. Это я уже от себя добавил.

Папа снял два номера: один номер с одной кроватью и один номер с двумя кроватями. Мы сразу заныли:

– Сними нам тоже отдельные номера!

– Нет, – ответил Лев.

Короче, не договорились.

В нашей комнате стояли две кровати – каждая у стены, а между ними – узенький проход. Над кроватями были прибиты полочки, в углу стоял шкаф для одежды. Больше ничего, но и места было немного. Вообще-то я ожидал худшего, а так ничего – светленько, в бежевых тонах.

– Как в летнем лагере, – произнес я, оценивающе разглядывая интерьер.

– Как в детдоме, – цокнул Ваня.

Я удивленно покосился на брата, и он поправился:

– Ладно, шучу, в детдоме было хуже.

Я занял койку у левой стены и последовательно выложил на постель необходимые вещи из рюкзака: зубная щетка, пижама, полотенце и «Книжный вор». За книгой потянулись распечатки про Шмуля (из-за тесноты – вещей было напихано до предела, и Слава с этим не очень помог разобраться), исписанные листы упали на пол. Я оставил их на подушке и, прихватив щетку, пижаму и полотенце, отправился в душ.

А когда вернулся через двадцать минут, обнаружил Ваню, с любопытством зависшего над моей кроватью. Поспешив к постели, я резко вырвал листы у него из-под носа.

– Кто тебе разрешал! – почти закричал я.

– Ты чего? – удивился Ваня, захлопав глазами.

– Я не разрешал тебе это читать!

– Кто это написал?

Я растерялся от такого вопроса. И обрадовался: неужели текст выглядит так, будто его кто-то написал? В смысле, кто-то из настоящих писателей. Стушевавшись, я ответил уже спокойней:

– Ну, допустим, я…

Ваня нахмурился.

– Не может быть.

Его сомнения были мне непонятны: он не выглядел так, словно в таком восторге, что не может поверить. От этого я растерялся еще больше.

– Правда я.

– Я это уже где-то читал.

– Ты не мог это нигде читать! – уверенно возразил я.

– Почему?

– Потому что это я написал. Это во‐первых. А во‐вторых, – я загнул два пальца – большой и указательный, – ты ненавидишь читать.

Ваня задумался.

– Ну да, точно… Но я уверен, что знаю этот рассказ.

Я поморщился.

– Это не рассказ, а повесть. И не можешь ты ее знать.

– Там есть девчонка – покорительница Марса? – вдруг спросил он.

Я прыснул.

– Чего? Нет, там…

И тогда я понял: больничная палата, листы с текстом, разложенные по Ваниной постели, «пошевели пальцами, если согласен», «ты лучший соавтор» и «Марта – третья нога в этой истории».

Сглотнув, я сказал:

– Это была шутка.

– Шутка?

– Тогда, в больнице, я сказал, что Марте лучше покорять Марс. Но это шутка. Она не покоряет Марс, у нее дурацкая любовная линия. Я так и не исправил.

Ваня очень долго смотрел на меня: глаза в глаза. Так долго, что в какой-то момент я почти поверил, что сейчас случится невероятный момент узнавания, что разверзнутся небеса, озаряя Ванин силуэт солнечным (или лунным) светом, и он воскликнет: «Я тоже вспомнил!»

Но, выдержав этот испытующий взгляд, брат просто пожал плечами.

– Я ничего не понял.

Я несколько устало уронил руку, сжимающую распечатки.

– Я читал тебе этот текст в больнице. Пока ты был в коме. От начала до конца. Обсуждал его с тобой и советовался.

– И что я посоветовал? – хмыкнул Ваня.

– Да вообще-то ничего.

И снова этот долгий, немигающий взгляд. Я чувствовал, что происходит что-то по-настоящему важное, какой-то сокровенный, удивительный момент: мы же совершили целое открытие. Я хотел сказать: «Пожалуйста, расскажи мне все, что помнишь, я ведь даже и не знал, что ты меня слышишь, а ведь это было так важно, важнее всего на свете в тот ужасный период жизни, когда не происходило ничего хорошего, кроме тех редких моментов рядом с тобой, когда ты, неподвижный, лежал в палате, молчал, не шевелился и не шутил свои тупые шутки про козявки, а я думал: шути, шути их хоть каждый день, только вернись, пожалуйста. И я же думал, что был с этим один, что ты меня не слышал. А теперь ты говоришь, что всё помнишь. Поговори со мной об этом, расскажи мне больше».

Но Ваня, расслабившись, снова переменился в лице. Почесал нос ладонью и сказал:

– Здесь стены такого странного цвета, как блевота.

У меня дрогнули губы. Я осторожно спросил:

– Тебе самому не интересно?

– Что? – не понял Ваня.

– Что ты меня слышал.

– Я тебя не слышал. Там было темно, и всё.

Он повернулся к своей кровати, начал аккуратно (совсем не типично для самого себя) складывать покрывало. Хмуро сказал из-за плеча:

– Я не хочу говорить о коме больше никогда.

На слове «никогда» его голос дрогнул. Мне тоже захотелось плакать: такая удивительная связь, неужели мы действительно никогда ее не обсудим?

Может, все наоборот?

Ночью я подскочил от нервного стука в дверь. Смазанная картинка кошмара, насыщенная кислотными цветами и едким запахом миндаля (так, считается, пахнет цианид, хотя я его не нюхал), рассеялась от протяжного скрипа. Дверь распахнули, не дожидаясь разрешения. В темноте спросонья я долго фокусировал взгляд – в дверном проеме угадывался силуэт Льва.

И точно – его строгий голос:

– Вставайте, поехали дальше.

– Почему ночью? – не понял я, приподнимаясь на локтях.

– Сейчас не ночь.

Он прошел в наш номер, широким жестом распахнул шторы на окнах – так, словно от этого действия должен был пролиться солнечный свет. Но чуда не случилось, снаружи по-прежнему стояла непроглядная тьма, через прозрачную занавеску виднелся желтый диск луны.

– Пять утра, – констатировал Лев.

Тяжело вздохнув, я уронил голову обратно на подушку. Ваня даже не пошевелился.

– До Иркутска крупных городов больше не будет, – объяснил папа. – Не успеем до вечера – будете спать в палатке.

Тогда очнулся Ваня:

– О, это же круто!

Я представил: глухой таежный лес, промерзшая земля, уханье сов в ночи, из-за тонких стволов деревьев наблюдает голодный медведь. Нет уж, спасибо. Я поднялся с постели, смиряясь с ранним подъемом.

Пока мы сонно бродили по комнате, натягивая на себя одежду, предусмотрительно раскиданную по полу, Лев следил за каждым нашим движением, подсказывая, какое действие следует выполнить дальше:

– Мики, не забудь положить книгу в рюкзак. Ваня, ты почистил зубы? Тогда почему лег обратно? Мики, ты что-то забыл, – он тут же потянулся к полке и взял мои распечатки, скрученные в трубочку.

Папа развернул их раньше, чем я успел подскочить с криком: «Не трогай!» А когда подскочил, кричать уже было как-то неловко, и поэтому я только хватко потянулся к листам. Лев увернулся, не позволяя мне забрать текст, и несколько насмешливо спросил:

– А, это про того еврея?

– Хватит называть его евреем! Отдай!

– Я называю его евреем, потому что ты назвал его как еврея, – рассудил Лев.

Чем больше он иронизировал, тем сильнее я чувствовал себя жалким и глупым и тем хлеще была моя злость. Охваченный ею, я выпалил:

– А тебя назвали как животное, но я же не говорю про тебя: «А, это та злобная кошка»!

Я тут же инстинктивно отступил от него, испугавшись собственной дерзости. Чуть было не хлопнул себя по губам, выкрикнув: «Черт, прости!» Но все-таки и не хлопнул, и не извинился, понимая, как забавен ему: все, что для меня важно, ему смешно. Осознавая это, я будто бы падал с одной волны на другую, с волны злости на волну обиды, с волны обиды на волну страха – туда-сюда в свободном плавании.

Лев свернул распечатки обратно в трубочку и протянул мне. Я сжал их дрожащими пальцами. Папа сказал:

– Хорошая шутка.

Но без смеха.

Завтракали в кафе на первом этаже. Лев не дал нам права выбора, забрал меню прямо из-под носа и вернул официантке. Сказал ей:

– Они будут омлет.

Ваня, успевший приметить на картинке шоколадный фондан, запротестовал:

– Я не хочу омлет!

– Тогда каша?

Брат, поморщившись, захныкал.

– Не-е-е-ет! Я хотел что-нибудь сладкое!

Лев кивнул девушке, окончательно подтверждая выбор.

– Омлет.

Я слегка пнул Ваню под столом, надеясь таким образом предотвратить истерику, но он пнул меня в ответ, только гораздо сильнее. Тогда я пнул его еще раз, чтобы на этот раз мой пинок соответствовал по силе его, а он стукнул меня кулаком в плечо – тоже больно. Тогда я выкрутил ему запястье, и он завизжал как поросенок. Вывернувшись, Ваня резко выкинул руку и указательным пальцем попал в мой правый глаз. У меня аж искры замелькали – так больно! Что-то потекло по щеке, и я не сразу понял: это глазное яблоко покидает глазницу или просто слезы?

Ваня, испугавшись, сказал:

– Прости, я хотел в другой глаз!

Я отнял руку от лица, поморгал. Вроде бы все на месте. Схватив брата, выставил два пальца перед его лицом, как будто тоже собираюсь проткнуть ему глаза, только оба. Он начал орать «Отпусти! Убивают! Помогите! и что-то еще в таком духе.

Женщина с соседнего столика не выдержала. Отложив в сторону выпуск «Вечернего Красноярска», она обернулась на нас и раздраженно сообщила Льву:

– Мужчина, я пытаюсь читать, ваши дети мне мешают.

Он сочувственно ей кивнул.

– Да, мне тоже.

Она опешила.

– Может, успокоите их?

Я притих в любопытном ожидании, как папа будет нас успокаивать, а Ваня обвинительно заголосил, что я первый начал.

Лев проявил все свое родительское мастерство, скучающим тоном попросив:

– Успокойтесь, дети.

Ваня зашелся в обиженном негодовании:

– А я че, я вообще ниче не делал, он меня сам начал пинать, а потом хотел глаза выколоть, хотя я его случайно, а он хотел сразу два глаза!..

Лев ничего не ответил на эту возмущенную тираду, но, когда мимо пробежала официантка, окликнул ее и попросил воды со льдом. До конца завтрака он держал стакан у виска, прежде чем выпить.

Наконец мы снова отправились в путь. Еще не рассвело, но клочья низких облаков уже напоминали розовую сладкую вату. Поежившись от сырого ветра, мы с Ваней забрались на заднее сиденье.

Брат, прижавшись щекой к окошку, быстро заснул. Я попытался повторить его позу для сна, но стекло дребезжало, и каждый наезд на кочку отдавался болью в голове. Как Ваня этого не замечает?

Лев, посмотрев на меня через зеркало заднего вида, неожиданно предложил:

– Садись вперед.

Я удивился.

– Ты же говорил, у нас социализм.

– Временно свергнем режим до Ваниного пробуждения.

Папа слегка улыбнулся. Мне стало любопытно и страшно одновременно: не просто же так ему взбрело в голову, чтобы я пересел. Сейчас еще заведет какой-нибудь ужасный разговор. Ну, например, «Где взял яд?» или что-то типа того. У меня всю дорогу было подспудное ощущение неизбежности такого вопроса.

Но когда я аккуратно, стараясь не толкаться, перелез между креслами и бухнулся на сиденье рядом со Львом, он спросил совсем другое:

– Можно почитать твой рассказ?

– Это повесть, – машинально поправил я, не сразу удивившись вопросу. Потом опомнился: – А зачем?

Лев пожал плечами.

– Мне интересно.

– Ты будешь смеяться.

– А что, там смешно?

Я хмыкнул.

– В том-то и дело, что нет. Просто тебе смешно от того, чем я занимаюсь.

Лев помолчал. Сначала я подумал, что он так сосредоточенно обгоняет грузовик, но нет – он и потом молчал еще какое-то время. Наконец произнес:

– Мне жаль, что ты так думаешь. Я не считаю, что это смешно.

Я пожал плечами, ничего не ответив. Вспомнил, как он усмехался сегодня утром, когда держал в руках мой текст.

Лев забарабанил пальцами по рулю, как от волнения.

– Знаешь, куда я хотел поступать, когда окончил школу? – спросил он.

Я снова пожал плечами: откуда мне знать? Предположил самое очевидное:

– Наверное, в медицинский.

– Этот вариант находился на втором месте.

– Что было на первом?

– Литературный институт.

Теперь уже я невольно рассмеялся.

– Чего? Ты шутишь?

– Нет, правда.

– Почему?

– Ну я… писал.

Развернувшись в кресле, я посмотрел на Льва, словно впервые тогда увидел. Хотя так и было на самом деле: мне казалось, это какой-то другой, подмененный Лев, а того, прежнего, мы где-то потеряли по дороге.

– Что ты писал? – серьезно, без толики смеха спросил я. Боялся спугнуть.

– Стихи.

Улыбка снова наползла на лицо против моей воли. Борясь с ней, я сдавленно переспросил:

– Стихи?

– Ага.

Какое-то время мы ехали молча. Точнее, папа молчал, а я только вздыхал: «Офигеть… И ты скрывал… Офигеть… Как так…» Потом спросил:

– И почему тогда выбрал медицинский?

– Потому что мир казался мне ненадежным. Я взрослел посреди разрухи. Думал: чтобы хоть где-то пригодиться посреди всей этой жести, кем я должен стать? Врач – одна из немногих профессий, которая нужна всегда. И когда плохо – нужнее всего. Вот, например, сейчас.

– Сейчас? – не понял я.

– Ну скоро здесь будет как в Европе, но в плохом смысле. Я про вирус. Это уже не вопрос вероятности, а вопрос времени, – пояснил Лев. – Но кто точно не останется без работы, так это врачи. Скорее всего, любые врачи, потому что рано или поздно их начнет не хватать.

– Смотрю, ты действительно не прогадал, настало твое время, – засмеялся я.

Я пытался шутить, но получалось не очень весело. Вспомнились те редкие выпуски новостей, которые я иногда заставал перед уходом в школу: кадры из Италии, где измученные врачи не справлялись с бесконечным потоком заболевших. Красная зона, переполненные морги, нехватка средств защиты – я не хотел думать, что вскоре это может стать частью нашей реальности, мне больше нравилось верить, что Россию эпидемия каким-то образом обойдет стороной. Но Лев не сомневался, что все будет именно так, как там – в Европе, и от его уверенности моя надежда на благополучный исход тоже стремительно таяла.

– Ты пойдешь? – спросил я, имея в виду инфекционные госпитали.

– Конечно.

– Ты не можешь отказаться?

– Могу, но не хочу.

– Почему не хочешь?

Для меня это звучало почти самоубийственно.

– Потому что это моя работа. Тебе самому хотелось бы оказаться в реальности, где все врачи отказываются лечить людей?

Я отвернулся к окну, обиженно фыркнув.

– Лучше бы ты стал поэтом.

Лев примирительно сменил тему:

– Так ты мне дашь почитать?

– А ты – мне? – спросил я, снова оборачиваясь.

Лев включил дурачка:

– Что я – тебе?

– Дашь почитать свои стихи?

– Я последний раз писал лет пятнадцать назад.

– И что, ничего не сохранилось?

– Ничего.

– И ты ничего не помнишь? – усомнился я.

– Ничего.

– А Славе ты показывал?

– Нет. Никому.

Удивленно покачав головой, я посмотрел вдаль. Мне хотелось спросить: «Ну и что с тобой не так?» Не верю, что человеку, у которого все в порядке, придет в голову сесть и написать стихотворение. Потребность в литературном творчестве – она от психологического неблагополучия, мне ли не знать.

– Я подумаю, – коротко сказал я. Это насчет «почитать». – Но ты тоже подумай. Может, вспомнишь чего.

Я предполагал, что он скажет «Нет, вряд ли», но он сказал:

– Подумаю.

И улыбнулся, прежде чем сделать строгое лицо и холодно произнести:

– Все, садись назад.

Едва я перебрался, как Ваня сонно оторвал голову от окна и пробубнил:

– Мы еще не приехали?

– Нет, осталось двенадцать часов, – бодрым голосом сообщил Лев.

Ваня с глухим стуком уронил голову обратно на дверь. В ближайшие несколько часов он не просыпался.

Байкал потряс меня блеском нестерпимо-синего льда, прорезающимися через морозную толщу белыми трещинами, режущим глаза солнечным светом и детальной прорисованностью заснеженных гор. Но все это так, мельком, при первом приближении. Вот уже целый час я сидел, закрыв глаза, и старался не думать, что мы едем на многотонной машине по льду, толщина которого не превышает семидесяти сантиметров.

Да, мы выехали на лед. Это было самое подлое и неожиданное преступление против моего инстинкта самосохранения.

Вторую ночь мы провели в Иркутске, а с утра пораньше двинулись дальше. Уже через полчаса пути можно было разглядеть забрезжившую вдали темно-синюю гладь. Сначала я думал: вода. Но когда мы подъехали ближе, понял: лед.

Обрадовавшись, что эта бесконечная дорога вот-вот закончится, я расслабился, вставил наушники в уши и на время отключился.

В моем представлении путешествие на Байкал должно было выглядеть так: мы доезжаем до Байкала, подбираемся к самому озеру, выходим из машины и радуемся, что сделали это. В представлении Льва все оказалось по-другому: путешествие на Байкал – это проехаться по сраному льду в конце, блин, марта. Но догадался я об этом, когда размеренная Love of my Life сменилась на Smells Like Teen Spirit, и я открыл глаза от резкого удара музыки по ушам, обнаружив себя посреди сплошного заснеженного пространства. Ехали мы с черепашьей скоростью по расчищенной ледовой дороге. Ваня, высунувшись в окно, чуть не задыхался от восторга.

На фоне его веселья мне было неловко вот так сразу впадать в слезливую панику, поэтому я дрогнувшим голосом спросил:

– Мы что, едем по льду?

– Да! – радостно воскликнул брат.

– А это… нормально?

– Это федеральная трасса, – ответил Лев. – Здесь безопасно.

– В смысле, официально считается нормальным ездить на машине по льду в марте? – уточнил я.

– Да.

Я кивнул, а сам подумал: «Кошмар, просто кошмар». Лучше бы они официально признали однополые браки, чем вот это.

Лев сообщил, что мы едем на Ольхон. И он, этот Ольхон, вроде бы был совсем рядом, но мы так медленно ползли, что путь занял не меньше получаса. Все полчаса я теребил наушники, уговаривая себя «потерпеть, совсем чуть-чуть, еще чуть-чуть». Будь мы тут со Львом только вдвоем, я бы уже рыдал и умолял его развернуться обратно, но рядом с Ваней, которого приводила в восторг любая безумная опасность, мне было стыдно так расклеиваться.

Наконец эта бесконечная дорога закончилась, и под колесами зашуршал грунт. Я выдохнул, не скрывая облегчения.

Единственная федеральная трасса, которую содержали в порядке, пролегала через лед. На самом Ольхоне все дороги оказались грунтовыми, и машину качало на них из стороны в сторону, словно во время землетрясения. Вокруг нас пролегала пустынная, выжженная земля красноватого оттенка с редкими островками нерастаявшего снега. На целые километры вперед – ни одного дерева.

Лев сказал:

– Похоже на Шотландию.

Меня к тому моменту уже почти не волновала эстетическая составляющая: я бледнел, а затем зеленел каждый раз, как мы подпрыгивали на кочках. Укачивало.

Поездка по острову заняла еще час. Мы проехали синюю табличку «пос. Хужир», и я обрадовался, что началась хоть какая-то цивилизация, а то пустынная местность острова меня порядком напрягала. Но весь поселок, с его низенькими домами и священными столбами, мы объехали стороной. Я подался вперед, чтобы возмутиться:

– Мы что, не здесь останавливаемся?

– Я хочу выехать к диким пляжам, – объяснил Лев.

– Зачем?

– Там нет людей.

Судя по слову «дикие», цивилизации там не было тоже. Я откинулся на сиденье, еще питая слабую надежду, что на этих пляжах стоят какие-нибудь домишки, в которых можно тепло жить, комфортно спать и радостно мыться. Но иллюзии мои оказались недолговечны: когда Лев остановился посреди пустынного пляжа, затянутого туманом, я понял, что все всерьез.

– Только не говори, что мы… – начал было я, но Лев перебил:

– Да, будем жить в палатках.

– Не-е-ет! – капризно протянул я, прямо на манер Вани. – Пожалуйста, не надо!

– Одна ночь, Мики, – строго сказал папа.

– Но я не люблю грязь! – канючил я.

Отстегнув ремень безопасности, Лев устало закатил глаза.

– Господи, в кого ты такой неженка?..

– О, я скажу в кого, – с жаром заговорил я. – В одного человека, который все детство мне твердил, что нужно мыть фрукты, овощи, яйца, руки, всего себя, иначе я подхвачу сальмонеллез, гастрит и туберкулез одновременно! А как я помою яйца здесь, в этой глуши?

– Ну у нас нет яиц, – пожал плечами Лев, открывая дверь машины. Уже собираясь выйти, он на секунду подвис: – Или ты про какие яйца?

– Ты издеваешься. – Я обиженно сложил руки на груди.

Ваня зашелся в противном хохоте – еще бы, он обожал такие шутки. Лев вышел из машины, а брат выскочил вслед за ним, принявшись прыгать вокруг своей оси и радостно повторять что-то про яйца, пиписьки и какашки, пока Лев не сказал ему, что мы исчерпали на сегодня лимит идиотского юмора. Схватив Ваню за плечи, папа остановил вращение и приказным тоном сказал:

– Убери отсюда все ветки и камни. – Он указал на песчаную землю чуть в стороне от нашей машины.

Брат с энтузиазмом взялся за дело, а я все еще не хотел верить в происходящее: для чего это? Для костра? Для временной стоянки? Только бы не для палатки…

Когда позади меня послышался щелчок открывающегося багажника, а затем зашуршала капроновая ткань, я чуть не расплакался.

Лев снова обратился к Ване:

– Принеси во‐о-о-он оттуда камни.

Посмотрев вдаль, куда указал папа, брат сказал:

– Ты же только что сказал убрать камни отсюда!

– Отсюда – убрать, оттуда – принести.

– Зачем?

– Здесь они маленькие, там – большие, – терпеливо объяснял Лев. – Нужны большие.

Ваня покорно побежал к каменистому холму вдали, чтобы натаскать с него камней. Я продолжал сидеть в машине, уныло наблюдая за происходящим через открытую дверь.

Свалив перед Львом несколько булыжников, Ваня снова заскакал на месте.

– А для чего они?

– Чтобы палатку укрепить.

Папа расстелил на расчищенной поверхности полиэтилен и теперь превращал сложенный в несколько раз комок в некоторое подобие палатки.

– А колышки?

– Тут песок, они не будут держаться.

Лев вытряхнул из чехла какие-то ломаные палки и протянул их Ване. Сказал:

– Собирай.

Брат сначала спросил, что это, но потом очень ловко начал скреплять их между собой – так, что получилась одна большая гнущаяся палка, как у канатоходца. Лев объяснил, что это дуга. Всего дуг было две, вторую собрал он сам. Не сговариваясь, они вставили концы этих палок в крепления по углам, и Лев подсказал Ване, указывая на крючки на мягкой ткани:

– Вот внутренняя палатка. Здесь нужно зафиксировать.

Продев дуги в крючки этой самой внутренней палатки, Лев вернулся к багажнику и вытащил оттуда еще одну ткань, более тяжелую. Ване он сказал, что это тент. Когда папа накинул его сверху, они вместе расправили тент по всей поверхности палатки и укрепили его ремнями с липучками. Наблюдая за их слаженной работой, я чувствовал, как в меня заползает колючая ревность.

Я ревновал всех и ко всем: неужели Лев не замечает, что я лучше Вани? Я умнее и интересней. И неужели Ваня не замечает, что я лучше Льва? Я не такой занудный и лучше его понимаю. Сдружились, блин, на почве совместной работы. Может, я и не могу установить палатку, но зато я интеллектуально развит и не смеюсь над словом «пиписька», в отличие от некоторых.

Вскоре Лев закончил с палаткой и, отряхивая руки, неспешно подошел ко мне. Опершись ладонью на открытую дверь машины, он спросил:

– Не хочешь присоединиться?

– Вам и вдвоем нормально, – буркнул я.

– Ладно, – кивнул Лев. – Тогда посмотри в бардачке. Я там кое-что оставил для тебя.

– Что?

Он меня уже не слушал, возвращаясь обратно к Ване. Тот, прыгая на одной ноге, спрашивал про костер – когда, мол, будем жечь. Слово «жечь» звучало у него с истеричными нотками в голосе.

Я протиснулся между креслами, перебираясь вперед, и раскрыл бардачок. Вот что было внутри, ровно в таком порядке, слева направо: ключи от съемной квартиры Льва, записная книжка и пачка салфеток. Я прикинул в уме, что´ именно из этого Лев мог оставить для меня, и решил, что записная книжка подходит лучше всего.

Ее и взял в руки.

Книжка была покрыта искусственной кожей, под змеиную, и закрывалась на магнитную застежку. Точнее, когда-то закрывалась – сейчас, за давностью лет, магнит уже не работал. А лет этой книжке, казалось, и правда много: страницы пожелтели, внутренний блок расклеился, где-то паста от ручки выцвела и стерлась.

Я открыл случайные страницы, ближе к середине, и сразу понял, что´ передо мной. Так неожиданно понял, что даже испугался и на секунду захлопнул книжку, чтобы отдышаться. Потом снова открыл.

Это были стихи.

В начале – о любви. Почти все – о любви. И адресат был легко узнаваем.

…когда ты поворачивался и морщил нос

(очень забавно),

все посторонние звуки куда-то исчезали.

Странно…

С середины стихи пошли реже и мрачнее. Между датами случались перерывы в месяцы, а то и годы. Я листал и думал: 2005 – мне один годик, 2007 – мама еще жива, 2008 – мама уже мертва. Все стихотворения того периода были в основном о смысле жизни. Не о любви.

На последней странице оказалось самое мрачное, самое ритмичное, самое жесткое. И, видимо, самое последнее.

Может, все наоборот?

Может, руки – это рот,

Может, окна – это двери.

Может, сосны – это ели,

Пути прямо – поворот,

Если любит – значит, бьет.

Может, спуски вниз – восстанье,

Может, смерть – это дыханье,

Может, в венах бьется ртуть,

Отобрать – это вернуть?

Перелистнув, я открыл форзац книжки и увидел фразу, выведенную простым карандашом: «Я выполнил свою часть сделки. Твоя очередь».

Перегнувшись через кресло к заднему сиденью, я потянулся к рюкзаку и достал из большого отдела распечатки. Оставил их в бардачке вместе с записной книжкой.

Глянул в окно на Льва и Ваню, склонившихся над газовой горелкой. Брат попытался потрогать голубой огонек на конфорке, после чего быстро схлопотал от Льва по рукам. Как обычно.

Я тяжело вздохнул, не зная, что и думать. Чопорный зануда в белых рубашках, далекий от мира чувственного искусства, – вот каким я знал своего отца всю жизнь. А что теперь? Кто ты такой, Лев?

Может, все наоборот?

Красное на белом

Несмотря на наличие газовой горелки, костер мы все равно развели. Это Ваня хотел: сначала собрал в кучу тонкие ветки, потом принес мне спички (сам пользоваться не умел) и потребовал устроить ему «все как по-настоящему». Я, все больше смиряясь с нашим новым бытом, развел небольшой костер; пламя выплеснулось через хворост и затрещало.

Обрадованный Ваня тут же устроил Ивана Купалу: принялся скакать через огонь, как язычник. Несколько раз приземлился криво, опалил штанину джинсов, а потом с тонким визгом тушил искорки грязным снегом. После этого Лев его наказал – отправил в палатку «думать над своим поведением». Ваня, видимо испугавшись, даже не заспорил, покорно забрался под красно-желтый купол, да так и притих. Я заглянул к нему через несколько минут и обнаружил его спящим на своем спальнике.

Время близилось к обеду. Лев спросил, что бы я хотел поесть, – прозвучало так, словно у меня большой выбор, как в ресторане.

– А какие варианты? – уточнил я. – Пойдем охотиться на мамонта?

– Нет, сегодня мы будем жить как веганы, – ответил Лев. – У нас есть картошка и овощи.

Задумавшись, он добавил:

– Но, если хочешь мясо, можно доехать до ближайшего населенного пункта, купить его там и вернуться.

– Точно, все веганы так делают, – криво усмехнулся я. – Давай картошку.

Мы достали несколько штук из багажника. Папа спросил:

– Готовил когда-нибудь картошку на костре?

– Нет.

Он удивился моему ответу.

– Серьезно?

– А как бы это со мной случилось? Я же «неженка», – последняя фраза прозвучала несколько обиженно.

Лев взял из моих рук три небольших клубня и, кивнув, поманил к костру. Тот дрожал слабым красно-оранжевым огоньком – мы осторожно присели над ним, чтобы не затушить. Лев палочкой растолкал его на десятки и сотни маленьких искорок. Сам огонь при этом затух.

– Ну вот, – вздохнул я.

– Так и надо.

Все той же палочкой он вырыл в середине костра углубление и опустил в него наши клубни. Затем присыпал их искрящимися угольками и золой. Повернулся ко мне с таким видом, словно открыл Америку:

– Вот и все.

Я выпрямился, скептически покачался на носках. Спросил:

– И что, мы потом достанем их из грязи и будем есть?

Лев устало сказал:

– Мики, это не грязь. Это зола.

– Зола грязная.

– Нет, зола горячая, при такой температуре все стерильно. Доверься мне, я делал это сотни раз.

Смирившись, я сел обратно на корточки. Время от времени дул небольшой ветерок, и огонь расходился с новой силой, тогда папа тушил его палкой, снова разгоняя по сторонам горячие искры.

Засмотревшись на обгоревшие сучья, Лев несколько завороженно сообщил:

– Можно сделать из веток такую рогатину, повесить на нее чайник и кипятить воду, – он в воздухе нарисовал форму той самой рогатины. – Нормальные туристы так и делают. Ну которые не такие нежные, как мы.

Мне понравилось, что «нежные» прозвучало у него обобщенно – про всех нас, а не только про меня. Я спросил:

– Откуда ты все это умеешь?

Льва будто бы напряг мой вопрос. Он холодно переспросил:

– Что «все»?

– Палатка, костер, картошка, чайник… И вообще, ты вроде как знаешь, что делаешь.

Лев так долго молчал, что я уж подумал, он мне не ответит. Постарался вглядеться в лицо: его немигающий взгляд следил за россыпью угольков. Потом наконец он сказал:

– Папа научил.

Я, кажется, впервые услышал из уст Льва слово «папа», а не холодное и жесткое «отец». Решив, что это хороший знак, я осторожно продолжил расспрос:

– Вы тоже так выезжали?

– Да, много раз, – кивнул Лев. – На охоту. Он любил охотиться.

У него было два охотничьих ружья ТОЗ‐34 – с такими резными рукоятками и биноклем сверху, как у снайперской винтовки. Но бинокли он, по-моему, сам приделал. Каждый месяц, сколько я его помню, он выезжал на охоту, независимо от сезона, – сначала один или с друзьями, а в мои тринадцать впервые взял меня с собой. Но у него со мной терпение быстро лопнуло.

Я хмыкнул:

– Что, тоже ныл про грязь и холод?

Нет, это меня в меньшей степени беспокоило. Я был бесполезен в охоте. Тогда мы выехали за город, в лес, где отец на моих глазах убил зайчика. Это зимой было, а зимой зайцы белые. Белый заяц, белый снег… Кровь на белом – оно всегда как-то усугубляет впечатления, не замечал?

Это была, скажем так, демонстрационная версия. После чего отец вручил мне в руки второе ружье и сообщил, что нам необходимо разделиться. Объяснил, в какую сторону мне пойти и как потом вернуться обратно. Сказал еще: «Все, что подстрелишь, неси сюда» – и показал на этого зайца. Так мы и разошлись.

Отец впервые учил меня стрелять, когда мне было лет восемь или девять, но так, в порядке баловства: мы выезжали в поле и палили по банкам. В живых существ я никогда не стрелял, но тогда, в этом лесу, понимал, что папа ждет от меня именно этого. А иначе… Ну, иначе я типа не мужик – я прямо слышал, как он мне это говорит.

Короче, шел я по этому лесу и честно пытался разглядеть среди деревьев и сугробов хоть кого-нибудь живого. И разглядел – тоже зайца. Сразу пригнулся, бесшумно потянулся за ружьем, прицелился. Даже опустил палец на курок. Но тот мертвый заяц не лез у меня из головы. Красное на белом… Короче, я не смог. Я уговаривал себя, опускал ружье, поднимал его обратно, но не смог. Мне была противна сама мысль об убийстве. В этом мы с отцом отличались на каком-то основополагающем уровне: то, что он называл хобби и охотой, я называл убийством. Мне кажется, когда с человеком не сходишься в таких вещах, у вас очень мало шансов поладить.

Конечно, я вернулся с пустыми руками. И конечно, он сказал мне, что я «не мужик».

Лев замолчал. Палочкой он разворошил нашу картошку, перевернул каждую на другой бок и снова закидал сверху углями. Усмехнувшись, сказал, не глядя на меня:

– Ты, наверное, думаешь, что я не очень похож на человека, которому противны кровь и насилие.

Он был прав: о чем-то таком я и подумал, когда он рассказывал, как ему было жаль зайчика. Сейчас как будто никого не жаль.

Я кивнул.

Готовность пристрелить живое существо я почувствовал в себе где-то через год. И это был не зайчик.

Тут я, наверное, должен сказать, каким он был. Ну, мой отец. У него был такой прутик (папа показал размеры прутика указательными пальцами, расставив их друг от друга на метр), таким обычно лошадей гоняют. Очень болючий. Он бил меня им все детство. В угол не просто ставил, а обязательно коленями на горох. Такая у него была… педагогика. Простые и понятные советские методы воспитания ремнем и углом его не удовлетворяли, он всегда придумывал, как их усовершенствовать. Но это не только со мной так, если бы только со мной, я бы, наверное, вытерпел как-нибудь. Но он и с Пелагеей так. И с мамой.

Когда мне было четырнадцать, мама забеременела в третий раз. Она ждала девочку. Серафиму. Но однажды отец вернулся с охоты ни с чем, а когда такое происходило, он был злее обычного. Вызверился на мать за немытые полы под кроватью – а она уже на седьмом месяце была, как ей нагибаться? Она это и пыталась ему объяснить, но его еще больше разозлило, что она с ним «пререкается», и он ее избил. Маму увезли на скорой с выкидышем. До сих пор помню, как отец носился во дворе между носилками и фельдшером, повторяя: «Господи, как же так получилось, горе-то какое». Я тогда… Даже не знаю. Не разозлился. Просто как-то холодно стало. И я сразу понял, что´ сделаю.

Ружья в кладовке висели на крючках, всегда разряженные. Я нашел у отца в походной сумке патроны и одно из них зарядил. Прикрыл кладовку и сел в зале на диване. Решил: если он вернется и полезет ко мне или к сестре, я пойду в кладовку за ружьем.

Так и было. Он вернулся пунцовый от злости, сразу начал на меня орать. Потому что скорую-то я вызвал. И он орал, мол, зачем, сами бы разобрались… Я всегда ужасно пугался, когда он на меня так кричал. Тогда тоже испугался, но старался придерживаться плана: прошел мимо него в кладовку и взял дрожащими руками ружье. Потом вернулся к нему. Он в родительскую спальню зашел, куртку скидывал и стоял ко мне спиной. Я ему в затылок нацелился, он сразу повернулся, словно почувствовал. И прямо взглядом уперся в срез двустволки.

Я тогда второй раз в жизни целился в кого-то живого. Первый раз – в зайца, теперь – в отца. Помню, как тяжело было в зайца и как легко – в него. Я еще тогда подумал: «Зайку бы и сейчас не пристрелил, но тебя – запросто».

У отца глаза остекленели. Он начал шипеть на меня:

– Что ты делаешь?

Он ко мне подойти хотел, подался вперед, а я ему сказал:

– Еще шаг, и я выстрелю.

Я вообще не сомневался в том, что говорю.

Он остановился, начал что-то бубнить под нос, мол: «Кошмар, в родного отца, до чего докатились». Сказал еще, что я сяду в колонию, я ответил:

– Все лучше, чем жить с тобой.

А он говорит:

– Хочешь оставить мать одну? Вдовой с малолетней дочерью и сидящим сыном?

Я почувствовал, что меня задевают его слова. Что еще чуть-чуть, и он убедит меня опустить ружье. И тогда знаешь что я сделал?

– Опустил? – с надеждой в голосе спросил я.

Лев покачал головой.

– Не-а. Нажал на курок.

– Что?! – Я испугался этого признания. – Серьезно?

– Серьезно.

– И что… Потом?

В голове у меня замелькали кадры из недавнего сна, где я собственноручно застрелил Артура: мозги в разные стороны, кровь на стенах… Я, конечно, знал, что отец Льва умер, но не знал, что вот так.

– Ничего, – неожиданно ответил Лев. – Я перепутал ружья от страха. Взял незаряженное.

Я выдохнул с облегчением:

– И слава богу…

Папа пожал плечами.

– Ты же понимаешь, что это не имеет значения?

– В смысле? – не понял я.

Как по мне, еще какое имеет значение, застрелил ты своего батю или нет. Не то чтобы мелочь какая-то.

– Это не имеет значения для меня. Какая разница, что я перепутал ружья, что оно было незаряженным? Я‐то был уверен, что оно то самое. И что, нажав на курок, я его убью. Такие открытия о самом себе навсегда меняют личность.

– И как это тебя поменяло?

– Ну, мне было так… Сладко и страшно. Казалось, что я все могу. Отец начал меня бояться, ружья прятал, а мне было уже все равно: я спал с ножом под подушкой, водился со скинхедами и думал, что это легко – убить человека, если я считаю, что он того заслуживает.

– Но ты ведь никого не убил? – осторожно уточнил я.

– Нет. Но меня перестало пугать насилие и красное на белом.

Лев еще раз потревожил угли палочкой. Посмотрел на меня очень серьезно, мне даже сделалось не по себе. Сказал:

– Есть вещи, которые лучше никогда о себе не знать.

Я, поежившись, неловко кивнул: мол, да, есть. Не понял, к чему он это, хотя от пальцев ног до головы прошелся странный, неприятный холодок. Даже затошнило.

Лев устроился поудобней перед костром, слегка повернувшись в мою сторону, и негромко спросил:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Я усиленно замотал головой: нет, мол. И для верности уточнил вслух:

– Нет.

Тогда он вздохнул:

– Ладно, спрошу прямо. Что там за история с ядом?

Самый странный день в моей жизни

Первое, что я почувствовал, – злость. На Ярика. Я же просил его не рассказывать, а он что, поделился в тот же день? Зря я ему доверился, понятно же было, что он предатель. Сначала за моей спиной влюбляется в моего отца, а потом, все так же за моей спиной, рассказывает ему мои секреты.

Все это я подумал быстро, в одну секунду. Но в лице не изменился и, загоняя подальше нахлынувшие эмоции, невозмутимо спросил:

– Какой яд?

Лев чуть ли не рассмеялся. Странно улыбнувшись, он спокойно ответил:

– Тебе лучше знать какой.

Я запрокинул голову и закрыл глаза. Потом сделал глубокий вдох и снова посмотрел на Льва. Ситуация казалась безвыходной.

– Цианистый калий, – негромко сказал я.

Лев слегка шевельнул бровями, словно пытался сдержать удивление. Попросил:

– А можешь принести?

– Зачем? – испугался я.

– Никогда не видел цианистый калий. Мне интересно.

Я медлил, не двигаясь с места. Папа вздохнул.

– Да ладно, я давно в курсе, можешь показать.

Я встал с корточек, и у меня по-старчески загудели колени. Прихрамывая, двинулся к машине, прикидывая, можно ли как-то выкрутиться из этого положения. Перепрятать? Выкинуть? Все отрицать?

Я несколько раз обернулся на Льва. Не похоже было, что он злится.

Открыв багажник, я выгреб заваленный Ваниными вещами рюкзак и расстегнул большой отдел. Медленно и последовательно вытащил все вещи, пока не добрался до дна. Пакетик был на месте.

Положив его на ладонь, я начал слегка подбрасывать его в руке, поглядывая на отца. Что, вот так просто сдаться с поличным? В душе у меня теплилась надежда, что, раз Лев так долго об этом знает, но молчит, может, он и не против вовсе. Может, он хочет предложить план получше моего?

Я вернулся к костру, сжимая яд в руке. Когда Лев обернулся ко мне, я протянул ему пакетик на раскрытой ладони. Он, не слишком аккуратничая, взял его указательным и большим пальцем и потряс в воздухе. Спросил тоном следователя:

– Где ты это взял?

– Купил.

– У кого?

– Нашел продавца в инете.

– И сколько заплатил?

– Косарь.

– Косарь чего?

Я удивился вопросу. Откуда у меня может быть другая валюта?

– Рублей.

У Льва губы дрогнули, словно он хочет улыбнуться. Не скрывая легкой насмешки, он переспросил:

– Рублей?

Я кивнул, не понимая его реакции.

– То есть ты хочешь сказать, что любой школьник, пару раз сэкономив на завтраках, может купить в инете цианистый калий за косарь?

Теперь, когда папа вслух проговорил мои действия, я уже не был уверен, что хочу так сказать. С каждой секундой все сильнее закрадывалось ощущение, что это похоже на бред, но раньше, до этого разговора, правдоподобность такого расклада не вызывала у меня сомнений.

– Ну я же купил… – тихо ответил я, цепляясь за последние крупицы логики в своем поступке.

Папа задумчиво раскрыл пакетик и высыпал его содержимое на ладонь левой руки. Я вздрогнул, потому что не был уверен, что безопасно контактировать с ядом вот так – напрямую. Мне хотелось осторожно предупредить его, что, может, не стоит так делать, но Лев неожиданно ткнул в белую горстку указательным пальцем другой руки и попробовал мелкие кристаллы на вкус. Я с ужасом вспомнил, что даже мизерные дозы цианида могут привести к смерти, и вскрикнул:

– Ты чего, не надо!

Лев невозмутимо посмотрел на меня и безапелляционно заявил:

– Это соль.

Я не поверил своим ушам.

– Соль? Ты уверен?

– Да, абсолютно. Это соль.

Папа поднялся и стряхнул ее с рук, в пожухлую траву.

– А цианид не может быть соленым? – неуверенно спросил я.

– Цианид не может стоить косарь, – усмехнулся Лев.

Я растерянно смотрел на него, пытаясь убедиться, что никаких признаков умирания не наступает. И тем не менее я сказал:

– Зря ты это сделал, это могло быть опасно, а мы тут вообще-то одни вдали от цивилизации.

Лев, будто не слушая меня, несколько расстроенно заглянул в костер.

– Зря я выкинул соль, у нас же картошка.

Я почувствовал себя полным придурком. Что бы я, получается, сделал? Пересолил Артуру еду? Ну ничего себе, какая жестокая месть насильнику.

От осознания абсурдности всей ситуации мне захотелось расплакаться. Я бы, наверное, так и поступил, если бы из палатки не выбрался сонный Ваня. Своим появлением он сразу разрядил атмосферу, мы с папой сделали вид, что никакие убийства и яды не обсуждали. Лев выразительно посмотрел на меня, давая понять, что к этому разговору мы еще вернемся, и обратился к Ване:

– Доброе утро. Есть будешь?

Он показал брату на костер. Тот, схватив палочку, раскопал клубни и восторженно заговорил:

– Вау! В золе! Вся такая черная! Вау!

Мы вытащили из багажника складной столик и стулья. Я с досадой подумал, что по такому набору мебели можно было и раньше догадаться, что нас ждет ночевка на природе, но я предпочитал упорно не замечать суровой правды. Лев вручил Ване одноразовую посуду, и он, пародируя официанта, с комичной серьезностью расставил на столе тарелки.

Мы с папой ели как нормальные люди, используя пластиковые ножи и вилки, а Ваня ел руками. Он брал пальцами горячий клубень и начинал перебрасывать его из одной руки в другую, как жонглер, потом быстро откусывал приличный кусок (прямо с подгоревшей кожурой) и замирал с открытым ртом, часто дыша, потому что «арячо!». Рот у него быстро измазался сажей.

Лев отошел к машине, порылся в багажнике и вернулся со спичечным коробком. Сказал:

– Я нашел соль. Кому-нибудь надо?

– Мне, – я протянул руку.

Лев, ехидно улыбнувшись, сказал:

– Косарь.

– Не смешно.

– А по-моему, смешно.

И он правда засмеялся, садясь на свое место. Положил передо мной коробок.

– Ладно, не обижайся.

Я уже успел надуться, поэтому не спешил брать коробок в руки. Сделал вид, что мне не очень-то и надо.

До самого вечера никакие другие туристы нас не беспокоили. Несколько раз мимо проезжали внедорожники, но даже не притормаживали – наверное, это были такие же, как мы, путешественники-интроверты в поисках уединенного места. Мне нравилось, что Лев так далеко с нами забрался и мы недосягаемы для всякого рода суеты, но отсутствие связи, цивилизации и недоступность медицинской помощи (особенно в ситуации, когда один из нас потенциально глотнул яду) все-таки тревожили.

Так или иначе, суета нас настигла. Она подкралась к нам в лице пеших туристов (или не туристов – черт знает, кто они были): группа молодых людей в количестве семи человек позарились на наш пляж. Ну, я считал, что он «наш», что, если на пляже уже есть чей-то лагерь, иди ищи себе другой на расстоянии не меньше километра – разве не о таком гласит походный этикет? Или нет никакого этикета? В любом случае я его придумал, и теперь он есть: палатки в десяти метрах от чьего бы то ни было лагеря расставлять нельзя! А они именно это и сделали: расставили палатки в десяти метрах от нас. Еще и поздоровались, как будто это что-то нормальное, как будто это поступок адекватных людей.

Четверо девушек и трое парней. Все выглядели не старше двадцати пяти лет. У некоторых были разукрашенные лица: черные полосы на щеках, подбородке, лбу. Они были причудливо одеты в длинные цветастые балахоны, даже парни будто бы в платьях. У одного из них, с длинными дредами до плеч, был барабан в форме кубка, и он постоянно отстукивал на нем ритмы.

Пока я недовольно косился на нарушителей тишины, Ваня завороженно наблюдал за этим парнем. И, наверное, даже сам не замечал, как повторяет за ним его движения – бьет себя в таком же ритме по коленям.

Ваня следил за волосатым хиппи, Лев – за Ваней, я – за ними всеми, и наконец Лев спросил у Вани:

– Нравится барабан?

Тот, не отрываясь от быстрых движений смуглых рук (в татуировках с непонятным орнаментом), закивал.

Лев предложил:

– Подойди, попроси поиграть.

– А можно?

– Можно.

Ваня не задумываясь вскочил и отправился к чужому лагерю. Я позавидовал: какой простой. Если бы мне что-то понравилось у другого человека, я бы целую вечность мялся, но ни за что бы не подошел к нему.

И минуты не прошло, как брат заполучил барабан и начал отстукивать на нем свою мелодию – и такую ритмичную, что парень, кажется, обзавидовался. Они о чем-то переговаривались, я не слышал, но представлял, как он спрашивает у Вани, где тот научился выстукивать такие шедевры. А Ваня отвечает: «Я – музыкант».

Надеюсь, он так ему и сказал.

Лев, наблюдая за этим, задумчиво произнес:

– Чувство ритма осталось.

– И что это значит?

– Не знаю. Для него, наверное, многое.

Настучавшись, Ваня вернулся и сообщил, что его новые друзья-хиппи приглашают нас на ужин. Лев, нахмурившись, ответил, что нельзя брать еду у незнакомцев.

Брат растерялся.

– Почему?

Я вклинился в разговор:

– Ты что, в фильмах не видел, как герою дают что-нибудь съесть, а потом оказывается, что там были наркотики? Они выглядят как люди, у которых есть наркотики.

– Нет, они сказали, что верят в Бога, – возразил Ваня. – Люди, которые верят в Бога, не употребляют наркотики.

– Да уж конечно, – хмыкнул Лев. – Ты многого не знаешь о Боге.

И все-таки папа отпустил Ваню к хиппи-наркоманам, но не ужинать, а играть на барабанах. Велел не уходить из нашего поля зрения, ничего не есть и не пить.

А меня тем временем заставил резать овощи, чтобы приготовление ужина не затянулось до ночи – сам-то он постоянно отвлекался от готовки, переживая, что Ваня последует примеру старшего брата, накурится и удерет в Улан-Удэ (последнее не по моему примеру, конечно, просто хиппи приехали из Улан-Удэ).

– Насчет яда, – ни с того ни с сего Лев вернулся к нашему разговору. – Что это за прелестные идеи приходят тебе в голову?

Я молчал, стараясь резать лук как можно мельче – и от этого очень медленно.

– Мики.

– Что?

– Если ты думаешь, что молчание поможет тебе избежать воспитательной беседы про яд, то сразу говорю: не поможет.

– А что поможет?

– Ничего.

– Совсем ничего? – просто так уточнил я.

– Совсем ничего.

Мы стояли за нашим раскладным столиком друг против друга, и мне казалось, что это партия в пинг-понг.

– Ну это же несправедливо, – произнес я.

– Что?

– Что он такой… безнаказанный. Что ему ничего нельзя сделать всерьез.

– А ты, значит, борец за справедливость? – спросил Лев. Как мне показалось, с ноткой ехидства.

– Я? Не знаю… Я борец за себя.

– Это правильно, – серьезно сказал папа. – Но не такими же методами.

– А какими? – Я посмотрел ему в глаза, зная, что ответить будет нечего. В рамках правового поля наша семья была беззащитна.

Я уловил по неровному стуку лезвия, что Лев понимает эту беззащитность, и она его тоже злит. Отложив в сторону нож и доску с недорезанной морковкой, папа оперся ладонями на стол и, вздохнув, заговорил:

– Давай так. В мире куча несправедливостей. Жизнь вообще несправедлива. С большинством из этих несправедливостей мы ничего не можем сделать. Но это не значит, что кого-то нужно убивать. Потому что легче не станет.

– Станет. – У меня дрожал голос. – Куча людей не пострадают от Артура в будущем, если он умрет. Может, кто-то страдает прямо сейчас, пока мы беседуем.

– Мики, ты не понимаешь, о чем говоришь. Знаешь, какое счастье, что эта соль не оказалась у него в тарелке? Да, ничего бы не было – с ним. Но тебе было бы уже без разницы. Ты зарядил ружье, но на курок еще не нажал, так что послушай человека, который нажал: не надо переходить черту. За ней не становится легче.

Мне хотелось заплакать. Я не мог понять почему. Мне казалось, я придумал идеальный план, который все расставит по своим местам, а теперь вот как… И никакой это не цианид, а соль. И никакая это не месть, а жалкий путь к вечному конфликту с самим собой.

Я почувствовал, как по щекам потекли слезы, и чуть было не полез руками в глаза, но Лев вовремя меня остановил:

– Стой, стой, плохая идея, ты резал лук!

Он обошел столик и взял меня за плечи, поворачивая к себе. Я ткнулся лицом в мягкую ткань клетчатой рубашки и потерся щекой, стирая слезы. Одной рукой папа обнимал меня за плечи, а вторую положил на макушку и утешительно гладил меня по волосам. Я, шумно всхлипнув, выдохнул:

– Я его ненавижу.

– Знаю, – сказал Лев. – Но даже если что-то ненавидишь, не значит, что это на тебя не влияет. Надо отпустить. Без резких движений. Если ты его убьешь, ты свяжешь свою жизнь с этой историей навсегда.

Я слушал его и думал, что Лев, наверное, каждый день своей жизни стоит с ружьем в родительской спальне и целится отцу в голову. И нажимает на курок. Каждый день. Память способна выписать человеку такой приговор, что получится не хуже тюремного.

– Это Ярик тебе рассказал? – спросил я, мягко отстраняясь.

– Кто ж еще…

– Вот сволочь, – скорбно заключил я.

– Не надо так. Тебе везет на хороших друзей.

– Ага, – хмыкнул я. – Так везет, что не знаешь, как выпутаться.

Лев несколько сочувственно улыбнулся мне. Сказал негромко:

– Мики, дружба – это не то, из чего нужно выпутываться.

Отступив от меня на пару шагов, Лев вернулся к своей половине стола, к своей дощечке с недорезанной морковкой. А я, всхлипнув, вытер глаза рукавом куртки и вернулся к своему луку. Мы продолжили готовку, слушая, как вдалеке барабанит ладонями Ваня, разучивая вместе со своим новым знакомым сомнительную песню: что-то про девочку с каре, которая любит мефедрон. Но Лев, похоже, в слова не вслушивался.

– Могу я быть с тобой откровенным? – спросил он.

– Еще откровенней, чем сейчас?

– Я не хочу тебе врать или недоговаривать. Хочу быть с тобой честным. Мы со Славой считаем, что тебе нужна медицинская помощь.

Я обреченно покивал.

– Угу, психиатрическая.

Лев несколько удивился.

– Ты в курсе?

– Подслушивал.

– Ясно, – вздохнул Лев. – Ну, может быть, ты не чувствуешь этого сам, поэтому скажу как есть: идея с ядом – безумная.

– Такая же безумная, как наставить ружье на отца? – огрызнулся я.

– Мики, за час до этого он избил мою маму, у нее случился выкидыш и ее увезли на скорой. Я был на эмоциях. То, что планировал сделать ты, как бы это сказать…

– Короче, я псих, – подсказал я.

Лев пожал плечами.

– Можешь называть это так, если хочешь. Но в этом нет ничего страшного, с лечением твое состояние легко скорректируется.

– Таблетками, – фыркнул я.

– Слушай, как в тот раз не будет.

– Да уж надеюсь.

Я отчего-то подумал: это самый странный день в моей жизни. Вроде бы ничего сверхъестественного, а все равно ощущение, что страннее не было никогда.

* * *

Я ломал о колено длинные ветки и бросал их в огонь. Костер на минуту разгорался с новой силой, но, когда сучья прогорали, пламя снова превращалось в тлеющие угольки. Лев сидел на складном стуле напротив меня и не мигая следил за моими действиями. Ваня какое-то время наматывал круги, играя в перестрелку с самим собой, а потом, утомившись, вдруг подошел ко Льву, сонно обхватил его за шею и сказал:

– Папа.

Лев, вздрогнув от неожиданности, испуганно покосился на Ваню.

– Ты это… нормально?

– Нормально, – кивнул Ваня, прижимаясь щекой к щеке Льва. – Расскажи про Бетховена.

– Ты, по-моему, сейчас уснешь, – смеясь, заметил папа.

– Ну и что?

Лев кивнул Ване на палатку.

– Иди ложись. Я приду и расскажу про Бетховена.

Я остался у костра один. Ребята из соседнего лагеря тоже притихли: четверо разошлись по палаткам, трое – две девушки и парень-барабанщик – сидели на камнях у берега и о чем-то негромко разговаривали. Они курили, и, когда ветер дул в мою сторону, я чувствовал знакомый сладковатый запах. От этого мне становилось тоскливо: кажется, я скучал по Майло.

Лев вскоре вернулся.

– Спит? – уточнил я.

– Спит, – ответил он, снова опускаясь на стул. – Не дослушал про Бетховена.

– А ты чего не спишь?

Он пожал плечами.

– Не хочу.

Он вытащил телефон из кармана и поводил им в разные стороны на вытянутой руке. Сказал:

– Связь нигде не ловит. Не могу узнать, как дела у Славы.

– Переживаешь?

– Да.

– Что ему будет-то, – заметил я. – Это же мы на диком пляже посреди всякой опасности, а не он.

Лев убрал мобильный и хмуро глянул на меня.

– Ты чувствуешь себя в опасности?

Подумав, я честно сказал:

– Я боюсь ночевать в палатке. Она кажется… ненадежной.

– Ну мы же теперь не одни.

– Это еще хуже. Эти ребята выглядят небезопасно.

– Ты их боишься?

Я не знал, боюсь их или нет. Но меня напрягали всякие идейные ребята, связанные с наркотиками, – с такими вечные проблемы.

– Может быть, – произнес я.

Мне казалось, Лев посчитает это забавным. Но он не посмеялся, а просто ушел от разговора: встал и скрылся за машиной. Несколько минут периодически открывал и закрывал двери, копался в салоне, заглядывал в багажник. Я подумал, что он так отвлекается, чтобы не наговорить мне гадостей насчет изнеженности и трусости.

Вернувшись, Лев сообщил:

– Я подготовил тебе место в машине. – Он кинул мне ключи, и я едва успел поймать их, прежде чем они приземлятся в костер. – Можешь закрыться изнутри.

– Серьезно?

– Ну да. Так тебе будет спокойней?

Я кивнул, не веря возникшему между нами пониманию. Поднявшись, я прошел к машине, чтобы оценить свое спальное место.

Лев устроил настоящую трансформацию: инструментами отвинтил заднее сиденье, переложил его на передние кресла и опустил спинку – получилось почти вровень с полом. Вещи в багажнике распихал по краям, крупногабаритные переставил вперед. Постелил спальник и с гордостью продемонстрировал мне свое изобретение. Чувство радостной благодарности смешалось во мне с давящей неловкостью за свою излишнюю трусость.

– Завтра прикручивать придется, – виновато заметил я.

– Прикрутим, – отмахнулся Лев.

– Спасибо, – поспешно сказал я. – Но я бы и перетерпел, если что.

– Зачем? Палатка – дело такое. Не всем должно нравиться, я же понимаю.

Скинув ботинки, я забрался на свое временное лежбище. Куртку тоже снял и повесил на спинку водительского кресла. Лев слегка приоткрыл все четыре окна, сообщил, будто бы оправдываясь:

– Лучше не закрывай, иначе к утру здесь будет как в бане. И мотор не заводи, а то умрешь.

– Вот уж спасибо, – мрачно усмехнулся я.

– Да не за что.

Перед тем как уйти, Лев щелкнул замком на бардачке и вытащил оставленные мной распечатки текста.

– Забираю.

Я почувствовал неприятный ком в груди. Стало и тошно, и радостно одновременно. Мне больше всего на свете хотелось, чтобы папа прочитал этот текст, и в то же время я надеялся, что этого никогда не случится. Показывать кому-то такое – это… это… даже не знаю. Хуже, чем всё. Словно душевно оголяешься, давая понять другому человеку, где у тебя болит, и не знаешь: может, именно туда он тебя и ударит.

Но Лев-то первым показал мне, где болит. И я бы ни за что не стал его туда бить.

В ту ночь я не спал до трех часов. То посматривал на электронный циферблат, то приподнимался на локтях и выглядывал в окно: палатка, подсвеченная изнутри фонариком, напоминала светящийся купол цирка. Лев не спал.

Тяжко вздыхая, я поглубже забирался в свой спальный мешок и уговаривал себя: «Спи, спи! Утром он сам тебе все расскажет».

Так и вышло.

Я открыл глаза от бьющего прямо в лицо солнечного света и мысленно порадовался, что обратная дорога начинается не в пять утра. Посмотрел на часы: почти десять.

В окошко бодро постучал Лев, призывая умываться и выходить к завтраку.

Умываться из бутылки – так себе опыт, четыре из десяти. Одному сложно, попросил Ваню подержать бутылку, а он облил мне ботинки и джинсы.

– Водопроводный кран из тебя никудышный, – сообщил ему я.

– А я и не претендую, – хмыкнул брат.

Лев заставил нас завтракать овсяной кашей на воде, зато порезал в нее банан, и получилось вполне съедобно. Ваня первым расправился с завтраком и сразу начал отпрашиваться в соседний лагерь, к барабану. Те ребята, сонно потягиваясь, только-только начали выбираться из палаток.

Лев, покосившись в их сторону, нехотя кивнул.

– Иди, но вежливо уточни, не помешаешь ли ты им.

– Да они мне вообще не нужны, – отмахнулся Ваня. – Мне нужен барабан.

Я напрягся, когда Ваня, выйдя из-за стола, вприпрыжку ускакал к соседям, оставив нас с папой наедине. Эта ситуация неизбежно вела к разговору, которого я боялся в то утро больше всего.

– Я прочитал.

Ну вот, конечно же. Я зажмурился от неловкости.

– Я думаю, ты очень талантливый.

– Правда? – уточнил я, приоткрыв один глаз.

– Если бы я так не думал, я бы этого не говорил.

– А как бы ты тогда сказал?

– Я бы сказал: «Молодец, что занимаешься тем, что нравится». Но я сказал: ты очень талантливый.

– Оу…

Я не знал, что принято на такое отвечать. Мне стало хорошо и радостно и в то же время недоверчиво: конечно, он же мой отец, он должен меня хвалить.

Лев, кажется, прочел эту смесь эмоций на моем лице. Спросил:

– Не веришь мне?

– Не знаю, – честно сказал я. – Девчонка, с которой я встречался в Канаде, говорила, что я писать не умею.

– И ей ты поверил?

– Ну… наверное. Ты видишь, как я пишу? Такой примитивный слог.

– Он не примитивный.

– Простой.

– Но ты же написал это для детей? – уточнил Лев.

Я кивнул. Папа вдруг сказал:

– Сложные речевые конструкции и нагромождения слов иногда выглядят жалкой попыткой скрыть отсутствие таланта. По-моему, ты либо можешь интересно рассказать историю, либо нет.

В груди разлилось теплое чувство благодарности за эти слова, и, спохватившись, я искренне произнес:

– Я думаю, у тебя тоже талант.

Это я по-честному сказал, не просто так. Ожидал, что Лев заспорит, но он начал про другое:

– Помнишь, я говорил, что профессия врача нужна всегда и везде? И поэтому я ее выбрал.

– Помню.

– Я был не прав.

Я метнул на Льва быстрый удивленный взгляд.

– Почему?

– В Канаде эта профессия никак мне не помогла, наоборот – наставила палок в колеса. Глядя на Славу, я тогда подумал: если бы я выбрал литературу, а не медицину, я бы, может, ни от кого и ни от чего не зависел. Как и он.

Я чуть было не спросил: ты что, просто завидуешь ему? Но вовремя прикусил язык.

Лев, спохватившись, заоправдывался:

– Нет, я люблю свою работу и бóльшую часть времени не жалею о своем выборе, но жизнь полна ситуаций, которые невозможно предугадать. Поэтому… Становись кем хочешь, и будь что будет. Вот что я пытаюсь тебе сказать.

Я не сдержал ехидной улыбки.

– Даже журналистом?

Лицо Льва вдруг сделалось строгим, заострившимся, и холодным тоном он властно произнес:

– Нет, только не журналистом.

Я внутренне содрогнулся от этой резкой модификации. Но, выдохнув, папа засмеялся.

– Господи, я пошутил, расслабься.

– Не шути так больше, – почти жалобно попросил я.

– Я же сказал: кем хочешь, – для убедительности повторил Лев.

Я вяло улыбнулся ему, а сам подумал: да я и не знаю, кем хочу быть.

Врожденное мужское чувство

День был хороший: синий и прозрачный. Пахло талым снегом, подмерзшей землей и догорающим костром. Я зябко ежился возле него, выставив вперед руки. Смотрел на небо: такое яркое, как будто кто-то специально раскрасил его толстым слоем гуаши. Через эту слепящую синеву тянулся белый след самолета. Тот летел низко, наверное, шел на посадку. Я попытался представить, как люди в салоне прилипли к окнам, смотрят с высоты на Байкал и думают: вот бы оказаться поближе. А я думал: вот бы посмотреть с высоты. Большое лучше смотрится издалека.

В костер приземлился круглый кусок льда, и пламя плюнуло во все стороны горящими искрами. Я резко отпрянул, заметив, как на меня виновато таращится Ваня. Криво улыбнувшись, он сообщил:

– Папа сказал потушить.

– Не таким способом, дурак, – обиженно ответил я. – А если бы ты меня обжег?

– Ну не обжег же.

– «Обжегже», – передразнил я, показав язык.

Я взял из машины пластиковую бутылку с остатками воды (это она заменяла нам водопроводный кран) и залил костер. Лев с Ваней собрали палатку, сложили стол и стулья, и теперь папа загружал багажник. Предстояло еще прикрутить сиденье.

Я вызвался помочь и, как ассистент в операционной, угадывал, какой из инструментов попросил подать Лев.

– Ключ.

– Держи!

– Это отвертка.

– Э‐э-э… А что значит ключ?

– Ну как гаечный ключ. Видел когда-нибудь?

– А, да, видел в мультиках! Держи.

Угадал.

Потом к нам подошел Ваня, и каждый раз, когда Лев просил что-нибудь подать, брат безошибочно угадывал инструмент. Он даже знал, что такое «трещотка» – тоже ключ, но выглядит вовсе не гаечным.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился я.

Ваня, цокнув языком, с гордым видом сообщил:

– Это врожденное мужское чувство.

– Че? – насмешливо прищурился я. – Какое чувство?

– Мужское. У нас со Львом есть, а у вас со Славой нет, потому что мы – нормальные, а вы…

Я заинтересованно посмотрел на него, ожидая, как он закончит свою мысль. И он закончил:

– Педики.

– Пап! – тут же зашелся я в возмущении. – Ты слышишь, что он говорит?

Я хотел пожаловаться, что Ваня назвал нас со Славой педиками, но вместо этого почему-то сказал:

– Он говорит, что ты не педик.

– Да, обидно, – растерянно отозвался Лев, закручивая крепежный элемент под сиденьем. – Подождите, я не могу одновременно прикручивать кресла и воспитывать детей.

Мы послушно притихли, сев рядышком на задний порог автомобиля. Перед нами открывался вид на Байкал: лед ослепительно блестел от солнечных лучей, не позволяя любоваться собой. Мы с Ваней синхронно повернули головы вправо, жмурясь от яркого света, и брат воскликнул, показывая пальцем:

– Смотри, они голые!

Прозвучало так завлекательно, что я не мог не посмотреть. И правда: в соседнем лагере девушки решили скинуть свои платья-балахоны и, никого не стесняясь, разгуливали теперь вдоль берега. Издалека на фоне солнечного света виднелись только их обнаженные силуэты – длинные распущенные волосы падали на грудь, бедра слегка покачивались от медленных размеренных движений. Казалось, они только что вышли из рекламы холодного пива на жарком пляже. У меня ничего не получалось разглядеть (но зачем-то я очень старался), и от недостатка информации воображение само стало дорисовывать мне картинку их тел, и тогда я почувствовал себя очень жарко и неловко.

– Не смотри на них, – сдавленно сказал я Ване, отворачиваясь.

– Почему?

– Ты их смущаешь.

– Это они меня смущают.

Да, меня вообще-то тоже.

Когда позади нас Лев щелкнул сиденьем, оповещая, что все готово, я сразу же забрался внутрь, лишая себя возможности таращиться на девушек. Ваня не торопился, так и продолжив сидеть на порожке, пока Лев, отряхивая руки, не проследил за его взглядом.

– О‐о-о, все понятно, – покивал папа, перекрывая Ване обзор. – Залезай в машину.

Брат нехотя подчинился, и Лев захлопнул за ним дверь. Ваня попытался выглянуть из-за кресел, чтобы посмотреть еще раз, но папа сел на водительское место и снова ему помешал. Разочарованный, Ваня обиженно фыркнул и откинулся на сиденье. Я сочувственно глянул на него: бедный мальчик.

Лев посмеялся, проследив за его мучениями через зеркало заднего вида. Конечно, легко смеяться, когда на тебя это не действует. Мне вот было не смешно.

Когда мы отъехали чуть подальше от лагеря хиппи, успокоились и забыли про голых девушек, Лев вспомнил, что кресло прикрутил, а детей так и не повоспитывал. Спросил, обращаясь к Ване:

– Так что там насчет педиков?

Я злорадно заулыбался. Ваня сник, слегка вжавшись в сиденье.

– Ничего.

– Ты считаешь Славу педиком?

Я испытал досаду от его вопроса, потому что меня тоже назвали педиком, но почему-то об этом Лев не спросил.

– И меня, – сердито добавил я.

Лев коротко глянул на меня и сказал:

– А ты нас обоих считаешь педиками, насколько я помню.

– Неправда! Я давно ничего такого не говорил.

– Ну с января – это не очень давно, – заметил Лев. – Но молодец, если ты в завязке.

Я закатил глаза: какой злопамятный!

Папа снова заговорил с Ваней:

– Ну что скажешь? Почему Слава – педик?

Брат, скептично поджав губы, начал перечислять, загибая пальцы:

– Он пользуется косметикой. Он красит ногти. У него уши проколоты. Я видел у него три рубашки с цветочками. Он ничего мужского делать не умеет…

– Что значит «мужского»? – уточнил Лев.

– Ну, то, что умеешь делать ты. Он бы не смог открутить это сиденье. – Ваня хлопнул по мягкой обивке.

Мне захотелось сказать что-то в Славину защиту. Я не знал, считается ли это «мужским», но сообщил брату:

– Он открутил мне ручку от окна.

– Ага, а елку срубить тебя попросил!

– Так значит, я не педик! – обрадовался я с такой силой, как будто вся эта классификация действительно имела какой-то смысл.

Ну и конечно, я не стал уточнять, что елку вместо меня срубил работник ярмарки.

Ваня устало закончил:

– Короче, достаточно того, что он красится, делает маникюр, манерный и похож на девчонку.

– Ага, – задумчиво произнес Лев. – А я всего этого не делаю, поэтому я не педик?

– Ну да.

– А как называются мужчины, которым нравятся другие мужчины, которые красятся и делают маникюр?

Ваня молчал, неотрывно глядя на Льва в зеркало заднего вида. Папа не мигая тоже в него смотрел. Я понимал это молчание: брату легче выдержать его холодный взгляд, чем выговорить в адрес Льва то жуткое слово, которым он так запросто обзывает Славу.

– Ну? – поторопил Лев.

Ваня опустил глаза.

– Не скажешь?

– Нет.

– А почему?

– Потому что ты нормальный.

Не отрывая взгляд от дороги, Лев сказал со вздохом:

– Нет, Ваня, говоря твоими словами, я тоже педик. Придется тебе как-то с этим жить.

Ваня, скинув ботинки, забрался с ногами на сиденье и обхватил руками колени. Грустно сообщил Льву:

– А я тебе не верю.

Лев только усмехнулся: мол, зачем я буду тебе врать?

Мы замолчали по-нехорошему. Ну как будто поссорились, хотя явно этого не случилось. Я время от времени непонимающе поглядывал на Ваню, тоскливо притаившегося у окошка. Хотелось бы мне посмотреть на ситуацию его глазами, чтобы понять: уже почти два года с нами, а все еще толком не осознаёт, где оказался.

Интересно, как он сам себе объясняет нашу семью?

Мы покидали остров через долгую, напряженную дорогу по льду. Меня мелко трясло, и, как бы я ни пытался скрыть свой мандраж, он был заметен и Ване, и Льву. Папа, сосредоточившись на дороге, вкрадчиво, почти усыпляюще повторял:

– Эту трассу проверяют работники МЧС. Каждый день. Если бы здесь нельзя было ехать, ее бы закрыли.

Меня не очень утешили слова о том, как кто-то что-то где-то проверяет в нашей стране. Можно подумать, это дает какие-то гарантии.

Успокаиваться я не хотел. Мне казалось, машина держится на этой тоненькой кромке льда только благодаря моему лихорадочному, тревожному наблюдению за нашим движением. Если я перестану дрожать и пущу ситуацию на самотек – мы рухнем, так диктовал мой липкий страх.

Поэтому я боялся без перерыва. И поэтому не случилось ничего плохого. Тогда я еще не знал, что опасаться нужно было не льда.

Ну а пока мы направлялись в Иркутск.

Чтобы посмотреть на российские города новыми глазами, нужно обязательно провести ночь в какой-нибудь глуши. После ночевки на Байкале я почувствовал себя в Иркутске как в раю. Там были гостиничные номера, а в гостиничных номерах был душ, после которого можно было поваляться на мягкой кровати, а потом спуститься на первый этаж в кафе, где красиво подают еду на стеклянных тарелках. Короче, я радовался цивилизации, как дикарь, впервые увидевший лампочку. Оказывается, не так уж и сложно полюбить провинциальную Россию.

Стоит выпасть из жизни на один день, и все – ты возвращаешься уже в какую-то другую реальность. В магазине и кафе нас попросили надеть медицинские маски. По новостям сообщили, что школьникам продлили каникулы, а взрослым устроили «нерабочую неделю» начиная с тридцатого марта. Для Льва это не имело никакого значения, но теперь мы не были привязаны к началу новой четверти. Мы гуляли по городу дольше, чем планировали, как бы оттягивая момент возвращения в новый мир.

Иркутск меня радовал: бредешь, бредешь по унылой серости, а потом – раз! – и попадаешь в исторический уголок с церковью, похожей на пряничный домик. Это было приятным открытием: я отчего-то думал, что у Сибири нет истории, сохранившейся в архитектуре. Казалось, до Советского Союза здесь были вечные снега.

Мы шли вдоль набережной, когда Лев, задумчиво рассматривая водную гладь Ангары (надо же, без единой льдинки), спросил у меня:

– Ты тоже считаешь, что красятся только педики?

Я напряженно выдохнул. Что-то мы зациклились на педиках.

– Ну не прям так… – уклончиво ответил я.

– А как ты считаешь?

– Просто не понимаю зачем. Если ты гей и ты красишься, то ты поддерживаешь стереотипы о геях. Зачем их поддерживать? Людей лишний раз раздражать.

– Мало ли, кого что раздражает, – пожал плечами Лев. – А если нравится?

Я сунул руки поглубже в карманы куртки и буркнул:

– Я ничего и не говорю. Нравится так нравится, мне-то что.

– Нет, ты много чего говоришь.

– Уже не говорю! – раздраженно ответил я. – Что ты меня допрашиваешь?

Лев неожиданно мягко сказал:

– Не злись. Я тебя понимаю.

– В смысле – понимаешь?

– Мне раньше тоже казалось, что это слишком. Я ему не разрешал. – Он виновато посмотрел на меня и добавил: – Еще в те времена, когда считал, что в отношениях можно кому-то что-то не разрешать.

Я хмуро глянул на него, уточняя:

– Не разрешал, потому что тебе казалось, что это слишком?

– Я говорил ему, что это опасно, – ответил Лев. – Но еще я думал о том, что если он накрашенный, а я иду рядом с ним, то это и меня… типа выдает. Что таким способом он подставляет не только себя, но и меня. А я не хотел, чтобы кто-то подумал, что я гей.

– Это логично, – согласился я.

– Нет, это тупо и трусливо, – резко возразил Лев. – И я не хочу, чтобы вы тоже такими были.

– Какими?

Я правда не понял, подумал, он имеет в виду «крашеными». Но он сказал:

– Тупыми и трусливыми.

Мне не нравился этот разговор – чем дольше он длился, тем неуютней становилось рядом со Львом. Даже Ваня, который обычно скакал кругами и без перерыва нес всякую чушь, шел позади нас, виновато притихнув.

Лев посмотрел на меня, затем обернулся на Ваню и предложил самое неожиданное, что можно было предложить:

– Пойдемте на маникюр.

– Чего? – удивился я.

– Куда? – не понял Ваня.

– Маникюр. Вон. – Он кивнул на салон красоты через дорогу, с розовой кричащей вывеской «Princess». Буквы были позолоченными и переливались на свету.

– Там для принцесс, – заметил я.

– Не вижу противоречия, – спокойно ответил Лев. Он хлопнул меня по плечу и поторопил Ваню: – Все, погнали.

– Я не хочу маникюр! – запротестовал тот.

– Я вообще-то тоже, – скромно добавил я.

– А я – хочу, – веско сказал Лев, поставив точку в разговоре.

Делать нечего, пришлось идти за ним. Мы с братом переглядывались, как бы общаясь без слов: «Он совсем поехал, да?» – «Ага».

Внутри все оказалось еще хуже, чем на вывеске. Настоящий домик Барби: много света, много зеркал, много страз, мало вкуса. Мы с Ваней, стараясь сделаться незаметными, сразу сели на диванчик, обтянутый розовой обивкой. На спинке диванчика были нашиты блестящие пуговицы, похожие на бриллианты. Ваня безуспешно попытался оторвать одну из них.

Девушка-администратор – тоже как из домика Барби, длинноногая, с крашеными белыми волосами – удивилась нашей компании. Вежливо улыбнувшись Льву, она поинтересовалась, чем ему помочь. Вопрос прозвучал с таким нескрываемым недоумением, что за ним явно читался другой, более честный: «А вы не заблудились?»

Лев сказал, что ему нужен маникюр, прямо сейчас.

– Вам? – уточнила девушка.

– Мне, – ответил Лев несколько оскорбленно.

Она, взяв себя в руки, закивала.

– У нас есть свободный мастер. – И крикнула в зал: – Кать, возьмешь мужчину на простой маникюр, без покрытия?

– С покрытием, – перебил ее Лев.

Девушка снова смутилась.

– С покрытием – это значит… ну… красить.

– Да, я знаю, что это значит.

Мы с Ваней сдавленно хихикали в кулаки. Не знаю, наверное, нервное.

Я думал, Катя тоже окажется похожей на Барби, но она выглядела как нормальный человек: женщина лет сорока, с короткой стрижкой, несколько уставшая, но зато без всякого этого липкого лоска. Ничуть не удивившись Льву, она сразу перешла к делу:

– Вам принести палитру с выбором цвета?

– Конечно, – ответил он с таким видом, как будто сто раз так делал.

– А можно будет посмотреть? – скромно спросил Ваня.

Лев обрадовался его вопросу.

– Да, супер, как раз поможешь.

Когда Катя вынесла палитру (такая коллекция цветных ногтей), мы с братом собрались вокруг маникюрного стола с видом знатоков ногтевого сервиса. Папа даже не стал смотреть на эту коллекцию, сразу передал ее Ване и сказал:

– Как эксперт по педикам, выбери мне самый педиковатый цвет.

Смутившись от такой прямой просьбы, я бросил виноватый взгляд на Катю, но ее, кажется, ничто не удивляло. Ваня охотно просмотрел каждый ноготь и наконец вынес решение.

– Этот.

Он выбрал самый-самый розовый цвет, который только можно было найти в палитре, так еще и с перламутровым отливом.

– Класс, делаем, – кивнул Лев, показав этот образец Кате.

Та неожиданно начала подсказывать:

– Можно еще стразы наклеить.

Лев снова повернулся к Ване.

– Как эксперт по педикам, ты считаешь, что нужны стразы?

– Сто процентов, – с серьезным видом ответил брат.

С разрешения Кати мы поставили стулья вокруг стола и начали внимательно следить за процессом. Сначала было скучно и однообразно: ничего не красили, только очень долго пилили и тыкали в каждый палец. Наверное, целый час так прошел, я успел заскучать и забыть, зачем мы вообще собрались в этом салоне. Но когда Катя потянулась к розовому флакончику, мы с Ваней тут же подобрались, жадно наблюдая за ее действиями.

Хорошо, что в зале больше никого не было. Представляю, сколько недовольства мы бы вызвали своими визгами.

А мы визжали. Сначала тоненько завизжал Ваня, когда на указательный палец Льва нанесли первый слой противно-розового лака. Брат пищал что-то типа:

– О боже, о боже, о боже!

Когда в ход пошел следующий палец, я не выдержал и тоже заверещал, но совсем нечленораздельно. Нас охватила какая-то странная, азартная радость, и мы были не в силах ее выдерживать.

– Охренеть, ты правда это делаешь… – завороженно выдыхал я, не отрывая взгляда от процесса.

И снова Ваня:

– О боже, о боже, о боже…

У него слезились глаза, и я не мог понять, плачет он или смеется.

Лев же был невозмутим, не обращая никакого внимания на наши эмоциональные всплески.

Когда Катя принесла стразы – маленькие блестящие камушки, – Ванин визг перешел в беззвучный. А может, наоборот, достиг такого ультразвука, что мы перестали его слышать и только видели, как он ошарашенно открывает рот.

Катя выложила стразы на правой руке – на указательном и безымянном пальце, а на левой – на среднем и мизинце. Пояснила:

– Если на каждом пальце, будет смотреться безвкусно…

В какой-то момент происходящее стало казаться мне сном с элементами фарса, карикатуры и абсурда: Лев делает кричаще-розовый маникюр, милая женщина средних лет пытается сделать его «со вкусом», и все это происходит, блин, в Иркутске! Мне вообще поверят, если я когда-нибудь захочу об этом рассказать?

Когда Катя закончила, Лев, растопырив пальцы, выставил руки вперед и спросил у Вани:

– Сколько педиков из десяти?

– Сто! – не задумываясь ответил брат.

– Отлично, – это Лев уже Кате сказал. Похвалил.

Когда папа расплачивался за маникюр с Барби-администратором, случился еще один сюрприз. Лев вдруг спросил у нее:

– А вы не знаете, где здесь поблизости можно сделать пирсинг?

Пока девушка объясняла ему про «пройдете прямо, потом налево, там такая дверь, будет вывеска…», мы с братом прыгали на одном месте от переизбытка чувств. Пирсинг? Серьезно?!

Едва мы оказались за порогом салона, как тут же накинулись на папу, почти одновременно заголосив:

– Что ты хочешь проколоть?!

– А что вы советуете? – Папа серьезно посмотрел на нас.

– Уши!

– Нос!

– Мозг!

– Всё!

Лев задумчиво спросил у Вани:

– Слушай, а какое ухо прокалывают педики – правое или левое?

Брат удивился вопросу.

– Я не знаю.

Папа цокнул.

– Тебя надо понизить, хреновый ты эксперт. – Махнув рукой, он сказал: – Ладно, проколю оба, чтоб наверняка. Кто-нибудь хочет за компанию?

Мы с Ваней синхронно замотали головами: нет. Но посмотреть, как это сделает Лев, конечно, очень хотелось.

– А что, боли боитесь? – усмехнулся Лев. – Вы что, не мужики?

– Мужики! – возмутился Ваня. – Я ничего не боюсь, просто не хочу.

– Просто ты трусишка, – задразнил его папа. – Маленький трусишка.

– Нет!

– Да.

– Нет!

– Тебе, наверное, слабо.

– Мне не слабо! – почти заплакал Ваня.

Лев, сдавшись, пожалел его:

– Ладно, ладно, только не плачь.

Вытирая злые слезы, Ваня зло выдохнул:

– Я и не плачу! И я не трусишка! Мне не слабо! Пойдем, где там это делают!

Папа, испугавшись, что перегнул палку, начал сдавать назад:

– Ваня, все нормально, ты не трусишка, можешь ничего не прокалывать, если не хочешь.

– Теперь хочу! Пойдем!

И он сердито зашагал впереди нас, повторяя под нос инструкцию администратора: прямо, прямо, прямо, потом налево…

Переглянувшись, мы со Львом пошли за ним. Папа сначала держал руки в карманах, а потом, спохватившись, вытащил их – лак и стразы тут же заблестели на солнце, привлекая внимание случайных прохожих.

Люди оборачивались, люди улыбались, люди недоумевали. Я думал, будет мучительно стыдно, или неловко, или страшно идти рядом с ним. Но было почему-то очень и очень гордо.

* * *

Дорога из салона красоты привела нас в тату-салон. Мы словно совершили перемещение из одной сказки в другую, из домика для Барби в пещеру для Кощея. В тесном полуподвальном помещении с низкими потолками несколько разукрашенных ребят со странными прическами набивали тату, делали пирсинг и валяли из волос дреды.

Лев уверенно сел на мягкую кушетку – как раз напротив девушки, демонстрирующей, как она достает одноразовую медицинскую иглу из стерильной упаковки. Игла оказалась полой внутри, выглядела массивно и больше напоминала сверло для дрели. Девушка вытащила ящик с одноразовыми инструментами, и стало еще страшнее – в ход пошли щипцы, по типу тех, какими стоматологи дергают зубы. Девушка объяснила, что это «зажим» и он блокирует сосуды с кровью, чтобы уменьшить кровотечение после. Ваня совсем поник и отошел в сторону, а в момент, когда игла прошла через мочку уха Льва, брат, зажмурившись, отвернулся. Отвернулся и уперся взглядом в парикмахерское кресло: на парня, чьи волосы скатывали в продолговатые куски грязи.

Ваня, забыв о своем страхе, протянул:

– Вау-у-у!

Льву в этот момент прокололи второе ухо и уже продевали небольшие серьги из хирургической стали. Я развернул Ваню за плечи и шутливо сказал:

– Все, можешь смотреть, кровь от стен отмыли.

Но брата уже не сильно интересовал пирсинг. Мельком оценив папино преображение, он тут же начал канючить:

– Я хочу такое! – и без стеснения ткнул пальцем в парня с грязными волосами.

– Дреды? – несколько устало уточнил Лев.

– Не знаю что это, но хочу! Это как у барабанщика!

Я поморщился, наблюдая, как «мастер по дредам» (у него так было написано на бейджике) катает волосы в руках.

– Это негигиенично, – заметил я.

Мне казалось, Лев скажет Ване то же самое, но папа провел рукой по волосам брата и несколько грустно заметил:

– Тебе не хватит длины.

В наш разговор вмешалась девушка-прокольщица-ушей. Она сказала:

– Можно сделать искусственные дреды из канеколона. Они безопасны и легко снимаются.

Ваня запружинил, как болванчик.

– Можно, можно, можно? – заумолял он, сцепив пальцы. – Ну пожалуйста!

– Можно, можно, можно, – в тон ему ответил Лев. – Все равно в школу не надо.

– Ну потом-то придется идти, – заметил я, несколько ошарашенный таким поворотом событий.

Лев ответил с несвойственной для себя легкомысленностью:

– Вот когда «потом» наступит, тогда об этом и подумаем.

У мастера по дредам тоже оказалась своя палитра: он вынес нам картонку с волосами, расположенными по кругу, – рядом с каждым образцом был закодирован цвет, а волосы можно было пощупать. Мы устроились на тесном диванчике возле входа и внимательнее рассмотрели образцы.

– Давай теперь я выберу цвет для тебя, – предложил Лев. – Вот этот.

Папа ткнул пальцем в суперрозовый образец под кодом F24–1. Все волосы нестандартных цветов обозначались буквой F и набором цифр. Лев сказал:

– У нас в медицине такими кодами психиатрические заболевания зашифрованы.

Ваня ответил, что выбранное Львом психиатрическое заболевание ему не подходит, и указал на F22 – темно-синий.

Папа с шутливой разочарованностью заметил:

– Это всего лишь два педика из десяти.

– Это вообще-то ноль педиков, – обиделся Ваня.

– Нет, два, – заспорил Лев. – Один – потому что это дреды, а нормальные мужики ходят бритыми под ноль пять, а второй – потому что ты выбираешь синий цвет, а не какой-нибудь скучный, типа русого.

Я поднял глаза на свою русую челку, постоянно спадающую на лицо, и поджал губы.

– Спасибо.

Ваня долго смотрел на Льва мокрыми глазами, потом сердито отдал ему палитру с образцами и, смахивая слезы, пробубнил:

– Тогда мне ничего не надо.

– Почему? – уточнил папа.

– Потому что я не педик.

– Значит, твоя классификация не работает?

– Не работает, – недовольно согласился Ваня.

– Тогда отмени ее, – предложил Лев.

– В смысле?

– Ты же ее сам придумал. Сам придумал – сам отмени. Если ничего лишнего не надумывать, можно обнаружить себя в мире, в котором не нужно ничего себе запрещать.

Ваня снова долгим взглядом посмотрел на Льва. Как мне показалось, нехорошим – будто вот-вот вскинется и опять скажет какую-нибудь обидную хрень. Но, мигнув, он вдруг смягчился, и его лицо расслабилось. Он деловито произнес:

– Тогда я отменяю.

– Отлично. Тогда никто не педик?

– Никто, – согласился Ваня.

– И Слава?

Брат замолчал, явно не желая вычеркивать Славу из этого списка. Но так хотелось синие волосы…

– И все равно Слава – гей, – сказал Ваня.

Лев кивнул, напоминая.

– Я тоже.

Брат пожал плечами.

– Ладно, если тебе так хочется.

Мы провели в салоне еще два часа – столько времени ушло на вплетение дредов в Ванины волосы. Льва угостили кофе, а меня – чаем, и мы по-светски пили из чашек на блюдечке, как два зануды-аристократа. Я смотрел на розовые блестящие ногти Льва и не испытывал никакого диссонанса со всем остальным его образом: казалось, так было всегда. Казалось, розовые ногти отлично сочетаются с берцами и рубашкой, как у лесоруба, – почему нет?

Время от времени он отвечал на Славины сообщения и каждый раз, читая их, улыбался как смущенный подросток. Странно, я так переживал, когда родители ругались, но теперь, глядя на эти милые переписки, испытывал тягостную тоску. И, кажется, зависть. Мне некому было написать о нашем путешествии – разве что Майло, но из-за разницы во времени он отвечал только на следующий день, и нормального разговора не получалось.

– Ты рассказал ему про ногти и пирсинг? – спросил я.

– Это сюрприз. – Лев загадочно улыбнулся.

– А Ванины дреды?

– Тоже сюрприз.

– Только у меня нет сюрприза, – вздохнул я.

– Ничего страшного, мы от тебя столько сюрпризов получаем, что не хватает только беременной одноклассницы. – Столкнувшись с моим удивленным взглядом, Лев поспешно добавил: – Я пошутил.

– Вам со мной сложно?

Теперь уже Лев удивился моему вопросу. Ответил, несколько смущаясь:

– Ну… Со всеми детьми бывает сложно.

– Всем со мной сложно, – заметил я.

Лев потянулся ко мне, словно хотел утешить и переубедить, но я отодвинулся, давая понять, что мне этого не нужно. Сказал:

– Все нормально. Я понимаю. Спросить хочу.

– О чем?

– Ты не против, если я… – Я сглотнул, подбирая слова. – Если я напишу книгу о нас?

– О нас?

– О нашей семье.

Лев растерялся.

– Зачем?

Мне вспомнились слова Ярика. И я ответил ими:

– Интересно, о чем может рассказать человек, который все время молчит.

Я ожидал, что Лев скажет «Нет» или еще хуже: «Нет, какое ты имеешь право превращать нашу жизнь в свои корявые тексты». Но он, подумав, сказал совсем другое:

– Я думаю, ты не должен у меня об этом спрашивать.

– Почему? – не понял я. – Это же тебя касается. И Славы. И Вани. Это… было бы не очень.

– Ну и каким писателем ты станешь, если, прежде чем что-то написать, будешь советоваться со всеми, достаточно ли ты этичный и правильный в своей идее? Дойдет до издания – тогда и поговорим, а писать можно о чем угодно и никого не спрашивать. Представь, если бы Набоков со всеми советовался насчет этичности.

Я легко вообразил, что мог услышать классик, начни он спрашивать у своих близких, стоит ли ему писать «Лолиту». Наверное, если бы Набоков жил в наши дни, его бы и сейчас принялись отговаривать от этой затеи, а уж тогда…

– Ладно, я напишу, – решительно произнес я.

– Напиши.

– И потом, если вдруг что – поговорим.

Под «если вдруг что» я имел в виду публикацию, конечно. Лев меня понял.

– Если вдруг что – поговорим.

Ваня, все это время подслушивавший наш разговор с соседнего кресла, неодобрительно фыркнул.

– Никто не будет читать эту книгу.

– Ты так думаешь?

– Ага. Книга будет о тебе, а ты ж зануда. И разве мемуары надо писать не после того, как состаришься до смерти?

Я пожал плечами, а сам подумал: если начать писать мемуары, когда состаришься до смерти, по-любому всё перепутаешь. На все будешь смотреть со своей стариковской высоты, называть настоящую боль ерундовой, потому что начнет казаться, что в четырнадцать ничего по-настоящему не болит. А я помню, что болит, и, самое главное, помню как.

По-моему, это такое предательство – вырасти и перестать понимать себя-подростка. Если это с тобой случилось, тебе лучше никогда не садиться за мемуары.

«Закрой глаза»

Переночевав в Иркутске, наутро мы поехали дальше: Лев с проколотыми ушами и розовыми ногтями, Ваня с синими дредами (он выбрал короткую длину и выглядел как Децл на старте своей карьеры) и я… Со мной ничего интересного не произошло, и от этого я чувствовал себя не в своей тарелке. Ну как будто со мной что-то не так, а не с ними.

В Красноярске я сдался. По примеру папы и брата отдал себя в руки бьюти-индустрии.

Мы прогуливались в сквере мимо памятника Сурикову, когда я сказал, что готов накраситься. Мое признание вызвало у Льва уважительное удивление. А великий художник со своего постамента посмотрел на меня несколько предосудительно. Так мне показалось.

Смутившись, я тут же начал оправдываться:

– Это ничего такого, многие мужчины красятся: Фредди Меркьюри, Дэвид Боуи, Элис Купер…

– Они все геи, – тут же встрял Ваня.

– Нет, неправда. Они рокеры.

– Если ты накрасишься как рокер, это не считается, – неожиданно заявил брат.

– В смысле «не считается»?

Вздохнув, Ваня вкрадчиво разъяснил:

– Ты что, не понял правила игры? Надо что-то сделать как педик. Ты должен накраситься как педик, а не как рокер, иначе не считается.

– Ты можешь накраситься как хочешь, – мягко добавил Лев.

Но Ваня зашикал на него:

– Нет, нет, нет! Не может! Он должен сделать что-то гейское!

Я начал злиться.

– Правила игры были в том, что не существует ничего «гейского».

– Тогда тем более! – обрадовался Ваня. – Сделай нормальный макияж, раз это не по-гейски.

Я устал от его писклявого напора и остановился. Ваня и Лев тоже остановились. Я посмотрел на брата, потом на папу – он негромко сказал:

– Делай что хочешь.

Я сделал. Я накрасился «как педик».

Мы не стали покупать косметику, поскольку я не был уверен, что когда-нибудь захочу повторить этот эксперимент. Я попытался записаться в салон на утро, на самую раннюю запись – в восемь утра, потому что выезжать нужно было рано, а ночевать с макияжем – плохая идея (так Лев сказал). Но попытка не удалась: утром наступало тридцатое марта и все на свете переставало работать. Пришлось наводить марафет с вечера, вместе с милой девочкой-визажисткой.

Я говорю «девочка», а не «девушка», потому что она выглядела как моя ровесница – маленького роста, хрупкая, с детской пухлостью в лице. Когда она наклонялась ко мне, ее длинные волосы (скучного, как сказал бы Лев, русого цвета) падали с плеч, и я чувствовал сладкий запах шампуня. В какой-то момент мне стало досадно, что мы познакомились при таких дурацких обстоятельствах.

– Губы подкрасить? – спрашивала она.

– Да, но не ярко, лучше блеском.

Она провела мягкой кисточкой по моим губам, и я виновато улыбнулся, пытаясь сказать глазами: «Слушай, я знаю, это странно выглядит, но все не то, чем кажется, я не гей, в смысле, не прям совсем уж гей, а ты красивая».

Я подумал: отличная была бы история знакомства. Мое воображение занесло меня очень далеко, на десять или даже пятнадцать лет вперед, в ту реальность, где у нас с этой незнакомкой семья и двое детей: мальчик и девочка. «Мама, как вы познакомились с папой?» – «О, это было в 2020 году, он пришел ко мне в салон делать макияж…» Не у каждых родителей есть такая история, а у нас бы была. Такая же трогательная и забавная, как история моих родителей.

– Готово.

Девушка отошла в сторону, и я увидел себя в зеркале: таким… таким похожим на Славу. Когда я объяснял, как меня накрасить, то придерживался Славиного образца: «Слегка подвести глаза, и вот тут, на щеках, чтоб блестело». Теперь я действительно блестел, угловатость черт лица сгладилась и даже поменялся взгляд – стал мягким, трогательным, нежным.

С этой нежностью я постарался посмотреть на девушку.

– Спасибо, – сказал я. – А можно ваш номер?

Она улыбнулась мне.

– Не за что. У меня есть парень.

Картинка счастливого брака тут же рассыпалась, а дети превратились в пепел. Не получилось красивой истории.

– Извините.

Я вышел к ресепшну, где меня дожидались Лев и Ваня. Папа сочувственно спросил:

– Отшила?

– Ага.

Все-то он видит.

Той ночью я спал как мертвый, но не в смысле, что хорошо, а в смысле неподвижно, на спине, скрестив руки на груди, – старался ничего не испортить. Утром обнаружил блеск на подушке, но в остальном макияж не пострадал. Я обрадовался: мне очень хотелось показать его Славе.

Наконец началась настоящая дорога домой. Оставалось десять часов пути, и Лев не собирался делать долгих остановок. Мы забрались в машину, и на этот раз все выглядели как надо: с косметикой, пирсингом, розовыми ногтями и крашеными волосами. Вроде бы ничего не забыли. Я то и дело воображал, как удивятся сотрудники ГАИ, если решат нас остановить. На их месте я бы побоялся связываться.

На подъезде к Кемерову Ваня начал засыпать и растягиваться через все заднее сиденье, вытесняя меня. Откинув его ноги, которые он попытался на меня сложить, я перебрался вперед, ко Льву.

– Можно так? – уточнил я.

Папа, быстро обернувшись назад, усмехнулся.

– Можно.

Я попил воды, поел печенья, почитал «Книжного вора» (меня быстро укачало), поиграл с папой в города. Мы, наверное, целый час играли, пока я не сказал:

– Ростов.

Потому что потом Лев сказал:

– Ванкувер.

– Ростов, – вяло пошутил я.

А Лев опять:

– Ванкувер.

Все сразу стало как-то не так, настроение потухло, и играть больше не хотелось. Я опять уткнулся в книгу, хоть меня и тошнило.

Я открыл навигатор в телефоне, чтобы время от времени проверять, сколько осталось ехать. На ближайшие часы это стало моим развлечением: следить, как передвигается маленький курсор по карте (это, значит, мы).

Я точно помню, что оставался один час двенадцать минут, когда я поднял глаза и увидел, как из-за фуры на встречную полосу выехал седан. К тому моменту наша машина уже поравнялась с фурой, и у водителя грязно-серой легковушки не оставалось времени на обгон. Даже если бы Лев начал тормозить, он бы все равно не успел.

Мы оказались зажаты: с одной стороны фура, с другой – кювет, прямо – какой-то придурок на большой скорости. Я начал лихорадочно соображать, как будто от моего решения что-то зависело: если свернуть в кювет, можно избежать столкновения, но, скорее всего, машина перевернется. Быстро оглянулся на Ваню, мирно спящего на заднем сиденье, – при перевороте он, не пристегнутый, пострадает больше всех.

Я снова повернулся вперед. «Лада» неслась прямо на нас. Прямо на нас, потому что тучный мужик за рулем рассчитывал проскочить между нашей машиной и фурой. Я видел, что Лев предпринял попытку потесниться, но толку не было: слишком узкая трасса, не хватало места, мы бы начали падать в кювет.

Папа вдруг сказал:

– Закрой глаза.

И прежде, чем я успел что-то понять, резко крутанул рулем.

Я это так долго рассказываю, что кажется, будто у нас была вечность на раздумывания. На самом деле было не больше тридцати секунд: все случилось в один момент. Лев повернул руль, и завизжали шины, а мир описал дугу перед моими глазами. Меня больно откинуло к двери, затем оглушило металлическими звуками: скрежет, звон, громыхающий стук. Кажется, был еще звук бьющегося стекла.

Я посмотрел вперед: через лобовое стекло проходила длинная трещина, а за ней, преломляясь, открывался вид на пшеничное поле: подмерзшие колосья безмятежно качались на ветру, словно не происходило ничего страшного. Сначала я не понял: как так получилось, что нас развернуло к полю? Потом, посмотрев направо, догадался: мы стоим поперек дороги.

Мне стало совершенно ясно, что случилось, и эта ясность прошлась по моему телу удушающим чувством страха, смешавшимся с тошнотой. Я задрожал, не решаясь посмотреть налево. Что я там увижу? И готов ли я к этому?

Не в силах заставить себя повернуться, я заплакал, совершенно забыв, что меня учили делать в чрезвычайных ситуациях. Я забыл, куда звонить, я забыл, как оказывать помощь, я забыл, что я старший брат.

Я про все забыл.

* * *

Удар пришелся на левый борт машины, где находилось водительское кресло. Дверь, как гармошка, прогнулась внутрь салона, прижав Льва к сиденью. Его лицо было наклонено к правому плечу, и к губам медленно подбиралась тонкая струйка крови. Я приподнялся в кресле, чтобы посмотреть, откуда она течет, и тут же рухнул обратно: вся левая половина лица зияла кроваво-алым, словно кто-то старательно плеснул на Льва краской, и теперь даже не разберешь, что случилось.

Я возобновлял в памяти события последней минуты. Мы ехали прямо. Машина выехала на встречку. Это должно было быть лобовое столкновение. Лев вывернул руль и принял удар на себя. Теперь я в порядке, а он…

Я снова опасливо посмотрел на папу. Пригляделся к грудной клетке, и мне показалось, что она не двигается. На заднем сиденье тишина – Ваня даже не пикнул.

Вот тогда меня и накрыло.

Судорожно вдыхая, я снова заплакал, чувствуя, как испуг переходит в панику, а слезы – в истерику. В мыслях вертелось: «Папа умер. Ваня тоже. Из-за меня». Конечно, из-за меня. Вот значит, как это происходит: смерть неожиданно открывает перед тобой двери. Думаешь, что бежишь от нее, а в итоге оказываешься близок как никогда. И хуже всего, смерти плевать, кто ты такой. Плевать, что ты отец и врач, плевать, что дома тебя ждут и очень любят. Ничто не имеет значения перед ее лицом.

Когда я беззвучно заныл, опустив голову на приборную панель, моей руки кто-то коснулся. Я вздрогнул, тут же перестав хныкать, и повернулся к папе: это он дотронулся до меня пальцами. Я изумленно посмотрел на его лицо, и он вымученно улыбнулся.

– Не паникуй, дыши глубже.

– Папа! – Я мигом подобрался. – Ты как?

– Да ничего. – Он провел пальцами по левой щеке, и они мигом окрасились в алый. Задумчиво посмотрев на них, Лев сказал: – Кажется, порезался.

– Ты ударился головой? – Это пугало меня больше всего, по примеру Вани я помнил, чем могут заканчиваться такие удары. – Откуда кровь?

– Осколки. – Лев одними глазами показал на разбитое боковое окно. – Кажется, бровь рассек.

– Хорошо, что не глаз, – сказал я с таким видом, как будто это было важнее всего, хотя уже успел мысленно всех перехоронить.

– Ты в порядке?

– Да, на мне ни царапины.

– А Ваня?

– Черт, Ваня.

Я быстро выскочил из машины, тут же почувствовав, как погорячился насчет «ни царапины». Грудную клетку и бок пронзила тупая боль, но сейчас было не до этого. Я открыл заднюю дверь и обнаружил Ваню лежащим на полу: под диваном, а не на диване, как было до столкновения.

– Ваня! – с плохо скрываемой паникой в голосе крикнул я.

– Только не дергай его, – сказал Лев, чуть повернувшись к нам. – И сильно не тряси.

Легонько потеребив брата за плечо, я как попугай начал повторять его имя нервным дрожащим голосом. Неожиданно он как ни в чем ни бывало открыл глаза и спросил самое дурацкое, что можно было спросить в той ситуации:

– Мы уже приехали?

Я выдохнул со злым облегчением.

– Да, наша остановочка! Ты чего меня пугаешь?

– В смысле, пугаю? – спросил Ваня, потянувшись. – А почему я на полу?

– Ты что, все это время спал?

– Ну я слышал какой-то бум, но потом снова закрыл глаза, – сонно ответил брат.

– Ты точно ничем не ударился? Голова нормально? – это Лев спрашивал. Голос у него был хриплый, и только тогда я заметил, что он тяжело дышит и делает длинные паузы между слов.

– Да, все нормально, – уверенно ответил Ваня, забираясь обратно на сиденье. – Ой, пап, хреново выглядишь…

Я посмотрел вперед, на «Ладу», которая в нас впечаталась: лобовое стекло пошло мелкими трещинками, за ними едва различимо угадывались лысая голова и пухлое лицо с закрытыми глазами. Больше никого в машине не было.

– Кажется, он в отключке или умер, – сообщил я Льву, кивнув на «Ладу».

Папа, вздохнув, покрутил головой из стороны в сторону: сначала посмотрел на мятую дверь, вжавшую его в сиденье, затем на кресло рядом с собой. Сказал, опершись левой рукой на руль:

– Сейчас попробую вылезти.

Но, подавшись в сторону, Лев тут же отпрянул назад, резко выдохнув. Я суетливо забрался в салон, обеспокоенно спросив:

– Что-то болит?

Папа кивнул, коротко констатировав:

– Не получится.

– Что делать?

Лев с пугающей быстротой побледнел, ресницы задрожали и потяжелели, вынуждая глаза закрыться – папа словно ускользал от меня. Из самых глубин памяти начали всплывать обрывки школьных уроков ОБЖ: потеря сознания – это плохо. Нельзя разрешать пострадавшему терять сознание.

– Папа! – Я вцепился Льву в плечо, чуть не плача. – Папа, пожалуйста, посмотри на меня!

Лев приоткрыл глаза, чуть-чуть. Сказал тихо, одними губами:

– Звони 112.

– Ты знаешь, где мы?

– Трасса называется «Сибирь», сорок девятый километр.

Дрожащими пальцами я вытащил телефон из кармана, обернулся на Ваню. Он притих на заднем сиденье, испуганно наблюдая за мной. Я сказал как можно строже:

– Садись на мое место и разговаривай с папой.

– О чем?

– О чем угодно. Спрашивай что-нибудь. Следи, чтобы отвечал. Не позволяй терять сознание, понял?

– Не дурак, – буркнул Ваня, выбираясь из салона, чтобы пересесть на мое место.

Я тоже вышел и для верности повторил почти по слогам:

– Ему. Нельзя. Терять. Сознание.

– Да что ты раскомандовался, – фыркнул Ваня.

Разозлившись, я схватил его одной рукой за грудки и хорошенько встряхнул. Так сильно, что даже пожалел: может, все-таки не стоило его дергать, а то мало ли – ударился и сам пока не понял, как сильно. С Ваней все может быть.

– Это очень серьезно, – сказал я, отпуская. – Вопрос жизни и смерти. Я не шучу.

Он напустил хмурую сырость на глаза, но спорить не стал, покорно залез в салон, и, отходя, я услышал его звонкий голосок, бесконечно повторяющий:

– Пап, пап, пап, пап, пап! Посмотри на меня! Пап, пап, пап!..

Сам я тем временем набрал 112. Потянулись длинные монотонные гудки – я отчего-то сразу подумал, что с первого раза не дозвонюсь. Когда через полминуты что-то щелкнуло в трубке, я обрадовался, решив, что мне ответили, но это был роботизированный голос автоответчика: «Пожалуйста, дождитесь ответа оператора». Я провисел на линии почти пять минут, и каждые тридцать секунд автоответчик просил меня ждать еще и еще.

А потом случилось чудо. Сначала раздалось три гудка, затем: «Ваш разговор записывается» – и наконец приглушенный мужской голос:

– Экстренная служба 112, оператор номер 240, что у вас случилось?

– Авария, – воодушевленно выдохнул я. Это потому, что долго ждал, – такая нелепая веселость в голосе.

– Где произошла авария?

– Трасса «Сибирь», сорок девятый километр.

– Есть ли пострадавшие?

– Да. – Я усиленно закивал, как будто оператор мог это заметить. – Как минимум двое.

– Может быть больше?

Я нервно заговорил:

– Я не знаю, здесь я и мой брат, но мы вроде ничего. – Решив, что говорю лишнее, я принялся оправдываться: – Простите, мне шестнадцать лет, и я еще никогда не звонил в 112.

– В аварии пострадали ваши родители?

Я замолчал, сбитый с толку его вопросом. Что говорить? Что говорить-то?!

– Алло? – вопросительно раздалось в трубке.

– Алло… Я… Э‐э-э…

– В аварии пострадали ваши родители? – повторил голос.

В голове у меня пронеслась та фраза автоответчика, последовавшая за тремя гудками: «Ваш разговор записывается».

– Да, – ответил я как можно тише. Как будто чем тише я это скажу, тем легче потом будет доказать, что я имел в виду что-то другое.

– Есть ли угроза возгорания?

– Нет, – неуверенно ответил я. Еще чего не хватало, блин. – Наверное, нет.

– К вам направлен наряд ДПС и две бригады скорой помощи. Ожидайте.

И оператор 240 повесил трубку.

Я переживал, что так растерялся из-за вопроса про родителей (не будет ли теперь проблем?), но мысленно утешал сам себя: не направят же к нам наряд сотрудников из службы опеки, чтобы убедиться, что я не называл своим отцом не своего отца.

Я вернулся к машине, переживая, как бы Ваня не пустил ситуацию на самотек. Но, заглянув в салон, обнаружил, что ко Льву вернулся человеческий цвет кожи, а Ваня любезно предоставил ему воды и влажные салфетки. Папа, глядя в зеркало заднего вида, пытался оттереть кровь с лица.

– К нам едут скорая и полиция, – сообщил я.

Лев кивнул и бросил оценивающий взгляд на свои руки – сейчас они были в крови. Спросил:

– Как думаете, им понравится мой маникюр?

Мы с Ваней вяло посмеялись. Лев, явно пытаясь разрядить атмосферу, сказал мне:

– У тебя блеск для губ размазался.

Я провел рукой по губам, оставляя на тыльной стороне ладони блестящий след. С грустью вспомнил, как пытался аккуратно спать, чтобы показать макияж Славе, – и что теперь?

Первым на место аварии прибыл наряд ДПС – сразу две патрульные машины с мигалками. Трое мужчин оценивающе посмотрели на наше столкновение и сказали друг другу:

– Зажат?

– Зажат.

– Зажат.

Потом один из них, самый молодой и высокий, спросил у меня:

– В какой ваш отец?

Я указал на нашу машину, предчувствуя неприятности от этого вот «ваш отец».

– Он может выйти через пассажирскую дверь?

Я помотал головой.

– Нет, ему больно двигаться.

Гаишники опять начали переговариваться друг с другом:

– Надо тянуть?

– Надо тянуть.

– Надо тянуть.

– Но сначала фотографировать.

– Да, сначала фотографировать.

Они долго щелкали на телефоны аварию с разных ракурсов: сбоку, с другого боку, сверху, вблизи, далеко, крупным планом, детально – ну просто как фэшн-фотографы. Длилась фотосессия до самого приезда скорой.

Потом они достали торс с крюком, прицепили его одной стороной к «Ладе», а другой – к патрульной машине и оттянули «Ладу» в сторону, освобождая проход к водительской двери. Врач скорой помощи – мужчина средних лет – тем временем опрашивал нас с Ваней:

– Не болит ничего? Точно? Не ударялись головой? Точно? Ну все равно в больницу поедете, надо осмотреть.

Дверь машины заклинило – не получалось открыть ни снаружи, ни изнутри. Гаишники отжали ее ломом, предоставляя санитарам доступ ко Льву. Двое крупных парней, положив носилки на асфальт, тут же склонились над машиной.

– Вы сможете сами выйти или вам помочь?

В следующую минуту я возненавидел их за этот вопрос. Какого черта вообще надо было спрашивать?

Лев, конечно же, с гордым видом прохрипел:

– Я сам.

Шире раскрыв дверь, он поставил на асфальт сначала одну ногу, потом вторую. Немного посидел, прислушиваясь к себе. Затем одним рывком поднялся на ноги, придерживаясь за дверь.

Я внутренне ликовал: если он может сам передвигаться, значит, не все так плохо! Ну, может, пара ушибов, но это ведь…

Я не успел додумать мысль. Потому что Лев, схватившись за грудную клетку, начал кашлять, и изо рта у него полилась кровь. Мы с Ваней испуганно охнули, вжавшись в машину скорой помощи. Я почувствовал, как брат схватил мою руку и прижал к себе. Папа отвернулся от нас, но, закачавшись, начал падать. Санитары мягко поймали его, опуская на носилки, и папа снова закашлялся сильнее.

Врач принялся материть санитаров: мол, совсем, что ли, с головой не дружите, зачем надо было спрашивать, надо было брать и нести. Те виновато отпирались:

– Так он врач же…

– Мы думали, врачу виднее…

Я удивился: откуда они знают, кем Лев работает? Но это удивление было мелким, фоновым: из всего, что происходило, это было самым неважным.

– Ладно, пацаны, быстро залетайте, – это врач нам сказал. – Ехать надо.

Мы запрыгнули в машину следом за Львом. Я отметил, что машина была желтой – почти такая же, как в Канаде у Вани. Реанимационная.

В кабине находились еще два молодых парня-фельдшера, они суетились над Львом, проверяли насыщение крови кислородом и ставили капельницу. Папа лежал как будто без сознания.

– У него кашель с кровью, – негромко сообщил я, словно подсказать пытался.

– Да, – коротко ответил мне врач.

– Почему?

– Скорее всего, травма грудной клетки. Скорее всего, перелом ребер. Скорее всего, осколками костей проткнул легкое – дергаться не надо было. А может, гемоторакс. А может быть, и то и другое…

Я уже пожалел, что спросил. Чем дольше он перечислял, тем сильнее я начинал нервничать.

– Но все будет нормально? – жалобно уточнил я.

Мне только и нужно было, чтобы он ответил: «Да». Пускай это была бы ложь, я бы ею утешился хоть на минутку.

– Посмотрим, – ответил врач. – Посмотрим…

Подвинувшись к папе, я опустил голову, прижался левой щекой к его плечу. Протянул руку к пальцам с розовыми ногтями, с грустью отмечая, что на безымянном отклеились стразы, да и на указательном еле держатся. Это была такая неуместная мысль, но в ту минуту под тревожный вой сирен только ее мне и хотелось думать.

Таковы правила

Задрав голову, я рассматривал окна пятого этажа: если хорошенько напрячь зрение, можно было увидеть знакомые бамбуковые ролл-шторы и заварочный чайник, блестевший на подоконнике. Хотя теперь мне кажется, я это все выдумал: ничего там не было видно, уж точно не чайник. Мне, наверное, просто хотелось зацепиться за что-то «свое», понятное и родное посреди наступившего хаоса. Вот хотя бы за квартиру Льва, ставшую символом разъединения нашей семьи.

Теперь я вспоминал, как разглядывал с высоты территорию больницы, как забавлялся с игрушечного вида машинок скорой помощи, не представляя, что через месяц подобная привезет меня. И теперь уже я, размером с букашку, буду смотреть снизу вверх на пятый этаж.

Вздохнув, я оторвал взгляд от дома и вытащил из кармана мобильник. Оттягивать этот разговор дальше стало уже невозможным. Нажав на значок телефонной трубки, я выбрал Славу из списка быстрого набора и стал ждать.

Через два длинных гудка (надо же, гораздо быстрее, чем звонить в службу спасения) из динамиков послышался спокойный голос Славы:

– Да, Мики?

Всю дорогу до больницы я прокручивал начало этого разговора. Мне было ясно, что такие новости требуется сообщать как можно мягче, бережней. Не драматизировать. Не наводить панику. Не преувеличивать.

И я сказал:

– Пап, ты только не волнуйся.

Что ж, хуже начать было нельзя. Если вы хотите, чтобы кто-то не волновался, ни за что не говорите: «Ты только не волнуйся».

Конечно, Слава тут же поменялся в интонациях.

– Что случилось?

Блин. Я выдохнул.

– Мы попали в аварию, – и быстрее, чем Слава что-нибудь надумает, добавил: – Все живы.

Папа, кажется, несколько расслабился.

– Вы в порядке?

– Да, в целом… да.

Я зажмурился, проклиная себя: ну что я несу? Открыв глаза, проговорил:

– Нет, на самом деле нет. Лев не в порядке.

– А вы с Ваней?

– Я нормально. Ваня, наверное, тоже. Его без тебя не могут осмотреть, говорят, нужно твое присутствие. Но он говорит, с ним все хорошо.

– В какой вы больнице?

– В областной. Ты приедешь?

– Я уже собираюсь, – глухо произнес Слава, и я услышал шорохи в трубке. Потом его голос снова стал близко: – Что со Львом?

– Врач на скорой говорил, что, может быть, перелом ребер.

Я старался давать информацию дозированно, избегая пугающих ответов про осколки, пронзившие легкое, и кашель с кровью.

– Почему «может быть»? – спросил Слава. Как мне показалось, несколько нервно. – Если вы уже в больнице, они что, точно не могут сказать?

– Я не знаю, меня туда не пускают, ничего мне не сообщают, – быстро заговорил я и понял, что звучу плаксиво. – Папа, мне кажется, я наделал проблем.

– Каких проблем? – со вздохом спросил Слава.

– Больших.

– Господи, объясни нормально, я и так на пределе.

Я сбивчиво затараторил:

– Я сказал полиции и скорой, что Лев – наш папа. Точнее, им так передали, наверное, потому что сначала я сказал так по номеру 112, а там разговор записывался! К нам приехала реанимационная бригада, и там был врач-реаниматолог, и он сказал, что знает Льва, и, когда мы уже ехали, он такой говорит: «Я не знал, что у Льва есть дети». Я ему ничего не ответил, потому что испугался, а он сам такой говорит: «Родители, наверное, в разводе?» И я сказал: «Да»! Потому что я не знал, что еще сказать, я был в таком стрессе, у меня не получалось нормально думать…

– Мики, спокойно, – попросил Слава. – Говори медленней.

– Ладно, прости… Нас привезли сюда, в его больницу, и разделили по корпусам: нас с Ваней отправили в девятый, потому что он детский, а папу отправили в пятый, потому что там… я не знаю, что там. Короче, меня осмотрели, сделали рентген, потому что у меня, кстати, огромный синяк на все тело, я тебе потом покажу, ладно, неважно, со мной все хорошо. А Ваню они не могут осмотреть, говорят, надо согласие родителей. И там какая-то женщина, врач или медсестра, не знаю, она спросила, мол, вас же с отцом привезли? Я уже молчал, потому что не знал, как выкручиваться. Ну она говорит: «Он сейчас не в лучшем состоянии, чтобы что-то подписывать, может, лучше маме позвоните, чтобы она приехала?»

Я резко замолчал, потому что у меня закончилось дыхание в легких. Кажется, я опять тараторил.

– И что дальше? – уточнил Слава. Я плохо разбирал его слова из-за гула проезжей части – видимо, он уже был в пути.

– Ничего, – просто ответил я. – Дальше я позвонил тебе.

– А почему со скорой общался ты? Они что, напрямую со Львом не могли поговорить?

Я молчал, прямо как перед медиками, допрашивающими меня насчет отца.

– Мики? – снова раздалось в трубке.

– Да, – хрипло ответил я.

– Что со Львом?

– Ничего, пап. Приезжай.

– Я еду, но ты меня пугаешь.

Я вдруг ощутил острую несправедливость от своего одиночества, от того, как остался сам по себе с этим удушающим страхом, с неопределенностью, с предчувствием неотвратимой беды. И, эгоистично таща Славу за собой, я сказал как есть:

– Я не знаю, что с ним. Он кашлял кровью и постоянно вырубался. Больше я ничего не знаю.

– Ладно, – глухо произнес Слава. – Я еду.

Он сразу же отключил вызов, снова оставляя меня одного.

Я дожидался Славу на крыльце, на ступеньках. Сначала хотел вернуться в отделение, к брату, но передумал, меня раздражала Ванина беспечная веселость: он бегал по коридорам, съезжал на животе по перилам и пререкался с санитарками и медсестрами. В общем, вел себя так, словно не нашего отца в тяжелом состоянии доставили в соседний корпус. Мне казалось, если я поднимусь обратно, то со злости надеру ему дреды.

Папа подъехал на такси сразу к детскому корпусу. Не знаю, как бы выглядел я, получив внезапное сообщение об аварии с просьбой срочно ехать в больницу, но Слава выглядел великолепно: спокойный, невозмутимый, ни одним мускулом на лице не выдающий своего напряжения. Короче, где-то на генетическом уровне в нашем роду заложена феноменальная стрессоустойчивость, и, к сожалению, она мне не передалась.

Я поднялся со ступенек, чтобы обнять его. Слава на мгновение замер передо мной, спросил:

– Ты что, накрашен?.. Ладно, потом. – Быстро обхватив меня за плечи, сразу же отпустил, поторапливая: – Пойдем.

Я привел Славу на третий этаж, в отделение детской травматологии. Ваня радостно налетел на нас из-за поворота, чуть не сбив меня с ног.

– О, привет! – легкомысленно прощебетал он.

Слава, оценивающе оглядев Ванину прическу, сказал:

– У меня очень много вопросов к вам обоим. Жаль, что сейчас не до них.

Ваня глупо хохотнул.

– Это ты еще папу не видел, он вообще пол сменил. – Почувствовав неуместность своей шутки, брат, стушевавшись, печально добавил: – И легкое ребром проткнул.

– Это не точно! – поспешно добавил я, чтобы не сильно пугать Славу.

Но он не пугался, по крайней мере внешне. Оставил куртку в гардеробе и прошел к регистратуре. Только тогда я заметил, как непривычно сдержанно он одет: джинсы без дырок, темная однотонная футболка. С грустью мне подумалось, что это специально: этакий спектакль «нормальности», чтобы достоверно отпереться от той якобы чуши, что я здесь наговорил.

– Мой ребенок попал в аварию, меня вызвали на осмотр, – вежливо сообщил Слава пожилой женщине на регистратуре.

Та, отложив надкушенное яблоко, удивленно на него посмотрела.

– Так вроде говорили, что мама должна приехать.

– Мамы нет.

– А отец разве не… – она не договорила, видимо, не в силах подобрать нужных слов.

– Просто проверьте мои документы и покажите, где расписаться, – раздраженно ответил Слава.

Вот как все просто: уверенная холодно-раздражительная интонация, и другим уже не хочется задавать тебе лишних вопросов. Этому мастерству я еще не научился, особенно со взрослыми. Мямлил и экал как дурак, а Славе теперь разгребать.

У Вани тоже не нашли ни видимых, ни невидимых (на рентгене, значит) повреждений, но Слава потребовал сделать ему МРТ, сославшись на печальный опыт битья головой о футбольные ворота.

Процедура проведения МРТ – долгая тема, минут двадцать длится сама по себе, а если еще и очередь (в государственных больницах без этого никак), то целый час можно потратить. Тогда, в темном коридоре с оранжевыми стенами, я и заметил, как у Славы начали сдавать нервы. Он начал поглядывать на время, включать и выключать экран телефона, тяжело вдыхать и выдыхать.

Сочувственно посмотрев в его сторону, я предложил:

– Иди к папе, я подожду здесь и заберу снимок.

Слава отмахнулся.

– Я подожду.

– Ты, наверное, больше не понадобишься.

– Если я уйду, они на вас с вопросами налетят. Я подожду.

Опустив голову, я негромко произнес:

– Мне жаль.

– Ты о чем?

– Ну… что, кроме всего прочего, приходится думать еще и об этом. Прости, что я… облажался.

– Ты не облажался. Ты молодец. – Наклонившись, Слава чмокнул мою макушку.

И мы продолжили ждать.

Ванин черепок действительно не пострадал – медики сказали, что спящим людям в авариях всегда везет. А я подумал: «Да дело не в этом». Весь удар железной махины, летевшей на огромной скорости, пришелся на Льва.

Получив снимок и заключения, мы поспешили в соседний, пятый корпус. Я ощущал сдержанную радость от того, как легко мы вырвались из детского отделения, избежав лишних вопросов. Я думал, все вопросы к нашей семье могли возникнуть только на этапе обследования Вани, но не тут-то было. Настоящее мотание нервов началось во «взрослом» отделении.

За стойкой регистратуры сидела точно такая же бабушка, как и в детском отделении, – я вообще разницы не уловил, такие же красные губы, такие же большие очки с выпуклыми диоптриями. Представил, что это один и тот же человек, перебегающий из корпуса в корпус следом за нами. Женщина растерянно смотрела на нас из-под толстых стекол – было заметно, как она пытается сфокусировать взгляд.

Слава назвал имя Льва, спросил, есть ли такой пациент у них в отделении.

Регистраторша, стуча указательным пальцем по клавиатуре, целую вечность набирала данные Льва в компьютере. Наконец сказала:

– Да, в девятой палате.

– В обычном отделении? – уточнил Слава. – Не в реанимации?

Она покивала.

– В обычном, у нас.

Было заметно, как Слава, выдохнув, резко расслабился.

– Как я могу к нему попасть?

– А кем вы ему приходитесь?

– Другом, – не сразу ответил папа.

– Тогда никак, – как ни в чем ни бывало ответила бабуля.

– Почему? У вас тут написано, что посещения до семи часов, – и Слава ткнул в бумажку, закрепленную на стене рядом со стойкой.

– Это по старым правилам.

– А по новым как?

– А по новым у нас карантин по ковиду. Посещение только для близких родственников.

– Близкие – это кто?

– Супруги, дети, родители.

– Мы супруги, – внезапно сказал Слава. И улыбнулся – видимо, на всякий случай, чтобы иметь возможность отшутиться.

Не дрогнув ни одной морщиной, бабуля казенным голосом произнесла:

– Молодой человек, у меня дел полно, мне не до ваших шуток.

Слава, перестав улыбаться, перегнулся через стойку и негромко, но вкрадчиво заговорил:

– Понимаете, у него никого, кроме меня, в этом городе нет. Никого ближе. Пожалуйста, войдите в положение. Ну что вы, не человек, что ли?

– Таковы правила, – механически ответила женщина.

Слава, выпрямившись, бесцветно проговорил:

– Ясно. Я могу хотя бы узнать, что с ним?

– Это конфиденциальная информация. Она есть только у лечащего врача.

– А кто его лечащий врач?

– Это конфиденциальная информация.

Слава начал раздражаться.

– Вы что, издеваетесь?

– Нет, – спокойно отвечала женщина. – Но информация о пациенте не может быть разглашена посторонним.

На слове «посторонний» у Славы дрогнули мышцы вокруг глаза. Мне было его жаль, но в то же время у меня не получалось злиться на эту механизированную бабушку: в ее глазах мы и правда выглядели как посторонние. Наверное, она действовала по протоколу – что уж поделать, если он такой?

Слава уже отходил от стойки регистрации, когда рядом остановилась высокая женщина в белом халате – такая уже взрослая, лет за сорок, но очень красивая. Я таких красивых дам раньше только в кино видел: выраженные скулы, холодный, несколько надменный взгляд темных глаз, полуулыбка-полуухмылка – наверное, она и сама понимала, насколько хороша. Не удержавшись, я подался вперед и глянул на бейджик: «Ольга Генриховна. Главный врач».

Она окликнула Славу по имени:

– Это вы Вячеслав?

Он, замедлив шаг, обернулся к ней.

– Я.

Ольга Генриховна перевела взгляд на регистраторшу, и та заметно съежилась, втянув голову в плечи.

– Почему не пускаете? – холодно уточнила главный врач.

– Так это же… Не положено… Карантин, сказали.

– Лев Маркович здесь уже больше десяти лет работает, можно было бы и проявить уважение к нашему врачу. – С этими словами она мило улыбнулась, но регистраторше стало только страшнее.

– Так я это… Я и не признала сначала.

– Понимаю, – кивнула Ольга Генриховна. – Распространенное имя. – Она снова посмотрела на Славу, затем на нас с Ваней, притаившихся за его плечом. – Молодого человека пропускать вместе с детьми. Не только сегодня, в любой другой день, Гале тоже передай. Под мою личную ответственность, ясно?

Регистраторша согласно закивала, от чего толстая оправа тут же съехала на нос. Мне отчего-то стало ее жаль.

Ольга Генриховна, повернувшись к Славе, неожиданно мягко заговорила приглушенным голосом:

– Лев Маркович в согласии на лечение указал вас в качестве лица, которому могут быть переданы медицинские сведения. Сегодня лучше воздержаться от посещения, но о состоянии пациента и деталях лечения можно уточнить у лечащего врача. Григорий Викторович обычно в ординаторской, в конце коридора направо.

Слава очень долго смотрел ей в глаза, прежде чем произнести почти шепотом:

– Спасибо.

Я думал, вот сейчас что-то случится, какое-то объяснение такого великодушия. Ну, мол, «Лев Маркович спас моего брата десять лет назад» или «Вообще-то я сама лесбиянка» – короче, я ожидал от нее благодарности, солидарности или типа того. Но она ничего такого не сказала. Она просто спросила:

– Дети в порядке?

– Да, – кивнул Слава.

– Это самое главное.

Улыбнувшись, она обошла нас и, грозно стуча каблуками, зашагала по коридору – почти модельной, подиумной походкой.

Я завороженно смотрел ей вслед: вот это женщина!

Отделение услуг по знакомству с главным врачом

Не расстегивая пуговицы, я стянул рубашку через голову и подошел к зеркалу, закрепленному на дверце шкафа. В полумраке комнаты можно было разглядеть, как от левого плеча к правому боку, пересекая грудную клетку, простирается темно-фиолетовое космическое пространство с лопнувшими капиллярами-галактиками и желто-зелеными вкраплениями звезд. Местами космос обрывался, оставляя сгустки межзвездного вещества на животе и левом боку. Ощупывая себя, я давил пальцами на эти участки, и они на секунду белели, а потом медленно возвращали себе прежние космические оттенки.

В комнату заглянул Слава.

– Ох, выглядит жутковато.

Я почти обиделся за свой синяк.

– Вообще-то красиво!

Уязвленный этой оценкой, я смущенно надел домашнюю футболку с изображением корги на груди. Спросил:

– Как папа?

– Нормально. Гемоторакс.

– Звучит не очень нормально.

– Прогноз хороший.

Слава, прислонившись к косяку, добавил:

– Я съездил на спецстоянку, посмотрел на машину.

– А куда ее забрали?

– Гаишники эвакуировали к себе, «приобщили к делу».

– Ясно.

Помолчав, Слава спросил:

– Как так получилось?

– Что именно?

– Почему в бок?

Я тоже помолчал, прежде чем ответить.

– Из-за меня, наверное.

– Из-за тебя?

– Папа вывернул руль в последний момент. Наверное, подумал, что при лобовом столкновении я пострадаю сильнее.

– Мне кажется, он ничего не успел подумать.

Я согласился:

– Да, там было не до расчетов. – Низко опустив голову, я, теребя подол футболки, быстро заговорил: – Пап, ты только не думай, что он в чем-то виноват, там вообще ничего нельзя было сделать, правда, тот придурок на «Ладе» выскочил из-за фуры, а дорога узкая…

Я резко замолчал, когда почувствовал, как Слава мягко взял мое лицо в свои ладони, вынуждая поднять голову. Провел большими пальцами под глазами, и тогда я понял, что снова постыдно расплакался, даже сам не заметил как.

– Я знаю, что он не виноват, – шепотом произнес Слава.

Отпустив меня, он взглянул на свои пальцы и, слегка улыбнувшись, заметил:

– Блестки.

Я провел костяшками пальцев по щекам, смахивая слезы, и тоже оставил на руках блестящие мокрые разводы.

– Да уже все, – буркнул я. – Все размазалось…

Пройдя в комнату, Слава с некоторой вымученной бодростью спросил:

– Ну, расскажете, что за преображения с вами случились?

Ваня, услышав вопрос, прибежал из кухни с надкушенным печеньем в руках и, рассыпая крошки на моей, блин, кровати, начал сбивчиво рассказывать Славе о салонах красоты Иркутска, своей теории о педиках, «гейских штучках» и еще: «Вот ты, Слава, ничего нормального делать не умеешь, только красишься». Чем дольше я его слушал, тем сильнее в меня заползала стыдливая неловкость: казалось, брат вообще ничего не понял из того, что пытался донести до него Лев.

Но Слава, слушая Ваню, искренне смеялся над его рассуждениями о косметике, степени «гейства» и над фразой: «Никогда не видел никого более педиковатого, чем ты, но это ничего страшного». В смысле, Слава смеялся не над ним, а вместе с ним, будто бы даже над собой. Как будто ему все это было вообще не обидно.

Когда повествование дошло до розовых ногтей со стразами, Ваня с философским видом изрек:

– И тогда я понял, что неважно, как человек выглядит и что умеет…

Я, удивленный таким выводом, готов был похвалить брата, но не тут-то было.

– …Даже если он умеет пользоваться отверткой, он все равно может быть педиком и красить ногти, – закончил свою мысль Ваня.

Слава, улыбнувшись, поправил его:

– Геем.

– Я это и имел в виду, – согласился брат и, вскочив с моей кровати, снова удрал на кухню.

Я вздохнул, глядя ему вслед.

– До него, похоже, трудно доходит.

Слава неожиданно возразил:

– До него все нормально дошло.

– Вообще-то он тебя оскорбляет.

Папа пожал плечами.

– Я так не думаю. Мне кажется, у него просто недостаток терминологии – в той среде, откуда он вышел, грубые слова становятся привычными. Мне важнее не что он говорит, а как. В нем нет злобы.

Хотя напрямую Слава ни в чем меня не обвинил, я услышал мягкий укор в его словах: мол, вот твой брат, бедный мальчик из детского дома, говорит «педик» от незнания, а ты, счастливый благополучный ребенок, которому мы всё дали, называешь нас так от злости. Ай-яй-яй.

Может, Слава ничего такого и не имел в виду. Может, я сам себе додумал эту вину. Но, обидевшись на собственные домыслы, я буркнул:

– Хочу спать.

Как бы намекая, чтобы он ушел.

Пожелав мне спокойной ночи, Слава, уже стоя в дверном проеме, спросил:

– Пойдешь завтра со мной ко Льву?

– Конечно.

– Я тоже пойду! – выкрикнул Ваня из другой комнаты.

Несмотря на жуткую усталость, я долго не мог уснуть и ворочался еще несколько часов – до тех пор пока не пришла Сэм. Поправ все существующие запреты, она, поскуливая, залезла на мою кровать и устроилась в ногах. Я сел, потрепал ее за ухом.

– Скучаешь по Льву? – шепотом спросил я.

Сэм ответила мне коротким, но пронзительным лаем.

– Я тоже.

Я не стал сгонять ее с кровати и, устроившись поудобней, наконец-то заснул.

На следующий день в регистратуре сидела та же самая бабуля. Заметив нас еще у лестницы, она сразу же суетливо привстала, и я опять ощутил легкое чувство жалости к ней. Поздоровавшись с нами, она извиняющимся тоном заговорила:

– Я вчера вам сказала, что Лев Маркович в девятой палате, но его, оказывается, Григорий Викторович потом перевел, а я не знала, у меня в базе не сразу отразилось, простите, пожалуйста…

Мне стало неловко, что она так трясется перед нами, как перед важными шишками. Я не люблю, когда кто-то заставляет другого человека чувствовать себя таким крошечным и незначительным, и особенно не люблю, если этот «кто-то» – я.

Славе тоже не понравились эти ощущения. Он успокаивающе заговорил:

– Все в порядке, мы все понимаем. В какой он палате теперь?

– Первая палата за поворотом, в той стороне коридора.

Поблагодарив, мы поулыбались и еще раз повторили, что все в порядке.

«В той стороне коридора за поворотом» была дверь с закрепленной табличкой «Отделение платных услуг». Не успел я поинтересоваться у Славы, за что мы платили, как Ваня с нескрываемой иронией в голосе заметил:

– Отделение услуг по знакомству с главным врачом.

В платном крыле коридора все выглядело иначе. Не то чтобы стильно или красиво, но с претензией на это: мягкие диваны в зоне отдыха, пушистый ковер с длинным ворсом (когда-то он был белым), большие окна с широкими подоконниками и очень много света. В палату Льва вела широкая дверь из белого пластика. Слава нажал на металлическую ручку, и та легко поддалась, открывая нам вход в просторную светлую комнату.

Первое, что бросилось в глаза: огромный плазменный телик в углу под потолком. Затем: незнакомый мне цветок в горшке на подоконнике, кресло с фигурными подлокотниками, сделанное под старину, и журнальный столик. Потом наконец Лев.

При виде нас он попытался приподняться с постели, но у него не очень-то получалось: морщась от боли, он падал обратно на подушку.

– Только не дергайся, пожалуйста, – попросил Слава вместо приветствия.

Но всех удивил Ваня. Подойдя к кровати, он нащупал под ней какой-то мудреный механизм, нажал на кнопку, и изголовье, протяжно зашумев, приподнялось вверх, приводя Льва в сидячее положение.

– У меня похожая была в Канаде, – с важным видом сообщил Ваня.

– Спасибо, – ответил Лев. – Я забыл, что у меня тут особые технологии.

Слава, остановившись у подножья кровати, опустил руки на спинку и, улыбнувшись, заметил:

– Сильно же ты запал в душу Ольге Генриховне.

– Да, кстати, – заинтересовался я. – У этой симпатии есть какая-то предыстория?

Теперь, когда я собрался писать новую книгу, мне были интересны предыстории почти любых событий.

Лев, пытаясь найти удобное положение на своей чудо-кровати, не слишком охотно ответил:

– Думаю, она просто благодарна.

– За что?

– Лет семь назад, тогда она еще не была главврачом, я пустил ее к какой-то девушке в реанимацию, не задав ни одного вопроса. Думаю, она посчитала, что теперь ее очередь ни о чем не спрашивать.

Значит, все-таки солидарность.

Я хотел разузнать, что случилось с девушкой, кто она была, спас ли ее Лев и что с ней сейчас, но перебил собственный порыв, заметив, как неуверенно мнется рядом со мной Слава. Он, вцепившись в спинку кровати, безучастно молчал, устремив взгляд в пол.

Лев, тоже это заметив, растерянно посмотрел на него. Возникла неловкая тишина, но внутренне я чувствовал, что преодолеть ее должны именно родители.

Слава поднял взгляд. Разжал пальцы, отпуская спинку, и, обойдя кровать с правой стороны, присел на краешек рядом со Львом. Взяв его руку, он положил ее к себе на колени и начал разглядывать розовый лак, аккуратно водя подушечками пальцев по ногтям. Кое-где виднелись капельки высохшего клея – на этих местах раньше были стразы. Слава особенно внимательно их рассмотрел.

– Отклеились, – несколько грустно заметил Лев.

Слава, обернувшись к нему, улыбнулся.

– Если хочешь, я тебе потом другие приклею.

Я думал, Лев посмеется, но он ответил серьезно:

– Хочу.

Слава не отвернулся, продолжая испытующе смотреть на него. Лев попытался сделать мелкое, едва заметное движение вперед, но снова резко опустился назад, поморщившись. Тогда это странное, напряженное расстояние между ними преодолел Слава: быстро наклонился ко Льву и поцеловал его в губы.

Я думал, сейчас опять раздастся извечное Ванино «Фу-у-у», но брат, сдержавшись, отошел в сторону и плюхнулся в кресло, сделав вид, что ему очень интересно разглядывать потолок.

Слава оборвал поцелуй так же внезапно, как и начал его, и несколько раздраженно заговорил:

– Вот зачем, зачем ты сам тянешься? Просто скажи: «Поцелуй меня», я бы так и сделал, зачем ты опять дергаешься?

Лев удивился.

– Ты что, злишься?

– Злюсь, – честно ответил Слава.

– Почему?

– Потому что ты не умеешь принимать помощь и все хочешь делать сам. Будь это просто перелом, я бы уже забрал тебя домой, а так придется торчать тут не меньше недели. А все потому, что кое-кто…

– Домой? – перебил его Лев.

– Домой, – повторил Слава.

– К нам домой?

– А к кому домой ты хочешь?

Лев неуверенно спросил:

– Ты хочешь, чтобы я вернулся?

– Да, – очень легко ответил Слава. – Я скучаю.

Расплывшись в улыбке, Лев снова потянулся к Славе и снова оказался болезненно отброшен назад. Слава мученически закатил глаза, а я, не удержавшись, рассмеялся.

– Я уже представляю, что будет, когда ты окажешься дома со своей страстью к самостоятельности, – устало проговорил Слава. – Ты не оставишь мне шанса о тебе позаботиться, да?

– Не ворчи, – попросил Лев. – Лучше поцелуй меня.

Тогда Ваня не выдержал:

– О нет, опять!

Поднявшись на ноги, брат деловито прошел к кровати, врываясь своим появлением прямо в сокровенную минуту поцелуя. Требовательно сказал Льву:

– Вместо того чтобы слюни облизывать, лучше покажи, что там у тебя.

– Где? – не понял Лев.

– Там, – Ваня хлопнул себя по грудной клетке. – Как выглядит гипс на ребрах?

– Это не гипс, это бандаж. – Лев, отодвинув одеяло, приподнял светлую однотонную футболку, показывая бежевый эластичный пояс, похожий на корсет.

– А на нем можно что-нибудь написать, как на гипсе? – заинтересовался Ваня.

– Ты на всём хочешь написать какую-нибудь гадость, даже на мне, – фыркнул Лев.

Видимо, тоже вспомнил коробку с пианино, подписанную как «говно».

– Нет, ничего такого! – оскорбился Ваня. – Я бы нарисовал там сердечко.

– Правда?

– Правда, – хлопая глазами, кивнул Ваня.

В следующий наш визит Слава принес с собой маркер, и Ваня, страшно довольный собой, написал на бандаже с правого боку: «Лох».

– Вот так и доверяй людям, – цокнул Лев.

Но, кажется, совсем не обиделся.

Слава, пристроившись слева от Льва, нарисовал ему сердечко – прямо там, где у людей расположено настоящее сердце.

Братья

День выписки Льва совпал с днем рождения Вани: девятого апреля младшенькому исполнилось одиннадцать лет. Всю ночь мы со Славой украшали квартиру бумажными шарами, гирляндами и деньрожденьевскими поздравительными буквами. Утром папа уехал в больницу забирать другого папу, а я остался встречать новый день с именинником.

Но именинник проснулся хмурый, посмотрел в телефон, медленно натянул на себя одежду, вышел в гостиную, обвел мрачным взглядом наши старания и, кажется, вовсе их не оценил.

Потом он долго умывался в ванной, но это ему не помогло. Вернулся он все равно заплаканным, и мне стало ясно: что-то случилось. Я часто видел, как Ваня плачет, но обычно это было что-то очень показательное, даже истеричное, а вот так вот, всерьез и тайком, – редкая история.

– Что произошло? – спросил я, когда брат уселся на другой конец дивана, словно специально подальше от меня.

– Ты не поймешь.

– Почему?

– Потому что ты ничего не знаешь, – буркнул Ваня, смахивая слезы.

– Так расскажи мне, чтобы я понял, – мягко попросил я.

Помолчав минуту-другую, он спросил:

– Ты знаешь Нину?

– Какую Нину?

– У нее зеленые волосы и волосатые ноги, она жила вон в том подъезде, – и Ваня ткнул в окно, указывая на дом напротив – правда, подъезд с дивана было не разглядеть.

Мне бы для начала своих соседей в лицо запомнить, а не какую-то Нину из другого дома. Я ее никогда не видел, о чем сразу же сообщил Ване.

Брат, всхлипнув, продолжил так же непонятно:

– Она сестра Жоры.

Еще одно незнакомое имя.

Заметив непонимание на моем лице, Ваня сделал глубокий вдох и заговорил более связно.

Мы с Жорой в одном классе учимся. Ну мы типа друзья. Типа. Когда мы только это, я ему сразу сказал, ну, что я с геями, что они типа усыновили меня, потому что, ну, это ржачно, и я думал, он тоже поржет. Он поржал, но, походу, не поверил. Просто решил, что я не дружу с башкой, что я ему пизжу, ой, вру, только папе не говори, про геев и что я сам голубой, и всем пацанам во дворе так сказал. Они со мной продолжали общаться, но типа просто ради того, чтобы надо мной рофлить. Это я сейчас уже так думаю.

Все это до Канады случилось.

Я вот один раз домой вернулся, ну, не в слезах, ну как бы… короче, расстроенный, и Слава начал спрашивать, что случилось. Я сказал типа все нормально, а он у меня со спины снял бумажку с надписью «Пидрила». Совсем какое-то херовое слово. Хуже, чем «пидор».

У меня он ничего спрашивать не стал. Показал эту «пидрилу» Льву. А Лев сказал, что следовало ожидать. Слава сказал типа, ты че. А он сказал, что я всем подряд рассказываю, что живу с геями, вот типа и заслужил. Слава сказал, что он не прав. И че-то про правила игры. Типа я не могу с ходу понять правила игры, и вообще это тупые правила, и только у Льва по ним играть получается. А Лев сказал: «Не начинай». Я не очень понял, о чем они говорили.

Потом Слава только со мной говорил. Он сказал, что в Канаде типа такого не будет, что там нормально. Ну я обрадовался и стал ждать, когда мы уже свалим, а потом появилась эта тупая Нина.

После того как меня пацаны отпинали. Прям отпинали, че ты так смотришь, я правду говорю. Ржали при этом как кони. Ну Нина их тогда и шугнула, она же взрослая, как ты, наверное, и они ее боялись. Она мне тогда тоже сказала, что я треплюсь много, ну, про геев. А еще сказала, что ей нравятся геи, что они милые. Прикинь, да? Вот бы ее со Львом познакомить.

Мы там че-то еще сказали друг другу и замолчали как дураки. А она высокая, выше тебя, ты-то вообще карлик, и мне приходилось задирать голову, чтобы на нее смотреть, и это было еще тупее. Я встал на бордюр и спросил, что она слушает, у нее наушники болтались вот здесь, и она дала один наушник мне.

Я сразу узнал песню и сказал, что это Боуи. А она сказала, круто типа, что я в своем возрасте его знаю. Я сказал, что это ты его слушаешь, что тебе нравятся мертвые старики музыканты, а она засмеялась и спросила, не извращенец ли ты. Я ответил, что вполне может быть, что ты извращенец.

– Спасибо, – я не удержался от едкой благодарности.

– Пожалуйста, – пожал плечами Ваня. – Ну так вот…

Она спросила, как меня зовут. Ну я сказал и спросил ее тоже, а она оказалась Ниной. Я наврал ей, что у нее красивое имя, но она ответила, что у нее имя как у старухи, и вообще-то это правда, я тоже так думаю.

Мы после этого разошлись. Но с того момента все стало не так. Я типа…

Ваня замялся, словно не мог подобрать слова или стеснялся сказать то самое слово.

– Влюбился? – подсказал я.

– Да, влюбился, – сдался он.

Я даже сказал, что мне нравятся ее рисунки, а они были сверхмегатупыми. То есть она нормально рисует, но только всякий кошмар. Там везде целующиеся полуголые мужики, или даже не полуголые, а совсем голые, или даже не целующиеся. И, короче, я сказал ей, что мне это нравится, что она такая… Необычная. Пипец, да? Но что я мог, я ж типа влюбился.

Я спросил, знают ли ее родители, чем она… «увлекается» (Ваня пальцами показал кавычки в воздухе), а она сказала, мол, нет, они же не такие, как твои. Это что вообще за новости? Представь, если бы кто-то из нас малевал такой бред – вот Слава и Лев сдохли бы от счастья.

Ну, короче, все стало плохо. Я уже не хотел ни в какую Канаду. Лучше пусть меня ногами забьют, думал я, чем в сраную Канаду, так далеко от Нины. Я почти каждый день ходил с ней гулять, а на этих прогулках пялился, ну типа старался запомнить навсегда.

Потом не выдержал и признался ей, что не хочу уезжать. Она спросила почему, а я сказал, типа вдруг больше не увидимся. Она такая: ну и что, а я говорю: никуда не поеду. Она говорит: ну и дурак, а я говорю, ну, в шутку, что хочу позвать ее замуж, когда вырасту. А она сказала, что за дурака не пойдет.

В тот день я вернулся домой и по-честному сказал Славе и Льву, что не хочу никуда уезжать. Ну и про Нину сказал. Слава сразу начал заливать мне про мессенджеры и видеозвонки, но он ничего на самом деле не понимал. Это же херня собачья. Меня это еще сильнее разозлило, и я сказал, что никуда не поеду, потому что это нечестно. А Лев ответил, что у меня нет выбора. Тогда я заплакал и сказал, что они переезжают только из-за себя, как будто любить умеют только они. Ну а че, разве не так? А как же моя любовь?

Ну Лев и сказал, что моя любовь – ничто. Что это фигня, первые детские чувства, которые типа пройдут через месяц, и что они ниче не стоят. Назвал мою любовь «временной».

Я тогда спросил: мол, твоя, что ли, не временная? Он сказал, что его любви пятнадцать лет.

Но это же тоже пиздецкая хрень. Как будто ей сразу было пятнадцать лет, как будто ей никогда не было пару месяцев, она че, сразу получилась пятнадцатилетней? Это же нечестно.

Потом они говорили со мной про толерантное общество Канады, что там никто не будет на меня залупаться, но мне уже было насрать, у меня разболелась голова, и я просто сказал, что ненавижу их.

А потом мы улетели. Ну ты в курсе.

– И тебя там все равно обижали? – догадался я.

Ваня, вопреки моим ожиданиям, покачал головой.

– Нет.

Я растерялся.

– Но ты же говорил, что тебя побили… И потом, все те переломы…

– Меня там не обижали, но я хотел, чтобы родители думали, что обижают. Ну что Канада ничем не лучше и чтобы мы вернулись обратно. И мы с пацанами на футболе изобретали всякие способы, как бы мне уебаться хорошенько. Они боялись, что если я скажу прямо, ну, типа меня пиздят, то у них будут проблемы, поэтому я как бы намекал и никого конкретно не называл, а родители нихера не считывали мои намеки и вообще занимались только своими проблемами.

– Воротами ты тоже хотел на что-то намекнуть?

Ваня сразу напрягся.

– Я не хотел ничего такого.

– А что ты хотел?

– Я хотел получить травмы посерьезней, но не настолько. Мы не рассчитали.

– Вы?

– Да. Мы с пацанами подкопали их накануне игры, чтобы они шатались. Они типа должны были перевернуть их на меня, но у них не хватило сил, поэтому пришлось прыгать самому. Из-за этого они прилетели мне по башке. А если бы они перевернули, я бы че-то придумал, как отскочить, чтобы не убиться. Потом бы мы сказали, что они сделали это все вместе, как бы все против одного, и родители бы поняли, что меня всерьез донимают, и мы бы вернулись в Россию. Ну и пацанам было бы не так страшно подставляться, когда огребает сразу вся команда – будто бы никто конкретный не виноват.

– Это самый дурацкий и ненадежный план, который я когда-либо слышал, – честно признался я.

Потом вспомнил про свой план с ядом и прикусил язык. Ладно, может, и не самый. Может, их план в чем-то был даже продуманнее.

– Но частично он сработал, – заметил я. – Мы в России.

Ваня поморщился от моей последней фразы и снова расплакался. Растерявшись, я спросил:

– Эй, ты чего?

– Это все теперь не имеет смысла, – всхлипнул он. – Лев говорил правду.

– Что любовь пройдет?

– Нет, другую правду. Он еще говорил, что нормальная девушка не ответит на чувства десятилетки. И она не ответила.

Мне хотелось сказать, что это был довольно очевидный исход, но я не стал еще больше расстраивать брата.

Мы как вернулись, я сразу погнал к ней, чтобы во всем признаться. Она была дома одна, и я прямо так, с порога, сказал, что люблю ее. Она начала смеяться и спрашивать, знаю ли я, сколько ей лет, таким тоном, как будто ей сто тыщ лет, а не шестнадцать. Я сказал, что мне все равно, что я хочу быть с ней всю жизнь. А она сказала, типа мне просто кажется, что я влюблен, что она просто запутала меня. Ну пиздец же. Я ради нее перевернул ворота себе на голову, а она мне говорит: «Тебе просто кажется». Нихера себе показалось, конечно.

Я ей так и говорю, типа мне не кажется, я хочу быть с тобой всю жизнь. А она говорит: «Ты хороший. Жаль, что мне не десять». Я думал, что это вообще не проблема. Ну, в смысле, это странно только сейчас, но когда мне будет двадцать, а ей двадцать шесть, это ведь уже не будет так кринжово выглядеть, разве нет? Лев тоже старше Славы почти на шесть лет, но их считают кринжовыми не из-за этого.

Ну я сказал ей, что дорасту. Она могла бы меня и подождать. А она сказала, что, когда я вырасту, я буду уже другим и что взрослые парни не говорят: «Я хочу быть с тобой всю жизнь», что они говорят только всякие гадости, типа «хочу тебя трахнуть» или вроде того. Я пообещал, что не буду так говорить, но она мне не поверила. Она сказала, что поступит со мной жестоко, но потом я пойму, что так было правильней всего. И знаешь че сделала? Везде кинула меня в черные списки, во всех соцсетях. Никуда не получалось дописаться, даже просто номер мой заблочила. Я думал, она напишет мне хотя бы сегодня, потому что она знает, что у меня днюха девятого апреля, я сто тысяч раз ей говорил об этом, но нихера.

Я хотел сказать Ване, мол, еще не вечер, может, еще и напишет, но сам внутренне не верил в правдивость этих слов. Поэтому не стал ему врать.

Я мялся возле него, не зная, как подобрать нужные слова. И какие они должны быть, эти слова? Все будет хорошо? У тебя будет еще много девчонок? Она дура и не понимает, кого потеряла? В голову лезли сплошные клишированные глупости из кино и обрывков чужих разговоров. Эти пустые примитивные утешения казались мне нелепыми, пошлыми и ничего не значащими.

Я попытался представить, что бы мне хотелось услышать на месте Вани, и, неловко подвинувшись к нему, сказал:

– Бывают ситуации, которые остается только пережить. И если тебе будет легче рядом с твоим дурацким братом, то вот он я. Весь в твоем распоряжении.

Я натянуто улыбнулся, надеясь, что это прозвучало не слишком тупо.

– Ты не дурацкий брат, – негромко ответил Ваня, почесав дреды об мое плечо. – Ты… ничего. Нормальный.

– Спасибо. Ты тоже нормальный.

Приобняв Ваню, я растерянно подумал: как это все странно. Иногда кажется, что ты главный герой какой-нибудь книжки, где все события вертятся вокруг тебя одного. А потом оказывается, что твой брат – главный герой в другой истории. И вокруг него тоже полно людей, о которых ты никогда не слышал, и он попадает в ситуации, о которых ты ничего не знаешь, а родители говорят с ним на темы, которые никогда не поднимали с тобой, и переживают рядом с ним совсем другой родительский опыт.

Хорошо, что иногда люди открывают для близких свои книги. Я подумал: когда Ваня станет старше, я обязательно открою для него свою, если он захочет. Пускай моя история будет про наркотики, насилие и злобу, но зато она моя.

Что я могу с ней сделать, если она – вот такая?

Шаг подушками глуша

В июне, пятнадцатого числа, наступила годовщина свадьбы родителей. Мы все чувствовали себя странно, ощущая приближение этой даты: трудно оценить, что такое «первый год брака», когда супруги провели его в полной изоляции друг от друга.

Только в последние два месяца обстановка дома снова стала привычной: весь апрель и половину мая Лев провел на больничном, проявив себя как крайне отвратительный пациент. Несмотря на все свои заверения, что он будет послушен и благоразумен, папа нарушал постельный режим по любому поводу: вскакивал с кровати, чтобы принести самому себе стакан воды или, что вообще не звучит как оправдание, посмотреть в окно, взять с полки книгу, походить по квартире («Тебе же нельзя ходить». – «Но я хочу ходить»). А стоило напомнить про рекомендации врача, как тут же начиналось: «Я тоже врач, я в состоянии сам себе что-нибудь порекомендовать».

Однажды Слава не выдержал и, доведенный до отчаяния поведением Льва, в сердцах сказал:

– Надеюсь, все твои пациенты будут вести себя так же, как ты.

Честное слово, звучало почти как проклятие.

Мы выдохнули с облегчением, когда эти полтора месяца прошли и Льва признали выздоровевшим и пригодным для выхода на работу. Папа тут же начал рваться в красную зону, несколько расстроенный тем, что «почти всё пропустил». Не тут-то было: уже знакомая нам своим милосердием Ольга Генриховна не допустила его к работе в «особо опасных условиях». Она посчитала, что работа в реанимации красной зоны не подходит людям, недавно проткнувшим себе легкое ребрами. Мы всей семьей были с ней согласны, а Лев злился, сетуя на то, что в «обычных условиях» ему скучно.

Слава, не скрывая иронии в голосе, утешал Льва:

– Не переживай, может, случайно попадется кто-нибудь с этим вирусом. У тебя еще будет шанс им заразиться.

– Спасибо. Ты понимаешь меня как никто другой, – с напускной серьезностью отвечал Лев, благодарно целуя Славу в щеку.

Короче, жизнь стала обыкновенная, размеренная, даже скучная. Девятый класс пришлось заканчивать на дистанте, но это и неплохо: мне не хотелось сталкиваться ни с Яриком, ни с Леной. Когда видел их в школьном коридоре, я сразу погружался в непонятные переживания: эти двое меня и злили, и раздражали, и притягивали; мне хотелось ими обладать – обоими сразу. Думаю, все от того, что они меня обманывали, – я, может, обижен, или уязвлен, или вроде того. Так мне объяснял Игорь Викторович, мой терапевт. Я свои чувства плохо понимал, и чаще всего он мне подсказывал, что они значат.

Ну, например, он спрашивал что-нибудь такое:

– То есть, когда ты понял, что он ничего к тебе не чувствует, тебе сразу захотелось его вернуть?

– Да, вроде того.

– Почему?

Вот, собственно, и все. Так они это делают, эти терапевты. Спрашивают обыкновенное «Почему?», вынуждая порыться в себе и понять, что вариантов «Потому что я в него влюблен» или «Потому что он самый лучший человек на свете» среди причин нет. Скорее всплывает что-нибудь гадостное: «Мне нравится чувство власти и контроля над ним» или еще что похуже, в чем тяжело признаться вслух, потому что тогда придется узнать, что ощущение мнимого превосходства идет рука об руку с чувством неполноценности. Сложно злиться на Ярика или Лену, когда понимаешь, что использование было взаимным: кто-то прикрывает свою ориентацию, кто-то подбирается к чужому отцу, ну а кто-то просто вымещает комплексы на других. Последний – это я.

Я радовался, что у меня есть Майло. Из всех отношений с людьми, которые я когда-либо выстраивал, с ним получились самые здоровые. Может, его план о заключении брака «без гейства» не такой уж и дурацкий?

В общем, психотерапия постоянно заставляла меня заглянуть внутрь себя, а если делать так слишком часто, можно узнать, что ты не самый порядочный на планете. Грустное откровение, но, как любил повторять Игорь Викторович, «совершенно нормальное».

– Большинство людей всю жизнь живут в иллюзиях, потому что им очень страшно столкнуться с собой, – говорил он. – Хорошо, что ты не боишься.

– Я боюсь, – честно ответил я.

Он покивал.

– Значит, тем более хорошо. И не думай, что ты плохой человек. Болезнь часто диктует людям свои условия.

Ах да, болезнь. Игорь Викторович был прав: у меня биполярное расстройство смешанного типа. Выписали в два раза больше таблеток, чем в прошлый раз: антидепрессанты и нормотимики. Я, как и тогда, со вздохом посмотрел на блистеры и заявил, что пить их не буду.

– Почему? – поинтересовался Лев.

– В прошлый раз стало хуже, были панические атаки и кошмары.

– Но в этот раз другие таблетки.

– Ну и что? Все равно что-то психическое.

Тем же вечером, после ужина, Лев попросил задержаться за столом, положил передо мной злосчастные блистеры и поставил стакан с водой. Я устало подумал: «Опять…», но папа взял еще один стакан, наполнил его из кувшина и сел рядом. Я вопросительно посмотрел на него, ожидая чего угодно: от уговоров до насилия.

Но Лев неожиданно предложил:

– Давай выпьем их вместе. Так будет легче?

Я удивился.

– Тебе же не надо.

Он пожал плечами.

– Ну, наверное, не помру от одного раза. Может, даже нормальным стану.

Я с сомнением переспросил:

– Ты уверен, что хочешь это пить?

– Лучше скажи, выпьешь ли их ты, если я тоже это сделаю?

Я молчал, думая. Лев шутливо пихнул меня в плечо.

– Соглашайся, утром поделимся увиденными кошмарами. Весело же!

– Ладно, – неуверенно произнес я. – Если это не опасно для тебя – давай.

Лев выдавил по одной таблетке из каждого блистера, разделил их на половинки (такова начальная дозировка): две половинки оставил себе, две – отдал мне.

– На счет три? – предложил он, потряхивая свою порцию на ладони.

Я кивнул.

– Раз…

– Два…

– Три!

Мы синхронно опустили горьковатые таблетки в рот и запили водой. Я по-честному их проглотил, а не как в прошлый раз.

Опуская стакан на столешницу, Лев сказал:

– Ну, с днем психического здоровья.

– С днем психического здоровья, – повторил я, улыбнувшись.

В тот день у меня не было ни панических атак, ни кошмаров. У Льва – тоже. В дальнейшем я ежедневно принимал лекарства самостоятельно.

Про Артура, кстати, вспоминать стал редко. Однажды встретил его в очереди в супермаркете – так он испугался меня больше, чем я его. Точнее, я вообще не испугался, а он начал глаза прятать и отворачиваться, будто это сделает его незаметным. Ничего, кроме унылого отвращения, я к нему не почувствовал – ну будто бы таракана на кухне увидел.

Еще из новенького: машины в гараже теперь не было. И в ближайшее время она там не предвиделась: теперь ее место занимала ударная установка. Родители по-всякому думали, как решить вопрос с Ваниным увлечением барабанами и при этом не гневить соседей, но ничего лучше гаража под эту затею не подходило.

Мы со Славой работали над обустройством гаража вместе – Ваня тоже пытался помогать, но больше мешал, а Лев, которому на тот момент были запрещены почти любые движения, сидел в стороне и помогал раздражающими комментариями («Это вот сюда. Нет, не сюда. Дай я сам». – «Сиди на месте!»).

В конце концов мы доказали Ване, что не такие уж мы и «педики»: сами обклеили стены звукоизоляционной мембраной, обшили ее гипсокартоном, зашпаклевали и покрасили стены в ярко-желтый (ничего не знаю, дизайн разрабатывал Ваня). В глазах брата мы сразу же поднялись по шкале «нормальный мужик» значительно выше, но до Льва все еще не дотягивали.

Теперь Ваня получил безнаказанную возможность врубать музыку в больших колонках и отстукивать под нее ритмы. Я, стоя в такие моменты в самом дальнем углу, удивленно спрашивал:

– Ты музыку нормально слышишь?

Ваня лаконично отвечал:

– Меня устраивает.

Не знаю, что там творилось у него в ушах, но в ритм он попадал безошибочно.

А что касается свадьбы: мы ее переиграли. Отменили старую. Да, вот так вот, решили сделать вид, что предыдущей свадьбы не было, все равно от нее не осталось ни одного хорошего воспоминания. Она вся была про пафос и фальшь, про удар накануне, про ночь в отеле – про боль и насилие.

Теперь, спустя год, вечер пятнадцатого июня начинался по-другому. Я не торчал в ванной, разглядывая плитку, а выбирал, какое сочетание носков будет смотреться лучше: на одну ногу красный, а на вторую желтый или на одну ногу синий, а на вторую зеленый. Из соседней комнаты тем временем доносилось:

– Хайлайтер. – Дальше пауза. – Нет, это не он.

Растерянный голос Льва:

– А как он выглядит?

– Как пудра.

– Вот здесь написано «Хайлайтер», но выглядит как помада.

– Это другой, а мне нужен как пудра.

– Вот он, пап, – это уже Ванин голос.

Я невольно улыбнулся: особое мужское чувство.

Выбрав красный и желтый, я натянул носки, поднялся и повертелся у шкафа перед зеркалом. Мы с родителями договорились, что на этой свадьбе каждый может быть таким, каким хочет: никакого дресс-кода, никаких правил, никакого скучного официоза. Но я пока не понимал, каким хочу быть, поэтому, кроме носков, все во мне было обычным: белая футболка с логотипом Queen и голубые джинсы. Кажется, любовь к Queen – единственное, что смогло навеки укрепиться в моей личности. Все остальное шатко, непонятно, нестабильно, зато «совершенно нормально».

Ваня, тряся красными дредами (за эти месяцы он решил поменять цвет), бегал из комнаты в комнату в поисках круглых солнцезащитных очков. У него не было никаких проблем с пониманием себя: с появлением ударной установки Ваня увлекся рок-музыкой, стал фанатом Ринго Старра, подражал его игре, носил похожие очки и снова загорелся идеей проколоть уши. На свадьбу он надел темные джинсы и черную футболку с надписью: «Горжусь Россией», которую купил в переходе за двести рублей.

– Ты это всерьез? – спросил я, когда он выбрал ее в качестве свадебного наряда.

Ваня деловито ответил:

– Слава сказал, что это постирония.

Я вышел в коридор, заглянул в спальню родителей и замер на пороге, напрочь забыв, зачем вообще решил зайти. Слава, облокотившись на комод перед зеркалом, наносил макияж мягкой кисточкой, а Лев, выступая в роли ассистента, стоял с косметичкой и по первому требованию отыскивал в ней необходимые уходовые средства. Но удивило меня не это. На свадьбе, где каждый может выглядеть как хочет, Слава переиграл нас всех.

Одно слово: кроп-топ. Белый кроп-топ с темно-синей надписью Philadelphia, голубые джинсы, открытый пупок и слегка проглядывающая татуировка на левом боку: с логотипом восьмого альбома Pink Floyd – пирамидальная призма, превращающая белый луч в радугу. На фоне этого померкли уже привычные цветные ногти (в тот день – перламутровые, с радужным отливом) и заметный макияж с розовыми тенями. И конечно, на фоне этого в своем классическом костюме с белой рубашкой померк и Лев.

– Очень красиво, – только и выдавил из себя я.

– Спасибо, – вставил Лев.

– Я не тебе. В смысле, ты тоже красивый, но я не тебе.

Лев обиженно возмутился.

– Между прочим, у меня серьга! – и он указал на металлическое кольцо в правом ухе.

Левое ухо уже заросло, потому что Лев забывал носить украшения, но правое, видимо, удалось спасти.

В дверь позвонили, и у Славы дрогнула рука с кисточкой.

– Это мама, – с тревогой в голосе сообщил он.

Шагнув назад, в коридор, я прошел к двери и посмотрел в глазок. Бабушка. Оглянувшись на Славу, я пожелал ему удачи и открыл.

Бабушка тоже пришла нарядная, в черном платье с блестящими лампасами, но с макияжем гораздо скромней, чем у Славы. Спешно обнявшись со мной, она сняла темные туфли на небольшом каблуке и прошла вглубь коридора. Поравнявшись с родительской спальней, она заглянула внутрь и, охнув, замерла с той же комичностью, что и я.

Слава выдержал ее долгий растерянный взгляд. А бабушка выдержала Славу. Прочистив горло, она тоненько спросила:

– Славик, а ты не замерзнешь?

– Нет, там тепло.

– Ну хорошо, – удовлетворенно кивнула бабушка.

Ваня тем временем расчесал Сэм, прицепил к ошейнику поводок, и мы пошли.

Такси решили не брать – ресторан находился недалеко от дома – и потому шагали такой странной компанией: впереди бежали Ваня и Сэм, за ними неспешно шли родители, а чуть позади – мы с бабушкой. Я замечал, как прохожие оборачиваются на Славу с откровенным недоумением в лице, и мне становилось не по себе. Но когда Лев, вытащив руки из карманов брюк, взял Славу за руку, я расслабился. Все стало хорошо – так, как надо.

Ресторан возле Центрального парка находился на последнем, двадцать пятом этаже стеклянного высотного здания и имел выход на крышу – именно ее мы и забронировали для нашего вечера. Слава за несколько дней до этого звонил в ресторан и на вопрос о планируемом мероприятии ответил прямо:

– Свадьба. Но ничего специально не нужно. Нас будет мало и будет тихо. С собакой можно?

Мы были на месте в восемь вечера. Молодой парень с бейджиком «Управляющий банкетным залом» проводил нас на крышу и уточнил, глядя на Льва:

– Когда прибудет невеста?

Лев, бросив короткий взгляд на бабушку, не растерялся. Приобнял ее за плечо и улыбнулся администратору.

– Невеста здесь.

Бабушка раскраснелась. Администратор тоже. Больше он нас не беспокоил.

Это был удивительный вечер: двадцать пятый этаж, предзакатное солнце, миниатюрный город медленно погружался во тьму – то тут, то там зажигались фонари, вывески и подсветки домов. Но, конечно, он был удивительным не только потому, что был красивым.

Здесь были мы.

Лев обнимал Славу. Слава обнимал Льва. Бабушка на всё это смотрела. Она расспрашивала их, когда и где они познакомились, а потом удивлялась:

– Гей-клубы? У нас существуют гей-клубы? Прямо тут? Даже в 2005-м были?! Славик, ты что, ходил по гей-клубам в семнадцать лет?

– Ну все, поздно меня ругать, – развел руками Слава. – Самое страшное уже случилось: я вышел замуж.

Бабушка прищурилась, приглядываясь к рукам родителей.

– А где, кстати, кольца?

Они замялись, несколько отстранившись друг от друга. Весь год никто из них не носил обручальные кольца: только в первый месяц, а потом с отъездом Льва Слава снял свое и убрал в комод.

Лев вытащил из внутреннего кармана пиджака красную коробочку и положил ее на стол.

– Вот мое.

Слава, последовав его примеру, вытащил точно такую же из кармана джинсов.

– Вот мое.

И они неловко посмотрели друг на друга.

Атмосферу разрядил Ваня.

– Так надевайте! – потребовал он.

– Нет, надо как-то особенно, – возразила бабушка. Вспоминая, она заговорила: – Властью, данной мне что-то там, объявляю вас мужем и мужем…

Мы с Ваней засмеялись, но Лев серьезным тоном перебил наш смех:

– Я хочу сказать. По-особенному.

Мы выжидательно замолчали, даже Сэм притихла под столом. Лев посмотрел на Славу, заметно нервничая.

– Я хочу поблагодарить тебя за смелость, за решимость быть собой и за тот пример внутренней силы, который ты показываешь мне каждый день. Рядом с тобой мне хочется стать чуть-чуть смелее, чтобы хотя бы немного тебе соответствовать. Я… – Лев сбился, быстро глянул на Ваню и, улыбнувшись, закончил: – Я хочу быть с тобой всю свою жизнь. Даже если у нас не будет никакого «своего» дома. Даже если он будет не в России.

Я внутренне возликовал: и от того, что Ваня поделился с папой своей несчастной любовью, и от того, как папа поддержал его своим примером: показал, что Нина была не права, что взрослые мужчины тоже могут быть искренними и трогательными в своих чувствах. Правда, слова про дом не в России меня насторожили: они что, опять?

Лев потянулся к Славиной коробочке, вытащил кольцо и, мягко взяв Славу за правую руку, осторожно надел кольцо на безымянный палец.

Слава, улыбнувшись, проделал все то же самое с кольцом Льва и ответил почти шепотом:

– Спасибо. Спасибо за тебя, за нас и за то, как ты старался, чтобы мы были. Я люблю тебя.

Наконец они поцеловались, и Ваня закричал: «Ура!» (надеюсь, это междометие навсегда заменит его «Фу»), а бабушка сказала: «Горько!» Я ничего не сказал и не закричал, зато расплылся в улыбке.

Вытерев пальцем блеск со своих губ, Лев спросил у Славы:

– Это что, клубничный?

– Ага.

– С вишней был вкуснее.

– Ну их вообще не обязательно есть, – подсказал Слава.

После десяти вечера, когда солнце скрылось за горизонтом и со стороны реки потянуло прохладой, Слава все-таки замерз. Бабушка посетовала, что «она же говорила», а Лев накинул ему на плечи свой пиджак. Официант, время от времени забегающий к нам, чтобы унести посуду, любезно предложил Славе плед, но он, поплотнее запахнув пиджак Льва, отказался.

Мы ушли из ресторана после полуночи, а до того момента бабушка успела рассказать Льву всю подноготную Славиного взросления: сначала сдержанно поделилась выбором хобби, трудностями в школе и подготовкой к колледжу, но после второго бокала вина мы уже знали про аллергию на грудное молоко, любимую игрушку (плюшевый зайка) и как Слава вытягивал у бабушки помаду из косметички, думая, что никто не замечает.

Слава смущенно улыбался и цедил сквозь зубы:

– Ничего, я с твоей мамой тоже как-нибудь поболтаю.

Лев грустно усмехнулся.

– После ситуации в церкви она не очень хочет с тобой болтать. Да и со мной тоже.

– Люди меняются, – просто ответил Слава.

И, учитывая, что с нами за столом сидела его мама, та самая мама, которая говорила своему сыну: «Лучше бы была война и ты там умер», с ним было сложно поспорить.

На обратном пути, неспешно прогуливаясь по ночному городу, мы проводили бабушку домой, а остаток пути возвращались дворами. Я вел Сэм на поводке, отставая от остальных, – так уж вышло, что собаке срочно нужно было залезть носом в каждый кустик. Лев тревожно на нас оглядывался, не упуская из виду.

– Чего ты? – не понял я.

– Слежу за тобой.

– Это я понял. А зачем?

– Переживаю, чтобы тебя снова никто не увел из-под носа, – то ли в шутку, то ли всерьез ответил он. – Хочу, чтобы этот день закончился нормально.

– Этот день закончится отлично, – пообещал я.

И хотя я ничего конкретно не имел в виду, а просто подбадривал и успокаивал, день действительно завершился именно так. Уставшие, мы переступили порог квартиры, и, пока я возился со шнуровкой на кедах, Лев мыл руки, а Слава снимал Сэм с поводка, Ваня прошел в гостиную и открыл крышку пианино. Я сразу узнал этот жест по глухому стуку, хотя не слышал его вот уже почти год. Послышались робкие нажатия клавиш – сначала нескладные и как будто случайные, но я замер на пороге, тревожно ожидая, что будет дальше. Лев выключил воду и бесшумно выскользнул из ванной, тоже замерев у двери. Сэм звонко гавкнула, но Слава поднес палец к губам – «Т‐с-с», и она виновато замолчала. Мы с родителями напряженно переглянулись, почти не дыша.

Зазвучала мелодия – совсем простая, но какая-то очень знакомая. Я начал вспоминать, где мог ее слышать: мультик? Фильм? Сказка какая-то?.. Нет, всё не то.

И вдруг Ваня тихонько запел:

Как по синей по степи

Да из звездного ковша

Да на лоб тебе да… – Спи,

Синь подушками глуша[8].

Первым в гостиную прошел Слава и, не отрывая взгляд от Вани, опустился в кресло. Потом на пороге остановились я и Лев. Ваня стоял, упершись одной рукой в верхнюю крышку пианино, а второй неспешно нажимал на клавиши, извлекая чистую мягкую мелодию.

Как по льстивой по трости

Росным бисером плеща

Заработают персты…

Шаг подушками глуша.

Куплет про смерть он не спел. Я был ему за это благодарен.

Закончив, Ваня аккуратно опустил крышку и посмотрел на нас.

– С праздником, – просто сказал он, слегка пожав плечами. – Спокойной ночи.

Как ни в чем ни бывало он прошел мимо нас в детскую комнату, походя почесав Сэм за ухом.

Еще какое-то время мы стояли не двигаясь, как истуканы. Потом зашевелился Слава: поднявшись, он скинул с плеч пиджак Льва и повесил его на спинку кресла. Задумчиво посмотрел на пианино и с уважением отметил:

– А парень знает толк в сюрпризах.

– Этот сюрприз нравится мне гораздо больше, чем предыдущий, с воротами, – согласился Лев.

Придя в себя, я развернулся и поспешил в нашу комнату: у меня было столько вопросов! Как? Когда? Почему ничего не сказал? Специально репетировал? А почему мы не видели этих репетиций?

Но, ворвавшись в спальню, я обнаружил Ваню уже спящим: прямо таким, в футболке «Горжусь Россией», свернувшимся калачиком на кровати. Я вздохнул, отпуская свое любопытство – может, мне и ни к чему все это знать.

Накрыв брата пледом, я прошептал: «Спокойной ночи» – и, включив настольный светильник, тоже стал готовиться ко сну.

Оглавление

Пролог 7

Часть I. Канада

The Triangle 39

Speak Now or Forever Hold Your Peace 48

Emergency 55

Serious Conversation in the Park 65

19+ 75

Lordie 81

The Anatomy Lesson of Dr. Nicolaes Tulp 93

She Was the Best of Us 105

A Canadian Tragedy 113

First Time 126

Second Time 134

Theory of Chances 143

Reaction to Pain 154

The Cure 167

Misha 175

The Metaphor 193

Panic Attack 206

A Deal 222

Insomnia 233

Granny 243

Innuendo 253

This is Not Football 266

Good Trip 278

One Way Ticket 288

Withdrawal 304

2009 317

Way Home 338

Часть II. Россия

Наказание 353

Отделение на первом этаже 369

Ужасно тупая ситуация 383

Что вы чувствуете? 394

«Шева» 404

Месть 416

Афиша фильма про сложные отношения отца и сына 431

Ярик 446

Бетховен 451

Славик 458

Прилипала, хлюпик и размазня 469

«Хватит ругаться» 481

Непедагогично 489

У меня был план 499

Шестнадцать 513

Замороженная лягушка 520

Кузбасс 527

Может, все наоборот? 539

Красное на белом 554

Самый странный день в моей жизни 562

Врожденное мужское чувство 579

«Закрой глаза» 599

Таковы правила 613

Отделение услуг по знакомству с главным врачом 623

Братья 632

Шаг подушками глуша 640

Литературно-художественное издание

Серия ДНИ НАШЕЙ ЖИЗНИ

Микита Франко

Окна во двор

18+

Подписано в печать 30.09.2022.

Формат 60×90 1/16.

Бумага Classic. Печать офсетная.

Усл. печ. л. 41. Тираж 40 000 экз. Заказ № 5358.

Издательство Popcorn Books

https://popcornbooks.me

Покупайте наши книги в Киоске:

https://kiosk.shop

ООО «ПОПКОРН БУКС»

Юридический адрес: 107497, г. Москва,

ул. Монтажная, дом 9, стр. 1, этаж 3, пом. IV, к. 13, офис 120

Отпечатано в ООО «ИПК Парето-Принт».

170546, Тверская область, Промышленная зона Боровлево–1, комплекс № 3А

pareto-print.ru

Примечания

1

Признан иноагентом Министерством юстиции РФ.

2

Здесь и далее стихотворение М. Цветаевой «Колыбельная» («Как по синей по степи…»). – Здесь и далее прим. ред.

3

Здесь и далее стихотворение М. Цветаевой «Колыбельная» («Как по синей по степи…»).

4

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

5

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

6

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

7

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

8

Здесь и далее отрывок из стихотворения Марины Цветаевой «Колыбельная» («Как по синей по степи…»).

Content

Микита Франко
Окна во двор

Пролог

Часть I Канада

The Triangle

Speak Now or Forever Hold Your Peace

Emergency

Serious Conversation in the Park

19+

Lordie

The Anatomy Lesson of Dr. Nicolaes Tulp

She Was the Best of Us

A Canadian Tragedy

First Time

Second Time

Theory of Chances

Reaction to Pain

The Cure

Misha

The Metaphor

Panic Attack

A Deal

Insomnia

Granny

Innuendo

This is Not Football

Good Trip

One Way Ticket

Withdrawal

2009

Way Home

Часть II Россия

Наказание

Отделение на первом этаже

Ужасно тупая ситуация

Что вы чувствуете?

«Шева»

Месть

Афиша фильма про сложные отношения отца и сына

Ярик

Бетховен

Славик

Прилипала, хлюпик и размазня

«Хватит ругаться»

Непедагогично

У меня был план

Шестнадцать

Замороженная лягушка

Кузбасс

Может, все наоборот?

Красное на белом

Самый странный день в моей жизни

Врожденное мужское чувство

«Закрой глаза»

Таковы правила

Отделение услуг по знакомству с главным врачом

Братья

Шаг подушками глуша

Оглавление

Примечания