Микита Франко

Тетрадь в клеточку

Книга издана с согласия автора.

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

Иллюстрация на обложке: LuviiiLove

Леттеринг: Юлия Выдолоб

Дизайн обложки: Максим Балабин

© Микита Франко, 2020

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2021

© LuviiiLove, иллюстрации на обложке, 2020

* * *

15.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я тут подумал и решил, что вычеркну автобус из нашего списка транспорта «для путешествий». На выходных мы с папой составили такой список, потому что не знаем, какой вид транспорта любим больше всего, но теперь могу сделать вывод, что мне не нравится путешествовать в автобусах. Мы едем уже больше двенадцати часов, и я чувствую, что закончится это не скоро. Водитель никогда не останавливается в туалет, если мне туда нужно. Мы вообще остановились всего два раза на десять минут и кучу раз – минуты на три, чтобы люди из деревень и поселков успели заскочить в наш автобус, но этого времени мне бы все равно не хватило, чтобы пописать.

Думаю, в поезде или в самолете мне понравится больше – папа сказал, там есть туалет.

Еще я очень голоден. В рюкзаке лежат булочки, но мне неудобно их есть на ходу, и дезинфицирующий гель для рук я потерял на одной из остановок, а без него есть вообще не получится – я ведь не могу брать еду грязными руками. К тому же булочки обсыпаны сахаром, и микробы с моих пальцев намертво к ним прилипнут.

А папа говорит, что в поездах и самолетах есть раковина и вода.

Я так жалею, что выбрал автобус. Я ни о чем никогда не жалел сильнее. Может, только о том, что обменял ручку с Человеком-Пауком на ластик в форме клубники.

Почти все люди в автобусе смешно спали с открытыми ртами, а те, кто не спал, слушали музыку в наушниках. Папа тоже сидел в наушниках. Единственный человек, который со мной заговорил в этой поездке, – какая-то бабуля с переднего сиденья. Она обернулась и ласково спросила, не скучно ли мне. Мне было ужасно скучно, но я побоялся, что если так и отвечу, то она будет болтать со мной всю дорогу, поэтому поспешно ответил, что нет.

– А какой класс ты закончил? – ответила она.

– Пятый.

– Какой большой мальчик! – Она как будто хотела потрепать меня за щеку, но у нее не получалось удобно развернуться, и она не стала. – А хочешь конфетку?

Я кивнул. Она дала мне карамельку в затертом фантике. Это странно – все бабушки угощают детей невкусными карамельками как будто из тридцать пятого года. По крайней мере, я такие конфеты всегда только у бабушек видел.

Я сказал ей «спасибо», и это было самым интересным в том автобусном путешествии.

16.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я ничего не писал вчера вечером, потому что мы с папой обустраивались в нашей временной квартире. Я называю ее временной, потому что не знаю, захотим ли мы жить в этом городе или поедем искать свое место дальше (только не на автобусе!). Ну а еще, конечно, квартира эта не наша, а тети Риты – так зовут хозяйку, которая взяла с нас деньги за то, что мы тут поживем. А раз уж эта квартира принадлежит ей, то у нас никак не получится остаться в ней до конца жизни, даже если мы захотим.

Пока мы разобрали наши вещи, оказалось, что уже полночь и пора спать. Тетя Рита, уходя, предупредила нас, что на полке лежит чистое постельное белье, но я ей не поверил. Честно говоря, я никому не верю, когда речь идет о чистоте, потому что знаю, что люди ужасно ленивые. Когда в школе нам говорят помыть руки перед обедом, большинство ребят держат их под струей воды две секунды, а потом врут учителям, что помыли. А Егор, мой одноклассник, рассказывал, что протирает в своей комнате пыль только вокруг предметов.

Но я размышлял обо всем этом уже после того, как лег спать на простыни тети Риты, и, хотя пахли они порошком, не мог перестать думать, что это обманка, а на самом деле на этом белье спали миллион человек до меня, может, даже кто-нибудь блохастый или, еще хуже, больной вирусом Эболы – а я ничего страшнее этого за последнее время не слышал.

Может быть, я уже заражен? Может быть, я скоро умру?

Я подскочил от этой мысли, снял все белье со своей кровати и понес в ванную комнату – там находилась стиральная машина. (Ее мерное гудение стояло в квартире до трех часов ночи.) Сам же закутался в плед, который мы привезли с собой, и заснул в кресле. Утром я чувствовал себя так, будто у меня отвалились все части тела разом.

Папа спросил:

– Ты что, постирал все заново?

А я сказал:

– Да.

И он вздохнул, потому что уже привык к тому, что я чистюля (а бабушка говорит «чистоплюй»).

17.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня мы с папой посмотрели на наш новый город, погуляли в ботаническом саду, а потом пошли в парк аттракционов – и там поругались.

Я не считаю, что виноват в нашей ссоре. У отца с самого утра было плохое настроение, за завтраком он ворчал, что ему не нравится этот город из-за страшных «домов-коробок», где люди кишат, как в муравейнике. Я сказал ему, что стоит попробовать погулять и, возможно, все окажется не так уж плохо, но он ответил:

– Я уже сто лет живу в этой стране и привык ничему не удивляться.

Последнее время папа вообще не любил выходить из дома. Это было не сложно, потому что работал он тоже из дома – переводчиком, но после Дня S, приходя из школы, я видел, что он ничего не делает. В лучшем случае смотрит мультики, а в худшем – просто лежит. Меня это тревожило – значит, я стал взрослее. Раньше я бы радовался, что теперь мультики можно смотреть вместе с папой, а сейчас понимал, что есть вещи, которые ненормальны, и одна из таких вещей – ничего не делающий взрослый.

Я надеялся, что чем дальше мы будем от Дня S и от Города S, тем лучше будет становиться папе, но он и здесь выглядел раздраженным.

В парке аттракционов мы нашли детское кафе и устроились там за столиком – просто чтобы отдохнуть от палящего солнца. Папа сказал:

– Если что-то хочешь – я закажу.

– Я не могу здесь есть, – ответил я.

– Почему?

– Здесь микробов больше, чем дома.

– Хорошо, давай купим с собой, а съедим дома?

– Но откуда нам знать, что они готовят чистыми руками…

– Все, хватит, – перебил меня отец. – Не хочу опять слушать этот бред про грязь.

Я виновато замолчал.

К нам подошла официантка, и папа заказал колу со льдом, даже не глянув на девушку из-под своих солнцезащитных очков, которые были совершенно ни к чему в помещении. То, что он носил эти очки, и то, что он ни на кого не смотрел и даже не оборачивался, когда к нему обращались, делало его похожим на слепого.

– Ты стал другим после Дня S, – негромко заметил я.

Отец хмыкнул:

– Да и ты раньше не был таким фанатом моющих средств.

Мы опять недолго помолчали. Мне хотелось спросить про День S, но больше всего о том, почему мы никогда его не обсуждаем. Но я боялся. Наверное, потому мы его и не обсуждали – страшно о таком говорить.

– Вы тогда поругались? – все-таки начал я.

– Когда?

– Накануне.

– Да, наверное.

– Почему?

– Взрослые дела. То, се… Сложно объяснить.

Взрослые странные. Им все легко объяснить, кроме своей ругани. Вот когда надо отправить меня спать в десять вечера – легко объяснить почему. Тысяча объяснений на тему того, зачем делать уроки, читать книги и есть овощи. А как объяснить что-то о себе, так сразу – «то, се». Когда родители ругались, мне казалось, в их претензиях друг к другу вообще нет никакого смысла, будто учитель задал им такую домашку – разругаться в пух и прах, и они начинают высказывать все, что в голову придет, лишь бы это привело к ругани. Ну, например: «Знаешь, мне еще в две тысячи пятом было понятно, какой ты эгоист, ты уже тогда думал только о себе». Или: «Ты постоянно оставляешь здесь эту книгу, тебе что, так сложно – положить ее на место, ты специально это делаешь, чтобы меня разозлить, да?» Короче, бред.

– Это что, из-за измены? – снова спросил я.

– Чего? – нахмурился папа.

– В русских сериалах если что-то и случается между супругами, то это всегда из-за измены.

– А ты спец в русских сериалах.

– Их смотрит бабушка.

– Не лезь в эти дела, ладно?

– По статистике, сорок процентов браков в России распадаются из-за измен.

Папа засмеялся:

– Лично ведешь эту статистику?

– Нет, я вычитал это в интернете, когда гуглил, как не заразиться вшами в автобусе, а потом перешел по ссылкам и обнаружил статью про разводы.

– Не было никаких измен, – отрезал папа. – И мы не были разведены.

– Я знаю, просто…

– Хватит об этом, – раздраженно прервал меня отец. – Ты слишком много на себя берешь.

Наверное, другому человеку может показаться, что это была не ссора, а просто спор, но именно так мы с папой всегда и ссоримся. Нам не свойственно резко друг с другом разговаривать – мы стараемся все обсуждать спокойно, но последнее время он слишком для этого взвинчен. Настолько взвинчен, что иногда я опасаюсь, что он может начать вести себя как мама.

18.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня со мной заговорил человек в полицейской форме, который назвал себя участковым. Он подошел ко мне, когда я мыл входную дверь нашей квартиры.

Сейчас расскажу по порядку.

Мы живем в съемной квартире, а это значит, что до нас там жили другие люди, и мы не знаем, какими они были. Нельзя отрицать, что у предыдущих жильцов мог быть, например, туберкулез и они оставили палочки Коха на вещах, которыми пользовались. Так что я вымыл все поверхности, двери и шкафы в квартире, а также прокипятил посуду. Потом вспомнил, что есть еще входная дверь – самый главный источник опасности, ведь мало ли кто к ней прикасается, когда проходит мимо?

Вот в подъезде, пока я пшикал на дверь моющим средством, ко мне и подошел полицейский.

– Что ты делаешь? – спросил он меня таким тоном, как будто я совершаю преступление.

– Мою дверь.

– Зачем?

– Чтобы на ней не было микробов.

Он помолчал, осматривая меня с головы до ног. Я тоже на всякий случай себя осмотрел: вроде все нормально.

– Вы новые жильцы?

– Да, мы с папой снимаем тут квартиру.

– А где твой отец?

– С ума сходит его отец. – Это сказала соседка, спускающаяся с четвертого этажа.

Она выглядела как чья-то бабушка, собравшаяся на дачу: в панаме, полинялом платье и с четырьмя раздутыми сумками, в которых, наверное, были всякие корзинки, лопатки, семена помидоров и прочая чепуха для дачников. Она еле-еле спускалась по лестнице, потому что барахло ей мешало, и через каждый шаг останавливалась, чтобы посмотреть, на какую ступеньку ставить ногу.

И вот так она ползла и приговаривала:

– С ума сходит… Вчера два часа на балконе курил, все вверх тянет, а у меня там рассада стоит… Курит и не работает…

– Неправда! – возмутился я. – Папе просто нездоровится.

– Вот как это теперь называется, – хмыкнула соседка, обходя нас с участковым.

Участковый смерил меня таким взглядом, как будто в чем-то подозревает, и сказал:

– Я, если что, загляну.

Я не понял, какое «если что» должно для этого случиться.

А соседей таких я ненавижу, они почему-то есть в любом доме любого города России, и напротив нашей предыдущей квартиры тоже такая жила – баба Нюра. Она как будто специально следила за тем, что происходит у нас дома, а потом всему подъезду рассказывала. А ее муж, видя нас с мамой, каждый раз шипел в спину, что вызовет на нас опеку, но ни разу никого не вызвал.

Раньше я не понимал, что значит «вызвать опеку», но теперь знаю, что это вызов специальных людей, которые могут изъять ребенка из семьи, если с ним плохо обращаются. Мы с мамой создавали очень много шуму, особенно если папы не было дома, и особенно в те дни, когда в школе была математика – по математике я всегда получал двойки и тройки. Мама била меня за плохие оценки, а я орал как резаный, потом к нам стучалась тетя Нюра и кричала через дверь, что если мама не угомонится, то она позвонит «куда надо».

Она не была сердобольной женщиной, и, если бы мама не сказала ей как-то, что она жирная, сующая нос не в свои дела корова, тетя Нюра бы и не подумала о том, чтобы куда-то звонить. А так она пыталась запугать маму, чтобы отомстить за оскорбление, но мама не пугалась, а кричала через дверь в ответ:

– Звони куда хочешь, лишь бы это уже закончилось!

Я не знал, что «это». Мне вообще казалось, что мама дерется со мной не из-за математики, а из-за меня самого. В первом классе со мной дрался Вова Карпов, потому что я ему не нравился, но он объяснял свое отношение тем, что у меня дурацкие кроссовки со Спанч Бобом. Это глупо, кому какое дело до Спанч Боба? Возможно, я тоже просто не нравился маме, а оценки – это такой предлог.

Однажды, когда мне было лет девять, я даже сказал папе:

– Мама меня не любит.

И заметил, что он испугался. Сначала я не понял, что это за страх, а сейчас понимаю: испугался того, что я догадался. Папа сказал:

– Конечно любит, ты чего?

А я опять:

– Нет. Она меня не любит.

На самом деле я так уверенно это заявил, потому что сам слышал, как она говорила об этом отцу. Она сказала, что никогда меня не хотела. До той минуты мы жили будто бы в попытках удержать какой-то скелет в шкафу. Этот скелет постоянно вываливался, мы подпирали дверцу стулом, но вот… Он все равно выпал. Весь такой страшный, неприглядный, убогий. Прямо как правда.

19.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Из-за того, что вспоминал вчера о маме, она приснилась мне сегодня ночью – так всегда бывает, если я чересчур много о ней думаю. Во сне я сидел на кухне в нашей старой квартире и был уверен, что дома один и мамы уже не было, потому что на мне была футболка, которую мы с папой купили после Дня S. Было зловеще тихо, как в фильмах ужасов, только часы с кукушкой тикали.

У нас правда на кухне висели такие часы – они достались нам от прапрабабушки, только папа в них что-то перенастроил, чтобы кукушка не вылезала. Вот она никогда и не вылезала, но в моем сне, когда стрелки были на четырех часах, вдруг выскочила и прокуковала время.

В четыре часа с работы обычно возвращалась мама. В замочной скважине заскрежетал ключ, и я понял, что это она.

Мама выглядела так же, как в последнее время перед Днем S. Белая мужская рубашка, джинсы, короткие волосы, уложенные какой-то липкой гадостью, – она напоминала старшеклассников в нашей школе. Один раз на линейке ее даже перепутали с учеником.

Она открыла холодильник, взяла молоко и принялась его пить прямо из пакета. А мне так никогда не разрешали. Потом села за стол передо мной.

– Ты сделала это из-за меня? – спросил ее я.

– С чего ты взял? – несколько грубовато ответила она.

– Я подумал, что ты от меня устала.

– Ты дурак? В записке, которую ты спер, все написано.

– Ты знаешь, что я спер записку?

– Ну да. Я же все вижу с небес.

– А Бог злится, что я спер записку?

– При чем здесь Бог? Спроси лучше, не злюсь ли я. Это же моя записка! И она предназначалась твоему отцу, а не тебе.

Это она говорит про записку, которую я спрятал в конце тетради. Но во сне у меня как будто память исказилась, и я никак не мог вспомнить, что было в той записке, хотя если спросить меня наяву, то я могу пересказать ее наизусть.

– Слушай, – сказал я. – Давай я сегодня перечитаю записку, а завтра ты снова придешь, и мы поговорим.

Мама неопределенно повела плечом.

– Посмотрим.

– Придешь? – с надеждой повторил я.

– Да приду-приду.

– Ты сначала говоришь «приду», а потом приходишь через раз.

– Приду я, не воняй.

Мама всегда говорила «не воняй», если считала, что кто-то неуместно много болтает. Я сказал, что не буду вонять.

Тут кукушка выскочила и прокуковала пять часов, хотя мы проговорили с мамой всего ничего, но во снах со временем всегда полная чепуха. Мама поднялась и вытащила ее из часов, затем протянула мне:

– Держи.

– Зачем?

– Береги. И никогда не теряй свою кукушку.

Это она тоже любила мне говорить – не терять кукушку.

Я поблагодарил маму, а когда захотел подняться и обнять, она исчезла. Я проснулся.

Мне стало грустно. Еще и потому, что при переезде кукушку мы все-таки потеряли.

20.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я, как и планировал, перечитал вчера записку, но ночью мама мне все равно не приснилась. Решил вклеить записку сюда, чтобы не потерять.

Вот она:

«Ты знаешь, почему я это сделал, так что я не собираюсь ничего объяснять, а лишь подтверждаю твои предположения. Эта липовая жизнь уже не налезает на меня, и я ее ненавижу. Нет смысла продолжать. Прощай».

Я не знаю, почему она написала «сделал» без буквы «а», может, случайно. Наверное, когда собираешься повеситься, не обращаешь внимания на такую мелочь, как пропущенная буква. С другой стороны, она проставила все запятые.

Все-таки странно.

Я нашел записку вечером в День S. Это было прошлым летом в субботу, а по субботам мы с папой всегда ходили в кинотеатр смотреть какой-нибудь новый фильм.

Тогда мы возвращались взбудораженные и веселые, потому что по пути купили мороженое, в котором я измазался, и папа по-доброму шутил надо мной всю дорогу. Удивительно, что иногда нас отделяет от трагедии один поворот ключа в замочной скважине.

Из коридора была видна часть кухни. Заходя за папой, я лишь мельком увидел ее, потому что он тут же перегородил мне обзор, и все, что я успел разглядеть, – как мама будто повисла в воздухе над перевернутой кухонной табуреткой. Кроме ее ног, не достающих до опоры, я больше не увидел ничего.

Отец вытолкнул меня из квартиры, быстро сказав:

– Звони 03 и 02.

Не знаю, почему я тогда никуда не начал звонить. От увиденного у меня в голове стало очень пусто, и я, пятясь, пошел назад.

Пятился, пока не врезался спиной в дверь соседей. А когда врезался, обернулся и начал лихорадочно жать на звонок.

– Кто? – недоброжелательно спросил оттуда мужской голос.

– Я.

Там как раз жили баба Нюра и ее муж, которые все время хотели вызвать на нас «опеку».

Дверь открылась. Оттуда выглянул Алексей Палыч с пренебрежением на лице.

– Опять у вас дискотека?

– Мама… – У меня дрогнул голос.

– Задолбали уже всех…

– Мама на кухне…

Алексей Палыч резко выпрямился. А я отвел взгляд в сторону.

– Позвоните. Скорая, полиция…

– Ты чего мелешь?

– Там… На кухне.

За спиной соседа мелькнула грузная фигура бабы Нюры.

– Илья, что случилось?

– Баб Нюра… Там мама… Позвоните в полицию и скорую.

Соседка кинулась в глубь квартиры, послышались щелчки телефонных клавиш.

– Алло! – Она почти кричала, хотя и не знала точно, что случилось. Наверное, догадалась. – Пожалуйста, приезжайте!..

В следующий час на папу наорали около десяти раз. Сначала – бабушка. Они приехали вместе с дедом, и у бабушки началась настоящая истерика. Она ревела, почти выла и кидалась на папу с оскорблениями и угрозами. Говорила, что он мерзавец и паршивец, что он убил ее дочь и должен быть на ее месте. Папа только вяло оправдывался:

– У нее была депрессия.

– И ты ничего не сделал!

– Но вы же сами говорили, что это ерунда, что депрессии не существует…

– Я такого не говорила! – истерично кричала она.

Меня же накрыли непонятные равнодушие и скука. Взрослые начали глупо соревноваться: кто больше виноват, – и от этого стало еще скучнее. Бабушка считала, что она ни в чем не виновата, потому что она мать, а папа – муж-объелся-груш и он кругом не прав.

Мне показалось, что у меня кончился воздух. Я захотел выйти из подъезда на улицу, но внизу курил дедушка. Поэтому я пошел наверх и поднялся пешком до двенадцатого этажа. Шел и думал: как это странно, что я ничего не чувствую. Так было пусто, такое ничто поселилось в голове.

Потом я спустился вниз, к дедушке, и спросил:

– Скорая тоже приехала?

Это было не обязательно спрашивать – карета скорой помощи стояла во дворе. Но я все равно зачем-то спросил, хотя, наверное, и без этих вопросов был ему невыносим.

– Там они уже…

– Надо подняться. Вдруг помощь нужна.

– Я туда больше не пойду… Пусть твой отец любуется, ему полезно!

– О чем ты?

– Довел ее…

Он что-то еще говорил, но я не стал слушать.

Поднявшись на второй этаж, я остановился перед дверью нашей квартиры. Вход домой? Нет, дом уже развалился. Это – дверь в катастрофу.

Я снова погрузился в атмосферу самоубийства, о котором раньше приходилось слышать только мельком.

В квартире даже воздух казался застывшим. Яркие шторы на кухне выглядели какой-то насмешкой над ситуацией.

Тело уже сняли с веревки, над ним суетились санитары. Я не стал подходить, остановился возле папы в коридоре – его допрашивал человек в полицейской форме.

– Вы кто?

– Муж, – ответил папа.

– Что-нибудь предпринимали до приезда скорой и полиции?

– Переживал.

Полицейский оживленно разглядывал то меня, то папу.

– Вы не ругались накануне с суициденткой?

– Это она для вас «суицидентка», а для меня – жена, – устало отвечал папа.

– Она не сумасшедшая? – в лоб спросил полицейский.

– Не знаю. Нет.

– Тем хуже.

Когда вышли из подъезда, я, почувствовав свежий воздух, глубоко вдохнул. Стало полегче. Но вокруг была толпа: соседи, полицейские машины, карета скорой помощи.

Тогда я подумал о том, что видел много ужасных вещей на картинках и в фильмах. Однажды я был в гостях у одноклассника, и мы за один день посмотрели «Пилу», «Человеческую многоножку» и «Бешеных псов». Кровавые кадры из этих фильмов поражали меня своей отвратительностью, но впечатления забывались уже через несколько дней.

В День S я не увидел ничего такого. Я заметил лишь ноги, висящие над табуретом. Но знал: это самое ужасное, что мне приходилось видеть, и, скорее всего, ничего хуже уже не будет. Мне предстоит всю жизнь об этом помнить. Даже если буду совсем старым и начну забывать собственное имя, этого я не забуду никогда.

21.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я не зря вчера много писал о Дне S. Мы с папой начали его так называть, чтобы не говорить каждый раз: «Это был день, когда мама повесилась» или «После того дня, когда мама повесилась». Легче говорить: «Это был День S». День суицида.

Во сне мама снова пришла ко мне и начала ругаться, мол, я так много думаю о ней и прокручиваю в голове разные ситуации, что она не может отдохнуть как следует.

– Мы себя там плохо чувствуем, когда вы нас тут не отпускаете, понятно? – раздраженно говорила мама.

Она опять была в своей мужской одежде, и на часах снова было четыре часа. Я помнил, как быстро время истекло в прошлый раз, и старался успеть спросить как можно больше:

– А где – там?

– На небесах.

– Бабушка говорит, что самоубийцы попадают в ад. Там ад?

Мне было неудобно такое спрашивать, потому что это не очень-то вежливо, но я решил, что во сне можно.

– Нет, – ответила мама. – Ад – здесь.

Мне стало холодно. Я нахмурился.

– Мне здесь нравится. Я не чувствую, что я в аду.

– Знаю, – хмыкнула мама. – Если когда-нибудь почувствуешь себя здесь как в аду – поймешь, почему я это сделал.

Опять «сделал» без буквы «а». Я хотел спросить, почему она так использует это слово, но мама спросила первой:

– Когда ты покажешь записку отцу?

– Я ему не покажу, – сразу сказал я.

– Почему?

– Не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым. Ему и так все говорят, что он виноват.

– Не хочешь, чтобы чувствовал себя так, как он того заслуживает?

Мне не понравился ее тон, на секунду мне даже показалось, что это не мама, а бабушка, дедушка, полицейские – все сразу, кто обвинял раньше папу.

– Он не виноват, – процедил я.

– Вспомни, что он говорил в участке.

– А что он говорил в участке?

– Он сказал, что я психически больной человек.

– Нет! – почти закричал я. – Он сказал, что у тебя депрессия, но это же болезнь!

Мама рассмеялась:

– Депрессия – это когда ты психически устал, а не психически болен.

Я вдруг почувствовал, как мама начинает ускользать от меня, рассеивается в пространстве. Но еще не было пяти и кукушка не выскочила из часов – все начало пропадать раньше, чем в прошлый раз. Ко мне возвращалось ощущение настоящего мира: я чувствовал одеяло, подушку под головой, запах порошка. Захотелось разреветься: не договорил с мамой!

Я резко сел на кровати, сердце стучало в ушах. Принялся пересчитывать свои пальцы, чтобы успокоиться: один, два, три, четыре, пять… Потом снова: один, два, три, четыре, пять. Не знаю зачем. Я никогда так раньше не делал и знаю, что их пять на каждой руке, но все равно пересчитывал, а потом еще и еще, пока не заснул.

Но мама больше не снилась.

22.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Вчера в наш новый город приехала бабушка. Мы увиделись с ней в кафе, куда меня привел папа, и я был очень удивлен, потому что есть люди, которых привыкаешь видеть только в одних и тех же местах. Например, я привык видеть бабушку в нашем прежнем городе в ее однокомнатной квартире возле старого квадратного телика или, в крайнем случае, на нашей старой кухне, где она часто готовила обед, когда следила за мной. Но я не ожидал увидеть ее в другом городе, как будто бабушка просто не умеет перемещаться в пространстве, хотя это глупая мысль.

Папа оставил меня возле кафе и даже не стал заходить. Думаю, ему не хотелось здороваться с бабушкой – они никогда не ладили.

Поэтому я прошел туда один, а бабушка, увидев меня, сразу подскочила с места, побежала ко мне, и начала щупать меня за голову и плечи, и, наверное, раз тридцать поцеловала меня в каждую щеку. Потом спросила:

– Ты в порядке?!

Это звучало так, будто она уже не надеялась увидеть меня живым.

– Конечно, – ответил я. – А что такое?

– Как «что такое»?! Твой ненормальный папаша увез тебя из города!

– Но мы вместе так решили! И папа сказал, что предупредил тебя.

– Да! А я ему сказала: только через мой труп!

Я, садясь за ближайший столик, нахмурился.

– Уже достаточно трупов.

Бабушка, неловко замолчав, села напротив меня. Кажется, я смутил ее своим ответом.

К нашему столику подошла официантка, положила перед нами меню, и бабушка спросила:

– Что ты будешь?

– Ничего, – ответил я.

– Почему? Не стесняйся!

– Я не стесняюсь, просто ем только дома, потому что в общепите могут готовить еду грязными руками, плохо мыть посуду и использовать некачественные продукты.

Когда я это сказал, официантка неловко закашлялась. Бабушка посмотрела на нее, как будто пыталась извиниться взглядом, и сказала мне:

– Это же надуманные глупости. Маловероятно, что ты чем-то заболеешь, если поешь здесь.

– Вероятность не равна нулю.

Бабушка хмыкнула:

– Наверное, не существует событий, вероятность которых равна нулю. Разве что это совсем невозможные события, например мужчина, который родит ребенка, ну или вроде того. А все остальное всегда может случиться.

Меня напугали ее слова, потому что они были правдивы. Нет никакой гарантии, что среди посетителей кафе не сидит кто-нибудь со взрывчаткой в сумке и вот-вот нас всех не подорвет! А что, такие случаи ведь бывают. Иногда я гадаю, как чувствуют себя люди, которые просто пришли пообедать в кафе, или посмотреть спектакль в театре, или как угодно еще хорошо провести время, а тут их берут в заложники. Наверное, с точки зрения вероятности, это круче, чем выиграть миллион долларов в лотерее, но с точки зрения жизни – это полный отстой.

Я так забеспокоился о том, что в кафе есть террористы, что на секунду забыл о микробах, но потом, уже сделав заказ, бабушка спросила меня:

– Это отец рассказывает тебе всякую чушь про микробы?

– Нет, – ответил я. – Я сам про них начал думать и читать.

– Зачем?

Я пожал плечами.

– Марина Викторовна говорит, что это из-за обсессивно-компульсивного расстройства.

– Какого расстройства? – Бабушка так нахмурилась и сосредоточилась, как будто услышала что-то очень сложное.

– Обсессивно-компульсивного, – повторил я. – Марина Викторовна сказала, что это такая болезнь, когда людям приходят в голову разные неприятные мысли и они не могут их не думать. Например, я не могу не думать про микробы…

Я хотел рассказать еще, как все время мою руки и нашу новую квартиру, но бабушка перебила меня:

– Кто такая Марина Викторовна?

– Это врач, к которой меня отвел папа. Она хорошая. И она дала мне таблетки, чтобы мне было лучше. – С этими словами я полез в рюкзак, чтобы продемонстрировать ей лекарство.

Папа купил мне специальную таблетницу в форме пилюли, внутри которой все таблетки были распределены по отсекам, чтобы я не запутался с временем приема. Я открыл ее, и бабушка посмотрела так, словно я показал ей что-то ужасное, типа отрубленной руки.

– Они пичкают этим ребенка?! – возмутилась она.

Я, испугавшись ее тона, растерялся.

– Эти таблетки опасны! – продолжала бабушка.

– Почему? Мне стало лучше…

Мне правда стало лучше: до таблеток я намыливал руки пятнадцать раз подряд, а теперь только пять, и я больше не тру их до крови. Кроме того, раньше я хотел себе специальный костюм, внутри которого будет стерильно, но теперь понял, что полная стерильность сделает меня слабым.

– Это что, какие-нибудь антидепрессанты или транквилизаторы, да? Такие же принимала твоя мать! Помнишь, чем это закончилось?

– Мама умерла из-за таблеток? – удивился я.

– Конечно! Они же изменяют сознание. Ты читал к ним инструкцию?

– Нет… – проговорил я, вылупившись на бабушку.

– Всякую чушь про микробы читаешь, а того, что действительно опасно, под собственным носом не видишь! – Она говорила так, будто ругает меня. – У всех этих таблеток в инструкции написано, что они доводят до самоубийства. А даже если не доводят, человек потом становится наркоманом и жить без них не может! Хочешь стать наркоманом? Хочешь быть как Витька из второго подъезда, чтобы у тебя потом тоже ноги отказали?!

Ничего этого я, конечно, не хотел, особенно про ноги, хоть я и не знал, кто такой Витька. И я только отрицательно качал головой, подтверждая бабушке, что не хочу пустить свою жизнь под откос и плохо кончить.

– Тогда иди и выкинь это сейчас же! – приказала бабушка.

– Куда?

– В мусорку… Или нет! Лучше иди в туалет и смой в унитаз, чтобы никто до них не добрался. А отцу скажи, что больше не будешь их пить и что хватит тебя травить! Жену стравил, теперь за ребенка взялся!

Я не знал, что и думать. Зачем это папе?!

Ошарашенный всей этой информацией, я медленно взял свою таблетницу и пошел с ней в туалет, как и велела бабушка. Там, стоя над унитазом, я на секунду задумался: стоит ли действительно это делать? Потом вспомнил маму и ее ноги, не достающие до табурета, и решительно перевернул таблетницу.

– Пока-пока, убийцы! – мстительно проговорил я, нажимая на слив.

23.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

После того как я вчера вернулся из кафе, узнав всю эту информацию от бабушки, я решил устроить слежку за папой, чтобы поймать его с поличным на его злостных планах довести меня до самоубийства (или оставить без ног). Я ему, конечно, не сказал, что выкинул таблетки, чтобы он не подозревал, что я знаю о его намерениях.

Сюда буду писать обо всех странностях, которые замечу в ходе наблюдения.

Наблюдение началось в 16:47. Папа сидит за ноутбуком. Ничего не происходит.

17:03 – я подглядел, что он гуглит в браузере. Это рецепт котлет.

17:15 – он спросил, как мои дела. Наверное, хочет проверить, насколько я близок к смерти. Но я не чувствую смерти, видать, вовремя остановился с этими таблетками.

С 17:30 до 18:00 он просто делал котлеты. Ничего отравляющего не подмешал. Я следил.

18:30 – папа уже полчаса читает «Сагу о Форсайтах», и, если честно, мне надоело наблюдать.

19:00 – пью чай. Папа предложил вместе посмотреть фильм. Больше следить не буду.

Мы выбрали «День сурка», потому что это комедия, а последнее время, если вместе смотрим фильмы, то всегда выбираем их – это помогает не думать о Дне S, так как обычно в комедиях никто не умирает. Но, как назло, в «Дне сурка» герой пытался убить себя всеми возможными способами тысячу раз, потому что каждое утро он просыпался в одном и том же дне и все повторялось. Я подумал, что это какой-то фильм ужасов. Представил, как если бы каждый день был Днем S: я бы возвращался с папой из кино, открывал дверь, находил мамино тело, и это бы происходило миллионы раз подряд.

Мне стало плохо от этих мыслей, и на моменте с попыткой выброситься из окна я выключил фильм.

– Посмотрим что-нибудь другое? – предложил я.

– Да просто включи канал про природу или животных, – ответил папа. – Там точно ничего такого не будет.

Я щелкал пультом, пока не наткнулся на какую-то передачу про медведей. Ведущий показывал зоопарк, где раньше жила медведица, которая задушила своего сына, а потом покончила с собой, ударившись головой об стену.

24.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня я снова виделся с бабушкой – мы ходили в канцелярский магазин покупать мне школьные принадлежности. Через неделю я иду в шестой класс в новую школу!

Бабушка остановилась в гостинице под названием «Барбарис», хотя могла переночевать у нас дома, на диване, но они с отцом так сильно друг друга не переносят, что об этом даже не идет речи.

Бабушка спросила, сказал ли я папе, что больше не буду пить таблетки, и я соврал:

– Да.

– И что он ответил?

– Он ответил, что ладно.

Бабушка хмыкнула:

– Странно…

Мне кажется, бабушка ошибается насчет него. Думаю, этот план по доведению до самоубийства придумал не папа, а Марина Викторовна или даже кто-то главнее Марины Викторовны.

Вечером бабушка уехала, мы провожали ее на вокзале. Они с папой стояли на расстоянии нескольких метров друг от друга и пытались при этом разговаривать.

– Илья слишком худой, – не глядя на отца, говорила бабушка, практически не разжимая губ.

– Врач сказал, что у него просто такая конституция, – отвечал отец, прячась за солнцезащитными очками.

– Говорю тебе, он нездорово худой, ты его не кормишь и учишь не есть в кафе.

– Он сам не хочет там есть, – раздраженно говорил папа, а я кивал, потому что так и есть.

Мне было обидно за папу: кто бы из маминых родителей к нам ни приходил, и бабушка и дедушка всегда почти издевательски к нему относились. Они всем своим видом демонстрировали папе: ты ни в чем не разбираешься. Никогда ни за что не благодарили и не хвалили. После Дня S все стало только хуже в десятки раз.

– С Ильей все хорошо, – заверил папа на прощание, когда бабушка уже поднималась в вагон поезда.

– Почему у него такие грустные глаза?

– Потому что вы уезжаете. – Он не смог удержаться от желчи в своем тоне.

Она бросила высокомерный взгляд на отца, потом доброжелательный на меня, послала воздушный поцелуй и скрылась за толстой проводницей. Папа с облегчением выдохнул:

– Наконец-то…

25.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Мама в последнее время мне больше не снится. Кажется, она обижается на то, что я не показываю записку папе. Зато сегодня случилось кое-что просто невероятное: я ел макароны в кафе!

Сначала я не хотел, даже не знаю, как так получилось. Мы с папой гуляли по тем местам города, которые еще не успели повидать: обошли четыре парка, сходили в планетарий и даже нашли заброшенную церковь. Потратили мы на это полдня и, конечно, очень хотели есть, но я привык терпеть в таких ситуациях до дома. А папа сказал:

– Давай поедим в кафе?

Я отрицательно помотал головой. Потом добавил:

– Ты можешь поесть, я до дома потерплю.

– Да брось. – Он похлопал меня по плечу, направляя в сторону ближайшего кафе.

Мне это не понравилось, но я пошел. В конце концов, папа не обязан терпеть до дома из-за меня.

По дороге он уговаривал:

– Слушай, ну закажи что-нибудь, что не кишит микробами.

– Все что угодно кишит микробами.

– Ну, бывает ведь еда, которую тяжело испортить или сделать опасной.

– Например? – недоверчиво спросил я. – Блюда из мяса хранятся не более суток, заправленные салаты – несколько часов…

– Я понял, – перебил отец. – Ну не ешь мясо, давай что-нибудь другое. Овощи?

– А вдруг они их плохо помыли? Или вдруг это овощи с нитратами?

Мы уже дошли до кафе, и папа сказал, что мы спросим у официанта, что он может нам порекомендовать. Я отнесся к этой идее скептически: ничего он не сможет, потому что такой еды просто не придумали.

К нам подошел официант с надменным видом и холодно поинтересовался, что мы будем заказывать.

– Мой сын хочет что-нибудь, что не портится, – прямо сказал папа.

– У нас и так нет ничего испорченного.

– Нужно что-то, что и потенциально не может стать испорченным.

– Есть стейк из баранины.

Кажется, он вообще не понимал, что мы от него хотим, и папа устало вздохнул:

– Мясо не надо. Он вегетарианец.

– Есть брускетта со свежими овощами.

– Овощи он не ест тоже.

Официант вскинул бровь:

– Как он тогда может быть вегетарианцем?

– Мой сын может быть кем захочет, – резко ответил папа. – Слушай… – Он наклонился ко мне с таким видом, как будто к нему пришла гениальная мысль. – …Может, будешь макароны?

– Макароны? – переспросил я.

– Да. Они хранятся годами. Варятся в кипящей воде. Их никто не трогает руками.

Это звучало логично. Я закивал:

– Хорошо, попробую.

Папа снова обратился к официанту, радуясь тому, что его идея сработала:

– Можно просто макароны, пожалуйста.

– Вы имеете в виду пасту? – уточнил тот. – Все виды паст на двадцать второй странице меню.

– Нет, нам не нужны ваши пасты с кучей портящихся соусов, принесите просто макароны. Без соусов. Без всего.

Официант снова надменно выпрямился.

– У нас не готовят просто макароны.

– Да? – Папа начинал злиться. – Тогда пригласите вашего шеф-повара, я объясню ему, как готовить макароны.

– Хорошо, – сдержанно ответил официант. – Макароны так макароны.

Он уже собрался уходить, записав наш заказ, как вдруг меня осенило:

– Пап! – зашептал я. – Попроси его принести заказ в одноразовой посуде!

– И принесите макароны в одноразовой посуде, – попросил папа.

Парень посмотрел на нас как на полных психов, но больше не спорил.

Вот так это и получилось: я сидел и ел макароны из пластиковой тарелки. А папа довольно говорил:

– Видишь, тебе становится лучше. Ты начал есть в общественных местах. Хорошо, что тебе подошли таблетки.

Я даже перестал жевать.

– В смысле «подошли»?

– Бывает, что лекарство не подходит, приходится искать другое. Но тебе повезло. – Он подбадривающе улыбнулся мне.

Я вспомнил звук, с которым таблетки одна за другой плюхались в унитаз, и мне почему-то стало стыдно. Но я постарался поскорее прогнать это ощущение – я все правильно сделал, мама действительно пила таблетки, а потом убила себя.

По возвращении домой, в подъезде, мы снова столкнулись с нашим участковым. Я коротко поздоровался с ним, потому что мы уже разговаривали раньше, а папа не поздоровался, потому что вообще не знал, кто это такой. Полицейский спросил меня:

– Все в порядке?

При этом он с недоверием косился на папу.

– Да, – сказал я.

– А вы кто? – нахмурился папа.

– Участковый. Могу к вам заглянуть?

– На каком основании?

– Я должен знать, кто живет в моем районе, знакомиться с новыми жителями.

– Мы уже познакомились. – Папа начал открывать дверь, давая понять, что не хочет продолжать разговор.

– А где мама мальчика?

– Она повесилась, – ответил я и почувствовал, как папа заталкивает меня в квартиру.

– Пошли, ты не обязан отвечать.

Мне кажется, что этот полицейский думает про нас то же самое, что думали соседи про маму в нашем прежнем доме. Ну, что папа какой-то плохой и на него нужно вызвать опеку, хотя не понимаю, с чего он это решил, как будто курить на соседкину рассаду – это такая уж проблема. Я спросил папу, почему он не пустил участкового посмотреть квартиру, тот бы тогда сразу понял, что все в порядке. Но папа сказал, что мы не обязаны и должны знать свои права.

26.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Представляешь, сегодня умер человек, который жил в нашем доме на пятом этаже. Та соседка-дачница с пакетами и рассадой прибежала к нам с этой новостью в девять утра, трезвонила в дверь минут десять (мы с папой еще спали), а когда папа все-таки открыл, затараторила, даже не поздоровавшись:

– Боря сегодня умер! Мы все в таком шоке, это так неожиданно! Светочка рассказала, что утром все было в порядке, он пошел в поликлинику, просто на плановый снимок легких, как вдруг…

– Кто такой Боря? – сонно перебил ее отец.

– Боря Гречкин с пятого этажа! У него еще жена Светка и дочери четыре года!

Мы ничего не знали о наших соседях, но папа продолжил вежливо слушать.

– …и вот он вдруг просто упал! Упал и умер, в ту же секунду!

– Кошмар, – как-то неестественно сказал отец.

А соседка охала:

– Да, кошмар! Всего двадцать восемь лет!

Папа напряженно переспросил:

– Сколько?

– Двадцать восемь! Пацан еще! И дочка такая маленькая…

– Просто внезапная смерть? В двадцать восемь?

– Да-да! – Соседка, кажется, обрадовалась, что у папы появились вопросы. – Будут, конечно, еще вскрытие проводить, но врачи сказали, что никаких причин не видят!

Папа почему-то весь включился в этот разговор и спрашивал, точно ли Боря Гречкин ничем не болел, не курил, не пил и ни на что не жаловался. Я не понял, почему он спрашивает. Как будто он врач и пытается найти зацепку, чтобы сказать: «Ну, точно! Видимо, Боря Гречкин умер от суперужасного реакционного брутигуллеза!» Но папа так не скажет, потому что он не врач и потому что эту болезнь я выдумал только что, но он все равно почему-то продолжал спрашивать и спрашивать…

Потом они наконец попрощались, и я даже через закрытую входную дверь услышал, как дачница принялась стучаться в соседнюю квартиру, а там опять:

– Представляете, Боря Гречкин умер! Да, в двадцать восемь лет, такой кошмар!

Мне кажется, бывает тип соседок, которым очень скучно, когда никто не умирает.

А папа прошел в мою комнату и как-то растерянно посмотрел на меня. Я спросил его взглядом: чего, мол?

– Сосед с пятого этажа умер, – грустно сказал он.

– Я слышал.

Весь день папа был притихшим, неразговорчивым, не предложил посмотреть очередной забавный фильм и даже отказался пойти со мной погулять до ближайшего парка. Мне пришлось идти одному, и только я вышел из подъезда, как столкнулся на крыльце с соседкой-дачницей. Она, увидев меня, округлила глаза и набрала побольше воздуха в легкие, чтобы опять выпалить:

– Представляешь!..

– Да! – быстро перебил ее я. – Боря Гречкин умер! В двадцать восемь лет! Какой кошмар!

И постарался поскорее обойти ее, чтобы она не успела втянуть меня в разговор.

Надеюсь, когда я пойду в новую школу, то смогу найти там друзей, потому что если папа не идет со мной гулять, то приходится болтаться одному, а я одиночества не выдерживаю. Если я один, то некому отвлечь меня от мыслей про миллионы микробов, которые я вдыхаю каждую секунду, про передачу туберкулеза через кашель и чихание, и иногда доходит до того, что я начинаю проверять, не увеличились ли у меня лимфоузлы. Поэтому легче, если кто-то идет рядом и что-нибудь рассказывает.

Через час я уже вернулся домой, открыл дверь своим ключом и услышал, что папа разговаривает по телефону.

– …Слушай, мне больше некого об этом попросить, – говорил он. – Кто-то ведь должен будет позаботиться об Илье.

Нехорошо подслушивать, но кто бы удержался, если бы услышал в секретном разговоре свое имя? Я притих.

– Ты сможешь приехать, чтобы мы вместе сходили к нотариусу?.. Я все равно собираюсь к нему идти, когда составлю завещание…

Я почувствовал, как начинаю стремительно лететь в пропасть из страха и ужаса. Завещание. Его пишут только те, кому предстоит скоро умереть, – зачем оно папе? Может, он скоро умрет, а я чего-то не знаю? Он ведь не кажется больным! Или… Или он планирует умереть, как мама?

Я бесшумно заплакал. Слезы покатились по щекам, одна за другой, а я стоял на пороге и не знал, куда себя деть. В конце концов сел на корточки, словно маленький, и продолжил плакать, пока папа не закончил разговор и не вышел в коридор.

– Ты чего? – испуганно спросил он.

Я почувствовал, как он присел рядом и обнял меня, закачал из стороны в сторону, будто я младенец. Я проговорил:

– Зачем тебе завещание?

– Господи, – выдохнул папа. – Ты что, из-за этого?

– Ты тоже планируешь повеситься?

– С ума сошел? Конечно, нет.

– Тогда зачем, если ты не умираешь?

– Завещание составляют не только умирающие, – объяснял папа. – Просто в жизни всякое случается, и я стараюсь смотреть наперед.

– Какое «всякое»? – насупленно спросил я, но уже успокаиваясь и поверив, что смертей не планируется.

– Ну, всякое… – Папа замялся. – Наш сосед, например, просто упал и умер.

– Ты думаешь, что тоже упадешь и умрешь?

– Это маловероятно, но исключать нельзя.

Я вспомнил наш разговор с бабушкой – вероятность почти никогда не равна нулю. Постарался подбодрить папу:

– Еще более маловероятно, что случится два таких случая подряд в одном подъезде. Так что следующий по плану точно не ты.

– Да, ты прав, – согласился папа.

– Но ты все равно составишь завещание?

– Думаю, да. И оформлю специальный документ, чтобы, если вдруг что, за тобой присмотрела Варя.

Варя – это моя крестная и мамина подруга. Она добрая и разбирается во всех супергероях, так что я был не против, хоть мне и не нравился весь этот разговор.

27.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Хорошая новость: папа стал меньше курить и больше работать. Вчера вечером мне даже было запрещено крутиться вокруг него, пока он что-то печатает в ноутбуке, чтобы не мешать. Что ж, славно, что у нас не закончатся деньги и мы не умрем от голода.

Завтра должна приехать Варя. А еще завтра должен приехать катафалк и увезти Борю на кладбище. Я не был на маминых похоронах – почему-то меня не взяли, – так что, если у меня получится подглядеть, когда его будут выносить из подъезда, Боря будет первым человеком, которого я увижу в гробу. Интересно, зачем они хранят его тело дома? Я спросил об этом у соседки-дачницы, когда мы вдвоем сидели у подъезда, а она сказала:

– По традиции покойник должен переночевать дома.

– По какой?

Она пожала плечами.

– По какой-то.

– Моя мама ночевала в морге.

Я представил, как всю ночь в квартире лежит ее труп, и меня передернуло. Ну и традиции…

– Это очень плохо, – посетовала соседка.

– Почему? Что из-за этого будет?

– Может быть, душа будет неспокойна.

– Может быть или точно?

– Наверное, точно.

– Понятно.

«Наверное, точно» звучало не точно, так что я не придал значения этим словам.

А еще соседка-дачница сказала:

– Надо твоему папе снова жениться.

– Зачем?

– Ну а как он один? Мужчины по природе не способны ни детей воспитывать, ни готовить, ни убираться. Для всего этого баба нужна.

– Баба? Бабушка, что ли?

– Да нет, так женщин называют! – засмеялась соседка.

– Странно называют, – задумчиво произнес я. – Но папа уже год со мной так живет; как у него получается, если он не способен?

– Ну, это пока. Долго он так не протянет.

«Долго не протянет» звучало жутковато. Может, он из-за этого решил писать завещание? Наверное, надо и правда найти ему другую жену, чтобы он протянул подольше.

28.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Варя приехала! Мы с ней первым же делом пошли гулять, и я показал ей наш новый город и все места, которые мы с папой успели изучить:

– Вот здесь заброшенная церковь, тут парк, а тут я ел макароны и потом ничем не заразился…

Мы пришли домой уже после обеда, и только тогда я вспомнил, что хотел посмотреть на Борю в гробу, но его к этому времени уже увезли. Я расстроился, но не сильно: все-таки гулять с Варей интересней, чем смотреть на мертвых.

Дома Варя сказала, что у нее кое-что для меня есть. Я спросил:

– Что?

А она достала из своей сумки потрепанную книжку Джанни Родари «Путешествие „Голубой стрелы“». Это было настолько старое издание, что у него отклеивался корешок, а слова на обложке почти стерлись. Видно, что это была чья-то любимая сказка – почти все страницы были загнутыми. Папа рассказывал, что некоторым людям не жалко книги и они загибают страницы как закладки. Я никогда так не делал – мне-то жалко.

– Твоя мама дала мне это почитать, когда мы были в первом классе, а я забыла ей вернуть.

– Серьезно? – удивился я.

– Да. – Варя улыбнулась. – Мы почти каждый год вспоминали, что я так и не отдала эту книгу, и снова про нее забывали.

Я погладил облезшую темно-синюю обложку, прижал книгу к груди и пообещал:

– Я ее сохраню. Положу в коробку с мамиными вещами.

– Вы привезли сюда ее вещи?

– Я взял кое-что по мелочи, совсем немного. Хочешь покажу?

Мы пошли в мою комнату, где я вытащил из-под кровати коробку от моих старых кроссовок. В ней я хранил мамину фотографию, карманные часы на золотой цепочке, самый первый мамин кнопочный телефон, который она использовала еще до моего рождения, и кассету, на коробочке которой маркером было написано «Love 1975».

Варя сразу обратила на нее внимание:

– Ого, какая древность!

– Да, – согласился я. – Но послушать я ее не могу, у нас нет магнитофона для таких кассет. Поэтому даже не знаю, что там.

– Скорее всего, это альбом группы Love, – догадалась Варя. – Твоей маме нравился Артур Ли.

– Кто это?

– Он был чернокожим хиппи.

– Понятно, – несколько разочарованно произнес я. – А я думал, что там будет что-то про любовь.

Кстати про любовь. Варя осталась с нами обедать, и я все думал: почему бы папе не жениться на ней? Она хорошая, добрая, знает нас обоих уже сто лет, и нам не придется пытаться друг другу понравиться. По-моему, Варя – это лучший вариант, особенно с точки зрения экономии времени. У нас ведь не так много времени на поиск жены – папа долго не протянет.

Правда, Варя с папой не особо-то оживленно беседовали – так, поддерживали диалог из вежливости, не более того. Я, конечно, ничего не понимаю в отношениях, но вот у нас в классе если есть мальчик и девочка, которые не противны друг другу и выглядят не очень плохо, то они ходят на свидания в кино или какой-нибудь «Макдональдс» и даже потом за руки держатся, а у взрослых все как-то сложнее: сидят рядом и даже поговорить не могут.

– Может, о чем-нибудь поболтаете? – наконец предложил я.

– О чем? – Папа, кажется, удивился моему предложению.

– Ну, так, о чем-нибудь кроме погоды и работы. О чем-нибудь интересном.

Варя улыбнулась:

– Тебе скучно с нами?

– Вам скучно друг с другом, – прямо сказал я. – Но можно же завести разговор на интересную тему, и станет проще.

– Ты думаешь, что интересные разговоры так просто завязываются? – усмехнулся папа.

– Не знаю! – Я резко оборвал эту усмешку. – Ты же взрослый, тебе должно быть виднее, как они у вас завязываются.

Но никто, конечно, от этого не заговорил. Все вообще замолчали, и стало еще более неловко. Только приборы неприятно звякали в тишине.

– Ладно, – выдохнул я. – Варя, что ты думаешь о коррупции у нас в стране?

Я постарался подкинуть им какую-нибудь взрослую тему, которую всегда оживленно обсуждают в очередях, на телевизионных каналах и в учительской.

– Ну, – Варя замялась, – я думаю, что она есть и это плохо.

– А ты, папа, что думаешь об этом?

– Я тоже думаю, что это плохо.

Вот и все. С них никакого толку.

После обеда они сходили к человеку с профессией нотариус (странно звучит), а вечером у Вари уже был поезд. Она просто села в него и уехала, разрушив весь мой план.

– Ты так никогда не женишься, – мрачно сказал я отцу.

Тот почему-то закашлялся, как будто подавился воздухом.

– Чего не сделаю?

– Не женишься.

– Ты хочешь, чтобы я женился?

– Я хочу, чтобы кто-то готовил и убирался.

– Тебе не нравится, как я готовлю и убираюсь?

– Нравится, но соседка сказала, что один ты так долго не протянешь и тебе нужна жена.

Папа выдохнул, кажется, с облегчением.

– Соседки – последние на этой планете, кого надо слушать. Люди женятся, потому что любят друг друга, а не для того, чтобы кто-то готовил и убирался.

– Да, я что-то такое слышал. Выходит, тебе не надо снова жениться?

– Нет, – помотал головой папа. – Я и не хочу жениться. Я уже знаю, что там почем.

Я хотел спросить, что там почем, но отчего-то постеснялся.

29.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня ходил в свою новую школу – нам выдавали учебники в библиотеке. Познакомился с одноклассниками, они оказались забавными ребятами и много шутили.

Правда, сначала у нас как-то не заладилось. Папа мне говорил, что если я захочу с кем-нибудь познакомиться, то можно просто подойти и сказать: «Привет, меня зовут Илья, я буду с вами учиться». Я так и сделал. Выбрал компанию из трех мальчиков, которые, стоя у окна напротив библиотеки, смотрели что-то в телефоне, и сказал:

– Привет, меня зовут Илья, и я буду с вами учиться.

Они подняли на меня глаза, а потом так же синхронно опустили их обратно в экран, ничего не ответив. Я пожалел, что не заснял этот момент на камеру. Потом бы показал папе, что бывает, когда пытаешься с кем-нибудь познакомиться его способом.

Но я решил так просто не сдаваться и спросил:

– А что вы смотрите?

– Клип Фэйса, – ответил тот, что стоял в центре.

– Кто это?

Они удивленно посмотрели на меня, и тот, центральный, фыркнул:

– Ты что, не знаешь, кто такой Фэйс?

– Нет.

– Это депутат, – сказал белобрысый мальчик справа, и остальные засмеялись.

– Серьезно?

– Да. Смотри.

Они повернули ко мне экран, а там был какой-то парень в костюме и с татуировками на лице.

– Это депутат, который снялся в клипе, – пояснил центральный.

– Он не очень похож на депутата, – заметил я.

– Ну, это современный депутат. Ты серьезно про него не слышал? – хихикая, спрашивали они.

– Да. – Я тоже посмеялся, как бы показывая, что осознаю глубину своего незнания. – Я вообще мало про кого слышал.

Я хотел еще с ними поболтать, но библиотекарь выкрикнула мою фамилию, чтобы я подошел и забрал учебники, и я только успел сказать на прощание:

– Пока! Вы забавные.

– Ага, ты тоже, – сказали мне они.

Интересно, это значит, что мы подружились?

30.08.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Перед началом учебного года я очень волнуюсь и постоянно думаю о своем новом классе. В моей прежней школе мне не нравилось – там было скучно, учителя часто кричали, и многие дети вели себя как тупицы. Если бы мог, я бы, конечно, ни за что не ходил в школу. Интересно, детям-актерам приходится учиться? Зачем им школа, если они уже актеры? Я бы хотел стать какой-нибудь детской суперзвездой только для того, чтобы не сидеть на уроках.

Вчера заметил в библиотеке странную девчонку – в длинном полинялом платье, как будто его раз пятьдесят подряд стирали, но чище выглядеть оно от этого не стало. Мне вообще показалось, что она какая-то чумазая, хотя и похожа на египетскую принцессу. Имя у нее странное, библиотекарь называла, но я не запомнил. Сама она ничего не говорила, и никто к ней не подходил. Думаю, это из-за того, что она выглядела грязно – никто не любит микробы, даже те, у кого нет обсессивно-компульсивного расстройства.

Еще я нашел в интернете и послушал альбом группы Love. По-моему, неплохая музыка.

31.08.2019

Сегодня за ужином папа спросил самую дурацкую вещь, которую только можно спросить перед началом учебного года. Он спросил:

– Ну что, ты готов к школе?

К школе, как и к войне, никогда нельзя быть готовым.

Я отрицательно покачал головой.

– Все будет хорошо. – Папа улыбнулся.

Я тоже улыбнулся в ответ, потому что он сказал то, что и полагается говорить в таких случаях родителям. Даже если это ни черта не помогает, это правильные слова.

– Зачем ты ходил в школу? – спросил я у папы.

– В смысле?

– В школе учатся, чтобы поступить в университет, а у тебя даже нет высшего образования. Ты работаешь просто потому, что выучил иностранные языки.

Папа знает английский и немецкий, но не благодаря школе, а только потому, что в детстве жил за границей из-за работы своего отца. Потом он окончил какие-то курсы, учеба на которых длилась не больше полугода, и смог работать переводчиком.

– Школа дает много важных знаний, – как-то неуверенно ответил папа. – Ну, учит читать, писать…

– Для этого достаточно двух первых классов, – заметил я. – В теории ты мог бы закончить два класса, а потом бросить все, выучить иностранные языки и пойти работать.

– Илья, ну, все не так просто…

– Просто, – перебил я. – Если бы я знал, что у меня тоже легко найдется работа, я бы туда больше не пошел.

– Чем тебе настолько неприятна школа?

– Ну, я такой человек. В школе нужно становиться частью социума, пытаться со всеми поладить, а я довольно интровертированный для этого.

– Какой? – переспросил папа.

– Интровертированный. То есть замкнутый в себе. А еще, возможно, у меня тревожно-боязливая акцентуация.

Папа покачал головой:

– Нет у тебя никакой акцентуации.

– Думаешь? Ну, наверное… Но вчера я поговорил с ребятами. Мы обсуждали одного депутата по имени Фэйс.

– Депутат Фэйс?

– Ага. У него лицо в татуировках.

– Это они тебе сказали, что он депутат?

– Ага, – опять повторил я.

Папа вздохнул.

– Илья, это рэпер, а не депутат.

Я удивился:

– Рэпер? Серьезно?

– Серьезно. Депутаты так не выглядят.

– Я думал, что он современный депутат.

– Учитывая, о чем его последнее творчество, ему не стать современным депутатом.

– Ты что, даже знаешь, о чем его песни?

Папа пожал плечами.

– Ну, что-то слышал. Он на слуху, про него все знают.

– Я не знаю.

– Да. Зато ты знаешь, что такое «социум», «интровертированный» и «тревожно-боязливая акцентуация».

Я самодовольно кивнул.

– Это потому что я много гуглю про болезни и микробы. Нахожу много научных статей на смежные темы.

– А тебе не кажется, что ты слишком… Ну, зациклен на своих страхах? Настолько, что это делает тебя несколько ограниченным?

Эти слова всерьез меня задели. Я возмутился:

– Да брось, рэперы сочиняют всякую чушь, ты сам говорил. Как незнание рэперов делает меня ограниченным?

– Я же не только про рэперов, я в целом о том, что происходит в мире. Ты вообще знаешь, что в нем происходит?

– Что? – с вызовом спросил я.

– Вот видишь. Погугли лучше об этом.

Я начинал заводиться. Отбросил вилку и сказал, что больше не хочу есть и вообще больше не хочу с ним разговаривать – ничего умнее не придумал, чем поругаться со мной из-за того, что я не люблю Фэйса! А папа сказал, что я не должен любить Фэйса, но должен знать, кто это такой, чтобы сформировать о нем свое мнение. А я сказал, что вообще-то никто из этих шестиклашек не знает столько болезней, психологических терминов и видов бактерий, как я, и что эти знания куда круче, чем знать, кто такой Фэйс. А папа сказал, что я зазнаюсь, а я сказал: «Ну и ладно!»

Так и поговорили.

01.09.2019

Завтра линейка. А сегодня – воскресенье. Я сам погладил себе брюки и рубашку. Получилось плохо и со складками, но я не хочу разговаривать с папой.

Спать лягу пораньше – в девять часов.

02.09.2019

Утром папа спросил, нужно ли ему проводить меня на линейку, а я буркнул, что не нужно. Мы довольно холодно попрощались, он дал мне денег на цветы, пожелал хорошего начала учебного года, а я хлопнул дверью.

По дороге в школу купил самый страшный букет для учительницы. Во-первых, потому что был сердит и отчасти винил в споре про Фэйса одноклассников, а значит, школу, а значит, заодно и училку и хотел продемонстрировать ей это засыхающими цветами. Во-вторых, на сдачу с цветов я хотел купить шоколадку, поэтому выбрал самый дешевый букет.

Вообще-то, думаю, она даже не заметит, у учителей стол ломится от этих букетов, так что их качество не имеет никакого значения – и красивые, и страшные, они будут одинаково раздражать ее своим количеством и бесполезностью.

На линейке я встал прямо за теми пацанами, которые соврали мне про депутата, и сердито сверлил их затылки взглядом. По очереди. Потом один из них, который белобрысый, обернулся и почему-то прыснул при виде меня.

А я сказал ему:

– Фэйс не депутат.

Тогда они все втроем обернулись и засмеялись. Учительница зашикала на них, и они начали хихикать в кулаки.

– Я знаю, что он рэпер, – сказал я, не дожидаясь, когда они успокоятся.

Один из них выдавил из себя сквозь смех:

– Мы тоже знаем.

Я попытался еще раз завести с ними разговор. Вдруг вторая попытка окажется лучше?

– Вам нравится клауд-рэп?

– Чего? – переспросил белобрысый.

– Клауд-рэп. Это жанр, в котором пишет треки Фэйс.

– Клауд что? – Они снова расхохотались, все втроем.

Я терпеливо пояснял:

– Его жанры – клауд-рэп и политический хип-хоп. Даже не могу однозначно сказать, нравится ли мне это.

После ссоры с папой я весь вечер читал биографию Фэйса, а затем статьи про рэп в целом и про разные его направления.

– Что там может не нравиться? – наконец спросил мальчик, который в прошлый раз стоял по центру, а теперь был с левого края и так широко открывал рот при смехе, что было видно, какие у него кривые зубы.

– По-моему, рэп довольно беден с точки зрения музыки, но у Фэйса есть неплохие тексты, особенно последние – в них хорошая ритмика, – объяснял я. – Мне скорее не нравится, но хорошо, когда в творчество заложен глубокий смысл.

Мальчики стали смеяться над словом «глубокий» и повторять его разными интонациями: «Глубо-о-окий». Я не понял почему.

Потом кривозубый сказал мне:

– У тебя классные кроссовки.

Я посмотрел на свои кроссовки. Они были обычными – белые с синими полосками по бокам. Поэтому я спросил:

– Серьезно?

А он сказал:

– Нет.

И они опять покатились со смеху.

Я вспомнил почему-то Вову Карпова и то, как он смеялся над моими кроссовками со Спанч Бобом, и мне показалось, что это точно такая же ситуация.

03.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Первый учебный день не задался. Так как все ребята знают друг друга уже тыщу лет, у них есть свои компании и свои сформировавшиеся парочки, они заранее знают, кто с кем сидит, и им не приходится ничего выбирать. А я не знал никого и понятия не имел, за какую парту могу сесть, когда мы вошли на первый урок.

Как назло, кроме меня из новеньких была только та чумазая девчонка, и училка по русскому велела нам сесть за первую парту. Вместе с грязнулей, представляешь? У нее даже не было портфеля, она принесла свои тетради и школьные принадлежности в пакете – выложила из него на стол обгрызенные карандаши и изрисованный ручкой ластик. Потом оказалось, что она забыла или потеряла ручку. Сначала она долго шуршала своим пакетом, пытаясь ее там найти, чем раздражала учительницу и смешила других ребят, а потом спросила у меня:

– Ручка есть?

Это было не нахально и не нагло, а так, как будто она вообще с трудом разговаривает и поэтому выкидывает из своей речи конструкции типа: «У тебя» или «Дай, пожалуйста», чтобы звучать понятней.

Сначала я хотел сказать «нет», но у меня на парте был разложен пенал с тремя видами ручек и четырьмя остро заточенными карандашами, так что я был вынужден сказать:

– Да.

И протянул ручку, сразу мысленно с ней попрощавшись.

Учительница спросила, как нас зовут, и я сказал:

– Илья.

А чумазая сказала:

– Бибизайнаб.

Это была последняя капля для всех – класс просто взорвался от смеха. Они начали коверкать ее имя и переспрашивать друг у друга: «Биби… зай… чо?»

Девчонка добила всех, сказав:

– Дома меня звать просто Биби.

Она не понимала, что они смеются над ней, что они издеваются. Даже я со своей верой, что Фэйс – депутат, не был таким наивным на ее фоне.

Оказалось, что она не просто Бибизайнаб, но еще и не говорит по-русски. То есть говорит, но там черт разберешь – какая-то каша во рту из перепутанных местоимений, окончаний и склонений. Писать на русском она не умеет вообще, и весь урок я замечал, как она просто перерисовывает слова по буквам из моей тетради – во всех заданиях.

Я был готов ликовать, когда прозвенел звонок, но перемена оказалась еще хуже. Тот кривозубый – теперь я знаю, что его зовут Данил, – в общем, он пихнул меня в плечо, когда проходил мимо, и спросил:

– Как там твоя вонючая подружка?

– Она мне не подружка, – ответил я. – Нас училка вместе посадила, я же не сам захотел.

– Да ладно, просто признайся, что тебе нравятся грязные вонючки, – противно заржал он.

Вообще-то она не воняла, но, когда Данил несколько раз с презрением повторил слово «вонючка», я почти по-настоящему ощутил этот помойный запах, и чумазая стала противна мне еще больше, чем была до этого.

Поэтому, когда она протянула мне мою ручку, чтобы вернуть, я буркнул:

– Оставь себе.

Ужас, наверное, сколько на ней теперь микробов!

Следующим уроком была математика, и мне опять предстояло мучиться, не зная, какую парту выбрать, но невысокий кудрявый мальчик подозвал меня к себе:

– Можешь сесть со мной.

Я посмотрел на него, пытаясь уловить, нет ли тут опять какой-нибудь глупой шутки или подвоха, но он смотрел на меня вполне дружелюбно, так что я сел с ним.

А когда прозвенел звонок и класс заполнился учениками, я услышал с задних парт противный голос Данила:

– Смотрите, новенький с педиком сидит!

Я вытаращил глаза на кудрявого:

– Ты что, педик?

– Нет, – ответил он.

Но этот смех подхватили и все остальные, так что я скинул свои вещи в рюкзак и отсел за единственную свободную парту – последнюю. За ней я провел все пять уроков до конца учебного дня, но все равно изредка надо мной хихикали то из-за вонючки, то из-за педика.

Когда я вернулся домой, папа спросил, как прошел первый учебный день, а я сказал:

– Куча странных детей. Не хочу об этом говорить.

И ушел в свою комнату.

04.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Знаешь, сегодня случилось что-то странное. Обычно со мной такого не происходило, а тут вдруг случилось. Расскажу по порядку.

В нашем классе есть местная «звезда» – девчонка по имени Лиза Миллер. Это важно, что она именно Миллер, потому что когда она представляется, то говорит: «Я – Лиза Миллер, настоящая немка». Но она не только поэтому звезда, у нее еще масса других достоинств: она самая красивая и самая высокая, прям выше всех мальчиков, и выше меня на две головы, а может, и на три. У нее длинные волосы, почти до пола, даже когда она собирает их в хвост – он болтается где-то на уровне ее колен. И все-все-все на свете хотят с ней дружить.

Но обычно я не из таких – эти задаваки меня не впечатляют. В моем прошлом классе тоже такая была, только ее звали Лера, и все мальчики в нее были влюблены, кроме меня – я-то понимаю, что чем популярней девчонка, тем она глупее. Почему-то всегда такая взаимосвязь, и в параллельных классах тоже так работало, значит, почти научно доказанный факт.

Но Лиза оказалась не слишком глупой – она хорошо справляется со всеми предметами и даже читает настоящие книги к уроку литературы, а не просто краткое содержание. Еще она опекает всех девчонок: если видит, что кто-то из мальчиков задирает другую девочку, то подходит, показывает кулак и говорит, что сейчас «втащит». В это не трудно поверить, учитывая ее рост.

Когда я рассказал о ней папе, он сказал, что она феминистка. Я спросил, что это значит, а папа сказал, что это женщина, которая защищает права других женщин. Похоже на Лизу.

Правда, чумазую вонючку она не защищала – на нее ее феминизм не распространялся.

Не знаю, что случилось, но я весь день о ней думаю, хотя она и задавака, и грубая, и может меня побить.

05.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

В школе я все еще сижу один за последней партой, но хочу сидеть с Лизой Миллер. Кажется, я влюбился. Это никуда не годится, но я погуглил и узнал, что влюбленность не может длиться больше трех лет, так что к девятому классу я уже должен прийти в себя. Это хорошо, ведь там важные экзамены.

А пока я задумался, как мне с ней начать общаться. Ни у кого из мальчиков это еще ни разу не получилось. За партой она всегда сидит с Ладой – они лучшие подружки, и будет нелегко встать поперек женской дружбы.

Я слышал, как о Лизе говорят другие пацаны – они тоже хотят с ней встречаться. Ходят слухи, что Лизу надо сильно впечатлить, чтобы она в тебя влюбилась. То есть с ней не работает, как с другими девочками, – она не влюбится, если ты купишь ей шоколадку или позовешь в кино. Вообще-то я не уверен, что это и с другими работает, но Данил уверенно говорит, что это так, а еще, говорят, у него было пятнадцать девушек. Наверное, он правда разбирается.

Даже не знаю, чем бы я мог впечатлить Лизу. Говорят, что ее папа – хозяин пейнтбольного клуба и что у ее семьи дофига денег; они путешествовали даже до Диснейленда. А я путешествовал только до этого города. На автобусе. Где постоянно хотел писать. Говоря откровенно, шансов у меня меньше, чем у любого в этой школе.

Вонючка все время пытается со мной заговорить, но я стараюсь ее игнорировать. Хуже всего, если она пытается дотронуться до меня – я тогда отскакиваю назад, как бойцовский кенгуру (интересно, они умеют скакать назад?). Хотя бы в этом я не одинок – так делают все. Никто в классе не хочет, чтобы до него дотрагивалась Вонючка, поэтому я наконец-то не чувствую себя самым странным из-за боязни микробов.

На уроке географии она рассказала, что приехала из Таджикистана. Данил такой тупой, он спросил:

– А что, такая страна существует?

Он думал, что это такое выражение, типа вымышленная страна, откуда приезжают все «черномазые» (это он сказал). Ну, типа как Мухосранск или Тьмутаракань, только Таджикистан. А некоторые думали, что Таджикистан – это часть России.

Ну, я не такой дурак, я знаю, что это целая отдельная страна в Средней Азии, что там очень бедно и не существует школ, поэтому Вонючка не умеет разговаривать.

06.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня после уроков ко мне подошел Шпагин – это тот кудрявый пацан, с которым я во вторник рискнул сесть за одну парту. Со мной в этом классе только два человека первыми говорить начинают – педик и Вонючка. Вот повезло, да?

Короче, он догнал меня и говорит:

– Можешь, пожалуйста, сидеть со мной?

А я говорю:

– С чего мне сидеть с тобой?

А он говорит:

– Ну, ты же все равно один сидишь. Какая тебе разница?

– Ну, так хотя бы никто не говорит, что я сижу с педиком, – съязвил я.

– Я не педик.

– Ну да, конечно.

– Да не педик я.

– А почему тогда все говорят, что ты педик?

– Не знаю. А почему все говорят, что ты тупой?

Я даже остановился от неожиданности и удивленно посмотрел на Шпагина. Как это – тупой? Да я же знаю сто двадцать четыре имени ученых, прочитал медицинский справочник по всем болезням и триста семьдесят статей на «Википедии» (в основном про микробы).

Шпагин закивал:

– Ага, они говорят, что ты тупой и считаешь, что Фэйс – депутат.

Я буркнул, мол, ну и ладно, и пошел дальше. А он опять меня догоняет и выдает:

– Если будешь со мной сидеть за одной партой, дам пятьдесят баксов.

Я подумал, что это просто выражение такое – «баксов» и он предлагает мне пятьдесят рублей, так что я ответил ему:

– И что я с ними буду делать? На автобусе покатаюсь?

А он отвечает:

– Да нет, долларов. Настоящих.

Я хмыкнул:

– У тебя их нет.

– Есть, – говорит он.

– Врешь.

– Не вру.

– Покажи.

Мы остановились, он вытащил из кармана джинсов помятую пятидесятидолларовую купюру и протянул мне на ладони. Она была смята, прямо как фантик, как будто это каких-то десять рублей, не имеющих особой ценности. Я первый раз вживую видел доллары и смотрел на них почти не дыша.

– Если сядешь со мной завтра на математике – будут твои, – пообещал Шпагин.

– Только на математике, – буркнул я.

– Буду каждую неделю столько платить, если будешь сидеть на всех уроках.

Я усмехнулся и пошел дальше.

– У тебя нет столько денег.

– Есть.

– Ни у кого в шестом классе нет столько денег.

– А у меня есть.

– Почему я должен тебе верить?

– Ну а ты сядь со мной – и проверишь, вру я или нет.

Мы так до моего дома дошли, и я сказал ему напоследок, что ничего не обещаю, но внутренне решил, что завтра можно с ним и посидеть. Все-таки, когда у тебя в кармане пятьдесят баксов, удивить Лизу становится легче. Можно будет купить ей что-то, что никто не покупал раньше, потому что это огромные деньги для шестиклашки. Или сводить куда-то, куда еще никто никогда не водил. А если он правда будет платить каждую неделю, то я смогу накопить для нее на что-нибудь грандиозное. Не знаю, например на образование в Штатах. Оплачу ей самый элитный университет в США и скажу: «Это все для тебя, уезжай, а обо мне не думай, мне главное, чтобы ты была счастлива», и она, плача от счастья и от осознания, что раньше не замечала меня, а я оказался таким благородным, сядет в самолет и улетит, а я буду провожать ее взглядом из огромных стеклянных окон аэропорта, и все это на фоне заката.

А то, что придется сидеть с педиком… Ну, завтра суббота, может, за воскресенье забудется.

07.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня на всех уроках сидел со Шпагиным, как и договаривались. Он отдал мне те мятые пятьдесят долларов и сказал, что у него таких навалом – на весь учебный год хватит, если буду с ним сидеть.

Пацаны, конечно, задирали меня. Начали паясничать и дразниться:

– О, ты сидишь с педиком, он твой парень? Ты тоже педик, да?

Я молчал. Думал: вот накоплю денег, впечатлю чем-нибудь Лизу Миллер, и она станет моей девушкой. Тогда посмотрим, кто из нас педик.

К тому же к четвертому уроку им надоело над этим смеяться, и они переключились на Вонючку. Только и слышно было:

– Эй, Вонючка, почему у тебя такое имя? Биби… Чо?

Теперь ее стали называть Бибичо.

После уроков так получилось, что пошли в одну сторону со Шпагиным. Я его спрашиваю:

– Ты правда педик, получается?

– С чего ты взял?

– Ну, ты же платишь мне, чтобы я с тобой сидел за одной партой.

– По-твоему, педики платят за сиденье за одной партой?

Я начинал злиться.

– Не знаю я, за что платят педики, тебе видней.

Он хмыкнул и ничего не ответил. Мы помолчали. Я шел, смотрел под ноги и тут вдруг обратил внимание на обувь Шпагина: красивые кожаные ботинки, как из какой-то лимитированной коллекции известного дизайнера-гея. Спрашиваю:

– Откуда у тебя столько денег?

А он говорит:

– Родители дают.

– А кто твои родители?

– Мама – домохозяйка, а папа… Ну, у него свой банк.

Надо же! Свой банк – это круче, чем свой пейнтбольный клуб! Единственный человек в классе, который мог купить Лизе Миллер все, что она захочет, был совершенно не заинтересован в том, чтобы ей что-то покупать, и вместо этого платил мне за сидение с ним за одной партой. Я же говорил – куча странных детей.

08.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня проснулся в одиннадцать утра – от Вариного звонка. Она хотела спросить, как прошла первая учебная неделя и понравилось ли мне в новой школе, но не знаю, зачем для такого разговора выбирать утро воскресенья.

Я сонно бурчал в трубку, что все хорошо: нормальный класс, нормальные учителя, домашнее задание выполняю и веду себя как прилежный мальчик.

В конце разговора Варя сказала:

– Кстати, я нашла кассету с альбомом Love за 1975 год у себя дома, среди всякого Жениного барахла.

Женя – это моя мама, если что. И Варя хранит у себя бо́льшую часть ее вещей, потому что… Ну, потому что непонятно, что с ними теперь делать – не возить же нам их за собой.

– А что тогда за кассета у меня?

– Не знаю. Наверное, кто-то перепутал коробочки. Где ты ее взял?

– Да это не я, это папа.

– Интересно, – произнесла Варя задумчиво.

– Интересно, – повторил я ей в тон. – Ну, пока, у меня еще дела!

И бросил трубку.

По правде, дело у меня было только одно – обменять доллары на рубли. Я решил, что пока не буду копить Лизе на образование в США, потому что вообще не уверен, хочет ли она в США. Лучше буду копить в рублях на что-нибудь грандиозное. Например, полет на воздушном шаре или прыжок с парашютом.

Я пошел в ближайший обменный пункт – это была такая маленькая комната с окошечком. Окошечко было закрыто, а на скотче прилеплена бумажка: «Стучите». Я постучал.

Выглянула женщина и удивленно уставилась на меня.

Я говорю:

– Мне нужно обменять пятьдесят долларов на рубли. – И кладу их в выдвигающийся отсек – специально для денег.

– Сколько вам лет? – спрашивает она.

– Одиннадцать.

Она резко закрыла окошко обратно. Я подумал, что так надо, и выждал с минуту, но она не возвращалась и не забирала мои деньги из отсека. Тогда я снова постучал.

– Мне скоро двенадцать! – быстро выпалил я, когда она снова отодвинула заслонку.

– Придешь, как паспорт получишь. – И опять резко закрыла окошко, как отрезала.

Разочарованный, я вышел на улицу и подумал, что сейчас оставлю на них жалобу: напишу, как они ущемляют права детей и что пойду жаловаться в суд по правам человека. Но, погуглив, разочаровался еще больше: оказывается, детям не меняют деньги. По-моему, жуткая несправедливость.

Придется попросить Шпагина платить в рублях.

09.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня спросил у Шпагина, может ли он свои пятьдесят долларов обменять на рубли. Он кивнул и вытащил из рюкзака кошелек. Кошелек! Не знаю больше ни одного человека, который бы носил в шестом классе с собой кошелек. Разве что девчонки иногда, но это больше для выпендриваний – какой-нибудь розовый с принцессковатыми рисунками, а у Шпагина был черный кожаный кошелек, какой бывает у взрослых людей. Он раскрыл его, и я увидел, как там аккуратно сложены купюры – по сто, пятьсот и тысяче. Вытащил несколько и деловито отсчитал мне ровно три тысячи двести пятьдесят рублей. Протянул и сказал:

– По сегодняшнему курсу.

Я не знаю, что вообще значила эта фраза. Это странно, потому что раньше я думал, что знаю в этом классе больше всех.

Но я сделал вид, что понимаю, о чем речь, убрал деньги в карман и с важным видом спросил:

– А за эту неделю?

– Отдам в субботу, когда точно отсидишь.

– А вдруг не отдашь, – усомнился я.

Просто так, для виду. Я видел, сколько у него там денег, – вряд ли он блефует. Но Шпагин логично рассудил:

– Тогда, чтобы было честно, выплачу по тысяче сегодня, в среду и в пятницу. В субботу – оставшееся, сколько там получится по курсу.

Он говорил, как опытный бизнесмен. Я представил, что у него десяток наемных рабочих и он так каждый день всем зарплату отсчитывает.

В общем, я опять просидел с ним весь день и опять оказался осмеян за то, что «вожусь с педиком». На перемене я спросил у Данила и его компании, с чего они взяли, что Шпагин – педик.

Они рассказали, что в прошлом году Шпагина застукали в туалете с парнем из седьмого «Б» – они там целовались. По-настоящему, в губы! И что после этого пацаны из седьмого класса их обоих избили. Сначала избили своего одноклассника – тому вообще не повезло: об этом узнал его отец и тоже добавил, а сейчас, говорят, он учится в каком-то кадетском училище, куда его родители сослали. А Шпагину досталось потом, во вторую очередь – пять парней из седьмого класса подкараулили его на улице после уроков и отпинали.

– Мы, – говорит Данил, – на видео снимали, но там ниче не видно, потому что зима и темно уже было, а мы тогда еще во вторую смену учились.

– Ага, у меня есть видео, – закивал белобрысый Саня и начал включать его на телефоне.

Мне показали: там правда ничего не видно, темно, снег, какая-то толпа стоит кругом, видимо, над лежачим Шпагиным.

– А это кто, биологичка? – спросил я, заметив на видео женщину, проходящую мимо буквально в двух метрах от драки.

– Да, наверное.

– Она не вмешалась?

– Наверное, тоже не видела, темно, – пожал плечами Данил. – Да и холодно было, дубак почти минус тридцать!

– Да, точно, потом на следующий день уроки из-за мороза отменили, – вспомнил Саня. – Классно, я тогда весь день в «Доту» играл…

Потом прозвенел звонок, я вернулся за парту к Шпагину и сказал, что знаю, как он с семиклассником в туалете целовался. Не знаю, зачем сказал. Я вообще-то себя паршиво почувствовал, но пока не понимаю почему.

10.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Совсем забыл про домашнюю работу по обществознанию, которую нужно подготовить на завтра, – рассказать про самого выдающегося члена семьи. Не понимаю, что делать, если нет никого выдающегося – все самые обыкновенные.

Ночью неожиданно приснилась мама, хотя я не думал о ней в последнее время. Мы опять сидели на кухне, только у меня не было ощущения, что она уже мертва, – казалось, что все как раньше. Что все в порядке.

И я спросил ее:

– Мам, а у нас в семье кто-нибудь воевал?

– Почему ты спрашиваешь?

– Мне нужно на обществознании рассказать про выдающегося члена семьи.

– А что такого выдающегося в войне?

Я растерялся:

– Ну, там же… Медали, награды… Родину защищать…

– От кого?

– От фашистов! – отвечаю, а сам чувствую, как злюсь: она что, такая глупая, даже не знает этого?

А мама говорит:

– Но ты же сам фашист.

– В смысле? – удивляюсь я.

И тут вдруг мама рассеивается, и я обнаруживаю, что больше не сижу на кухне, а стою посреди городской площади и на мне военная форма со свастикой, а в руках – ружье. А передо мной стоят Шпагин и Вонючка, но не в форме, а в обычной одежде, и смотрят как-то странно… Как на последнего мерзавца на этом свете. А я смотрю то на свое ружье, то на них и не понимаю, что должен сделать.

Тогда откуда ни возьмись появляется Данил, в такой же форме, и спрашивает:

– Почему ты не стреляешь?

А я спрашиваю:

– В кого?

Он что-то отвечает, а я не слышу, потому что его голос заглушается каким-то ужасным трещащим звуком. Я бросаю ружье и закрываю уши, но это не помогает, потому что треск все равно повсюду, он всепроникающ.

Я просыпаюсь и понимаю, что это трещит мой будильник.

Такой глупый сон.

11.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Утром решил рассказать на обществознании про маму. Хотя до самого урока толком не придумал, что буду говорить и как буду объяснять ее выдающесть, но все другие родственники на роль выдающегося человека подходят еще меньше. От мамы у меня хотя бы есть коробочка с любимыми вещами – и их можно будет показать.

Большинство, конечно, рассказывали про своих прадедушек и прапрадедушек – как они воевали, как их взрывали в поездах, как они попадали в плен и как доходили до Берлина. Всего несколько человек рассказали про кого-то другого, в основном те, у кого папы были пожарными, полицейскими или спасателями. Лиза Миллер рассказала про отца и его пейнтбольный клуб. Про мам не рассказал никто.

А Шпагин неожиданно рассказал про свою няню. Когда он сказал слово «няня», всем стало смешно, потому что представлялось, что это что-то для совсем маленьких, для детсадовцев. А Шпагин сказал, что няня у него есть до сих пор и что она его растила с рождения, научила читать, считать и писать, всегда поддерживала и стала для него самым близким человеком. И что, может, она не самый выдающийся человек на свете, но самый выдающийся в его жизни. Я подумал, что это как у Пушкина.

А училка, Наталья Петровна, сказала:

– Но няня – это же не родственница. Почему ты не рассказал про папу? У него, наверное, интересная судьба.

Шпагин пожал плечами и флегматично сказал:

– Наверное. Я про его судьбу ничего не знаю. Он все время работает.

Шпагин сел на место, и я понял, что не выступили только мы с Вонючкой. Вонючку всегда спрашивают последней, потому что она как начнет говорить – так сразу понятно, что это до конца урока. Вот и спрашивают ее ближе к концу. Поэтому после Шпагина пришлось выходить мне, а я так и не придумал, что скажу.

Вышел к доске со своей коробкой и понял, что ее некуда поставить, кроме как на первую парту, где сидит Вонючка. Пришлось поставить на самый край – подальше от нее. Она все равно потянулась, чтобы посмотреть, что внутри, а я шикнул:

– Не трогай!

Она не собиралась трогать, но я все равно шикнул – на всякий случай. Не хочу, чтобы она даже дышала на мамины вещи.

В общем, стою перед всеми и говорю:

– Я хочу рассказать про свою маму.

А сам думаю: а дальше-то что? Теперь я должен сказать, что она такого крутого делала, а я не знаю.

Поэтому молчал, как дурак. И так долго молчал, что все уже начали выкрикивать:

– И че?

– Давай резче!

– Ты че, завис?

И Наталья Петровна начала раздраженно поторапливать. От всего этого натиска у меня стало так горячо в голове, как будто кто-то ее подогрел, и я сказал, лишь бы хоть что-то сказать:

– Она повесилась.

Тогда все замолчали. Не знаю, может, им стало неловко, а может, они просто ждали, что я расскажу еще что-нибудь интересное. А я просто открыл коробку и быстро начал показывать ее содержимое.

– Это была ее любимая книга в детстве, – вяло говорил я, показывая «Голубую стрелу» и тут же убирая обратно в коробку, – это карманные часы, это кассета с любимой группой, а это ее фотография.

Когда я показал фотографию, Данил брякнул, что она похожа на мужика, но никто его не поддержал. Наверное, всем все-таки было неловко.

Я еще сказал про кассету:

– На самом деле это просто коробочка от той кассеты, а что на этой – я не знаю. Кто-то перепутал, а я не могу послушать, потому что сейчас таких магнитофонов уже нет.

Я положил кассету обратно в коробку, как вдруг Вонючка вытащила ее и, рассматривая, сказала:

– У нас дома есть.

У меня чуть сердце не остановилось от того, что она схватила вещь моей мамы, и я резко вырвал кассету у нее из рук и чуть ли не плача повторил, что просил не трогать. Теперь кассета в Вонючкиных микробах! Кошмар!

Когда я вернулся за парту, Шпагин сказал мне:

– Жаль, что так получилось. Мой любимый музыкант тоже повесился.

– А кто он?

– Ян Кертис.

Я был довольно раздражен тем, что Вонючка трогала мою кассету, поэтому буркнул не очень-то вежливо:

– Какая разница? Он же не настоящий человек.

– Почему это он не настоящий?

– Потому что он звезда с тупых плакатов. Он же не твоя мама. Для тебя ничего не изменилось.

– Но его ведь тоже кто-то любил. И для этих людей все изменилось.

Я промолчал, потому что он был прав. Тогда Шпагин сказал:

– Ладно, извини, ты прав, это неуместно.

Я достал из рюкзака спиртовые салфетки, которые всегда ношу с собой, как раз для таких нелепых ситуаций, какая случилась с Вонючкой, и принялся протирать ими коробочку с кассетой.

Шпагин, наблюдая за этим, произнес:

– Ты, конечно, странный.

– Кто бы говорил…

12.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня Шпагин заговорил со мной о маминой кассете. Он сказал, что есть что-то мистическое в том, что ее кто-то подменил – может быть, сама мама. Сказал:

– А вдруг она оставила на ней какую-нибудь запись? Как предсмертную записку, только на пленке. Как в «13 причин почему», смотрел? Там тоже были кассеты.

– Не смотрел, – ответил я. И, подумав, несколько растерянно спросил: – Слушай, Шпагин, а у тебя дома нет магнитофона?

– Нет. Но Биби же сказала, что у нее есть.

Это был первый случай, когда я услышал, как кто-то в классе назвал Вонючку по имени. Странно было не только это, но и то, насколько Шпагин не понимал абсурдности своего предложения пойти к ней. Ну кто угодно понял бы, что это невозможно – это же Вонючка! А Шпагин говорил таким будничным тоном, словно нет ничего плохого в затее пойти в Вонючкин дом и послушать кассету.

– Я не пойду к ней, – хмуро ответил я.

– Почему?

– Ты че, дурак? Она же вонючка и грязнуля.

– Одно дело, если бы она правда такой была, другое – если это все говорят просто так, чтобы посмеяться.

– Почему просто так? Она же правда грязная, посмотри на ее одежду.

– У нее просто старая одежда.

Меня это злило – конечно, ему легко рассуждать, не ему же предстоит войти в эту атмосферу хаоса и антисанитарии. А я именно так и представлял ее дом: плесень на стенах, непонятная жижа стекает с потолка, повсюду крысы и тараканы…

– Не пойду, – твердо повторил я.

Шпагин пожал плечами.

– Ну и дурак.

Но все равно этот разговор не отпускал меня, особенно из-за предположения Шпагина, что мама могла оставить на кассете что-то важное. Я даже посмотрел первые серии «13 причин почему», и мне стало страшно, что включу эту кассету, а там мама скажет: «Ты ужасный сын, ты меня довел», а потом расскажет с десяток неловких историй, произошедших между нами, которые и подтолкнули ее к суициду. В общем, я хотел знать, что на этой кассете, и одновременно не хотел.

Вечером позвонила бабушка – тоже интересовалась школой. Я дежурно повторил ей то же самое, что и Варе, а потом решил рассказать про Биби. Сказал, что есть такая девочка из Таджикистана и как она, бабушка, думает: не пойти ли мне к ней в гости, чтобы послушать кассету с музыкой?

А бабушка сказала:

– Ой, да ты что, там, наверное, барак какой-нибудь на окраине города, а не квартира, да и опасно это!

– Почему опасно?

– Так ты обрати внимание на криминальные сводки – там же сплошь нерусские имена! Среди них одни быдло и преступники!

– Разве можно так говорить про людей другой национальности? – удивился я.

– Да я же не про всех! – тут же начала оправдываться бабушка. – Наверное, есть среди них хорошие люди, но к нам такие не едут. И потом, ты же боишься грязи.

– Думаешь, там будет грязно?

– Конечно. Ты просто внимательней на улице к таким присмотрись – они грязные, асоциальные, неприятные. Это же не я выдумываю, это ты и сам заметить можешь.

Выслушав бабушку, я попрощался с ней и до сих пор так и не решил, как поступить. Я очень боюсь даже подходить к Вонючке, а переступить порог ее дома – значит добровольно подвергнуть себя риску умереть от какой-нибудь заразной болезни. Может, у нее прямо в квартире живут коровы и лошади?

От всех этих переживаний я помыл перед сном руки двадцать два раза и еще пять раз подряд почистил зубы. Заметил, что опять начинает слезать кожа на руках. Может, зря я выбросил таблетки?

13.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня пятница тринадцатое! И сегодня я иду домой к Вонючке – вот уж подходящий день для этого выпал.

Ночью мне опять приснилась мама – мы сидели на кухне, а я был в фашистской форме, и челка у меня была прилизана набок, как у Адольфа Гитлера. Хорошо хоть не было усов.

Мама спросила, зачем я так вырядился, а я и сам не знаю, я ведь не помню, как оказался в такой одежде – этого во сне не было. Поэтому я просто молчал, а потом мама спросила, послушаю ли я кассету дома у Вонючки.

Я сказал:

– Нет, я боюсь к ней идти, вдруг там очень грязно.

А она говорит:

– То есть тебе плевать, что я оставила для тебя послание? Ты лучше никогда не узнаешь, что там, чем один раз сходишь к Вонючке домой? Ты такой трус?

Я хотел сказать маме, что я не трус и что я хочу знать, что на кассете, но, как это бывает только во сне, – у меня полностью пропал голос, я пытался что-то сказать, но не мог и только жалко открывал рот. А мама, глядя на это, начала смеяться надо мной, и даже когда все исчезло и я остался один посреди темной пустоты, то все еще слышал ее смех. И это был плохой смех, недобрый.

Утром я проснулся и сразу подумал, что мама мной недовольна. Наверное, смотрит с небес и обижается, что я боюсь Вонючку сильнее, чем хочу послушать ее кассету. А потому, чтобы доказать свою любовь к ней, я принял решение подойти сегодня к Биби.

Подошел к ней после математики, остановился на расстоянии трех метров и спросил:

– Можно послушать мою кассету на вашем магнитофоне?

Она сидела за партой и даже не поняла, что я к ней обращаюсь, потому что я стоял слишком далеко. Пришлось позвать ее:

– Вонючка!

Тут же подумал: нехорошо, наверное, называть человека Вонючкой, если хочешь его о чем-то попросить. Но она все равно посмотрела на меня и даже улыбнулась.

Оставаясь так же далеко, я повторил свой вопрос. А она сказала, что можно.

Я спросил:

– Когда я могу прийти?

Она сказала:

– Можно после уроков ходить домой ты и я.

Меня внутренне передернуло от связки «ты и я», но я кивнул.

Теперь сижу на географии, пишу это и очень волнуюсь – уже последний урок. Шпагин постоянно пытается заглянуть в тетрадь, думая, что я не замечаю.

Иди нафиг, Шпагин.

14.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Важные новости о доме Вонючки: у них нет коров, лошадей, плесени, крыс и тараканов в квартире. Есть огромная собака. Мне это сначала не понравилось: я люблю животных, но на расстоянии. Когда питомцы живут прямо в квартире, они создают антисанитарную обстановку, поэтому меня все равно нервировал дом Вонючки.

Но в итоге это собака помогла мне выкрутиться из ужасной ситуации!

Нас встретила Вонючкина мама – в суперзакрытой одежде и с платком на голове. Обрадовалась мне и сказала самую ужасную вещь на свете:

– Сейчас разогрею вам поесть!

Уверен, что в тот момент у меня от ужаса зрачки расширились до несовместимых с жизнью размеров. Если вообще бывает размер зрачков, который несовместим с жизнью, – я был где-то на его грани.

Обед в Вонючкином доме! Еда, которую готовили грязные и антисоциальные люди! Может, они готовили ее на полу или давали понюхать собаке – короче, я попал в худшую ситуацию. То, что вокруг еды могла крутиться собака, вообще никуда не годится – тогда у меня будут глисты или токсоплазмоз.

Я не знал, что делать. Попытался сказать, что не хочу есть, но в таких ситуациях люди вечно думают, что я стесняюсь и поэтому отказываюсь. Вот и Вонючкина мама поволокла меня на кухню почти насильно. Даже если бы я стеснялся, неужели пищевое насилие помогает кому-то преодолеть стеснение?

Она усадила нас на кухне за стол – друг напротив друга. Я чувствовал непонятные запахи еды, которую никогда раньше не ел, и меня начинало тошнить. Вонючка сидела спокойная и улыбалась – ей не привыкать. Она всю жизнь так живет – должно быть, у нее иммунитет к глистам и микробам, и ее желудок гвозди переваривает. А я непривычный и наверняка отравлюсь или заболею, а потом умру, и все потому, что зашел к Вонючке домой.

Ее мама поставила перед нами тарелки с чем-то похожим на плов, пожелала приятного аппетита и вышла из кухни. Вонючка тут же принялась есть, а я смотрел на свою порцию немигающим взглядом. Все казалось таким жирным… После Дня S я никогда не ел жирное, потому что от этого тоже можно заболеть, читал про холестерин и всякие бляшки.

И тогда я почувствовал, как под столом у меня в ногах крутится собака. Сначала это привело меня в ужас: просто какая-то двойная микробная атака – пес на кухне во время еды! А потом я вспомнил всякие фокусы из фильмов про американских детей, которые не хотят есть брокколи или какую-нибудь другую гадость и скармливают это собаке под столом.

В общем, недолго думая, я стал зачерпывать плов ложкой и, пока Вонючка не смотрела, быстро вываливал содержимое ложки в руку и опускал ее под стол – собаке. А собака с удовольствием ела!

Я понял, что спасен.

Так я, незаметно для Вонючки, избавился от плова. Иногда она выжидающе смотрела на меня и приходилось делать вид, что я подношу ложку ко рту, но как только она опускала глаза в свою тарелку, я тут же отдавал все собаке.

Вонючкина мама сказала, что я молодец и у меня хороший аппетит. Мне было стыдно, но не сильно: в конце концов, никто из них толком не говорит по-русски, что я могу объяснить им про свое обсессивно-компульсивное расстройство? Даже люди, говорящие со мной на одном языке, ничего в этом не понимают и думают, что я чудик или просто их ненавижу, поэтому не ем у них дома.

Но знаешь, что оказалось потом? Самое ужасное: сломанный магнитофон. Я зря туда пришел, зря мучился с пловом и зря терпел Вонючку.

Она сказала, что попросит папу починить и я смогу прийти хоть завтра. Еще раз проходить через все круги ада Вонючкиной квартиры! То есть не то чтобы там прям ад, квартира как квартира, но все равно они странные неприятные люди, в старой закрытой одежде с неотстиранными пятнами. У них все по-другому: у Вонючки нет ни телевизора, ни компьютера, а их жизнь не похожа на нормальную, и мне это не нравится. Мне не нравится там находиться.

Я сказал:

– Тогда я пошел домой.

Но из-за того, что они живут в однокомнатной квартире, Вонючкина мама все слышала, оказалась тут как тут и начала причитать:

– Не надо домой! Ты же только пришел!

– Илья хотел слушать музыка, – сказала ей Вонючка.

– В другой раз послушать, а сейчас поиграть вместе!

Я закатил глаза над этим «поиграть» – как будто нам пять лет. Но пришлось оставаться, и мы с Вонючкой рисовали в ее альбоме какими-то огрызками от карандашей, играли в непонятную настольную игру и слушали истории ее мамы про то, какая забавная Вонючка была в детстве. Я все смотрел на время и ждал, когда пройдет хотя бы часа два и будет уже уместно пойти домой.

А дома первым делом забрался в душ и принялся отмываться от этой квартиры.

15.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Рассказал папе, что побывал в гостях у Вонючки. Он первым делом спросил, почему я ее так называю – Вонючка. На самом деле я просто заговорился, я знаю, что при родителях не стоит так называть других детей, но раз уж все равно назвал, пришлось сразу и рассказать, что она грязнуля, у нее старая одежда, опасное количество микробов дома и жирная еда.

А еще сказал:

– Она приехала из Таджикистана.

Он, конечно, ответил, что, даже если она из Таджикистана, это все равно не значит, что ее можно называть Вонючкой. Я сказал, что понял его.

А он говорит:

– Если честно, не вижу в этом смысла…

– В чем? – спрашиваю.

– Не понимаю, почему они едут сюда. По-моему, лучше стараться свою страну поднимать на достойный уровень жизни, а не заполонять другие.

– А что ты сделал для того, чтобы поднять нашу страну?

Я это всерьез спросил, без желания задеть. Но отец почему-то ответил так, как будто я его чем-то уязвил:

– Да это просто выражение такое, не начинай.

Странно. Я и не начинал.

16.09.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня рассказал Шпагину о том, как ходил к Биби домой, как скормил плов собаке и как это все оказалось бессмысленно, потому что магнитофон сломался и теперь, по всей видимости, мне придется повторить все заново. Странно, что он единственный человек в классе, с которым я разговариваю, – у нас ведь не очень много общего, все-таки он педик, а я люблю Лизу Миллер и коплю ей на полет на воздушном шаре. Я совершенно точно не хочу дружить со Шпагиным, потому что из-за этой дружбы меня все задразнят, но так как больше ни с кем поговорить не получается, приходится болтать с ним.

Шпагин смеялся надо мной и говорил, что это дурацкая история и что не надо было отдавать плов собаке. Мне было не смешно.

Я сказал:

– Я же не специально.

– Да, я знаю.

– У меня обсессивно-компульсивное расстройство.

– Я знаю.

Я удивился:

– Откуда?

– Не только ты умеешь гуглить.

– И что ты загуглил?

– Я загуглил: «Странный чудик, который дезинфицирует кассеты, – что с ним не так?»

– И что, там было написано про дезинфекцию кассет и ОКР?

– Да, типа того там и было написано.

И тогда я спросил:

– А зачем ты вообще гуглил про меня?

А Шпагин сказал:

– Вон Биби пришла, спроси, когда еще раз можно прийти.

Я снова остановился на расстоянии трех метров от нее и напомнил про магнитофон. Она ответила:

– Я сказал папе, он починить сегодня.

Забавно, она тоже говорит в мужском роде, как моя мама.

– Я тогда завтра пойду с тобой, – говорю.

А Биби кивнула. Я теперь стараюсь не называть Вонючку Вонючкой.

17.09.2019

Послушал кассету. Не хочу больше ничего писать. Никогда.

02.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Решил начать снова писать, потому что мне больше не с кем разговаривать. Со Шпагиным мы больше не разговариваем. Он меня в щеку поцеловал, а я ему врезал. Теперь мы сидим за партой молча.

03.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня папа заметил, как я прячу между тетрадями больше десяти тысяч рублей. Спросил, откуда у меня такие деньги, а я сказал, что откладываю на свадьбу с Лизой Миллер. Огрызнулся, короче. Потому что не хочу ему ничего объяснять, надоело.

Он сказал:

– Не рано начал про свадьбу думать?

Я спрашиваю:

– Почему это рано?

– Надо сначала в себе разобраться.

А я спросил:

– Ты сам-то в себе разобрался?

Он тогда сказал:

– Ты чего?

А я ничего.

04.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

В классе все говорят, что Лиза Миллер ходила с Данилом в кино и они целовались. Дура тупая. Ну и пусть катится к своему кривозубому, раз ей нравятся придурки.

05.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня День учителя, блин. Притащились десятиклассники, ведут у нас уроки. Какая-то дура на шпильках ходит вокруг карты, не может найти на ней Австралию. Что за мода на дебилизм?

Шпагин тоже урод. Такой же тупица, как и все.

Спросил меня, на что я теперь буду копить деньги, раз уж свадьба с Лизой Миллер обломалась. Я спросил, откуда он знает, что я огрызался с отцом насчет свадьбы. Он промолчал.

Я ему говорю:

– Ты че, мой дневник читал?

Он ничего не ответил. Я ему еще раз врезал и сказал, что больше с ним сидеть не буду. Пересел к Биби. Хотел сначала за последнюю парту, но там была Лада, потому что Лиза Миллер теперь сидит с Данилом, а не с ней.

06.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня утром мыл руки тридцать один раз. Из-за этого торчал в ванной почти полчаса – отец начал стучаться и спрашивать, чего я застрял.

Я выключил воду и вышел с равнодушным видом. А он меня схватил за плечи, не давая мимо пройти, и спрашивает:

– Что у тебя с руками?

А у меня ничего с руками. Ну подумаешь, кровь – такое часто бывает от мытья. Я ему так и ответил.

А он спросил:

– Ты пьешь таблетки?

Я говорю:

– Нет.

Я ведь сначала не хотел ему рассказывать, думал, что он не поймет. Но после кассеты мне уже все равно, что он там поймет или нет. Просто плевать.

– Почему?

– Я выкинул их.

– Зачем? – спрашивает он, и я вижу, что начинает злиться.

– Бабушка сказала. Она сказала, что мама умерла из-за таких таблеток. Ну, я и смыл их в унитаз, эти таблетки-убийцы.

Я почувствовал, как у меня резко погорячела левая часть лица, как будто утюгом к ней приложились. Сначала даже не понял, что случилось. Через несколько секунд осознал: он ударил меня!

Поднял глаза на папу – он часто и тяжело дышал. Сказал мне:

– Не тех убийц ты смыл в унитаз, идиот.

Мне стало так обидно, что он обзывается, да еще и дерется, что я закричал на него:

– Ага, надо было тебя смыть!

– Чего? – Он недобро прищурился.

– Того! Рядом с тобой кто угодно повесится!

Тогда уже он качнулся так, будто я его ударил. Мы с минуту смотрели друг другу в глаза, словно играя в гляделки, только это было совсем не забавно.

Я первым отвел взгляд и убежал в свою комнату. Может, не стоило так говорить? Я не знаю. Он меня бесит.

Я до вечера не выходил, не завтракал и не обедал. Он звал меня, но я не реагировал. Вечером отец зашел ко мне в комнату, весь такой виноватый.

Говорит:

– Мне жаль, я не прав, что ударил тебя. Но я не понимаю, что с тобой, почему ты мне постоянно хамишь?

Я лежал на кровати, смотрел в стену и молчал. Папа прошел в комнату и сел рядом.

– И нельзя бросать пить лекарство, – продолжил он. – У тебя же был налаженный курс, теперь он сбился, и все лечение придется начинать заново.

Я ничего не ответил.

– Не слушай бабушку, она психиатрическая диссидентка.

Было любопытно спросить, что значит «психиатрическая диссидентка», но в то же время я не хотел вступать с ним в диалог, так что решил, что лучше помолчу дальше, а термин потом загуглю.

Папа говорил:

– Она вообще не верит, что психические расстройства существуют, а уж тем более не верит в лекарства от них. У нее все лечится учебой и работой, чтобы «некогда было думать о чепухе».

На последних словах он передразнил бабушку – было похоже и забавно.

– И мама умерла не из-за таблеток. Это случилось, потому что…

– Да я знаю, – перебил его я.

– Что знаешь?

– Знаю, почему она умерла. Из-за тебя.

– С чего ты взял?

– Я слушал ту кассету, которую ты замаскировал под музыкальную. Я знаю, что ты ее записал.

Я не был уверен, что запись действительно делал он, но папа ничего не отвечал, а если ему нечего сказать, значит, я прав. Это сделало мне еще хуже. Лучше бы я оказался неправым.

Я сказал:

– Уходи.

И он ушел.

07.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Биби на меня все время так сочувственно смотрит. Наверное, думает, что раз я пересел к ней, значит, хочу дружить. А мне не нужна ни ее дурацкая дружба, ни ее липкая жалость.

Она мне еще говорит:

– А мой папа не мой папа, он мамин муж, а мой папа уйти.

– Мне-то что? – буркнул я.

Биби пожала плечами. Потом сказала:

– Я не сделал русский, помоги.

– Правильно говорить «Не сделала», – раздраженно поправил я. – В женском роде, а не в мужском, с буквой «а» в конце. Поняла?

– Поняла.

А потом я ей помог с упражнением по русскому, потому что надоело – голова болит от ее исковерканной речи. Я подумал, что, если начну ей помогать, она быстрее выучит язык и перестанет быть похожа на набитую дуру. Я еще тогда не знал, что совершаю фатальную ошибку.

В конце урока, когда училка проверила наши тетради, она принялась нахваливать Биби, а та ответила ей:

– Это Илья мне сделала.

Короче, она безнадежна.

А училка сказала, что, раз мы подружились, я должен взять над Биби шефство и помогать ей с уроками по русскому языку. Шефство! Кошмар какой-то. В последнее время у меня вся жизнь рушится.

08.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я сегодня опять был у Биби дома – помогал ей с уроками. В третий раз накормил под столом ее собаку – какими-то штуками, напоминающими на вид самсу. Я смотрел, как Биби берет эти треугольные конверты в руки и с них капает жир – тошнотное зрелище.

Потом пытался объяснить ей, как делать задания по русскому, но она ничего не понимала, и мне пришлось все сделать самому, а ей только дать списать.

Списывая, Биби спросила:

– Ты не хочешь дослушать свой кассета?

Дура. Наверное, сама хочет дослушать, а потом всем растрепать. Хотя ей некому растрепывать, никто же с ней не общается, но будь у нее подружки – она бы обязательно с ними поделилась. Все девчонки – сплетницы.

В прошлый раз я выключил кассету на середине, потому что там была какая-то чушь.

В тот день мы также пришли к ней домой, и я уже привычным жестом накормил собаку обедом из жирного мяса. Все тянулось мучительно долго – ее мама собиралась в гости и ходила туда-сюда, постоянно на нас поглядывая, – это значительно замедляло процесс скармливания еды собаке.

Меня радовало, что при прослушивании кассеты никого из взрослых не будет дома. Я ведь представлял, что там будет какая-то предсмертная речь – это слишком личное, чтобы врубать во всеуслышание. А Биби все равно ничего не поймет.

То, что на кассете не музыка, стало понятно с первой секунды – запись включилась на полуслове, это была мужская речь в каком-то гулком зале. На удивление, смышлености у Биби оказалось больше, чем у меня, – пока я пытался осознать, что происходит, она сказала:

– Это, наверное, не с начала.

Она нажала на какую-то кнопку, и открылся подкассетник. Дотянулась до простого карандаша, который стоял рядом в подставке, и проделала непонятную вещь: начала крутить карандашом в одной из дырок кассеты. Я смотрел на это с изумлением: она что, из прошлого века?

Затем она закрыла подкассетник и включила магнитофон снова.

Сначала было очень скучно. Мне показалось, что кто-то переписал на кассету передачу типа «Суд идет» и теперь мы ее слушаем. Потому что там правда был суд.

А потом я услышал свою фамилию – то есть нашу общую фамилию, семейную. И еще говорилось:

«10 июня 2018 года супруг подал иск в суд с просьбой расторгнуть брак по причине отсутствия интереса к воспитанию ребенка со стороны жены. Стороны не могут прийти к соглашению о том, с кем будет проживать общий ребенок».

Это значит я. И это значит, что мои родители разводились, а мне об этом не сказали.

Биби посмотрела на меня, как бы жалея, а я нахмурился, делая вид, что мне вообще плевать.

Потом на записи было полчаса не самой интересной болтовни – всякие доводы, почему я должен остаться с мамой, а потом другим голосом – всякие доводы, почему я должен остаться с папой. Между ними иногда задавали вопросы и звучали голоса моих родителей. И мамин тоже.

Мужчина, который защищал папу, все время упрекал маму в том, что она меня била. Он даже спросил ее:

– Правда ли, что вы сломали вашему сыну руку?

– Нет, неправда.

– Тогда почему у вашего сына сейчас наложен гипс?

– Он упал со ступенек в подъезде.

– Потому что вы его с них столкнули?

– Да, столкнула, но не со ступенек. Мы были в подъезде, он баловался, я разозлилась на него и оттолкнула, но я не предполагала, что он не удержится и упадет. Это случайность, у меня не было цели ломать ему руку.

Это была правда – мама сделала это не специально. Но почему-то в больнице она сказала соврать врачу, что я сам упал во время игры на детской площадке. Запретила признаваться, что она толкалась, но в суде об этом почему-то все равно знали.

Другой мужской голос на записи запротестовал и сказал, что все родители иногда злятся на детей, могут вспылить, толкнуть или ударить, но это нельзя приравнивать к избиениям или жестокому обращению.

Когда мужчина, который был против мамы, заканчивал ее допрашивать, он, судя по скрипу стула, садился на место, и было слышно, как он что-то шепотом говорит моему отцу – так я понял, что диктофон был у них на столе.

После разговора про мою руку он шепнул папе:

– Они будут давить на то, что все в меру бьют детей.

Папа ничего не ответил.

Потом другой мужчина выступал против него, и он говорил в основном про то, что ребенку нужна мать и что никакой отец, как бы хорош он ни был, не может полностью восполнить недостаток материнской любви. Если честно, звучало слабовато, но папин защитник все равно не казался довольным.

Тут Биби встряла со своими комментариями:

– Я слышал, что отец никогда не получать детей через суд, даже хороший отец. Только, может, если мать пить. Твоя мать пить?

Я сказал ей заткнуться. Несет какую-то чушь.

На записи снова зазвучал папин защитник. Он спросил у мамы:

– Почему вы так выглядите?

– Как?

– Короткая стрижка, мужская одежда…

– Мне так нравится.

– А быть женщиной вам нравится?

– Да.

– Ваша честь, у меня есть переписка, которая имела место быть между супругами в марте 2018 года и в которой ответчица утверждает… Цитирую: «Я устал от этой жизни, она не моя, мне ее навязали, я устал изображать из себя жену и мать, я хочу сделать переход, быть мужем и отцом или вообще не быть». Как вы можете это прокомментировать?

Тишина. Никакого ответа не следовало, только шумела работающая кассета. Я не дыша поднял взгляд на Биби – она смотрела в ответ немигающими огромными глазами. То ли правда поняла, о чем речь, то ли увидела, что я побледнел как мертвец (я уверен, что именно так и побледнел), и испугалась за меня.

Спустя целую вечность на записи послышался дрогнувший мамин голос:

– Зачем ты это сделал?

Я не хотел слушать ответ и был уверен, что там в принципе не прозвучало никакого ответа. Со всей силы ударил ладонью по кнопкам – наугад, надеясь, что от этого магнитофон выключится. Сработало.

Биби смотрела на меня почти плача и вдруг сказала:

– Мне жаль.

Почему-то я еще больше разозлился от этой жалости. Тесная однокомнатная квартира задавила на меня со всех сторон, как будто стены начали сдвигаться. Я вдруг сразу заметил счастливые фотографии ее родителей на полках, весь этот неустроенный, но при этом заботливо оберегаемый быт, эту дурацкую спящую собаку в кресле – и показался себе самым-самым-самым несчастным на свете. Самым ненормальным. И Биби, ставшая свидетельницей разрушения моей семьи, была в ту минуту отвратительна мне как никогда.

Я вскочил и дрожащим голосом закричал на нее:

– Ты… Ты… грязная… вонючая… чурка!

Я никогда не говорил этого слова вслух. Более того, я никогда его даже не думал. А тут так хорошо легло на язык, словно совсем привычное.

– Не надо меня жалеть, ясно? Это ты тупая мигрантка, это мне тебя жаль, понятно? Не надо меня жалеть.

Я уже пятился спиной в коридор, все повторяя: «Не нужна мне твоя жалость, не надо меня жалеть, это мне тебя жаль», и, обуваясь, говорил, и, уже даже выскочив в подъезд, не сразу заткнулся. А когда перестал повторять, начал плакать и плакал до самого дома.

А Биби даже не обиделась. Ни разу не упомянула эту мою истерику и на следующий день улыбалась как ни в чем не бывало. Странная она.

И сейчас, когда мы сидели и делали русский, а она предложила дослушать кассету, я вспомнил все это и понял, что не хочу еще раз услышать что-то, из-за чего опять поведу себя как псих.

Поэтому я сказал ей:

– Нет, не хочу.

А потом стошнило ее собаку.

09.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня Биби сказала мне, что дослушала кассету без меня. Я ведь оставил кассету у нее, она пыталась вернуть, но я велел выкинуть. Она не выкинула. Говорит: «Это может быть важно». Ага, было бы важно, отец бы следил за своими дурацкими кассетами получше…

В общем, она сказала, что послушала и что после того, как моя мама спрашивает, зачем папа это сделал, папа отвечает: «Я не знал, что он будет об этом говорить».

– Чушь, он врет, – буркнул я.

– Почему?

– Потому что он сам это выдумал.

– Что?

– Выдумал, что мама хочет быть мужчиной, чтобы меня забрать. И адвоката подговорил.

Биби помолчала, а потом спросила:

– Ты правда так думать?

– Конечно.

– А переписка?

– Она поддельная.

– Думаешь, там бы не проверили…

– Заткнись, Биби, – перебил ее я. – Она поддельная, не пытайся вникнуть в то, что тебе не дано понять. Я всю жизнь живу в этой стране, мне лучше знать, как тут все устроено.

Биби правда замолчала и перестала со мной спорить. Мы с минуту сидели молча, а потом она снова заговорила:

– Ветеринар вчера сказать, что собака наесться жирная еда. Не знать, как так получиться.

От этой новости мне стало не по себе. Уж я-то знал, «как так получиться»… Неужели я чуть не убил Бибину собаку?

10.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Мы с папой уже четыре дня толком не разговариваем. Он говорит мне только «Доброе утро» и «Спокойной ночи», а я ему вообще ничего не говорю. Не знаю, если честно, как с ним жить дальше. Интересно, в одиннадцать лет можно снять отдельную квартиру?

После уроков опять был у Биби, и помогал ей с русским, и, конечно, опять мучился с едой. Теперь, когда ее собаке стало плохо, я понял, что мой предыдущий план перестал работать. Я, конечно, мог бы кормить собаку во что бы то ни стало, но я же не какой-нибудь живодер. Поэтому сначала я думал, что обречен и что мне придется выдумать что-нибудь, чтобы объяснить, почему я не могу есть. Можно сказать, что я решил стать вегетарианцем, или что я православный и у нас сейчас пост (наверняка они не знают, когда у православных пост, – я ведь и сам не знаю), ну или просто сказать, что меня тошнит и есть я не могу.

Пока я, гуляя взглядом по стенам, размышлял над всеми этими вариантами, которые, признаться честно, звучали недостаточно правдоподобно, мой взор упал на окно. Я вспомнил, как в детстве мама читала мне книжку про мальчика Дениску, который не хотел есть кашу и поэтому выкинул ее в окно (а каша упала на голову прохожему – но это уже другая история).

Я попросил Биби позвонить нашей старосте и уточнить домашнее задание по русскому.

– Прямо сейчас? – удивилась Биби.

– Да, пожалуйста. – Я просяще на нее посмотрел. – В три часа у Юли тренировка, она сейчас уйдет, и мы не узнаем.

Вообще-то я понятия не имел, ходит ли наша староста на какие-то тренировки, и уж тем более не знал их расписания. Но Биби встала и вышла в коридор – там у них стоял стационарный телефон, еще из тех, которые с крутящимся диском. Все как в прошлом веке, говорю же.

Я услышал, как она набирает номер, и начал действовать. Метнулся к окну и, помня горький опыт Дениски, проверил, не проходит ли кто мимо. Все было чисто. Затем взял тарелку со стола, быстро опрокинул ее содержимое наружу, со скоростью Флэша закрыл окно и сел на место, как будто ничего и не было. Книги правда многому учат.

Я, конечно, не зря попросил Биби именно об уточнении домашнего задания и именно по русскому. У них с Юлей начались трудности с пониманием друг друга, и на выяснение домашки у Биби ушло не меньше пятнадцати минут. Когда она вернулась, я уже как будто все съел.

В этот раз мне почему-то понравилось у Биби. Мы так хорошо разговорились, когда сделали уроки, – начали сплетничать про наших одноклассников и рассказывать друг другу разные истории. Я дал ей послушать пару песен группы Love, и она сказала:

– В этой песне петь о том, что все должны жить. – Подумав, она добавила: – И что все должны умирать.

Я удивился:

– Откуда ты знаешь?

– Я раньше учиться в английской гимназии. Я понимать английский.

– Серьезно? Я думал, в Таджикистане нет школ.

Биби посмотрела на меня как на дурака. А откуда я должен был это знать? Я думал, там ничего нет, только грязь и коровы.

11.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Папа сегодня пытался со мной поговорить, но лучше бы он этого не делал. Пришел вечером в мою комнату, сел за мой стол и сидел. А я сидел на кровати. Так получилось, что мы друг друга даже не видели, только чувствовали это неловкое присутствие.

Потом папа сказал:

– Я хотел как лучше.

Я только плечом повел. Так всегда говорят, когда на самом деле вообще не думали о том, чего хотели.

– Мама ведь правда тебя била. Все соседи на ушах стояли. И она сломала тебе руку – это вообще ненормально.

– Она случайно.

– Я больше не знаю никого, кто случайно сломал бы руку своему ребенку.

Я ничего не ответил. У него дурацкие аргументы. Если он никого не знает, это еще не значит, что никто так больше не делал.

– Просто представь, – снова заговорил папа, – ты бы остался с ней, и она бы регулярно так с тобой обращалась. Никто бы тебя не защитил, потому что меня бы не было рядом – я был бы только раз в неделю по воскресеньям. Я не хотел для тебя такой жизни, поэтому был этот суд. Но они всегда выносят решения в пользу матери; знаешь, как нелегко стать исключением из этого правила?

– Они вынесли решение в твою пользу?

– Они назначали второе слушание, там же было…

– Я не дослушал. А потом решили в твою пользу?

– Потом ничего не было. Она умерла через два дня.

Я тяжело вздохнул:

– Понятно.

Правда понятно. И я правда поверил, что он хотел как лучше. Вот только…

– И что, обязательно было врать? – спросил я.

– О чем?

– Ну, выдумывать, что она не хочет быть женщиной.

Тогда он повернулся, и мы впервые за весь разговор посмотрели друг на друга.

– Илья, – серьезно сказал он. – Я не врал.

– И сейчас врешь…

– Это же суд. Там проверяются все аргументы и улики. Нет никакого смысла врать.

– Я тебе не верю.

Папа начинал заводиться:

– По твоей логике, она могла сказать то же самое и обо мне. Или еще что похуже приплести. А какая разница, если там можно кого угодно назвать кем угодно и этому поверят?

– Видимо, не догадалась. – У меня дрогнул голос, и я понял, что сейчас заплачу.

Он тоже это понял, сбавил обороты, но все равно продолжал талдычить одно и то же:

– Я не выдумывал это. Мне бы даже фантазии не хватило.

Я расплакался, потому что в моем видении ситуации многое переставало сходиться друг с другом, но мне не хотелось признавать, что папа говорит правду. И поэтому я заплакал, ведь, когда плачешь, можно как будто бы ни о чем не думать, не пытаться ничего себе объяснить.

Я почувствовал, как папа обнимает меня за плечи. Он сказал:

– Я думаю, нам надо просто поговорить об этом.

Но я оттолкнул его и закричал, что ни о чем с ним, таким вруном, разговаривать не хочу.

12.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня после уроков я гулял с Биби. Это как-то само собой получилось. Мы вышли вместе из школы и разговорились о том о сем – рассказывали друг другу про наши прошлые школы и переезд в новый город. Пока болтали, дошли до ее дома. А она говорит:

– Давай теперь до твоего.

И мы пошли обратно – до моего. И так еще три раза туда-сюда ходили.

Домой я вернулся уже под вечер, и папа сказал, что бабушка звонила, хотела со мной поговорить. Пришлось перезванивать.

Она взяла трубку и сразу спросила, где я был. Таким тоном, как будто мне запрещено покидать дом.

Я сказал:

– Гулял.

– С кем?

– С той девочкой из Таджикистана. Я рассказывал.

– О-о-ой, – протянула бабушка, словно у нее что-то болит. – Ну зачем ты с ней водишься? Ты же говорил, она даже русский не знает. Разве с ней интересно?

– Александр Дюма тоже не знал русский, но тебе же нравятся его книги.

– При чем здесь Дюма? Он писатель…

– Уверен, что в шестом классе он был ребенком, который и двух слов по-русски связать не может. Прямо как Биби.

– Ты смешиваешь одно с другим, я тебе…

Я начинал злиться, поэтому достаточно грубо перебил ее:

– Прекрати. Вот ты говоришь по-русски, а что с тебя толку? Как будто это кого-то делает гением.

Она молчала, и я представил, как она там, на другом конце провода, сползает по стенке, хватаясь за сердце. Она всегда так делала, когда ей что-то не нравилось, – разыгрывала целые спектакли: «Ой, плохо мне, плохо».

Прежде чем она опомнится и пожалуется, что ей плохо, я сказал первым:

– Пока, бабушка.

И бросил трубку.

13.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я сегодня отдал мамину записку отцу.

Последние два дня думаю о маме. Не понимаю, как такое возможно: хотеть быть мужчиной, если ты родилась женщиной. Все еще надеюсь, что ее не так поняли, ведь слова можно по-всякому трактовать. У нас в классе есть девчонка, которая в интернете пишет в мужском роде, но в остальном она самая обыкновенная, даже носит платья.

Но я перечитывал записку, каждый раз спотыкаясь о слово «сделал», и у меня все меньше получалось убеждать себя, что мама подразумевала что-то другое. Все это ужасно странно. Это даже страннее, чем Шпагин с его поцелуями.

В общем, я передал записку отцу. Он спросил, почему я не отдал ее раньше и почему решил сделать это сейчас.

Я подумал и ответил:

– Не хотел, чтобы ты чувствовал вину. Но теперь понимаю, что ты ее заслужил.

Папа вздохнул. Сказал:

– Может, ты по-своему и прав.

– Я по-всякому прав.

– По-всякому правы только дураки.

Я подумал: спасибо, конечно. Но ничего не ответил.

Папа сказал:

– Как думаешь, почему она тебя била?

– Потому что она меня не любила.

– Нет. Потому что она себя не любила.

– Это как?

– Не любила свою жизнь. Не любила себя за то, что живет ею, хотя ей это противно. И ты был частью этого.

– Значит, она не хотела, чтобы я был.

– Она хотела, чтобы ты был, но в других обстоятельствах.

– В каких?

– Когда бы она была… Не «она». Понимаешь?

Я не понимал, но кивнул.

– Стала бы она судиться со мной за тебя, если бы ты был ей не нужен? – продолжал папа. – Она хотела изменить обстоятельства, но с тобой. Ей казалось, что, когда жизнь будет другая, все будет по-другому. И ее отношение к тебе – тоже.

– Почему тогда ты не дал ей построить другую жизнь со мной?

– Это означало рискнуть тобой. Я был не уверен, что она так сильно изменится, что перестанет тебя бить.

– Почему?

– Потому что, куда бы ты ни поехал, ты берешь с собой себя.

Я подумал: чего? При чем тут поездки – разве кто-то куда-то собирался ехать?

Папа, заметив мой вопросительный взгляд, сказал:

– Это Нил Гейман.

– Я все равно не понял.

– Ну, может, позже.

Этот не до конца понятный мне разговор все-таки что-то поменял не только внутри меня, но и между нами с отцом. Я еще не до конца перестал на него злиться, но появилось в этой злости что-то… Что-то напоминающее прощение.

Мне вдруг захотелось рассказать папе про Шпагина. Если с мамой все так, как утверждает отец, то у них со Шпагиным какая-то похожая ерунда.

– У нас в классе учится мальчик, и он… Ну… этот…

– Кто?

– Ну… педик.

– Почему ты так думаешь?

– Говорят, он в прошлом году целовался с семиклассником в туалете. И он поцеловал меня в щеку. Еще все время лез со своей дружбой.

Папа, выслушав, помолчал. Потом спросил:

– А ты уроки сделал?

Пришлось идти делать уроки. Похоже, он ничего не понял.

До вечера просидел над математикой. Папа куда-то уходил. Потом вернулся и положил передо мной книгу «Хорошо быть тихоней».

Сказал:

– Прочитай.

– Она же восемнадцать плюс.

– Некоторые книги не могут ждать шесть лет. Они нужны сейчас.

Если бы не восемнадцать плюс, я бы эту книгу еще сто лет не трогал, а теперь интересно. Вдруг там про секс?

14.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня начал читать книжку, которую принес папа. Похоже, там не про секс.

Но это неважно, потому что я хотел рассказать о другом. Случилось кое-что просто ужасное. Я облажался.

Сегодня я, как обычно, пошел к Биби, чтобы помочь ей с русским, и все думал: что мне делать, чтобы не пришлось снова есть? Не буду же я каждый раз, приходя к Биби, куда-то ее отправлять, чтобы выкидывать содержимое тарелки в окно. Поэтому я постарался вступить с мамой Биби в диалог. Когда она посадила нас за стол, я сказал, что не голоден сегодня.

Она спросила, ел ли я в школе, а Биби сказала:

– Нет, Илья никогда не есть в школе. Все ходить в столовую, кроме Ильи и Лизы.

– Я беру бутерброды из дома, – ответил я.

Это была правда. Но мама Биби сказала, что бутерброды – это не еда и что питаться надо нормально, иначе можно заболеть. И снова сказала мне:

– Не стесняйся!

Короче, мне пришлось прибегнуть к прошлому способу. Когда мама Биби вышла, предварительно наложив нам в тарелки жирного мяса, я сказал Биби, что опять забыл записать домашнее задание по русскому, и не может ли она еще раз позвонить Юле, пока та не ушла на воображаемую тренировку.

Биби ушла звонить, а я поторопился к окну с тарелкой в руках. Как только начал вываливать куски мяса на улицу, случилась катастрофа. Биби вернулась.

Лучше бы я в ту же минуту выпал из этого окна сам.

Она застыла на пороге, а я застыл на подоконнике с полупустой тарелкой и лихорадочно соображал, как это объяснить. Я вообще-то уже понял, что Биби не дура, но как будто по инерции сказал ей, как дуре:

– Согласно моей религии часть еды нужно отдавать богам, а часть – съедать самому.

Она смотрела на меня с каменным лицом.

– По-твоему, мне пять лет?

– Нет, – сказал я.

Больше мне добавить было нечего.

Я спрыгнул с подоконника и поставил тарелку обратно на стол. Мы стояли в разных концах кухни, в невыносимой тишине, и это была одна из самых ужасных ситуаций в моей жизни. Хуже был только День S.

– Ты и раньше так делать, да? – спросила она каким-то чужим голосом – тихим и надрывным. – И ты отдавать еду собаке?

Я ничего не отвечал, потому что и так понятно, что ответом будет «Да». Ну и еще потому, что мне было ужасно стыдно.

Я даже думал, стыднее я себя уже не почувствую, но тут Биби меня добила:

– Когда в моя страна быть гражданский война, папины родители и маленькие братья и сестры умерли от голода. А ты выбрасывать еду.

От этих слов мне сделалось так плохо, что терпеть это стало почти невозможным, и я начал говорить ей, что пытался отказаться, что я никогда не говорил им, что голоден, или что хочу их еду, или что она мне нравится, но все это звучало так, будто я пытаюсь выставить их неправыми, поэтому чем больше я говорил, тем хуже себя чувствовал.

– Уходи, – вдруг сказала Биби так же тихо. – Я больше не дружить с тобой.

На самом деле я был даже рад, что она велела мне уйти. Оставаться на этой кухне было невыносимо.

Обуваясь в коридоре, я боялся, что ее мама все слышала из соседней комнаты и сейчас выйдет и тоже скажет мне что-нибудь про голод и войну. Но она то ли не слышала, то ли просто не захотела даже разговаривать со мной.

Я ушел и расплакался прямо в подъезде. Ну почему все так? Бог или кто ты там, зачем ты все испортил? Я же стараюсь исправиться, почему ты не ценишь?

Нет ответа. Ничего не налаживается. Бога нет тоже.

15.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Биби сегодня разложила свои вещи по всей парте – намекая, что я не могу с ней сесть. Пришлось занять место рядом с Ладой – прямо какая-то парта для отщепенцев. Я подумал, что это был бы неплохой повод подружиться, ведь, получается, друзей у меня опять нет, но Лада при виде меня так сильно скривила рот, что это могло означать только: «Не хочу разговаривать с тобой вообще никогда-никогда».

После третьего урока все пошли в столовую, а я не пошел. Обычно я ем там свои бутерброды, но тема еды в присутствии Биби теперь надолго для меня закрыта. Наверное, даже навсегда.

И я впервые остался один на один с Лизой Миллер. На весь кабинет больше никого – только она и я. Наверное, раньше я бы умер от счастья, весь бы затрясся и начал заикаться в попытках с ней заговорить, но теперь мне было все равно. Она волновала меня не сильнее табуретки.

Поэтому я просто спросил ее:

– Почему ты не ешь?

Она, обернувшись, сморщила нос и сказала как бы в пустоту:

– Не понимаю, почему всякие вонючие педики считают, что могут со мной разговаривать…

Забавно, что она объединила прозвища Шпагина и Биби в одно и получилось третье – мое. Я не стал говорить ей, что я не педик или не вонючий, потому что мне действительно показалось это смешным, и я только спросил с улыбкой:

– А почему они не могут с тобой разговаривать?

– Не доросли еще, – фыркнула она.

– А как понять, что я до тебя дорос?

– Стать нормальным.

– А что значит «нормальный»?

– Может, хватит тупые вопросы задавать? – оборвала меня Лиза.

Я пожал плечами:

– Ладно. Давай умные. Почему ты не ешь?

– Не хочу жиреть.

– Жиреть? – удивился я.

– Да. От еды жиреют. Такой тупой, что не слышал никогда?

– Не жиреют, если едят в меру. К тому же существует еда, от которой невозможно потолстеть.

– Не существует такой.

– Существует.

Если честно, я не знаю, существует или нет. Мне просто хотелось убедить ее, что она не потолстеет от еды.

– Я такую ем, – убедительно сказал я.

– Зачем?

– Чтобы не жиреть. У меня есть тосты и сыр. Хочешь?

На самом деле я никогда не думал о «жирении». Я думал только о том, что на производстве хлеб могут трогать грязными руками или не мыть оборудование, на котором его готовят, поэтому попросил папу купить домой тостер, чтобы термически обрабатывать хлеб. А Лизе сказал, что тост – это не то же самое, что хлеб. Сказал, что теперь это как сухарик и от него не толстеют.

– К тому же, – добавил я, – могу гарантировать, что на этой еде нет сальмонеллы или кишечной палочки.

Лиза вдруг засмеялась. Сказала:

– Ты, оказывается, хорошо шутишь.

Я не стал уточнять, что не шутил.

Она взяла мой бутерброд и начала откусывать от него очень маленькие кусочки. Сказала, что вкусно. Хотя, по-моему, невозможно таким образом распробовать вкус. Но я ответил ей, что рад.

Вот так я впервые поговорил с Лизой Миллер. Только теперь это уже нифига для меня не значило.

16.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я вчера дочитал «Хорошо быть тихоней»! Просто супер! Эта история так похожа на мою – у главного героя тоже шарики за ролики, и еще он дружит с геем, хотя сам не гей и влюблен в девчонку.

Сегодня вечером посмотрел фильм по этой книге – девчонку играет Эмма Уотсон. Она правда потрясающая, такая красивая! Они чем-то с Лизой Миллер похожи.

Интересно: у Биби лицо другое, совсем свое – как у египетской принцессы, я говорил. И она ни на кого не похожа. Наверное, таких лиц больше нет.

А тот друг, который гей, такой забавный, но только внешне. Мне показалось, что на самом деле ему очень и очень грустно.

Может, мне стоит подойти завтра к Шпагину?

17.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я подошел сегодня к Шпагину после уроков. С того дня, как я ему врезал, мы больше не разговаривали ни разу. Даже не знаю, как после такого начинать разговор.

Увидев его у школьных ворот, окликнул:

– Шпагин, подожди!

Он остановился. Я нагнал его. Говорю:

– Шпагин, можно я буду снова с тобой сидеть?

Он недолго подумал и сказал:

– Нет.

Я был к такому вообще не готов. Удивился:

– Почему?

– Костя сказал, что хочет со мной сидеть. Просто так, бесплатно.

Я даже не сразу вспомнил, кто такой Костя. Вроде какой-то ботаник, который всегда проводил время в компании таких же ботаников. С чего он вдруг захотел сидеть со Шпагиным?..

Мне ничего не оставалось, как просто сказать:

– Ладно.

А Шпагин добавил к этому:

– И меня зовут Артем, а не Шпагин.

Вроде ничего такого, а ощущение, что мне в лицо ледяной воды плеснули.

18.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Последнее время я чувствую себя особенно одиноким. Даже более одиноким, чем по приезде в этот город. Потому что тогда я еще никого не нашел, а теперь уже всех потерял. И это хуже.

Принес сегодня в школу деньги Шпагина – почти одиннадцать тысяч. Перед первым уроком положил их перед ним на парту. Сказал:

– Это было неправильно. Извини.

Он ответил, что не надо возвращать. Я настаивал, что они мне не нужны, тем более я их ничем не заслужил.

Он ответил:

– Я тоже их ничем не заслужил. Они у меня просто есть. Пусть и у тебя будут. – И вложил их мне обратно в руку.

Звонок прозвенел, спорить дальше уже было не к месту, и я заторопился за свою последнюю парту. А Шпагин сказал:

– Можешь сесть со мной, если еще не передумал.

Я удивился:

– А Костя?

– Я соврал.

– Зачем?

– Хотел тебя проучить. Извини.

Не знаю, за что он извинился. Я ничуть не обиделся, наоборот, обрадовался, что больше не придется сидеть с Ладой, которая кривляется при виде меня.

После урока ко мне подошла Биби. Я надеялся, что она захочет со мной помириться обратно, но она только сказала:

– Забери свой кассета, – и протянула мне эту злосчастную коробочку с липовой надписью Love.

Шпагин видел это. Сразу понял, что мы поссорились.

Сначала я не хотел ему ничего рассказывать, боялся, что он либо засмеет меня, либо застыдит. Но он спрашивал, и я не выдержал – поделился. А Шпагин сказал, что я был не прав, выбрасывая еду, а Биби была не права, что начала говорить про войну, а больше всех была не права ее мама.

Потом он предложил:

– Если хочешь, можешь теперь после уроков ходить в гости ко мне.

Я почему-то представил, что у него вместо дома настоящее хищное логово и он предлагает, чтобы заманить к себе и обратить в гея.

Но потом я прогнал эту дурацкую фантазию, потому что на самом деле она не про Шпагина, а про меня и мои предубеждения. Мне про это папа рассказал. Мы обсудили «Хорошо быть тихоней», и папа сказал, что люди относятся плохо к другим людям из-за предубеждений. И что это слово можно разложить на две части «пред» и «убеждение» – это когда делаешь какой-то вывод о человеке заранее, до того как в чем-то действительно убедишься. Например, думаешь, что Шпагин захочет обратить тебя в гея, хотя он еще ни разу не пытался.

И я сказал ему:

– Да, давай.

Может быть, завтра к нему сходим.

Еще сегодня видел, как Данила на улице шпынял какой-то тощий бледный парень. Странные дела.

19.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я сегодня видел столько разных вещей и явлений, о существовании которых раньше вообще не догадывался…

Я, конечно, знал, что Шпагин богатый. И предполагал, что он живет в какой-нибудь шестикомнатной или даже десятикомнатной квартире с двумя ванными, но все оказалось не так просто. Он живет в крутом супергигантском доме, напоминающем дворец. В том районе все дома были похожи на дворцы – и вот один из таких оказался домом Шпагина.

Оказавшись за забором, уже на территории, мы еще минут пять шли до самого дома – через сад. Проходили мимо бассейна – правда, сейчас в нем нет воды, но это все равно просто вау! Пока шел, я все время вертел головой туда-сюда, все разглядывал – и только сейчас понял, как глупо, наверное, выглядел со стороны.

Дома нас встретила няня Шпагина – она молодая и красивая, ей около тридцати, а я думал, что она будет старая и похожа на фрекен Бок. Разве не так полагается выглядеть няням?

Шпагин называл ее просто Даной, а она его – Темой и Артемкой. Когда Шпагин сказал, что меня зовут Илья, она тут же стала называть меня Илюшей. Обычно я ненавижу, когда меня зовут Илюша, – мне же не пять лет, – но у нее это звучало удивительно нераздражающе.

Потом Дана спросила ужасную вещь:

– Что будете на обед?

Шпагин сказал:

– Я буду ролло де пескадо…

Шучу! Он сказал:

– Я буду котлеты.

Но весь этот антураж предполагал, что он скажет какое-нибудь заумное ресторанное блюдо, и я был удивлен, что Шпагин умеет есть просто котлеты.

Потом они оба посмотрели на меня, и я с ужасом понял, что снова оказываюсь в ловушке.

Но вдруг Шпагин произнес:

– А Илья не будет ничего.

– Совсем? – удивилась Дана.

– Да, – кивнул Шпагин. – Он не голоден.

Я тоже кивнул.

В общем, столовая у Шпагина размером со всю нашу с папой съемную квартиру. Стол на шестнадцать человек, хотя по этому гигантскому дому бродим только мы втроем. Так пусто, что в коридорах отдается эхо.

Вот мы сели за этот стол – друг напротив друга, Дана подала Шпагину самую обычную еду – котлеты с пюре. Я тоже такую ем дома. А еще положила по краям тарелки нож и вилку. Это очень странно. Зачем есть пюре ножом?

Шпагин сначала хотел взять и вилку, и нож, но, столкнувшись с моим недоумевающим взглядом, нож отложил, наколол котлету на вилку и начал есть ее так – прямо с нее.

Дана шутя заметила:

– Что за манеры?

– Человеческие, – пожал плечами Шпагин.

Чтобы не мешать ему своим испытующим взглядом, я начал рассматривать столовую. Вот у нас с папой нет столовой. Мы едим на кухне – туда еле-еле вмещается небольшой стол. А у Шпагина кухня в какой-то отдельной комнате – Дана туда-сюда ходит с едой. Неудобно. По-моему, гораздо проще, когда рядом и холодильник, и микроволновка, и буфет с печеньками – до любой еды можно дотянуться рукой. Жизнь богатых людей жутко непродумана.

– Илюша, может, ты будешь хотя бы чай? – Это меня няня спросила.

Я помотал головой.

Она начала перечислять меню, как в ресторане:

– Какао, горячий шоколад, молочный коктейль, сок, газировка…

– Илья ничего не будет, – перебил ее Шпагин. – У него редкая болезнь. Если он поест в гостях, то тут же умрет.

Дана посмотрела на меня испуганно, но Шпагин заявил это с таким серьезным лицом, что мне тоже оставалось только хмуро кивнуть.

Едва я решил, что в этом доме нет и намека на то, что у Шпагина есть родители, как он спросил у Даны:

– А где папа?

– Ему пришлось срочно уехать в командировку.

– С секретаршей? – язвительно спросил Шпагин.

– С секретаршей, – вздохнула Дана.

– С новой или старой?

– С новой… Но он сказал, что ты можешь в любое время позвонить, если захочешь.

– Да ну, вдруг позвоню прямо на переговоры с секретаршей.

Когда мы шли в комнату Шпагина – через запутанные лабиринты коридоров на втором этаже, – я спросил его, где мама. Она же домохозяйка! Я думал, это значит, что она сидит дома и занимается всем тем, что делает Дана.

Шпагин сказал:

– Она на Багамах.

– Одна? – удивился я. – Вы не путешествуете семьей?

– Ну, мама путешествует со своим любовником, а папа – со своей любовницей, – спокойно сказал Шпагин, как о простых вещах. – У меня пока нет любовника, так что мне путешествовать не с кем.

– Если у них есть любовники и любовницы, почему они не разведутся?

– Потому что придется все это как-то делить. – Шпагин неопределенно покрутил рукой в воздухе. – Ну, и еще потому, что некоторым людям нравится просто орать друг на друга. На кого они будут орать, если разведутся?

В тот момент мне почему-то стало жаль Шпагина. Я и не понял сразу почему. Сейчас думаю: вот у него дофига денег, и он может купить себе все что угодно, но родителям до него нет никакого дела, и он ходит как неприкаянный в этом огромном доме, будто заблудившаяся рыбка в океане. Когда я приходил к Биби, дома всегда была ее мама. И куда ни глянь, она была везде: в аккуратном клетчатом пледе на диване, в полинялой скатерти на столе, во всех отчаянных попытках создать в их маленькой квартире уют. А когда я возвращаюсь домой, я всегда встречаю там папу, и меня кормит папа, и фильмы со мной смотрит папа, и книги советует, и болтает перед сном. И если кто угодно придет к нам домой, он сразу поймет, что у меня есть папа, даже если его самого дома не будет. А дом Шпагина – он вообще непонятно про кого. Их образцовый сад приводит в порядок садовник. Убирается и готовит Дана. Весь этот шикарный ремонт, отдающий лоском оперных театров, делали сотрудники каких-нибудь элитных фирм по ремонту. А дизайн придумывали лучшие дизайнеры страны. Они даже не сами придумали, куда повесить телик. Вот мы, когда купили телик, и так и этак думали, куда его засунуть. Повесить или поставить на тумбочке? В центре или в углу? Короче, весь день убили. А у Шпагина, сразу видно, ничего они не думали. У них все заранее было в каких-нибудь проектах. Красиво, конечно. Все блестит, сияет, чистота… Да только у меня обсессивно-компульсивное расстройство, и я с первого взгляда могу определить, где по-настоящему чисто, а где только видимость чистоты. И в этом доме я есть не буду.

Пока дошли до комнаты Шпагина, на улице уже начало темнеть. Он хлопнул в ладоши, и свет включился сам. Раньше я видел такое только в кино.

У него была комната в каком-то космическом стиле: на потолке звездное небо, кровать в форме ракеты, стены с изображением галактик. Говорю:

– Не знал, что ты увлекаешься космосом.

– Я не увлекаюсь, – ответил Шпагин. – Это так… Просто. Мама захотела в таком стиле. Говорит, красиво.

– А тебе самому нравится?

Он пожал плечами:

– Я не против.

Потом, как будто вспомнив что-то, сказал:

– Хотел тебе показать!

Он открыл ящик своего письменного стола и вытащил оттуда непонятную коробочку с наушниками.

– Это кассетный плеер. Я заказал в одном интернет-магазине, когда ты не хотел идти к Биби, но потом ты все-таки пошел, а плеер доставили позже.

Я подержал плеер в руках. Такой громоздкий и тяжелый…

– Я тогда не дослушал до конца, – признался я Шпагину.

– Можешь забрать – дослушать.

Я ему так ничего и не рассказал. Ни про суд, ни про странные мамины идеи менять пол – ни про что.

– У меня кассета с собой. Хочу, чтобы ты тоже послушал.

Мы слушали вместе – у Шпагина один наушник, у меня второй.

Так вот. Биби тогда говорила, мол, папа на записи сказал, что не знал, что мамины откровения с ним будут использоваться в суде.

Я дослушал до конца – нет там такого. Он ничего не говорил. Биби сама это выдумала, чтобы меня утешить.

20.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня утром папа отправил меня в магазин за хлебом, а я попал в ужасную переделку, связанную с наркотиками. Ладно, звучит это круче, чем было на самом деле, но мне хотелось добавить этой фразе драматичности.

По дороге в магазин я встретил в одном из дворов Данила. Он крутился на детской площадке и что-то искал, делая при этом вид, что ничего на самом деле не ищет. Выглядело это нелепо, как в карикатурных комедиях, когда герои ведут себя максимально подозрительно, чтобы зритель сразу понял, что что-то не так.

Короче, я сразу подумал, что он ищет наркотики. Ну, или прячет. Нам в школе рассказывали, что сейчас всякие нехорошие люди выходят на глупых школьников, чтобы нанять их для прятанья наркотиков по городу, и что никогда не стоит соглашаться на сомнительные предложения о работе, а лучше сразу жаловаться родителям. Но Данил-то тупой. Он наверняка мог во что-то такое ввязаться, поэтому я решил подойти и спросить, что он делает. Мало ли, вдруг он не в курсе, что это опасно, – я его предупрежу.

Честно говоря, я до последнего думал, что больше воображаю, чем действительно верю, что Данил работает на наркоманов. Но когда подошел ближе, увидел, что он и правда достает что-то из-под качелей – они были плохо вкопаны в землю, наверное, специально, чтобы кто-нибудь убился.

В этой истории все выглядело как, как и должно выглядеть. Даже пакетик с наркотиками был похож на пакетик с наркотиками. Я окликнул Данила, думая, что сейчас ему все объясню, но при виде меня он резко подскочил и принялся удирать.

А я побежал за ним. Не знаю почему. В последнее время мне хочется быть лучше себя самого, и я делаю вещи, которые прежний я делать бы не стал. Поэтому я побежал за Данилом, толком и не придумав, какой в этом смысл.

Нагнав, схватил за капюшон, а он дернул молнию на куртке вниз, выскользнул из нее и побежал дальше, затормозив меня этим неожиданным трюком. Но я все равно побежал следом, только теперь уже с курткой Данила в руках – не бросать же ее на землю.

Поняв, что начинаю выдыхаться, а догнать Данила не получается, я выжал из своих ног максимум скорости и с разгона прыгнул на него со спины, повалив нас обоих в серую жижу из первого снега и грязи. Мы начали в ней барахтаться и пинать друг друга, а я чувствовал, как противно липнет одежда к телу.

Наконец Данил сказал:

– Ты че, совсем?

– У тебя наркотики! – выкрикнул я ему в лицо.

И задней мыслью подумал, что ошибаюсь. Вот сейчас он скажет, что это чай и все совсем не так, а я окажусь в глупой ситуации, грязный и зазря извалявшийся в луже.

Но он ответил:

– И что?! Это не мои! Слезь! – Он спихнул меня, а я от удивления, что не ошибся, действительно его отпустил.

– Ты что, наркоман? – хлопая глазами от удивления, спросил я.

– Глухой? Сказал же, что не мои. Это брат попросил. – Данил полез в карман и вытащил тот пакетик. – Промокли из-за тебя, придурок… Он меня теперь убьет.

Я подумал, что тот бледный тощий парень, раздававший Данилу подзатыльники недалеко от школы, наверное, и есть его ненормальный брат.

Данил вырвал у меня из рук свою куртку и, хлюпая, хромая и повторяя, что я придурок, отправился куда-то дальше. А я поднялся и пошел за хлебом. Ну и дела.

Когда вернулся домой в таком виде, попросил папу не спрашивать, что случилось.

А папа сказал:

– Ты в грязи.

Я говорю:

– Ага, знаю.

А папа снова:

– Но это грязь.

Я уже начал злиться:

– Тебя заело, что ли?

– Ты больше не боишься?

И тут я понял. Грязь! Самая настоящая грязь, причем даже не невидимая и не воображаемая, а вполне настоящая и осязаемая, висит на мне засохшими комьями и пропитала всю одежду так, что я чувствую ее на коже!

Меня всего передернуло, я закричал:

– Фу, какой ужас! – и побежал отмываться в душ.

21.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня к нам в класс приходил новый школьный психолог. В моей прошлой школе они менялись почти каждый год, и обычно это были какие-то бабушки, о существовании которых мы быстро забывали, а в этой новый психолог оказался молодым мужчиной, и он не просто тусовался где-то в кабинете, а вышел и заговорил с нами! Он провел с нами беседу, заверив, что мы можем обращаться к нему в любой ситуации и при любых обстоятельствах, а он всегда-всегда будет рад нам помочь. Еще он сказал, что повесил возле своего кабинета «почтовый ящик», так что ему можно оставить анонимное письмо.

Когда он ушел, ребята подняли его на смех, начали передразнивать и возмущаться:

– Он что, думает, что мы тут психи, что ли?!

Только Шпагин сказал:

– А по-моему, это неплохо.

Данил хохотнул:

– Может, расскажешь ему тогда, что ты педик?

– Лучше ты расскажи ему о своей озабоченности педиками и желанием постоянно о них говорить, – спокойно ответил Шпагин.

Данил подался вперед, как будто хотел подойти и врезать, но Саня его остановил:

– Не трогай, а то СПИДом заразишься.

Шпагин цыкнул:

– СПИДом так не заражаются.

Пацаны снова загоготали:

– Смотри, даже не отрицает, что болен!

В класс вернулась наша училка по математике и, призвав всех к порядку, спросила, почему все разорались про СПИД.

Данил выкрикнул:

– Просто у Шпагина СПИД!

Училка ответила серьезно:

– Перестаньте. У Шпагина не может быть СПИДа. Он бывает только у наркоманов и извращенцев.

– А он педик! – снова крикнул Данил.

– Не неси чушь, вы еще только в шестом классе.

Я хотел спросить, с какого класса, по ее мнению, становятся геями, но не стал. Многие наши учителя всё больше похожи на тупиц. После «Хорошо быть тихоней» я нагуглил, что вообще-то геями рождаются, а не становятся. Неужели им самим было сложно это выяснить? Даже не знаю теперь, как можно на полном серьезе у них чему-то учиться?

Еще я снова остался в обеденный перерыв с Лизой Миллер один на один. Она сказала, что я обманул ее.

– В тосте столько же калорий, сколько и в обычном куске хлеба, я потом дома об этом прочитала, – с возмущением говорила Лиза. – Пришлось блевать.

– Зачем? – не понял я.

– Чтобы не потолстеть от него.

Ну и странная же она. Пусть лучше с Данилом встречается.

22.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Вчера папа подарил мне новый контейнер с таблетками. Сказал, будем начинать лечиться сначала. А бабушка с того дня, когда я ей нагрубил, больше не звонила. Если честно, я пока и не хочу с ней разговаривать. Мне папа сказал, что я должен сам о себе заботиться. И еще сказал:

– Это не только про необходимость пить таблетки. Но и про людей. Иногда забота о себе – это отгородить себя от людей, которые вредят.

Думаю, он говорил о бабушке. Я, конечно, не буду совсем от нее отгораживаться, потому что я хороший внук, но больше не хочу рассказывать ей о вещах, которые она не может понять. До каких-то вещей нужно дорасти, и у многих не получается это сделать даже к семидесяти. А у Шпагина получилось к шестому классу. Люди такие разные.

Кстати про Шпагина. Он сегодня на меня наорал.

Мы пошли гулять после уроков, и я спросил, что он думает об услышанном на кассете и о странностях моей матери. Он сказал:

– Я не очень много об этом знал раньше, но почитал пару статей и думаю, ему было нелегко.

О чем, спрашиваю, почитал? И кому это – «ему»?

– Твоему родителю, – ответил Шпагин. – А почитал о трансгендерности.

Я переспросил:

– О чем?

– Как это «о чем»? – почти возмутился Шпагин. – Ты что, сам не читал, что это такое?

Я вообще не понимал, про что мы говорим. Думал, что бы такого сказать, чтобы совсем не выглядеть дураком, но Шпагин спросил:

– А что, на твой взгляд, с твоим родителем? Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что он не хотел быть женщиной?

– Ну… – Я замялся. – Я просто знаю, что так иногда бывает у мужчин. Ну, когда они переодеваются. Я в фильмах видел. Или, там, среди знаменитостей… Верка Сердючка, например.

Шпагин покачал головой:

– Ты иногда такое ляпнешь, как будто у тебя диагноз…

– Какой еще диагноз?

– Такой, при котором интеллект как у хлеба.

– Иди ты… – обиделся я.

– По-твоему, тебе интернет дома провели только за тем, чтобы ты про бледную спирохету гуглил?

– Ты че на меня взъелся?

– Да потому что!

– Почему?!

– Потому что это даже не моя мама, но я почему-то заинтересовался этой проблемой, а ты – нет!

Я тоже закричал на него в ответ:

– Так а что теперь интересоваться? Что я сделаю, если ее больше нет?!

– А что бы ты сделал, если бы он был жив и сказал тебе, что чувствует себя мужчиной?

Я представил это и подумал: просто ужасная ситуация. Но теперь-то я знал, куда Шпагин клонит, и помнил про «Хорошо быть тихоней» и вообще про то, что люди разные, и поэтому сказал:

– Я бы ответил, что это странновато, но бывает, так что пускай.

– Чушь, – оборвал меня Шпагин так резко, как будто в лицо плюнул.

– Не чушь.

– Чушь. Ты сейчас так говоришь, потому что знаешь, что мертвый родитель хуже живого. Даже если этот живой – странный, как Верка Сердючка. А тогда бы ты этого не знал и сказал бы какую-нибудь херню.

Я ничего не ответил, потому что в этом была доля правды. Но все равно обидно. Шпагин тоже еще недавно ничего не знал и мало ли как бы отреагировал, будь это его мать.

Короче, мы наорали друг на друга и так и разошлись по домам. Я вернулся злой, а там папа: сначала напомнил, чтобы я выпил таблетки, а потом спрашивает:

– Че ты такой злой?

Ну, я ему рассказал про нашу перепалку со Шпагиным. Он послушал и говорит:

– На самом деле мы все умрем.

Да уж, поддержал так поддержал!

– Я знаю, – хмуро ответил я.

– Артем умрет. И Биби умрет.

– Я знаю.

– Я тоже умру.

– Вот уж спасибо.

– Поэтому ничего не имеет значения.

– Это еще что за вывод?

– Неважно, кто твой близкий человек, потому что он все равно умрет. И когда это случится, ты подумаешь, что был не прав, но какой толк от твоих посмертных сожалений? Не надо ждать, когда кто-то умрет, для того чтобы что-то в этой жизни понять.

Меня злили его занудные философствования, но так-то он был прав.

– И даже неважно, что я виноват, – продолжал папа. – Потому что я просто ошибся.

– Считаешь, что ты все-таки виноват?

– Мои действия повлекли за собой такую реакцию. Но я этого не хотел. Я совершил ошибку. У меня не было инструкции к жизни: мол, если сделаешь так – твой супруг повесится. А у кого она вообще есть?

Мы помолчали. Но я был рад, что он решил со мной поделиться.

– Сейчас это не имеет никакого значения. Нам с тобой нужно понять друг друга и отпустить ситуацию. В конце концов, ты для меня самый близкий человек. Если ты не захочешь меня понять, то кто захочет?

Мы снова помолчали.

Потом он говорит:

– Про трансгендерность все-таки почитай. Не ради мамы даже.

– А ради кого?

– Ради себя. Ради того чтобы никогда не оказаться в ситуации, когда приходишь домой, а на кухне висит твоя жена, или дочь, или твой сын. Ради этого стоит читать обо всем. О геях, лесбиянках, мигрантах, веганах, наркоманах – вообще обо всех. Ты же не знаешь, кем будет твоя жена или кем будут ваши дети. Тебе только кажется, что проблемы геев или мигрантов тебя не касаются, но на самом деле они касаются всех.

Я не хотел его никак задеть, но все-таки сказал:

– Ты такой умный, а твоя жена все равно повесилась.

Папа горько усмехнулся:

– После этого я и стал умным. Но лучше умнеть заранее. Ты очень сильно облегчишь жизнь себе и тем, кому предстоит быть рядом с тобой, если научишься понимать других людей. Даже если они кажутся тебе странными, потому что странные больше всех нуждаются в понимании.

Я сказал:

– Хорошо. Я понял, пап.

Он, наверное, подумал, что я просто так оборвал диалог – чтобы отвязаться. Но я пошел в свою комнату и загуглил на ноутбуке: «Девчонка выблевала бутерброд. Что с ней не так?»

23.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я не выспался. Читал «Википедию» до двух часов ночи, и вот что я понял.

Люди, которые специально вызывают рвоту после еды, больны расстройством пищевого поведения. Это очень серьезно, и им нужна помощь психиатра. В запущенных случаях такая болезнь может привести к смерти. Это страшно.

Гомосексуальность – это не страшно. Небольшой процент людей от всей популяции всегда был, есть и будет гомосексуальным – так задумала природа, и это нормально.

Трансгендерность – это тяжело. Вроде бы похоже на те дурацкие комедии, когда парень и девушка меняются телами, только на самом деле вообще не смешно. Какой-то природный баг – рождение не в том теле. Зачем природа это придумала – я пока не понял. Возможно, некоторые явления нужны, чтобы делать людей добрее друг к другу? Трансгендерные люди находятся в группе риска относительно суицида – почти все они либо думали об этом, либо совершали попытки. И это страшно.

Мигранты – это неизбежно. В одних странах живут хуже, чем в других. Не у всех людей получается устроить свою жизнь там, где они родились, и они вынуждены переезжать. Такова жизнь.

Зависимость – это болезнь. Таким людям нужна медицинская и психологическая помощь. Когда среди членов семьи есть зависимый человек – это опасно. Близкие люди рискуют стать созависимыми и в конце концов тоже начать употреблять наркотики, или пить, или делать что угодно еще, потому что зависимость может быть любой. Это проблема.

А еще есть обсессивно-компульсивное расстройство. И, хотя я уже много про него написал, напишу кое-что еще.

Сегодня я подошел к Биби и сказал ей:

– Извини, что я так поступал с вашей едой, но я не хочу, чтобы ты думала, что проблема была в самой еде. Еда тут ни при чем. И ты ни при чем. У меня обсессивно-компульсивное расстройство – я боюсь микробов и грязи. Понимаешь?

Она фыркнула:

– Значит, мы для тебя грязный. – И попыталась с гордым видом обойти меня.

Я ее остановил:

– Нет, Биби. Для меня всё – грязное. Это особенность моей болезни, она делает мое мышление таким, и я не могу думать по-другому, даже если и понимаю, что не прав.

– Так не бывает, – ответила Биби. – Если ты понимать, что быть не прав, почему это не контролировать?

– Потому что я болен.

Она помолчала, разглядывая меня и как будто решая: верить или нет. Потом спросила:

– Почему ты сразу не сказать?

– Потому что это нелегко объяснять. Люди не понимают меня, не могут поверить, что это возможно – не контролировать свои мысли. Начинают думать, что я странный или шизик. Некоторые просто считают, что я излишне брезгливый или высокомерный и поэтому не ем с ними за одним столом. Даже обижаются. Всем кажется, что я просто какой-то фрик, но на самом деле мне правда плохо. И я выкидывал вашу еду только потому, что не знал, как это объяснить, и мне было страшно, что вы подумаете, что я сумасшедший.

Мне кажется, Биби так и подумала про меня, но пыталась не подавать виду. Она смотрела немного растерянно и спросила, как будто просто из вежливости:

– Ты даже в кафе не есть?

– Нет. С тех пор как заболел, я ел в кафе один раз – это были макароны из одноразовой посуды. Макароны я не боюсь.

– А почему ты заболеть?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Честно говоря, я об этом не думал. Вернее, я знал, что был День S, после которого все началось: сначала тревога, что вокруг грязно, потом мытье рук. Но какая связь?

Я начал мысленно отматывать пленку назад, прямо как Биби, которая крутила на карандаше кассету, и вспомнил, каким был наш первый год после Дня S. Мы жили в квартире, в которой все и случилось, и, завтракая на кухне, я каждый раз вспоминал, как на этом месте, вот прямо где я сидел, лежала табуретка, а над ней висело тело. Казалось, все пропитано смертью, и ее так много, что она почти физически на меня налипает. Я начал постоянно мыться, чтобы отделаться от этого ощущения, но День S буквально въелся мне под кожу. Теперь, куда бы я ни пошел, мне кажется, что я везде беру его с собой.

– Я нелегко переживаю смерть… Папы.

– Папы?

– Папы.

Это было тяжело – назвать его так. Даже губы дрогнули, не желая складываться в это слово. Но это было правильно.

А Биби кивнула:

– Я понял.

И вдруг смешно закрыла рот рукой:

– Ой! Забыла про «а» в конце! Правильно будет: я поняла!

Я улыбнулся:

– Биби, забей. Говори так, как тебе удобно.

Она неожиданно обняла меня, а я обнял ее в ответ и вспомнил, как раньше боялся подойти к ней ближе, чем на три метра. Как же глупо…

Отстраняясь от меня, она сказала:

– Приходи завтра в гости.

Я сначала испугался – почти рефлекторно, как по привычке, – но тут же расслабился. Теперь все должно быть нормально. И ответил:

– Приду.

24.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня я пришел к Биби в гости, а ее мама опять позвала нас обедать. Мне даже захотелось плакать: неужели ничего не меняется?

Но когда я прошел на кухню, то увидел, как она накладывает макароны в одноразовые тарелки – для меня и для Биби.

От неожиданности я остановился на пороге. Биби, подталкивая меня в спину, говорила:

– Не бойся, заходи! Я просить маму сделать все так, чтобы ты мочь кушать!

– Да что вы, не надо было… – несколько ошалело ответил я, проходя на кухню и разглядывая макароны как какой-то деликатес.

Мы сели обедать, и впервые, находясь на этой кухне, я чувствовал себя спокойно и не строил планов по избавлению от еды. Это были самые вкусные макароны в моей жизни!

25.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня приснился странный сон про папу. Ну, про другого папу, который повесился. Сто лет уже ничего такого не снилось.

Только теперь во сне все было по-другому. Мы были на пляже, и рядом со мной был вроде бы совсем незнакомый мужчина, но внутри сна я все равно почему-то знал, что это тот самый папа. Мы как будто где-то на море отдыхали – солнце, мягкий белый песок, чайки, а мы лежим на шезлонгах и смотрим на все это, болтая обо всякой ерунде.

Сначала вокруг не было вообще никого, а потом появились Лиза Миллер и Данил. Они играли с мячом в воде и выглядели до противного счастливо вместе, я даже приревновал немного. И еще подумал: как они тоже оказались на этом курорте?

На некоторое время я о них забыл, снова отвлекся на разговоры с отцом. Он мне вдруг сказал, что рад, что я больше не фашист. Пока я пытался осознать эту фразу, Лиза с Данилом как заорали:

– Помогите! Мы тонем!

Мы повернулись, а они уже на бесконечно далеком расстоянии от берега барахтаются в воде, хотя только что были вот прям рядом с нами. Я весь оцепенел – что делать-то? А папа говорит:

– Ты чего просто так сидишь?

– А что мне делать?! – нервно выкрикнул я.

– Как – что? Спасать!

– Да я плавать не умею! Сам спасай!

– Я же призрак! Я не смогу их схватить! Смотри! – Папа коснулся моего плеча, и его рука прошла сквозь меня.

Почему-то во сне я воспринял это как что-то нормальное, и я был не так сильно впечатлен, как в случае с тонущими Лизой и Данилом.

– Что тогда делать? – совсем беспомощно спросил я.

– Если сам не можешь спасти, позови на помощь.

– Да кого?!

Я оглянулся и увидел далеко-далеко еле виднеющуюся будку спасателей. Она была настолько недосягаема, что бежать пришлось бы не меньше двадцати минут – а за это время кто угодно утонет. Но делать было нечего, и я бросился было к будке, но случилось то, что я больше всего ненавижу во снах. Всегда, когда надо бежать, когда это вопрос жизни и смерти, ноги буквально отказывают мне, и я не могу сделать ни шагу.

Так и в этом сне. Я пытался побежать, но не мог ступить и шагу, ноги налились свинцовой тяжестью, и я упал.

Надо мной навис папа и, сокрушаясь, спросил:

– Ну и что, из-за тебя они теперь просто утонут?

– Почему из-за меня? – возмутился я. – Не я же их топлю! В конце концов, спасение утопающих – дело рук самих утопающих!

– Да? – несколько грустно переспросил отец. – Значит, тонущий сам виноват, что тонет? Не знаю, не знаю…

После этих слов отец сделался прозрачным, как настоящий призрак, и начал постепенно исчезать. Пытаясь удержать его, я закричал изо всех сил:

– Ну а что я могу сделать?! – и проснулся от этого крика.

Он звоном стоял у меня в ушах, даже спустя час после пробуждения.

26.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня последний день первой четверти. У меня пятерка только по ИЗО, а тройка – по математике. Остальные – четверки. Думаю, это не так уж страшно.

На уроке географии Шпагина вызвали к психологу. Я не понял прикол – за что? Ребята мерзко захихикали:

– Это из-за СПИДа!

В моей прошлой школе к психологу вызывали только хулиганов. Тот говорил им, что нельзя хулиганить, а они плакали от стыда. То есть на самом деле, конечно, не плакали, но, по задумке, должны были. Короче, это не работало.

В любом случае, Шпагин не хулиган, и ситуация сложилась тревожная. Я весь урок просидел один.

На перемене он вернулся, и я сразу спросил, чего он такого натворил.

– Ничего, – ответил Шпагин удивленно. – Я сам написал ему письмо в тот ящик.

– Нафига?

– Хотел поговорить.

– А чего со мной не поговорил?

– Не обо всем можно поговорить с друзьями.

Меня почему-то обидело это, и я возмутился:

– А зачем тогда вообще нужны друзья, если с ними не обо всем можно говорить?

Шпагин вздохнул и снисходительно улыбнулся:

– Затем, чтобы они с пониманием относились к тебе, когда ты идешь к психологу.

Я намек понял и сразу изобразил на лице все то понимание, на которое был способен.

Но все равно мне казалось это странным – ходить к психологу. Я один раз говорил с психологом – в больнице, когда мне выписывали таблетки. Она провела какие-то тесты и отпустила меня. В школе психологи либо ругают хулиганов, либо тоже проводят тесты.

– Он проводил с тобой какие-нибудь тесты? – опять пристал я.

– Нет, он нормальный.

– В смысле «нормальный»?

– Нормально делает свою работу. Он со мной разговаривал.

– И это помогает?

– Конечно.

Я чуть снова не спросил: «Тогда почему ты не поговорил со мной?» – но почувствовал, что ничего нового он не скажет, так что просто кивнул.

А Шпагин сказал:

– Я думаю, тебе тоже нужно поговорить с психологом.

– Зачем?

– Ну, когда у тебя есть проблемы, это может помочь их решить.

– У меня нет проблем, – несколько холодно ответил я.

– У тебя один из родителей повесился.

– Ну так это его проблемы, а не мои.

Как-то нехорошо прозвучало, но меня почему-то задело, что Шпагин считает меня каким-то проблемным. Еще и к психологу отправляет, как ненормального.

Но ничего, мы не поругались. Он потом извинился, и я тоже.

Кстати, я только здесь пишу «Шпагин». Просто уже рука так привыкла – само собой получается. А вслух я вообще-то говорю «Артем».

27.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

В этом году зима наступила на месяц раньше – уже несколько дней держится минусовая температура, и наша соседка-дачница – которая уже не дачница, потому что в такую погоду не ездят на дачу, – короче, она попросила своего мужа залить во дворе каток. И вместо самодельного футбольного поля у нас появился самодельный каток, выполненный по всем правилам самодеятельности: кривой, неровный и с такими буграми, что на нем легко подстроить чье-нибудь убийство.

Но все ребята со двора вывалились кататься, и мне тоже захотелось. Все-таки хорошие катки в городе заливают не раньше настоящей зимы, а ходить на закрытые корты – не то ощущение.

Мы с папой решили, что это отличный повод купить коньки. Он дал мне денег, и я отправился в ближайший спортивный магазин.

Там купил блестящие белые коньки и, отказавшись от коробки, связал их между собой шнурками и повесил на плечи. Возвращался домой я дворами, чтобы сократить путь, и случайно встретил Лизу Миллер – она сидела на скамейке на детской площадке и рыдала. Ну, прям рыдала. Обычно люди, если плачут на улице, пытаются это скрыть, чтобы не привлекать внимания, но Лиза ничего скрыть не пыталась. Прохожие на нее оборачивались, но никто почему-то не подходил.

А я подошел.

Сел рядом и спросил:

– Ты че ревешь?

Прозвучало даже как-то с претензией. Как будто я запрещал ей реветь.

– Не твое дело, – буркнула она.

– А чье?

– Ничье.

– А если ничье, почему ты плачешь у всех на виду?

– А где мне плакать?

– Не знаю, – растерялся я. – У Данила плачь. Он же твой парень. Они для того и нужны, чтобы рядом с ними плакать.

– Он меня бросил, – проныла Лиза и заревела еще сильнее.

Я удивился, что кто-то может бросить такую девчонку, как Лиза Миллер. Тем более такой малопривлекательный полудурок, как Данил.

– Почему?

Лиза начала монотонно и гнусаво объяснять:

– Он сказал: «Пойдем в кафе», я сказала: «Не хочу», он сказал: «Ты задолбала ничего не жрать», я сказала: «Мне так хочется», он сказал: «Или ты съешь что-нибудь, или я тебя брошу», мне пришлось пойти в кафе, и там… – Она сбилась и снова разрыдалась, закрывая лицо руками.

Я не знал, что делать. Должен ли я ее успокаивать, гладить, там, по спине или волосам, как в фильмах? Все-таки нам двенадцать, это немного странно.

В итоге я просто сидел прямо и со стороны, наверное, выглядел очень безучастным. Спросил:

– И что там случилось?

Не убирая ладоней от лица, Лиза глухо сказала:

– Я поела…

– Так это же хорошо! – обрадовался я.

– А потом вы-ы-ы-ырвала… – И снова то ли вой, то ли плач. – Потому что я не могу та-а-а-ак…

Я тяжко вздохнул. Все-таки положил руку ей на плечо, стараясь выразить хоть какую-то поддержку.

– И что, из-за этого он тебя бросил?

– Да-а-а, – хныкала Лиза. – Сказал, что я ду-у-ура поехавшая!

– Да ладно, с кем не бывает!

– Ни с ке-е-ем не быва-а-а-ает!

Я так хотел сказать ей что-нибудь нужное, что запутался в собственных словах:

– Ну, мало с кем бывает, но бывает, что все-таки с кем-то и бывает!

Она едва не засмеялась, но тут же попыталась это скрыть.

Мне понравилось, что я развеселил ее. Стало полегче. Интересно, что я совсем недавно был влюблен в нее и ненавидел этот их союз с Данилом. Но теперь никакого злорадства от их ссоры не ощутил. Наоборот: мне очень было жаль Лизу и хотелось ее как-то утешить.

Я сказал:

– Я как раз шел на каток. И коньки купил.

Лиза всхлипнула.

– Вижу.

– Хочешь, вместе пойдем?

– У меня нет коньков. И кататься я не умею.

– Я тебе свои дам. У тебя какой размер ноги?

– Тридцать восьмой.

– О, у меня тоже. А я думал, что раз ты такая высокая, то у тебя и нога огромная!

Она посмотрела на меня так, как будто я сказал что-то не то. Наверное, правда не то. Может, для девчонок это не комплимент?

А что было на катке – капец! Лиза чуть не убилась, конечно, но это ерунда. Она все время хваталась за меня и просила держать ее за руку, чтобы она не упала, а я раньше и мечтать не мог, что смогу быть так близко к Лизе Миллер. Еще она перестала плакать и все время смеялась над собственной неуклюжестью на льду, и, мне кажется, нам вместе было хорошо. Я даже подумал, что мне стоит влюбиться в нее обратно. У меня появился реальный шанс быть с ней!

К тому же, когда мы сели на скамейку, чтобы отдохнуть, она сказала то, что я хотел услышать с самого начала учебного года:

– А ты классный…

Я замер, не зная, как реагировать. Она меня добила:

– Давай вместе сидеть за одной партой?

В шестом классе это все равно что предложить встречаться! У меня сердце забилось быстрее. Я ведь так долго этого хотел…

– Не могу, – ответил я, собравшись с духом.

– Почему? – удивилась Лиза.

Кажется, еще никогда никто ей в таком не отказывал.

– Я с Артемом сижу.

– С каким Артемом?

– Со Шпагиным.

– А, с педиком! – вспомнила Лиза. И тут же скривилась: – Ты что, тоже?..

– Нет, – ответил я.

– А зачем тогда ты с ним сидишь?

– Он мой друг.

– Ты странный.

– Ничего странного.

– И я тебе ни капли не нравлюсь? – совсем жалко спросила Лиза.

Я честно подумал над этим вопросом. Послушал свое бешено бьющееся сердце. Подумал: почему так бьется? Может, все-таки от любви? Или скорее злится, что все так не вовремя?..

– Ты мне очень нравилась раньше, – честно признался я. – Но сейчас мне больше нравится Биби.

– Биби?! – почти выкрикнула от удивления Лиза.

– Да, – спокойно сказал я.

– Она же страшная!

– Она похожа на египетскую принцессу.

– Но она же таджичка!

– А ты немка. Какая разница?

– Огромная! – возмутилась Лиза. – Это другое!

– Почему?

– Это другая национальность, мы лучше…

Я перебил ее:

– Только не цитируй Гитлера.

Она вдруг отвесила мне такую звонкую оплеуху, что щека загорелась. Я схватился за лицо и ошарашенно посмотрел на нее:

– Ты чего?!

– Еще раз так скажешь – сильнее получишь! – пообещала она.

– Что я такого сказал?!

Лиза, недолго помолчав, ответила:

– Когда я в этот класс пришла, все начали обзывать меня фашисткой из-за фамилии, потому что наша классная сказала, что такая же была у начальника гестапо. Хотя она перепутала, у него была Мюллер! В общем, мне пришлось всех начать бить, чтобы перестали обзываться. Как видишь, перестали.

У меня перед глазами всплыли кадры из снов, где я был в нацистской форме и расхаживал с ружьем. Я вздохнул:

– Лиза, я бы никогда не стал дразнить тебя фашисткой из-за фамилии.

– Ага, конечно…

– Серьезно. Любой из нас может стать фашистом.

Она непонимающе на меня посмотрела. Снова сказала:

– Странный ты.

Я говорю:

– Ну да, наверное.

Потом она сняла мои коньки, переобулась и, уходя, сказала:

– Никому в классе не рассказывай, что я предлагала тебе сидеть вместе. А то я тебя побью.

Звучало, короче, весомо.

28.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

На каникулах мы с папой решили съездить в Город S и навестить бабушку и Варю. Честно говоря, никому из нас бабушку навещать не хотелось, но мы в этом не признавались даже друг другу. Все-таки было бы невежливо, потому что бабушка сама попросила нас приехать.

Кстати, ехали мы на поезде – это лучше, чем на автобусе, но тоже есть нюансы. Например, надо соседствовать в одном купе с двумя незнакомыми людьми и есть с ними за одним столом. Хотя ели мы по очереди, и после каждой трапезы соседей я начинал протирать столик спиртовой салфеткой (они смотрели на меня как на придурка). Знаю, как это выглядело, но что мне оставалось в таких негигиеничных условиях?

В Городе S все еще есть наша квартира. От мысли, что придется вернуться туда на неделю, было неуютно, но я старался прогнать это ощущение, внушал себе, что это всего лишь наше временное жилище, в котором нет ничего страшного. Ведь призраков не существует. Ничего страшного не существует. Кроме воспоминаний.

Но перед дверью мы оба – и я, и папа – растерялись. Никто не спешил ее открывать. Я не спешил, потому что ключи были у папы, а папа… просто стоял и смотрел.

Потом он передал ключи мне и спросил:

– Можешь открыть?

Я пожал плечами и открыл. Мы вошли в квартиру. Ничего там жуткого не было, все как раньше, только вещей меньше, потому что мы уехали.

Папа сказал:

– Кажется, я тоже невротик.

– Почему?

– Боюсь дверей.

– Это как?

– Боюсь их открывать. Каждый раз думаю, что открою и увижу… Что-то ужасное, понимаешь?

– Понимаю.

Для меня было важно, что папа об этом сказал. Во-первых, потому что это правда делает его странноватым, и если существуют весы, которые измеряют странность, то мы немного в ней уравнялись. Во-вторых, я просто ощутил благодарность за откровенность, и мне захотелось отплатить ему тем же. Поэтому я рассказал, что заболел обсессивно-компульсивным расстройством из-за ощущения смерти в квартире.

И папа тоже сказал:

– Понимаю.

Он правда понял.

Мы немного походили по нашему прошлому жилищу, чувствуя себя в нем абсолютно чужими. Даже ни к чему не притрагивались, как в музее.

Тогда папа предложил:

– Может, попросимся пожить у Вари?

Я радостно закивал. Честное слово, я бы лучше переночевал на улице, чем там.

29.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Варя живет в двухкомнатной квартире, поэтому мы с папой разместились в зале. Папа сказал, что он будет спать на диване, а я на полу, потому что я молодой и мне пока не надо беречь свой старческий радикулит. Иногда фигово быть молодым, хотя свой радикулит папа выдумал.

Варя у меня все спрашивала, как я там «без мамы» и не скучаю ли я «по ней». Для лучшей подруги она говорила о нем странновато, поэтому я спросил:

– Ты знаешь, что он не «она»?

– Кто он? Кто не «она»? – нахмурилась Варя.

В этот момент она переставляла книги с места на место, протирая с них пыль, и после моего вопроса замерла с книгой в руках.

– Ты знаешь, что моя типа мама – не мама? Что он чувствовал себя мужчиной?

Она как-то разочарованно протянула:

– А-а-а, это… Кто тебе рассказал?

– Сам узнал.

Варя пожала плечами:

– Не бери в голову. Мало ли какие глупости могут прийти на ум человеку.

– Почему глупости?

– А как это еще назвать? Разве природа может ошибаться?

Я вспомнил документальные фильмы про сросшихся сиамских близнецов и людей, которые родились без конечностей, а потом мне на ум пришло еще с десяток подобных выходок со стороны природы. Поэтому я сказал:

– Да.

– Например?

Мне пришлось повторить все, о чем я подумал.

– Это физические дефекты, – возразила Варя. – А у твоей матери было здоровое тело. У нее была нездоровая голова, ясно? Отсюда и суицид… Грустно, конечно, но это просто психическое расстройство.

– Почему сразу расстройство?

– А что еще?

Я пожал плечами.

– Просто такое ощущение себя.

Варя вздохнула так, как будто я каждый день подхожу к ней с этим разговором и уже достал ее. Стараясь быть терпеливой, она сказала:

– Илья, ну это просто невозможно. Нет в человеческом мозге ничего, что отвечает за «чувствование себя мужчиной». Ну, или женщиной.

– А ты что, все знаешь о человеческом мозге? – язвительно заметил я.

– Можно подумать, ты все знаешь?

– Нет. Никто не знает. У человечества почти нет знаний о нем и его возможностях.

– И что ты хочешь сказать?

– Смотрела фильм «Человек дождя»?

– При чем тут он?

– Когда официантка уронила зубочистки, Рэймонд просто посмотрел на них и сказал, что их двести сорок шесть. Ты бы смогла так быстро посчитать кучу зубочисток на полу?

– Нет. Но при чем тут это?

– Я бы тоже не смог. Мне кажется, это невозможно.

– И что?

– То, что существуют люди с аутизмом и им плевать, что я считаю это невозможным. Они просто могут посчитать кучу зубочисток на полу, и все. Это факт. Даже ученые не понимают, как это работает, но это неважно.

Варя снисходительно усмехнулась:

– У них хотя бы есть доказательство своих способностей.

Меня поразил ее ответ.

– Тебе нужно доказательство? – изумился я. – То есть, если твой друг говорит, что он чувствует себя мужчиной, и просит обращаться к нему в мужском роде, ты говоришь: «Хорошо, только сначала предъяви доказательства»?

– Нет, я так не говорю.

– Ага, ты говоришь по-другому. Наверное, ты сказала: «Что за бред». Или: «Для меня ты всегда будешь девушкой». Или еще какую-нибудь такую чушь, да? Это даже хуже, чем просить доказательств.

– Слушай, вам на каникулы не задают уроки? – Она попыталась от меня избавиться.

– Ему было плохо в те дни.

– В какие?

– Не с кем поговорить.

– Илья.

– Если бы ему было к кому пойти, он бы пошел к друзьям, а не вешаться.

– Что ты такое говоришь?

– То, что ты заслуживаешь.

Она замолчала. И я замолчал. Мне вдруг стало рядом с ней так противно, даже ее книжки показались дурацкими.

Надеюсь, с моим вторым папой ничего не случится, а то не хотел бы я до своего совершеннолетия жить с Варей.

30.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня ходил в гости к бабушке. Вообще-то она живет вместе с дедушкой, но дед так малозаметен на ее фоне, что это забывается. Обычно он не выходит из кухни – сидит там в кресле, смотрит маленький телевизор на столе и курит.

Я с ним редко разговариваю. Пару раз заходил, и он каждый раз спрашивал:

– Хочешь научу тебя рисовать утку, не отрывая руки от листа?

А я каждый раз говорил:

– Хочу.

И он каждый раз показывал мне, как это делать. Я так и не запомнил, потому что мне вообще-то все равно. Просто иногда хотелось с ним о чем-нибудь поговорить.

С бабушкой они, кажется, тоже не общаются, хотя целые дни проводят в одной квартире. Я практически не слышал, чтобы они разговаривали. Представляю, как у них должно быть неуютно в квартире, когда они только вдвоем. Дед всегда на кухне, бабушка – в зале. Каждый смотрит свой телевизор. Они даже едят разное – готовят себе отдельно друг от друга. Ужасный брак. Счастливые семьи вообще существуют? Никогда таких не видел.

Сегодня зашел к бабушке в зал, а она смотрит какой-то церковный канал. Она верующая. Я – нет. Раньше я думал, что Бог есть, но теперь не уверен. Я знаю, что мой умерший папа смотрит на меня с небес, поэтому иногда приходит во снах. Но вряд ли за этим стоит какой-то Бог – на небе просто тусуются мертвые люди, и все. Где им еще тусоваться-то? В общем, все, что я знаю о верующих, я знаю от бабушки – они любят говорить про ад и про извращенцев.

Вот и по телевизору шла какая-то передача про американских детей, которых принуждают менять пол.

– Зачем ты это смотришь? – спросил я. – Это же бред.

– Почему бред? – возмутилась бабушка с такой внутренней обидой, как будто она сама придумала эту передачу. Как будто она ее режиссер.

– Зачем принуждать людей менять пол? В чем смысл? Это же тупо.

– Чтобы человечество вымерло. Они всё для этого делают: эти гомосексуалисты, однополые браки, теперь это…

– А зачем им, чтобы человечество вымерло?

Бабушка растерялась, хотя вопрос логичный – первый, который приходит в голову, когда слышишь эту теорию. Неужели где-то во главе Америки сидит злобная кучка людей, которая просто хочет, чтобы все вокруг вымерли – желательно по всей планете одновременно?

Наконец бабушка сказала:

– Ими руководит дьявол. Это нужно дьяволу.

Вот так вот. Если бы она сказала, что это нужно Гарри Поттеру или Гэндальфу, то смысл бы не поменялся. Сложно что-то возразить, когда доказательным аргументом является фантастический персонаж.

Так что я решил ей подыграть, раз уж ей нравится говорить про сказки:

– А твоим ребенком тоже руководил дьявол?

– Что? – переспросила бабушка таким тоном, что я сразу понял: она знает что.

– Я знаю, что мама на самом деле не мама. Точнее, что ему не нравилось ею быть, что он чувствовал себя не так.

– Это чушь, Илья, – неестественным тоном отвечала бабушка.

– Почему?

– Ее просто довел твой отец.

– Довел до трансгендерности?

– Транс-чего?

– Ты даже не знаешь, что это, но уже решила, что чушь?

– Я знаю, что это извращение и против Бога, мне этого достаточно.

Понятно, что бесполезно о таком спорить, и надо было закончить этот разговор. Но меня уже понесло, и я вспомнил Шпагина.

– А мой лучший друг – гей.

Бабушка удивленно подняла брови:

– Это он тебе сказал?

– Какая разница?

– Если он сам так сказал, то не общайся с ним. До добра точно не доведет.

– Да он лучше вас всех, – отвечал я. – Он, по крайней мере, разговаривает со мной о трансгендерности, а не отвечает, что все это чушь. Он не боится говорить о Дне S. И не называет мое обсессивно-компульсивное расстройство капризностью, брезгливостью и дурью.

Я вспомнил наш разговор с бабушкой в кафе – о микробах и вероятности заражения.

– И знаешь что? – добавил я. – Ты была права, когда говорила, что может случиться все что угодно, кроме невозможного в природе. Но про мужчину, который родит ребенка, ты была не права. С определенной долей вероятности это тоже возможное событие.

Бабушка смотрела на меня таким взглядом, как будто все поняла. А потом вдруг сказала:

– Поверить не могу, что он и тебе внушил всю эту чушь… Это же кошмар, Илья… У тебя промыты мозги.

Я растерялся.

Я сказал ей, что мне нужно срочно пойти домой и покормить хомяка. Быстро обулся и ушел. Плевать, что у меня нет хомяка, и плевать, что она об этом знает.

31.10.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я поругался с бабушкой и Варей. Оказывается, можно дожить до шестидесяти лет, но все равно не стать умным. Раньше я думал, что ум пропорционален возрасту, а теперь понимаю, что это две практически не зависящие друг от друга величины.

Папа сказал, что я тоже не прав. Мол, не всем людям легко принять, что их подруга и дочь на самом деле друг и сын, и что нельзя их за это осуждать. Я бы не осуждал. Но мой второй папа умер. А они лелеют невежество, которое его убило.

Бабушка сегодня приходила – принесла пирожки. На самом деле как бабушка она ничего. Если с ней не разговаривать о трансгендерности, ОКР и суициде, она даже кажется приятным человеком. Я спросил, не трогала ли она пирожки грязными руками, а она обиделась. Сказала, что в девяностых в магазинах были пустые полки, а я едой брезгую. И еще сказала, что это грех.

Вообще, «грех» – это прикольное понятие. Не есть ее пирожки – грех. Чувствовать себя человеком противоположного пола – грех. Убивать людей – грех. Все такое разное, а наказание одно – гореть в аду.

Я спросил у нее, буду ли я гореть в аду из-за пирожков.

Она сказала:

– Может, и будешь. – Потом добавила: – Нужно каяться, и тогда Бог простит твои грехи.

Я представил, как буду каяться, что не ел бабушкины пирожки, и засмеялся.

– Богохульство – тоже грех, – скептически заметила она. – Самый страшный, кстати.

– Страшнее, чем смена пола?

– Что ты зациклился на смене пола? Вбил себе в голову какую-то дурь.

– А неоказание помощи – это грех?

– О чем ты?

– Ну, когда человек был в беде и ты об этом знал, но ничего не сделал. Это грех?

Она тяжело вздохнула:

– Ты опять о своей матери? Мы все пытались ей помочь с этой ее… Ненормальной идеей.

– Как?

– Я говорила ей, что нужно помолиться, поговорить со священниками, что станет легче, но она не слушала меня и ничего не делала. Хорошо, не хотела в церковь, пожалуйста – Варя нашла ей психотерапевта, который от этого лечит. Но тоже нет.

Она была уверена, что действительно помогает, но не понимала, что совершает фатальные ошибки.

– Только твой отец ничего не пытался делать, – закончила она. – Мол, хорошо, делай из себя мужика и живи как хочешь.

Теперь-то я понял, что папа был меньше всех виноват в случившемся. Иногда ничего не делать – это лучшее решение, которое человек может принять.

И, мне кажется, я сказал бабушке самое правильное, что мог:

– Тебе нужно покаяться.

– Чего? – возмутилась она.

– Ты причастна к смерти человека. В этом нужно покаяться.

– Ты с ума сошел?! – Она даже огрела меня полотенцем, в которое была завернута тарелка с пирожками. – Что ты такое несешь?!

– Я просто не хочу, чтобы ты горела в аду.

Она хлопнула меня еще раз.

Теперь я понял, как люди попадают в ад. Они не каются в грехах, потому что не замечают их за собой.

Я ушел на улицу, рядом с бабушкой стало душно.

На первом этаже молодая пара заселялась в квартиру – вокруг крутились соседки-пенсионерки, желающие все про всех знать.

Пара была трогательная. Парень переносил какие-то коробки из грузовой машины, а девушка следила за ним таким взглядом, будто ничего красивее в своей жизни не видела. Хотя парень был самый обычный. И коробки тоже. Но для нее, наверное, нет.

Я заметил, что она беременна, и услышал, как одна из соседок спросила:

– Кого ждете?

– Мы решили не узнавать пол, – ответила девушка.

– А кого сами хотите: мальчика или девочку?

Та рассмеялась:

– Мы хотим ребенка.

Я уже раньше слышал такой ответ. Почти все будущие родители так говорят: «Нам это неважно» или «Главное, чтобы родился здоровым». Никто ведь не планирует сдать ребенка в детский дом только потому, что он родился мальчиком или девочкой. Никому не приходит в голову отказываться из-за этого от детей. Наверное, бабушка, когда была беременна, тоже говорила, что ей неважно. Наверное, они с дедушкой так же смотрели друг на друга, когда им было двадцать лет. А теперь у них только мертвый, непонятый собственными родителями сын и квартира, погруженная в ледяное молчание двух супругов, которые больше не могут друг друга терпеть.

Куда все это делось?

01.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Папа научил меня делать журавликов из бумаги. Нам было скучно, поэтому мы включили какой-то русский сериал и параллельно стали складывать журавликов. Получилось штук сто. Самого красивого я отдал беременной соседке с первого этажа. Мне почему-то захотелось что-то ей оставить, чем-то запомниться, даже если я уеду и больше никогда не вернусь.

Так что я специально подловил ее возле подъезда и протянул ей журавлика:

– Это вам!

Она улыбнулась и сказала, что это очень мило. Больше говорить тут было нечего. Мы начали расходиться – она в подъезд, а я дальше, делая вид, что у меня есть какие-то дела на другой стороне улицы.

Но что-то в этом было неправильно.

Я вернулся к двери и окликнул ее:

– Подождите!

Она остановилась, вопросительно на меня взглянув.

– Никогда не бросайте своего ребенка, – потребовал я.

– У тебя все в порядке?

– Пообещайте.

– Конечно, не брошу, – серьезно ответила девушка.

Мне казалось, что она не понимает меня, что она думает, будто я прошу не сдавать его в приют или не выкидывать в мусорное ведро, если он вдруг доконает их своим плачем. Но я и так знаю, что они не бросят его в буквальном смысле. Я хотел услышать больше.

– Не бросайте его, даже если он будет двоечником, геем, трансгендером, вегетарианцем, неформалом, рокером, дворником – кем угодно.

Девушка спустилась на несколько ступеней ближе ко мне и, наклонившись, почти ласково спросила:

– У тебя точно все в порядке?

– Пообещайте, – настойчиво повторил я.

– Обещаю, – ответила она, глядя мне в глаза.

– И я обещаю.

А потом я сделал самую большую глупость на свете – заплакал. Не знаю почему, но это было совершенно неуместно, ведь мы говорили о важных вещах. Однако ком к горлу подкатил раньше любых мыслей – и все, я заревел.

Я почувствовал, как девушка обняла меня за плечи, и мы вместе сели на ступеньки – прямо в подъезде. Она повторяла мне, что я могу ей рассказать, если что-то случилось. А я, сам не заметив как, начал бессвязно и задыхаясь от плача выкладывать ей все, начиная от Дня S: и как мы ходили в кино, и как потом вернулись домой, и что увидели на кухне, и сколько полиции потом было дома, а закончил свое малопонятное нытье только на вчерашнем дне.

– Вчера разговаривал с бабушкой… А она… Даже ничего не понимает… Не понимает, что она тоже… Все убийцы… Про Бога что-то говорят, а сами убийцы… Папа был прав… Как фашисты… Это он во сне говорил…

А девушка прижимала меня к себе и успокаивающе гладила по волосам. Ничего не отвечала. Я вдруг понял, что впервые плачу из-за Дня S. Так странно.

Меня кто-то пнул в бок. Я сначала не понял кто. Оказывается, что это ее живот – она меня просто так обнимала, что я был к нему прижат.

Говорю:

– У вас там кто-то пинается.

А она говорит:

– Кто бы это ни был, это прекрасно.

Я говорю:

– Да. Это жизнь.

А она говорит:

– Это жизнь. А остальное как-нибудь утрясется.

Я всхлипнул и поднялся на ноги. Сказал:

– Ну, я домой пойду…

Она спросила:

– А ты винишь его в том, что он сделал?

– Нет, – ответил я. – Он сделал все, что мог.

Она кивнула.

Я надеюсь, что у них все будет хорошо. Должно быть хорошо. Они вчера так смотрели друг на друга… Для кого еще создано счастье, если не для них? Они должны быть счастливыми. Должны родить детей и любить их, потому что хоть кто-то на свете должен это делать.

Хоть бы у них получилось.

02.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня попросил папу отвести меня на кладбище – показать, где находится могила умершего отца. Я там до этого дня никогда не был.

Зрелище оказалось странным. Памятник из белого камня, на котором выгравированы имя и годы жизни. Женское имя. Рядом портрет.

Папа сказал:

– Бабушка хотела, чтобы портрет сделали с фотографии десятилетней давности.

– Где еще длинные волосы?

– Да. Я не разрешил.

– Это хорошо.

На памятнике у папы были короткие волосы, грустные глаза и сомкнутые губы без намека на улыбку. Если что-то на этом надгробии и было похоже на правду – то лишь этот портрет.

Папа вытащил из внутреннего кармана куртки черный маркер и предложил:

– Давай кое-что исправим?

А потом, не веря собственным глазам, я смотрел, как он исправляет окончание в имени «Евгения» на мужское – «Евгений». Как зачеркивает букву «а» на конце нашей фамилии и переделывает отчество.

– Вау… – с изумлением выдохнул я. – Нарисуй усы.

– Усы? – удивленно переспросил папа.

– Да. Только не как у кота.

– Вот такие?

– Нет, так как у Гитлера. Сделай больше.

– Может, еще бороду?

– Да, давай еще бороду!

Папа аккуратно, чтобы ничего не испортить и не превратить портрет в как будто бы изрисованный хулиганами, выводил маркером черную бороду. Сначала я боялся, что получится карикатурно, но вышло совсем ничего – не как настоящая, конечно, но все равно здорово. Мне даже показалось, что с этой бородой отец на фотографии начал улыбаться. Совсем чуть-чуть.

Закончив, мы еще с минуту любовались на получившийся результат, а потом папа грустно вздохнул:

– Жаль, что отмоют, наверное.

– А маркер не перманентный?

– В этом мире нет ничего более перманентного, чем невежество твоей бабушки.

Я тоже вздохнул. Он прав.

А вечером Варе позвонила встревоженная бабушка и взволнованно рассказала, что ее подружка была сегодня на кладбище и заметила, что кто-то изрисовал могилу «ее доченьки».

– Представляете, надругались! – кричала она в телефонную трубку так сильно, что даже без громкой связи было слышно по всей квартире.

Варя причитала ей в тон и сочувствовала, а мы с папой старались хихикать потише.

03.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня бабушка наорала на нас с отцом из-за разрисованного памятника – оказывается, охранник запомнил, как мы приходили. Она плакала и кричала, что мы надругались над могилой самого близкого человека, а папа спокойно ответил:

– Это вы над ней надругались.

И от этого ответа бабушка заплакала еще сильнее. И хотя она рыдала почти так же сильно, как в День S, мне ее было совсем не жаль.

В школе говорят, что старших надо уважать, а родных бабушек и дедушек – пуще всех остальных. Но что-то с моими родственниками так не получается. Шпагина знаю за что уважать. И Биби знаю. Хотя они всего лишь шестиклассники. А бабушку за что? За то, что ей дофига лет? Странно это.

Вечером мы уезжали, и бабушка увязалась на перрон вместе с нами. Папа сразу прошел в наше купе, как только прибыл поезд, а я решил немного постоять с бабушкой, да только вместо трогательного прощания получился сплошной гундеж о том, какие мы с папой низкие люди, у которых нет ничего святого.

– Надо было после смерти Жени забрать тебя к себе. Это же кошмар какой-то – в кого ты превращаешься! – нудила бабушка, зачем-то постоянно поправляя мне волосы.

Я взлохмачивал их обратно, она снова поправляла, а я снова взлохмачивал.

– Я, наверное, и сама виновата. Сломала тебе жизнь тем, что позволила этому недоотцу тебя воспитывать.

После этих слов на меня накатила такая злость, которая обычно мне не свойственна. Я ведь довольно спокойный человек и стараюсь никому лишний раз не грубить, но такая хлесткая ярость дала мне в ту минуту силу вступить с ней в перепалку.

– Я не хочу с тобой жить, – резко ответил я. – Мне плевать, что ты о нас думаешь, меня это не волнует. Я бы называл отца отцом, а не матерью, даже если бы жил с тобой, потому что я нормальный человек. И если ты не перестанешь так себя вести, я перестану с тобой общаться.

Бабушка опешила:

– Ты не можешь перестать со мной общаться!

– Почему?

– Потому что я твоя бабушка. Я тебе нужна.

– У кучи людей нет бабушек – и ничего.

– Да что ты такое говоришь?! Разве можно так разбрасываться родственниками?! Кроме меня у тебя только этот горе-папаша и больше никого! – Она зачем-то схватила меня за плечо, но я от нее отпрянул.

Сказал:

– Есть. У меня есть Артем и Биби – они мои друзья.

– Друзья могут уйти.

– Все могут уйти. Мой второй отец тоже ушел. Нужно просто уметь находить новых друзей. Это как дженга.

– Как что?

– Дженга. Такая игра, где строят башню из блоков, а потом убирают эти блоки по одному. Ничего страшного, что блоки убирают, – главное, чтобы башня не рухнула. Так же и с людьми. Но я не стану общаться с тобой, если ты все время будешь пытаться выбить из-под моей башни основание.

Она расплакалась, а я развернулся и поднялся в поезд вслед за папой. Ничего больше на прощание не сказал. Тогда меня кольнула жалость к ней, и я подумал, что, наверное, в чем-то перегнул палку. А еще подумал, что все-таки люблю бабушку, люблю ее пирожки и люблю, когда она ведет себя как нормальный человек. А когда человека любишь – иногда приходится говорить болезненные вещи. Наверное, это как делать болючие уколы своему ребенку, чтобы он не умер.

Когда поезд начал отправление, я смотрел на сгорбленную бабушкину фигуру из окна – она пыталась скрыть слезы и выглядеть непринужденно, но у нее не получалось.

Надеюсь, ее еще можно спасти.

04.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Началась вторая четверть.

Шпагин пришел как после летних каникул – загорелый, даже волосы выцвели. Рассказал, что был в Доминикане. Ничего не знаю о Доминикане, первая ассоциация с игрой в домино, а Шпагин сказал, что был там уже пятый раз.

У Биби новое платье. Белое. До этого она каждый день ходила в одном и том же, а теперь не застиранное, а аккуратное и чистое с большими синими цветами на подоле. Рассказала, что на каникулах усиленно занималась русским языком и теперь гораздо меньше путает родовые окончания.

Лиза Миллер пришла в солнцезащитных очках. Училка по русскому на нее наорала: «Ты че, на дискотеку намылилась?!» Она сняла. У нее сине-зеленые круги под глазами – смотрится жутковато. И сама она какая-то сине-зеленая. Никого за весь день даже не побила.

Данил все еще придурок.

Биби нас со Шпагиным позвала в гости. Сначала меня, но Шпагин стоял рядом, и она вдруг спросила:

– Ты хотеть ко мне в гости?

Я чуть не ответил за него: «Нет». Но Шпагин раньше меня радостно сказал:

– Да!

Я ощутил смесь стыда и неловкости. Шпагин – в гостях у Биби?! Если бы она знала, где он живет, она бы никогда его не позвала. А если бы он знал, где живет она, он бы ни за что не пошел.

Но никто ничего не знал. Кроме меня. А я молчал.

На физре Лиза Миллер упала в обморок. Мы позвали медичку, та сунула ей ватку под нос, а когда Лиза очнулась, наорала за то, что та ничего не ест. Сказала, что у нее сахар упал, вот и все. Потом ушла.

Лиза спросила у учителя:

– Можно я на скамейке посижу?

А он сказал:

– Нет, сейчас будет бег на стометровку.

А Биби сказала:

– Но ей же плохо!

А физрук хмыкнул:

– Кому сейчас хорошо?

А Шпагин сказал:

– Ну и урод…

А я ничего не сказал.

05.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Данил сегодня назвал математичку «престарелой дурой». Он не мог решить задачу у доски, и та причитала, какой он безалаберный и ленивый, а Данил вдруг выдал:

– Заткнись уже, дура престарелая…

Его отправили к директору.

Лиза Миллер все еще зеленая.

В целом в школе царит безрадостная скучно-тоскливая атмосфера, но я чувствую себя хорошо. У меня наконец-то есть друзья, и я стал меньше думать о Дне S. Сегодня утром помыл руки всего четыре раза. Последнее время тренируюсь: после того как поздороваюсь с кем-нибудь за руку, заставляю себя удержаться и не мыть ее хотя бы в течение десяти минут. Через раз получается.

Шпагин меня удивил. Я думал, что квартира Биби вызовет у него культурный шок, но он ходил, трогал всякие вещи и восхищался ими. Ему очень понравилась какая-то тяжеленная деревянная тарелка на кухне, он завороженно разглядывал ароматическую лампу с восточными узорами и нахваливал ковер на стене. Потом Биби показала ему непонятную склизкую фигню, которую назвала «лизун». Она кинула эту гадость в стену, и лизун прилип. У Шпагина это вызвало почти эйфорический восторг, и он кидал лизун об стены, пол и потолок чуть ли не до самого вечера, пока не вернулся с работы папа Биби.

Я его раньше никогда не видел. Он был небольшого роста, в заляпанной одежде и тюбетейке, которую Шпагин тут же назвал «классной». У Шпагина так искренне получалось все это говорить, что я даже запутался: он правда такой впечатлительный или притворяется?

Мама Биби начала греметь посудой на кухне, и я думал, что она накрывает на стол, а она в итоге накрывала на пол – в зале. Бибин папа собирался есть на полу!

– Это такая традиция? – любопытничал Шпагин.

– Да, папа так привык, – отвечала Биби.

– Я тоже хочу!

И они сидели на полу вдвоем – Бибин папа и Шпагин, ели руками жирное мясо и о чем-то болтали. Мне было трудно понять о чем, потому что отец Биби говорил по-русски еще хуже, чем сама Биби, и в своей речи постоянно использовал незнакомые слова, но Шпагин всегда находил, что ему ответить.

Когда мы уходили, он назвал Шпагина настоящим мужиком. А я, который во время их трапезы скромно ужинал макаронами на кухне, не был даже удостоен взгляда.

Ну и ладно.

06.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Шпагин взял у Бибиной мамы рецепт какой-то жирной таджикской еды – сказал, что попросит няню ему это приготовить. Сумасшедший. Мне кажется, чтобы усваивать столько жира, надо родиться таджиком – наверняка у них тела, специально оборудованные под такую еду. Но Шпагин – он Шпагин, а не таджик; не понимаю, зачем ему это есть?

Еще он сказал:

– Приходите завтра ко мне в гости.

Но я постарался перебить его идею:

– Может, лучше ко мне?

– Не, я как раз Дану попросил приготовить обед специально для Биби.

Ну и, конечно, Биби сказала, что с радостью придет.

А мне стало как-то неловко от мысли, что она увидит его дом, похожий на замок из параллельной вселенной. У Шпагина личная няня, полный холодильник дорогущей еды, два бассейна, домашний кинотеатр, свет, включающийся по хлопку, и одна только личная комната размером с три Бибиных квартиры. Как это странно, когда кто-то живет вот так, в то время как отец Биби убивается на стройке, чтобы оплатить аренду их невзрачной однушки. Такие полярные миры. А я между ними – средний во всем. Ни богатый, ни бедный. Ни гей, ни таджик. Обычный. Разве что моя мама – это папа, и вообще он повесился, но в остальном ничего интересного.

07.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня дома у Шпагина случилась дурацкая ситуация, к которой, кажется, сам Артем оказался не готов.

В этот раз, помимо Даны, по дому ходила еще какая-то женщина средних лет – она шумела пылесосом, вытирала пыль. Ну, убиралась, короче. Шпагин, увидев ее в своей комнате, вдруг начал отбирать у нее пылесос и пытаться на пальцах объяснить, что не надо у него убираться, что он сам все сделает.

Сначала я не понял, что такое. Ну, Шпагин богатый – ничего удивительного, что у них дома есть уборщица. Зачем пытаться это скрыть?

Потом пригляделся и прислушался. Понял. Она не говорит по-русски. А когда говорит, то это похоже на язык Биби. У него дома работает таджичка как прислуга.

И когда Шпагин принялся отбирать у нее пылесос, вежливо прося ее сегодня отдохнуть и ничего не делать, она думала, что он на нее злится, начинала как будто оправдываться и совсем походить на служанку.

И все это на глазах у Биби. Ужасно неловко.

Короче, Шпагин был красный со стыда, и я, наверное, тоже – ненавижу такие ситуации. Но Биби что-то спокойно сказала той женщине на их языке, и та ушла, оставив пылесос. Похоже, она просто перевела ей речь Шпагина. И похоже, она нашей неловкости вообще не почувствовала, потому что, когда Артем начал извиняться, Биби не поняла за что.

Она сказала:

– У всех своя работа.

Я подумал: мудро. Но Шпагин стоял какой-то совсем несчастный и, кажется, был с ней не согласен.

– Брось, – поддержал я Биби. – Твои родители ведь тоже работают, чтобы так жить. Все нормально.

Артем совсем по-взрослому вздохнул:

– У них вещизм.

– Что? – переспросила Биби.

– Что? – переспросил я тоже, решив, что такое не стыдно не знать.

Но он не ответил. Точнее ответил, но совсем не то. Сказал:

– Я никогда не смотрел телик в гостиной на третьем этаже. Он всегда там был, причем каждые два года новый. Но я никогда не смотрел.

А Биби ответила:

– Давайте посмотрим.

Мне показалось, что это какой-то неправильный ответ, не то, что хочет услышать Артем. Но тот кивнул:

– Давайте.

И мы пошли на третий этаж, смотреть его огромный телик, занимающий половину стены. Биби радовалась и говорила, что это даже круче, чем в настоящем кинотеатре, а Шпагин отвечал, что она может хоть каждый день приходить и смотреть. Или приходить просто так. Мне показалось, что, если бы он мог, он бы даже предложил ей переехать.

08.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Вчера, вернувшись домой, вспомнил, что у меня все еще лежат деньги Шпагина, которые он платил мне за то, чтобы я с ним сидел за одной партой. Я даже забыл про них, точно так же как пытался забыть о том, что вообще вынуждал Артема на такие унизительные поступки.

Деньги я взял с собой в школу. После уроков напросился в гости к Биби. Специально. Пока никто не видел, положил их в коридоре на тумбочку, рядом со статуэткой в виде русалки.

Не знаю, правильно ли это было. Но если бы предложил прямо – они бы не взяли, к тому же начали бы спрашивать, где их взял я – а это совсем неприятная история. А так, когда заметят, что им еще останется, кроме как оставить их у себя? Вряд ли они подумают, что я, обычный мальчик с небогатым отцом-одиночкой, случайно выронил у них дома десять тысяч.

В общем, надеюсь, им пригодятся эти деньги, потому что я больше не хочу о них думать.

09.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Папа сегодня позвал меня в кино. Сказал, что я могу выбрать любой фильм, и я выбрал какой-то кровавый ужастик с рейтингом 18+. Обычно папа против того, чтобы я смотрел такие фильмы, но в этот раз не просто позволил, но и высидел рядом со мной весь сеанс.

Было подозрительно. Я сразу понял, что он хочет попросить меня о чем-то серьезном. Ну, о чем-то помасштабней, чем убраться в комнате или помыть посуду.

И когда мы шли домой, он сказал:

– Слушай, нас с тобой позвали в гости на следующей неделе.

– Нас с тобой? Тебя и меня? – удивился я.

– Ага.

– Кто?

– Одна девушка.

– Одна девушка?

– Одна девушка.

– Мы пойдем в гости к одной девушке?

– Именно так.

– К одной девушке?

– К одной девушке.

– К девушке?

– Может, хватит это повторять?

– Я повторяю, потому что надеюсь, что ты скажешь мне что-то кроме того, что она девушка, – заметил я.

Папа вздохнул и монотонно заговорил:

– Ее зовут Вера, она работает в юридической фирме, ей тридцать четыре года, у нее светло-русые волосы и голубые глаза…

– Что-то я не услышал причин идти к ней в гости, – перебил я.

Папа молчал. Я смотрел на него не мигая, пытаясь выразить тем самым свое нетерпение. Неужели так сложно взрослому человеку признаться, что ему нравится девушка?

Я решил ему помочь:

– Она твоя подружка?

– В нашем возрасте это звучит странновато, но смысл верный.

– То есть она тебе нравится?

– Ну, вроде как.

– А как ты это понял?

– Что?

– Что она тебе нравится.

Папа пожал плечами:

– Не знаю. Просто почувствовал.

– Почувствовал что?

– Что она мне нравится.

– И понял, что хочешь, чтобы она стала твоей подружкой?

– Типа того.

Я покачал головой.

– Ничего не понял.

Папа то ли нервничал, то ли раздражался:

– А что ты пытаешься понять?

– Пытаюсь понять, как понять, что тебе кто-то нравится как подружка!

– И зачем тебе это?

– Я не могу разобраться, хочу ли, чтобы Биби стала моей подружкой, или это не то.

Отец с облегчением выдохнул:

– Так ты о себе, что ли?

– Ну да.

– То есть ты не против?

– Не против чего?

– Если я буду с кем-то встречаться.

– А почему я могу быть против?

– Ну… Дети иногда ревнуют.

– Ревнуют? – Я привык слышать это слово только в контексте любовных отношений.

– Ага.

– Но ты же не будешь ходить в кино с каким-то другим сыном?

– Вообще-то у нее есть сын, но я пока не планирую ходить с ним в кино.

– Ну, если вдруг запланируешь – тогда и поговорим.

Папа кивнул:

– Отлично.

Я тоже кивнул:

– Отлично.

Странный он. Как я вообще могу быть против? Он одинок, и это не делает его счастливым. К тому же однажды он уже лоханулся, случайно заключив брак с мужчиной, но думая, что это женщина, – совершенно досадная история.

Короче, я согласился пойти с ним в гости к этой девушке при условии, что он заранее предупредит ее, что я сумасшедший и буду есть только макароны из пластиковой тарелки.

10.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня мне снился умерший папа. Мы опять были на том пляже, не спеша гуляли вдоль берега, и на нас время от времени опрокидывались волны – я чувствовал их, как наяву. Папа сказал, что мы сделали ему классную бороду. С тех пор как я узнал, что он мужчина, мы стали гораздо лучше общаться во снах.

Я спросил, смотрит ли он на нас с небес, а он ответил:

– Мне что, делать больше нечего?

Я как-то расстроился и решил больше ничего не спрашивать о жизни после смерти. Вместо этого рассказал, что собираюсь с папой идти в гости к его подружке.

– Тебе придется там есть?

– Да, но я попросил, чтобы мне сварили макароны.

– И подали в пластиковой тарелке?

– Ага.

– Она решит, что ты чокнутый.

– Но я же чокнутый.

– И то верно. Лучше ей знать сразу.

– Ага.

– Уточни, не планирует ли она менять пол. Такое тоже лучше сразу знать.

– Хорошо… – Я спохватился: – А что, если она не захочет встречаться с папой, потому что его сын не в себе?

– А кто в себе? – многозначительно спросил отец и положил руку мне на плечо.

До этого момента все было хорошо и спокойно. Но его рука вдруг стала очень тяжелой, он резко повернул меня лицом к морю, и я увидел барахтающихся Лизу и Данила, которых совершенно точно не было раньше.

– Видишь, – произнес папа. – Они все еще тонут…

Я не мог сдвинуться с места, тело налилось свинцом. Мне хотелось уйти, сбежать, проснуться. Но ничего не получалось.

А папа добавил:

– Наверное, утонут. Как я.

Я вцепился в него и закричал:

– О чем ты говоришь?! Ты же не утонул! Ты повесился! Ты не утонул!

И тогда сон закончился. Я проснулся и резко сел в кровати. Сердито вздохнул. Снова Лиза и Данил испортили разговор с папой.

11.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня после уроков целый час ждал Артема – мы договорились пойти погулять, а он сказал, что на минуточку зайдет к нашему школьному психологу. В итоге минуточка превратилась в час. Я сидел в коридоре и от скуки считал черточки на линолеуме – получилось восемьсот девятнадцать. Когда Артем вышел, я был злой как черт, а он даже не понял почему. Конечно, это же не ему пришлось заниматься такой ерундой – сам бы он перестал считать эти дурацкие черточки уже после двадцати. А я почему-то не могу. Мне всё надо посчитать и упорядочить.

– О чем вообще можно так долго говорить? – раздраженно спрашивал я.

Мы в этот момент уже шли по школьному двору. Погода стояла противная, шел снег с дождем, и от этого я становился еще злее.

– Сам бы сходил, заодно узнаешь, – отвечал Артем.

– У меня нет проблем.

– Очень смешно.

– Эй, я вообще-то серьезно, – возмутился я.

Шпагин многозначительно молчал, как бы намекая: «Ага, не заливай». Я выдохнул:

– Хорошо, а какие у тебя проблемы, например?

– Разные.

– Ну, о чем ты сейчас с ним говорил?

– Об отце.

– А что с твоим отцом?

Я как-то не думал, что у Шпагина могут быть какие-то проблемы с родителями. Их ведь вообще не бывает дома! Они даже не должны успевать ссориться, как мы с папой. Вот мы почти каждый день переругиваемся из-за какой-нибудь ерунды: кто будет мыть посуду, почему я не повесил школьные брюки в шкаф, ну и все такое… А о чем можно ругаться с богатыми родителями? Посуду моет посудомоечная машина, а вещи убирают служанки или как они там называются… Короче, беспроблемная должна быть жизнь.

Артем сказал:

– У нас конфликт после того, как он узнал… Ну, про того парня из седьмого класса.

Точно. Родителям может быть не все равно, что ты гей. Даже если вы богаты.

– Что он тогда сказал? – спросил я.

Артем пожал плечами.

– Да ничего такого поначалу. Что-то типа: «Ничего, через пару лет возьму тебя с собой в сауну с „девочками“, там это быстро лечится».

– А ты что ответил?

– Я спросил: «Ты что, проверил на себе?»

Я засмеялся, потому что это правда было смешно. Но Шпагин только криво улыбнулся.

– С тех пор у нас и конфликт, – заключил он.

Я не знал, что сказать, поэтому сказал то, что принято:

– Ничего, может, все еще наладится…

– Да мне все равно.

– Почему?

– Я не хочу с ним общаться, понимаешь? Не хочу общаться с дураками. Это вредно.

– Может, не такой уж он и дурак. Он же богатый, – заметил я.

– И что? Думаешь, он купил себе на эти деньги мозги?

Вообще-то я имел в виду, что без мозгов столько денег не заработать, но на самом деле в этом я не уверен.

Мы какое-то время шли молча. Я пытался понять, почему некоторые родители так расстраиваются, если их сын – гей. Ну, или дочь – лесбиянка. Представлял, что я уже взрослый, у меня есть такой сын, как Шпагин, и я узнаю, что он целовался с мальчиком, – что я буду делать? Наверное, ничего. Я пытался представить, что ненавижу геев, чтобы понять таких родителей, но у меня плохо получалось понять эту ненависть, и я снова не находил ответов. Может, они думают, что у них не будет внуков? Но это странно. У них в любом случае может их не быть. Дети ведь не обязаны рожать родителям внуков – они же не заключали никакого договора. Но бывают еще верующие. Они, наверное, боятся, что их дети попадут в ад. Ничего не знаю про ад, но мой папа туда не попал. Разве что только в том случае, если для него ад – это постоянно приходить в мои сны и общаться со мной. Надеюсь, что нет.

12.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня на перемене рассказал Шпагину, что скоро познакомлюсь с подружкой своего отца. Артем спросил:

– Он снова решил жениться?

– Не знаю, – ответил я. – Вообще-то он не хотел. Он говорил, что уже знает, что там почем.

– Хорошо будет, если женится.

Я удивился:

– Почему?

Не то чтобы я был против. Но, как уже стало понятно, для того чтобы растить детей и готовить еду, жена не обязательна; так что произойдет хорошего, если она появится?

Артем сказал:

– Просто плохо, когда человек один. Если он упадет, ему никто не поможет подняться. Это недоброе дело и суета сует.

Я, нахмурившись, посмотрел на него вопросительно: мол, ты чего так странно разговариваешь?

Шпагин пояснил:

– Это из Библии. Книга Екклесиаста.

Я аж присвистнул от неожиданности!

– Чего-чего? Ты Библию читал?

– Ну, кое-что читал, – скромно ответил Артем.

– Зачем?

– Это интересно.

Не знаю, кому вообще в здравом уме такое может быть интересно. Я видел Библию – она стоит дома у моей бабушки. Огромная, толщиной как бетонный блок. Я бы такое даже за деньги читать не стал – мне слабо. А тут Шпагин добровольно – интересно ему, видите ли.

– Ты что, в Бога веришь? – спросил я немного грубовато.

– Верю.

Я хмыкнул:

– М-да…

Артем, кажется, обиделся:

– Что «м-да»?

– Да просто странно, как это в тебе уживается.

– О чем ты?

– Он же типа против геев.

Шпагин, немного помолчав, ответил:

– Если Бог против меня, то пусть мне это лично скажет.

Он меня этим своим ответом как к месту пригвоздил. Мне сразу стало стыдно, как будто это я против геев, а не Бог. Даже захотелось извиниться, но Артем продолжил:

– Бог не может быть против любви, потому что он и есть любовь. И он не может быть против тех, кого сам создал. А Библию я читаю не потому, что согласен с ней, а потому, что это культурное наследие, которое повлияло на весь мир. Понимаешь?

Он посмотрел на меня своими взрослыми глазами, а я опять почувствовал себя самым глупым. Рядом со Шпагиным со мной такое постоянно.

Я сказал:

– Понимаю.

Удивительно, конечно. Моя бабушка верит в Бога совсем по-другому: ругается грубыми словами на папу, на Шпагина, даже на Биби, прикрываясь при этом религией. И в телевизоре, я видел, тоже так делают. Кричат, что геев надо лечить, или ограждать от общества, или, что самое худшее, убивать. Не понимаю, как таким людям Бог поперек горла не встает?

13.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я сходил с папой на обед к его подружке.

Это просто жесть.

Мы так и не поели.

Но вообще-то все нормально начиналось. Мы оба вырядились как какие-то модные щеголи, сочетающие пиджаки с джинсами и кроссовками, причесались и, в полной готовности предстать перед папиной подружкой, как порядочные отец и сын, пошли к ней в гости.

Она жила совсем недалеко – мы дошли пешком меньше чем за двадцать минут. По дороге я старался выведать самое важное:

– Она знает про отца?

– Что именно? Что он трансгендер или что он…

– День S, – перебил я, прежде чем он скажет слово «повесился», которое я совершенно не хотел слышать. – Но вообще я имею в виду и то и другое.

Папа кивнул:

– Она все знает.

– Ого… И что сказала?

– Спросила, переживаю ли я.

– А ты переживаешь?

– Почти пришли, – ответил он, вытаскивая телефон из кармана и сверяя номера домов с гугл-картами.

Вот так всегда.

Она живет на третьем этаже в обычной пятиэтажке, у нее трехкомнатная квартира, в которой очень мало мебели и белые стены (кажется, это называется «минимализм»). Сама Вера такая же, как и описывал ее папа, – тоже вся светлая, почти сливающаяся с остальным фоном. Она встретила нас с улыбкой и первое, что спросила, – как меня зовут.

– Илья.

– Отлично, Илья! – как-то неестественно весело сказала она. – Это комната Дани, он, наверное, в компьютер играет и не слышит, что вы пришли. Можешь поиграть с ним, пока я накрываю на стол.

За какой дверью находится комната Дани, можно было и не указывать. Все двери как двери, и только на одной табличка: «Не влезай – убьет».

Предчувствуя неприятности, я прошел к ней и из вежливости постучал. Меня, естественно, никто не услышал. Тогда я осторожно приоткрыл дверь и прошел в комнату – с этой минуты и начался кошмар.

Даня – это Данил. Мой кривозубый одноклассник-придурок, который увел у меня Лизу Миллер и водится с каким-то братом-наркоманом, про коего отцу почему-то заранее не сообщили.

Он играл в компьютер, но, увидев меня, замер в кресле, смешно открыв рот. Его, кажется, кто-то убил в игре, пока он так на меня пялился. Похоже, для него это тоже оказалось неожиданностью.

Он медленно встал из-за стола, не сводя с меня взгляда. Я тоже на него смотрел. Все это было как-то не по-доброму, в воздухе витало неясное напряжение.

Данил сказал первым:

– Лучше проваливайте отсюда.

Тут надо отметить, что Данил выше меня на голову. Он привык быть хулиганом и школьным дебоширом, так что в физической силе и готовности драться я ему явно уступаю и не могу ответить даже с долей той агрессии, с какой он на меня нападает.

Поэтому я очень вяло, а от этого и очень беспомощно спросил:

– Почему?

– Потому что мне не нужны ни папочка, ни брат, тем более такой тупой, как ты.

Тут я вспомнил, что какой-то брат у него уже есть, но ничего ни в комнате, ни в квартире не выдавало его присутствия. В тот момент спрашивать об этом было неуместно, поэтому я просто ответил:

– Я не тупой.

– Мне плевать, какой ты, просто иди к черту! – сорвался Данил. – И забирай своего отца! А иначе я тебя убью, понял?

Папа просил меня быть вежливым и попытаться найти с сыном Веры общий язык, поэтому я выдавил из себя улыбку:

– Да брось, лучше давай чем-нибудь займемся или поболтаем. У тебя есть книги? Покажи, что ты чита…

Я не договорил, потому что получил в нос – Данил ничуть не пожалел силы для этого удара. У меня онемело лицо и сами по себе заслезились глаза, а из носа закапала кровь. Наверное, резко менять тему разговора – это не мое.

Но, стараясь оставаться спокойным, я сказал:

– Слушай, я все равно ничего не могу сделать. Не могу увести отсюда отца, потому что это его выбор, а не мой…

– Закрой рот!

– …я могу уйти сам, но для тебя от этого мало что изменится, потому что твоя мама нравится моему отцу, может, они даже любят друг друга…

– Заткнись! – вдруг заорал мне Данил прямо в лицо. – Мама любит только меня!

От крика у него вспухли вены на шее и лбу – я даже испугался. Он напоминал по-настоящему невменяемого человека. А то, что в следующий миг он набросился на меня, только лишний раз подтвердило мои опасения.

Он кинулся на меня с такой силой, что я упал и больно-пребольно ударился левой рукой об двадцатикилограммовую гантель, которая лежала прямо поперек комнаты – видимо, специально, чтобы об нее убиться. Я почувствовал, как рука немеет, и решил, что имею право заплакать. Ну а сколько можно? Я мог бы не плакать – не так уж и больно, но у меня уже не оставалось никакого оружия против Данила, поэтому я громко заныл, чтобы к нам наконец-то пришли взрослые.

И они пришли в ту же минуту, быстро сообразив, что случилось. Вера начала ругать Данила за «выходки», между делом предлагая помощь. Это звучало примерно так:

– Сколько можно, в тебе что, совсем ничего человеческого?!. Я могу отвезти его в больницу… – А потом снова: – Ты зачем на людей кидаешься, как звереныш?.. У меня есть машина, я поведу.

И вместо свидания с обедом и макаронами из пластиковой тарелки мы все вчетвером ехали в небольшом «фольксвагене-жуке», а Вера водила при этом так, что я чуть не поверил в Бога: гнала на запредельной скорости и обгоняла машины по встречке. А потом легкомысленно хихикала:

– Ну, у нас же экстренная ситуация!

Можно подумать, что от ушиба руки умирают.

Такой стиль вождения ничуть не мешал Вере вести воспитательные беседы с сыном.

– Извини, что наорала на тебя, просто ты меня разозлил, – говорила она ему. – Я хочу тебе напомнить, что мы не действуем агрессивными методами, когда нам что-то не нравится. Ты помнишь?

– Помню, – бурчал под нос Данил.

– Когда нас что-то не устраивает, лучше говорить о том, что мы чувствуем. Например: «Я чувствую злость» или «Я чувствую ревность». Понимаешь?

– Понимаю.

В общем, она говорила очень странно и все время во множественном числе, будто они с Данилом – единый организм. У меня не было сил удивляться их диалогу, потому что мы три раза чуть не попали в аварию. Я просто надеялся, что нас наконец-таки остановит полиция и у Веры отберут права.

Но ничего такого не случилось. Мы доехали до больницы, где пришлось отсидеть несколько очередей, и все это время Вера не переставала воспитывать Данила:

– Похоже, тебе показалось, что происходит что-то несправедливое. Это нормально, ведь ты сейчас в подростковом возрасте, а в этот период многое кажется таким – это протест, идущий из твоего сердца. На самом деле твои чувства уместны, так как любая форма несправедливости в обществе уничтожает доверие человека. Но необходимо подумать, действительно ли к тебе были несправедливы…

И так два часа. Мне тоже пришлось выслушать этот монолог от начала и до конца, поэтому я был несказанно рад врачу, сообщившему всего несколько слов:

– Трещина. Гипс на пару недель.

Когда все закончилось, мы уже так устали, что обед пришлось отложить. Хотя я был бы рад вообще его отменить. Мне совершенно не понравилось у них дома: если бы можно было написать отзыв на подружку своего отца, я бы поставил ей одну звездочку и расписал, как ее сынок чуть меня не убил.

14.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня в школе мы с Данилом делали вид, что ничего не было. Я пришел с гипсом и врал всем, что упал. Даже Артему и Биби пока не хочу говорить правду: если знают двое – считай, знает вся школа. А мне не хочется, чтобы все знали, что мой папа встречается с ненормальной мамашей Данила, который чуть не сломал мне руку в истерическом порыве.

Дома я с возмущением спрашивал у папы, почему он не сказал мне заранее, что это мать моего одноклассника.

– Хотел сделать сюрприз, – отвечал он.

– Спасибо, сделал! – С этими словами я многозначительно указал на свою руку.

– Я не знал, что вы не ладите. Думал, будете рады. Все лучше, чем совсем незнакомые.

– Ага, вот только он сказал, что убьет меня, а потом глаза вынет ложечкой и съест!

– Прямо так и сказал?

– Примерно!

В общем, вторая попытка пообедать вместе запланирована на выходные. Ну, ничего, у меня всего две руки – придет время, когда Данилу просто нечего будет мне сломать.

15.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня говорил с Лизой Миллер про суицид.

Она пришла в школу в толстовке с изображением Честера Беннингтона – это солист группы Linkin Park. Это мне Лиза рассказала. У нас в школе нельзя носить одежду с принтами, поэтому к ней опять придрались и сказали эту дурацкую фразу про «не на дискотеке», а она почему-то ответила:

– Это Честер Беннингтон, и он повесился.

Как будто в школьном уставе есть примечание: «Нельзя носить одежду с рисунками, за исключением тех случаев, когда они изображают человека, который повесился».

Лизино поведение подняло целую бурю в учительском коллективе – только ленивый, придя сегодня вести урок, не высказался о ценностях взрослеющего поколения и о его «кумирах-идиотах».

Училка по русскому даже сказала:

– И за что вы их любите? За то, что они принимают наркотики, пьют и кончают с собой?

А я сразу представил толпу фанатов с плакатами: «Люблю тебя за то, что ты алкаш и наркоман».

На перемене я спросил у Лизы, почему она все-таки решила прийти в такой толстовке. Она сказала, что недавно впервые послушала Linkin Park и что ей очень понравилось. И добавила:

– Когда я услышала его песни, мне показалось, что он поет обо мне.

Я не слышал раньше песен этой группы, но обычно, когда перевожу песни с английского на русский, по смыслу получается что-то типа: «Я постирал свои штаны, о-о-о, я так люблю тебя, детка, мне пора». На секунду мне даже стало смешно, что, возможно, Лиза находит в таких текстах себя, но потом я вспомнил, что все-таки речь идет о песнях человека, который повесился, а значит, они могли быть совсем другими. От этого мне сделалось не по себе.

– А о чем он поет? – все-таки спросил я.

– О боли.

– Тебе больно?

– Да.

– Почему?

– Потому что жизнь – дерьмо.

– И ты бы тоже хотела повеситься?

Она задумалась:

– Не знаю… Может быть.

Я не знал, что сказать. Попросить: «Не надо»? Как будто это на что-то повлияет…

– А почему жизнь – дерьмо?

– Потому что мир – дерьмо.

– А мир почему?

– А ты сам не видишь? – фыркнула Лиза.

Я честно подумал над тем, что вижу. И даже согласился:

– Отчасти вижу. Мир полон национальных, сексуальных и гендерных предрассудков, из-за которых огромная часть человечества угнетается и не может чувствовать себя свободно. Но… Ты же не из-за этого хочешь повеситься?

Лиза посмотрела на меня так, будто я сказал полную чушь. Ответила:

– У меня депрессия.

И резко отошла в сторону, давая понять, что больше не хочет со мной разговаривать.

Ну вот.

Лиза Миллер уже под водой, но не сможет надолго задержать дыхание. Что мне делать?

Что мне делать, папа?

16.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Вчера вечером я читал научные статьи про депрессию, а ночью мне приснился умерший папа. Я вспомнил, что у него тоже была депрессия, и на всякий случай решил спросить об этом и его.

А он ответил прямо как Лиза:

– Да просто мир – дерьмо.

– Но ведь каждый вкладывает в это что-то свое. Что дерьмового было в твоем мире?

– Ну, начнем с того, что я был мужчиной, который не просто выглядел как женщина, но еще и родил ребенка.

– Значит, я – часть дерьма?

– Тогда мне казалось, что да. Я был к этому не готов.

– А сейчас тебе так не кажется?

Папа потрепал меня по волосам:

– Конечно нет! После того как я умер, ты оказался приятным собеседником.

Я улыбнулся.

– Спасибо. Ты тоже.

– Но знаешь, – сказал папа уже серьезней, – все складывается из мелочей. Сначала ты думаешь, что можно выйти замуж и никому не сказать, что чувствуешь себя мужчиной, – ну, мало ли, может, потом пройдет. Потом думаешь, что можешь родить ребенка – вдруг именно это раскроет в тебе женщину? Потом позволяешь быту затянуть тебя, и вот уже каждый твой день похож на предыдущий, а жизнь даже не похожа на жизнь, ведь ты всегда видел ее другой, а изменить уже ничего невозможно…

– Возможно, – перебил я. – Всегда возможно!

– Да, – согласился отец. – Это правильно, но, чтобы так думать, надо быть здоровым, а когда в тридцать лет обнаруживаешь себя в бесконечном дне сурка с мужем, сыном и ненормальной мамашей – к этому моменту ты уже в такой глубокой депрессии, что сознание начинает тебя обманывать. Кажется, что выхода нет, и в конце концов ты берешь веревку и вешаешься на люстре.

Я молчал, потому что не знал, что сказать, кроме: «Блин, жалко». Короче, у меня даже во снах всегда плохо с проявлением сочувствия.

– Если рассматривать каждую проблему по отдельности, они кажутся не такими уж и страшными, – произнес папа. – Но когда они идут друг за другом, то скатываются в один большой ком, и ты уже не понимаешь, где начало одной и конец другой. Ничего не получается распутать.

– И что же делать? – спросил я.

– Надо попросить кого-нибудь помочь.

– А если человек не просит о помощи?

– Как, по-твоему, выглядят просьбы о помощи? «Помоги мне, пожалуйста»?

– Ну а как еще?

– Иногда просьбы о помощи выглядят как толстовка с Честером Беннингтоном.

– И что делать? – снова спросил я.

– Я уже говорил: не можешь помочь сам – позови кого-нибудь.

– Кого? Я уже позвал тебя!

Папа засмеялся:

– Ты что? Я же призрак! Забыл?

И он снова, как в одном из прошлых снов, продемонстрировал, как пропускает сквозь меня руку.

В этот момент я открыл глаза. На самом деле классный был сон – мы с папой даже при его жизни так много не разговаривали.

Но все же я так и не понял, что мне делать.

17.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня мы опять ходили к Данилу домой. Начну с главного: мне ничего не сломали.

Вера встретила нас с той же улыбкой, что и в прошлый раз, поцеловала папу (фу), а мне сказала:

– Проходи в зал, Игорь.

– Илья, – поправил я.

– Ой, извини, пожалуйста!

В этот раз меня не оставили Данилу на растерзание. В зале посреди комнаты был накрыт стол, и Данил уже сидел за ним. Когда я вошел, он даже не удостоил меня взглядом. Смотрел на все, кроме меня. Я не знал, что сказать и можно ли просто молча сесть рядом.

Когда минуту спустя следом вошли взрослые, мне наконец-то велели садиться. И еще Вера сказала:

– Ешь все, что захочешь!

Я сел напротив Данила и внимательно оглядел угощения. Тут были не только салаты, но и какие-то непонятные блюда, красиво сервированные, как в ресторане, ни один ингредиент которых я не мог угадать по внешнему виду.

Тогда я напомнил:

– Я буду макароны.

Она кивнула:

– Да-да, я сварила макароны!

– Из одноразовой посуды.

Данил непонятно ухмыльнулся, и я решил, что он просто смеется над тем, что я странный, но, видимо, это было предвкушение дальнейшей сцены. Потому что Вера ответила мне:

– Боюсь, это невозможно.

– Почему? – удивился я.

– Одноразовую посуду делают из пластика, который наносит непоправимый вред окружающему миру.

– Можно найти такую посуду не из пластика.

– Это все равно нерационально.

– Понятно, – буркнул я.

Папа, стараясь разрядить обстановку, мягко предложил мне:

– Думаю, ты можешь взять обычную тарелку и помыть ее сам, так, как считаешь нужным.

Вера тоже закивала:

– Да, конечно, можешь пройти на кухню.

Я был недоволен тем, как все складывается, но покорно поднялся и пошел за тарелкой, потому что не хотел испортить и эту встречу тоже. В конце концов, папе это, видимо, важно.

Возле раковины стояло незнакомое мне моющее средство – оно было без этикетки. Я вернулся с ним в зал и спросил, правильно ли понимаю, что мыть нужно этим.

Вера сказала:

– Да. Это эко-гель на основе растительных компонентов, я сама его сделала.

Эта новость меня ошарашила. Сама! Что она вообще могла сделать сама?! Она что, великий химик?! Она даже машину водить не умеет, а тут решила сама делать моющие средства!

Поставив гель на место, я вернулся в зал без тарелки.

– В чем дело? – спросил папа.

– Я не доверяю этому средству, – негромко ответил я и едва не добавил: «А еще Вере, ее сыну и всей этой затее».

– Что за капризы?

– Все нормально. Я не голоден.

Я правда не хотел капризничать и все портить. Мне было неловко, что сложилась такая ситуация, но согласиться на ее тарелки, вымытые самодельным гелем, я не мог.

Чтобы показать, что действительно не специально иду на принцип, я сделал как можно более непринужденное и приветливое выражение лица. Вера попыталась скормить мне какое-то зеленое блюдо из овощей со странным названием, сказав, что это любимая еда Данила, а я вежливо отказался, добавив:

– Правда? Я не знал, что Данил такое любит. Думал, что его любимая еда – чикенбургеры в «Макдоналдсе». – С этими словами я широко улыбнулся, но Данил не ответил мне тем же.

Он, напротив, помрачнел и даже выронил вилку из рук. Я не понял, что сказал не так, потому что сказал правду – он часто упоминал об этом в классе.

– Чикенбургеры в «Макдоналдсе»? – переспросила Вера уже у сына.

– Они веганские, – одними губами ответил Данил.

– Веганские чикенбургеры, которые делают из курицы?

И тут я подумал: интересную подружку откопал себе папа!

– Мам, да хватит! – раздраженно сказал Данил. – Ты не можешь запретить мне есть мясо.

Помолчав, Вера кивнула и скорбным голосом заметила:

– Ты прав. Но ты меня разочаровал.

– Почему?

– Я думала, ты против жестокости.

– Против, – ответил Данил, и мне стало смешно. Как раз рука в гипсе заныла.

– Если ты против, ты не должен есть мясо, потому что жизнь любого существа священна и ничем не оправданное убийство невинных созданий является крайней степенью жестокости. Та курица, которую ты съел, была выращена специально для того, чтобы из нее сделали котлету, а значит, родилась обреченной на жалкое, мучительное существование. Ее пичкали гормонами, откармливали искусственной пищей и, даже не дав понять, что такое жизнь, отправили на смерть. Оглушили молотом, затем подвесили за лапы на транспортер, а потом, еще живой, перерезали глотку. А все ради того, чтобы ты пошел в «Макдоналдс» и съел свой чикенбургер. Я думала, что ты не хочешь этому потворствовать.

– Не хочу, – только и ответил Данил тоном, по которому было сразу понятно, что вообще-то ему все равно.

Я же, выслушав эту тираду, ужасающую красочным описанием страданий одной курицы, с сомнением покосился на папу. Думаю, ему нравятся странные люди.

Обращаясь уже к папе, Вера пожаловалась:

– Не понимаю, что с ним происходит в последнее время. Он всегда был таким добрым мальчиком.

Данил тем временем закатил глаза, демонстрируя все свое недовольство сложившимся разговором.

– Может, переходный возраст, – предположил мой отец.

– Или тот старший брат, – сказал я.

Тогда взрослые удивленно на меня уставились:

– Какой старший брат?

По взгляду Данила, в котором легко читалось: «Я тебя убью», мне стало понятно, что я опять говорю что-то не то. И, чтобы выкрутиться и никого не подставить, я заблеял неуверенно:

– Ну, тот… Который следит за нами… Это такое выражение…

– Из Оруэлла? – уточнил папа.

– Наверное. – Я пожал плечами, потому что всего лишь натыкался на эту фразу в интернете.

Но Вере мое объяснение убедительным не показалось, и она повернулась к Данилу:

– Что за старший брат?

– Откуда я знаю, несет че-то свое…

– Ты опять связался с той компанией?

– Нет…

– Опять на побегушках у этих наркоманов?

– Нет…

И тогда я сказал:

– Да.

Вера посмотрела на меня. Я продолжил уверенней:

– Да. Там точно замешаны наркоманы.

– Ну, все понятно, – опять скорбно произнесла Вера. – Завтра пойдешь сдавать тест на наркотики.

За столом повисло напряженное молчание. А я думал: раз уж я накалил обстановку, может, попытаться ее разрядить?

Но Вера заговорила первая. Чуть не плача, она начала рассказывать, как все всегда делала для Данила, даже получила второе высшее образование психолога, чтобы лучше разбираться в детях, как она старается все делать правильно, как отказалась от мяса, чтобы научить сына ценности жизни всех живых существ, а получается все наоборот…

И даже спросила моего отца:

– Вот что ты делал, что у тебя вырос такой славный ребенок?

Папа забавно пожал плечами. А я сказал:

– Он подарил мне книгу про подростка с проблемами в психике, влюбленного в старшеклассницу, сводный брат которой гей, и все вместе они любят шоу, где мужчины переодеваются в женскую одежду.

Молчание стало еще напряженней. Вера только сказала:

– О.

Я даже почувствовал к ней жалость. Но, как бы то ни было, кажется, я позвал взрослых на помощь Данилу. Не знаю, способна ли Вера оказать ему помощь, но, если у них с папой что-нибудь сложится, на этом поле битвы она будет не одна. Хотя она, конечно, странная. Не знаю, хочу ли я жить рядом с таким человеком и ругаться из-за пластиковых тарелок.

Зато благодаря этой встрече я, кажется, понял, кто сможет помочь Лизе Миллер.

18.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Всю ночь я думал над странной ситуацией в семье Данила. По-моему, у него хорошая мама. Во всяком случае, она пытается такой быть: у них дома все полки заставлены психологической литературой о воспитании детей, и она действительно старается следовать тому, что читает. Послушать вот даже, как странно она общается с сыном – спокойно и проговаривая эмоции, а не выплескивая их. Когда я чем-то раздражал своего умершего отца, он не говорил мне: «Ты меня разочаровал». Он говорил что-то типа: «Ты задолбал меня, че ты мне нервы треплешь, иди отсюда». Обидно было, конечно, но я, по крайней мере, никогда не ломал руки другим детям.

Все эти раздумья натолкнули меня на мысли о другом психологе – школьном. И я даже удивился, как раньше мне не приходил в голову такой простой способ помочь Лизе Миллер. Конечно, я никак не смогу уговорить ее пойти к нему добровольно, да и никто не сможет. Лиза Миллер делает что-то только тогда, когда сама так решила. А если ее об этом попросить – не сделает из вредности.

Поэтому я не стал ее просить. Я написал на листе А4 крупными печатными буквами очень простой текст: «У Лизы Миллер из 6 „А“ расстройство пищевого поведения, она ничего не ест и говорит о суициде. Помогите ей, пожалуйста, иначе это плохо закончится». Никакой подписи я не оставил, просто бросил листок в ящик для анонимных писем к психологу.

Кажется, теперь я сделал все, что мог.

19.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня на перемене я все-таки рассказал Биби и Артему, что мой отец встречается с мамой Данила. И что это из-за Данила я вынужден ходить в гипсе. И что он как маленький кричал мне, что мама любит только его (на этом моменте мы, конечно, ужасно хихикали).

Но потом ребята спросили уже серьезней, что я думаю о Вере и нравится ли она мне.

Я пожал плечами:

– Да ничего. Разве что немного с приветом. И назвала меня Игорем.

– Почему Игорем? – удивился Артем.

– Ну, забыла, как меня зовут. Хотя в первую встречу я представился.

– То есть сначала она вообще не знала, как тебя зовут?

– Наверное, папа говорил, но она забыла.

Ребята как-то странно переглянулись. Я спросил, в чем дело, а Биби ответила:

– Да ни в чем…

Но таким тоном, как будто все-таки в чем-то, просто они не хотят объяснять.

Тогда Артем сказал:

– Она его как будто не любит.

Тут уже я удивился:

– С чего такой вывод?

– Это очень странно – забыть, как зовут сына человека, которого любишь.

– Мало ли у кого какая память…

– С плохой памятью можно забыть, как зовут училку или одноклассников, но не то, что связано с любимым человеком.

Я отмахнулся:

– Да ну, звучит глупо.

Но тут Биби начала ему поддакивать:

– Это как забыть имя президента.

– Да, – кивнул Шпагин. – Особенно если он никогда не меняется.

– Или забыть столицу Франции, – продолжала Биби.

– Но она же не меня любит, а отца, – спорил я.

– Дело не в этом, – сказал Артем с видом знатока. – Когда человек влюблен, он пытается узнать и запомнить все, что касается объекта симпатий. И приглядывается даже к мелочам: какой тот пьет кофе или какой у него любимый цвет. А если у человека есть ребенок, то знать, как его зовут, – это самое важное, потому что именно ребенок составляет бо́льшую часть его жизни. То, что она забывает, как тебя зовут, по-моему, значит, что она не думает о твоем отце днями напролет, не представляет, как вы будете жить все вчетвером, и не мечтает об этом.

Мы с Биби посмотрели на Шпагина как на новоявленного философа, снизошедшего, чтобы объяснить нам смысл бытия. Биби даже переварила всю эту мощную речь раньше, чем я, и коротко кивнула:

– Я согласна.

Была какая-то правда в словах Артема, но я все равно думаю, что в этом деле может быть замешана плохая память. Ну не все могут все запомнить, разве не так?

Артем заключил:

– В любом случае, он сам разберется.

И с этим уже согласились мы все.

Потом Артем сказал, что все равно это правильно – пытаться построить новые отношения, а не стоять на месте и что после всего, что случилось, для этого нужна определенная внутренняя сила. А я рассказал им, как мы с папой исправили имя на памятнике.

Ребята, конечно, восхитились.

– Бабушка потом не стерла? – спросил Артем.

– Не знаю. Она нам с тех пор не звонила.

А Биби сказала:

– Хорошо, что такое имя – Женя. Можно по-всякому поменять.

Потом прозвенел звонок, и мы засобирались на математику, а я подумал: Биби помнит, как зовут моего папу.

20.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

После уроков папа и Вера позвали нас с Данилом «развеяться» в парк. Да уж, очень мило. Просто семейка придурков на прогулке.

Едва мы прошли через огромные ворота с надписью «ентральный парк» (буква «Ц» у него отвалилась), как Данил буркнул:

– Я схожу туда, – показал в неопределенную сторону и быстренько слился.

Вот везунчик. Я подумал, может, у меня тоже так получится. Хотел сказать: «А я схожу вон туда» – и показать в другую неопределенную сторону, но Вера вдруг со мной заговорила.

Она спросила:

– Какая у тебя любимая музыкальная группа, Игорь?

– Я Илья. И не знаю. Наверное, Love.

– Love?

– Ага. Там солист – чернокожий хиппи.

Мне показалось, что она как хорошая мать пытается не только соблюдать все психологические рекомендации, но и быть на одной волне с сыном – вот и интересуется, что сейчас любят подростки. Правда, никого хуже для такого разговора она выбрать не могла.

Она сказала:

– Странно, я думала, вы все сейчас любите рэп. Данил слушает какого-то Фэйса.

Решив подшутить над ней, я ответил:

– Фэйс? Это ж депутат.

– Серьезно? – удивилась она.

– Ага. Кто сейчас слушает депутатов? Одни старперы.

Папа незаметно пихнул меня в плечо, мол, прекрати издеваться, и я покорно замолчал, оставив Веру погруженной в какие-то свои раздумья (наверное, об интересе Данила к депутатам).

Я остановился посмотреть на замерзший пруд, и это помогло мне наконец-то остаться одному – Вера с папой, держась за руки, ушли вперед. Но спокойствие было недолгим. Через минуту прибежал Данил и взволнованным голосом сообщил мне, что убил голубя. Он что-то держал за пазухой куртки, и я лишь понадеялся, что это не то, о чем я думаю. Едва признавшись, он действительно вытащил оттуда трупик голубя.

Я бы подумал, что Данил какой-то начинающий маньяк или вроде того, но ситуация его явно напугала. Недоумевая, я спросил самое очевидное:

– Зачем ты подобрал труп?

– Ну… – Он замялся. – Нехорошо как-то, надо похоронить.

– А как ты его убил?

– Я гонял голубей палкой, и они разлетались, а этот почему-то не улетел, и я случайно долбанул его по голове. И он умер.

– Ну, умер и умер, – легкомысленно пожал плечами я. – Зачем было подбирать?

Данил растерялся.

– Не знаю… Одна женщина видела. Она орать начала и спрашивать, где мои родители.

В ту минуту он казался таким напуганным и наивным, что я даже на секунду забыл, что это он сломал мне руку. А теперь он как будто искал во мне поддержки. Оттого я и сам растерялся:

– Ну… давай закопаем?

– Давай, – согласился Данил.

Мы присели на корточки прямо там, где стояли, – на берегу пруда – и начали рыть ямку. Данил – прямо руками, а я – палкой, чтобы не испачкаться. Когда мы погружали тельце в могилу, пришли наши родители и, конечно, спросили, что мы делаем.

Предчувствуя, что Данил может растеряться и наговорить ерунды, я быстро сказал:

– Мы нашли труп голубя и решили его похоронить. Ну, чтоб он не валялся на холоде, а по-человечески как-то…

Данил закивал. Вера рассыпалась в похвалах, мол, какие мы молодцы и как это сознательно с нашей стороны, а папа посмотрел на меня с хитрым прищуром, но ничего не сказал.

Все-таки правильно говорят: хочешь проверить друга – попроси его помочь спрятать тело. После этого я почувствовал, что мы с Данилом теперь… Ну, не то чтобы друзья. Но у нас появилась какая-то общая тайна, и это нас объединило.

Дальше мы гуляли уже вчетвером: взрослые болтали о чем-то своем, а мы с Данилом хоть и не болтали, но шли рядом как-то спокойно, как старые друзья, которым в общем-то не нужны разговоры и комфортно просто находиться рядом. Я был уверен, что вечер закончится без происшествий, однако на выходе из парка какая-то женщина подошла к нашим родителям и сказала:

– Вы бы последили за своим сыном, чтобы он над голубями не издевался! – И с видом человека, который только что спас мир от ужасной напасти, пошла дальше.

А бледное лицо Веры даже покраснело от этой новости. Она немедленно повернулась к сыну:

– Ты что, убил того голубя?

– Нет! – начал оправдываться Данил.

– А почему она такое сказала?!

Тогда я встрял в разговор:

– Это я его убил. Случайно.

Мое неожиданное признание застигло Веру врасплох, и она только спросила:

– Как это… «случайно»?

– Случайно ударил палкой, и он умер.

После этого на меня обрушилась вся воспитательная мощь Веры. Мы шли в сторону их дома, и всю дорогу я выслушивал ее лекцию:

– Я понимаю, что ты, может, и не хотел ничего плохого, но нельзя издеваться над животными и птицами. Гонять их палкой – это не развлечение, им это неприятно. Вообще, я считаю, что тебе стоит задуматься о том, как ты относишься к другим живым существам. Потому что, если человек ест животных, он, конечно, меньше ценит их жизни. Разве ты жестокий человек? Разве ты поддерживаешь жестокость над другими?

А мне только и оставалось отвечать, что нет.

И тогда я кое-что понял. Она только делает вид, что дает Данилу право выбора, обсуждая с ним разные вещи. На самом деле нет никакого выбора. Когда твоя мать говорит: «Эту курицу вырастили специально, чтобы убить, держали в невыносимых условиях, потом обезглавили, и она умерла в мучениях, чтобы ты съел эту котлету. Разве ты поддерживаешь жестокость?» – тебе ничего не остается, кроме как ответить «нет». Она обсуждает проблемы так, что провоцирует чувство стыда и в конце концов делает выбор, который нужен ей, а не Данилу. Теперь я испытал это на себе.

Поддерживая благую идею не есть животных, она создала ситуацию, в которой сын ест животных тайно. Как глупо. Наверное, из-за постоянного вранья он так агрессивен и водится с непонятными людьми.

21.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Иногда размеренная жизнь рушится в один момент.

Сегодня, пока в школе шел третий урок, из окна женского туалета на четвертом этаже выпрыгнула восьмиклассница.

У нас как раз на четвертом был урок географии, и мы узнали об этом одними из первых, когда по коридору, шаркая, пробежала пожилая техничка, плача и завывая:

– Ой, горе-то какое, ой, выпрыгнула!..

Наша учительница выглянула в коридор и спросила, что случилось.

Мы услышали дрожащий голос:

– Девчонка какая-то… Из окна в туалете… Выпрыгнула!

И тогда все вдруг подорвались с места и высыпали в коридор. Географичка предпринимала безуспешные попытки призвать нас сесть обратно за парты, но подействовало это не на многих. В классе остались всего несколько человек: я, Артем, Биби и Лиза Миллер. И то не потому, что об этом просила училка, а просто… Нас как пригвоздило к месту этой новостью. А остальным будто хотелось насладиться моментом, стать очевидцами трагедии, снять ее на камеру, может, даже выложить в инстаграм. Меня ужасало происходящее.

Лиза Миллер сидела, сложив руки на парте и уперев в них подбородок, и так скучающе выглядела, как будто не происходит ничего необычного. Артем и Биби все время сочувственно на меня смотрели, словно эта восьмиклассница имеет какое-то отношение ко мне. А я, наверное, и правда выглядел слишком включенным в случившееся.

Я думал про ее семью и про несколько секунд, которые разделяют жизнь на «до» и «после». Кто ее родители и где они сейчас? Наверное, на работе. И, наверное, еще ничего не знают. Я вообразил, что у нее есть мама, папа и младший брат. Очень ярко представил каждого из них. Увидел, как ее мама прямо сейчас пытается накормить кашей младшего сына, он отворачивается, отказываясь есть, а она, устав, внутренне раздражается, и уговаривает, и требует, а он плачет, и им кажется, что эта дурацкая каша – главная проблема в их жизни, но тем временем их любимая дочь и старшая сестра лежит на асфальте, а под ней расползается лужа крови – и они об этом еще ничего не знают. Представил ее папу в офисе, в строгом костюме, с кучей бумаг на столе, представил, как он ненавидит эти бумаги, как он не выспался, как он мечтает сменить работу и как думает об этом и тоже не знает, что в другой части города, в нескольких километрах от него, огромная часть его жизни рушится прямо сейчас, обессмысливая все на свете: и манную кашу, и его работу, и его раздражение.

Несколько секунд.

Несколько секунд до звонка с уроков. Я хотел растянуть эти секунды в вечности для ее родителей. Хотел, чтобы злая правда никогда для них не наступила, но это было невозможно – она уже здесь. В коридорах шушукаются, что девочка не выжила.

Это их День S.

22.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

По школе ходят какие-то строгие люди, которых учителя шепотом называют «проверка». Приехали телевизионщики с камерами, у всех пытаются взять интервью – даже у поварихи, но с ними никто говорить не хочет.

С нами проводят беседы о том, что суицид – это плохо. Восьмиклассников допрашивают, мол, догадывались ли они о планах одноклассницы, или, может, она кому-то что-то говорила. Никому не говорила. По крайней мере, они почти клянутся, что так и было.

Меня это пугает. Неужели она никак не давала им понять, что ей плохо? Неужели даже не надевала одежду с фоткой Честера Беннингтона? Наверное, нет. Если бы я увидел еще одного такого человека в школе, я бы, наверное, запомнил.

В вестибюле поставили ее фотографию в черной рамочке, под которой положили две гвоздики. Я каждую перемену смотрел на нее и понимал, что никогда прежде не видел этой девочки. То есть, может, и видел, но не запомнил. Она сливалась с остальными. Это меня тоже пугает.

Завтра похороны. Адрес объявили всем.

Артем спросил меня:

– Пойдешь?

– Нет, – сказал я. – Я никогда не видел мертвых. Только ноги.

– Это не страшно. Человек как будто спит.

– Ты пойдешь?

– Да.

Тогда и я пойду. Я же не трус. Я не трусливей Шпагина.

Психолог говорит, что психологическую работу надо проводить со всем восьмым классом. Говорит, что для них это шок, да и для всех остальных детей тоже. А учителя говорят, что это глупости и нет на это столько времени. Мол, учиться когда, если все будут по очереди к психологу ходить?

Они его к нам, кстати, не пустили. Сказали, пускай в прокуратуре разбираются, почему при нем случилось такое происшествие. Учителя с нами сами разговаривают. Вот училка по математике сказала, что надо меньше сидеть в социальных сетях, которые созданы для того, чтобы заманивать детей в суицидальные игры типа «Синий кит». А училка по истории напомнила, что смерть – это по-настоящему и что только в нашем дурном подростковом возрасте кажется, что все это несерьезно.

– Вы еще ничего не понимаете, – сказала она.

В общем, нас всех призывали не переживать из-за экзаменов, не плакать «из-за девчонок и парней», не сидеть за компьютером и не расстраивать маму с папой. Как у них все просто.

23.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Мы были на кладбище. Тех ребят, которые хотели пойти, организовали и привезли на специально выделенном автобусе, но мы с Артемом приехали сами, отдельно. Потому что хотели постоять в стороне.

Точнее, я хотел. Я струсил в последний момент. Сказал Шпагину, что боюсь смотреть на труп и боюсь, что все поймут, что я боюсь. И тогда он предложил поехать самим и не подходить к могиле, пока все не разойдутся.

Мы так и сделали. Простояли час в стороне, ужасно замерзли. Снег шел без перерыва. И вообще, такая хмарь была на улице, прям очень подходящая для похорон.

Потом мы подошли к могиле.

Честно говоря, до этого момента я воспринимал все как-то отстраненно, а наша поездка на кладбище напоминала шпионскую игру. Но когда мы подошли поближе и я увидел большой портрет девочки, прислоненный к деревянному кресту, и эти странные цифры: «12.03.2005 – 21.11.2019», то подумал как-то обо всем и сразу. Подумал: как мало. И зачем рождаются люди, которым суждено прожить всего ничего? Не может же быть, чтобы чья-то жизнь не имела совсем никакого смысла? И в чем тогда этот смысл? Может, некоторые люди рождаются и умирают, чтобы стать для нас уроком?

Раньше я считал, что самое главное – это оставить в истории какой-то след. Например, как Пушкин, который оставил после себя книги, или как Ньютон, который оставил открытия. Есть люди, которые оставляют после себя целые страны, а есть люди, которые приходят в эти страны и разрушают их, – и те и другие творят историю. В школе говорят, что нужно стремиться к чему-то великому. Если будешь хорошо учиться, то получишь хорошее образование, может, станешь ученым, или писателем, или президентом – и тогда все будет не зря.

А теперь я думаю, что это, наверное, неважно. Самое главное – не книги, не научные открытия, не страны, а люди. Те, кто рядом с тобой. Вот в тот момент рядом со мной стоял Артем – так близко, что я чувствовал своим плечом его плечо. И он для меня – самое главное, а я – для него. Потому что мы друзья. И папа, и Биби, и Лиза Миллер, и даже Данил – они тоже для меня самое главное, потому что они так близко, что я могу любому из них протянуть руку. Самое главное – это чтобы никто не уходил так, как мой отец, так, как Честер Беннингтон, и так, как эта девочка из восьмого класса.

И в то же время я думал о том, почему никто не протянул ей руку. Неужели никого не было рядом? На похоронах – целая толпа. Приехали ребята из разных классов. А кто был при жизни? И все говорят, что ничего не знали, не подозревали даже. Так бывает? А если бывает, то…

– Неужели некоторых людей нельзя спасти? – Это я вслух спросил. Случайно.

Артем поежился. Ответил:

– Не знаю.

Я тоже не знаю.

Когда мы шли назад, к воротам, Артем что-то подобрал с земли и показал мне на открытой ладони:

– Смотри, кукушка.

Не настоящая, конечно. Пластиковая. Похожа на ту, что выпрыгивала из наших часов, пока мы с папой ее не потеряли.

Я почему-то обрадовался, что он ее нашел. Спросил:

– Можно я себе заберу?

– Конечно.

И я положил ее в карман. Это глупо, наверное, но я себя сразу по-другому почувствовал. Как будто умылся после долгого плача и стало легче.

24.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Папа сегодня спросил, как я хочу отметить день рождения. Я спросил:

– Чей?

А потом вспомнил, что мой. У меня день рождения первого декабря, а я забыл. Мне раньше казалось, что забывают о собственном дне рождения только взрослые люди, которым не нравится, что им скоро сорок, там, или пятьдесят, а я свой всегда ждал с предвкушением. Но столько всего случилось в последнее время, что стало не до этого.

Папа сказал:

– Можешь позвать друзей. Что-нибудь придумаем.

Я кивнул.

Заметил, что у него на безымянном пальце левой руки появилось кольцо, как будто обручальное. Меня это царапнуло, подумал, что оно имеет какое-то отношение к Вере, потому что раньше папа не носил никаких колец. Но я не стал ничего говорить, а вместо этого погуглил, что это может значить.

Оказалось, что таким образом обручальные кольца носят вдовцы.

25.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я думал, что на свой день рождения позову только Артема и Биби. Даже объявил им о приглашении и больше никого звать не планировал. А тут вдруг случилось внезапное: я зашел в школьную столовую, а там Лиза Миллер ест макароны. Может, у всех чокнутых улучшения начинаются с макарон?

Я подошел к ней и сказал:

– Привет. Приятного аппетита.

Она посмотрела на меня своим фирменным презрительным взглядом и нехотя ответила:

– Спасибо.

Мне показалось, что она не хочет, чтобы наши одноклассники видели, что мы разговариваем. Все, кто сидел за столом нашего шестого «А», отвлеклись от еды и с любопытством слушали наш диалог.

Ела она, конечно, жутко медленно. Накалывала одну макаронину на вилку, долго на нее смотрела, потом подносила ко рту и, делая глубокий вдох, съедала. Ну хоть что-то…

Мне почему-то захотелось показать всем, что я не боюсь говорить с Лизой Миллер. И не боюсь выглядеть глупым. И мне даже не страшно, если она пошлет меня куда подальше, потому что на самом деле это не имеет никакого значения. Поэтому я сказал ей:

– Первого декабря у меня день рождения. Если хочешь – приходи.

Те, кто сидел поближе, захихикали в кулаки. А может, захихикали все, просто остальных я не видел.

Думал, Лиза скажет все, что думает о моем дне рождения и о том, куда мне пойти со своим предложением. Но она, обведя взглядом одноклассников, вдруг сказала:

– Конечно, приду. Напиши мне адрес. И давай сядем за отдельный столик. – Она поднялась, прихватив с собой тарелку с макаронами. А потом, бросив прощальный взгляд на удивленных ребят, веско заключила: – Занудные уроды.

26.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня к нам домой приходили Вера с Данилом, и все поругались. То есть сначала Вера поругалась с Данилом, а потом с моим отцом, а я вроде бы ни с кем не ругался, зато громче всех орал.

Началось с того, что она опять допекала Данила. Тот получил двойку по ИЗО, и Вера выясняла, как так вышло. Выглядело это, как будто Данил по меньшей мере завалил выпускные экзамены.

– Я всего лишь нарисовал пулемет, – оправдывался он.

– Почему ты нарисовал пулемет как половой орган? – возмущалась она.

– Потому что так выглядит пулемет.

– Так выглядит пулемет?

– Я не знаю, как рисовать по-другому.

– Ты не знаешь, как рисовать по-другому?

В общем, то были их типичные разборки. Данил что-то говорил, а она повторяла за ним, как попугай, только с вопросительной интонацией. Когда папа спросил, зачем она это делает, Вера ответила:

– Это называется отзеркаливание.

– По-моему, ты зря себя накручиваешь, – сказал отец. – Он же не вылетит из школы из-за ИЗО.

– Дело не в ИЗО, – объяснила Вера. – Дело в том, что он, во-первых, излишне много интересуется милитаристской тематикой, а во-вторых, придает этому неуместный сексуальный подтекст. И это в двенадцать лет!

– В двенадцать лет это как раз нормально. Я бы больше беспокоился, если бы он делал это, когда станет постарше.

– То есть ты его оправдываешь?

– То есть не надо изо дня в день выносить ребенку мозг.

Я тогда впервые понял, какой Данил несчастный. Я вижу Веру раз в неделю не больше пары часов, но переношу это время с трудом. Рядом с ней тяжело дышится. А Данил живет в этом постоянно, каждый день его жизни состоит из бесконечной, нескончаемой Веры.

Как же, должно быть, душно.

Пока шла вся эта перепалка, мы с Данилом сидели рядом на диване и чувствовали себя не в своей тарелке. Хотя я был рад, что папа наконец-то попытался донести до нее правду.

Вера, скрестив руки на груди, с негодованием на него посмотрела:

– А ты что, считаешь себя гуру в воспитании детей?

– Да никем я себя не считаю, – отмахнулся папа. – Просто я представляю, как этот твой гундеж может раздражать. Ты все слишком усложняешь.

– Я усложняю? Поверь, я прекрасно понимаю, что делаю, и не собираюсь выслушивать сомнительные семейные советы от человека, у которого…

И тогда я заорал. Просто вот так:

– А-а-а-а-а-а-а-а!

То был один протяжный звук, который я тянул секунд десять. Зато все сразу замолчали.

– Ты чего? – испуганно спросил папа.

– Разрядил обстановку, – буркнул я.

Я испугался, что она скажет, что не будет выслушивать советы от человека, у которого повесился супруг. А я не хочу слышать слово «повесился». Я не хочу вспоминать День S и приплетать умершего отца к разборкам папы с его подружкой. И вообще, это гнусный ход, удар ниже пояса. Разве можно манипулировать в ссорах такими темами? Пусть скажет спасибо, что я заорал и она не договорила свою придурочную мысль.

А папа сказал:

– Ладно, не надо ругаться при детях.

И Вера кивнула:

– Да, не надо.

Когда они уходили, Данил шепнул мне, что у меня хороший отец. А я шепнул ему:

– Приходи ко мне на день рождения, если хочешь.

Хотел добавить: «Только мать не бери», но не стал.

27.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я отправил Варе голосовое сообщение, в котором сказал, что если она хочет, то может приехать на мой день рождения. И попросил передать, что бабушка тоже приглашена. Лично звонить я не хотел. Я и голосовые слать не хотел, но папа сказал, что нехорошо так поступать.

Никакого ответа в течение дня мне не пришло. Если честно, я надеюсь, что они не приедут.

Наудачу наговорил Варе еще одно голосовое:

– В твоем доме на первом этаже живет семейная пара. Там еще жена беременная. Если они могут… и если им будет удобно, то их я тоже приглашаю.

На это Варя мне тоже ничего не ответила.

28.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Артем рассказал, что его родители разводятся. А мать, похоже, вообще сошла с ума.

Она начала собирать по всему дому свои вещи, даже те, которые невозможно будет вынести на руках, – например, переместила в коридор, к входной двери, кресло и телевизор (тот самый, который Артем никогда не смотрел).

Артем растерянно ходил за ней и говорил, что для того, чтобы все это вывезти, нужна грузовая машина, но мама флегматично отвечала:

– У меня на это другие планы.

– Какие?

И, когда Шпагин задал этот вопрос, долбанула по экрану телевизора молотком. Представляешь? Такой телик сломать!

– Зачем ты?!. – испугался Артем.

– Я его никогда не смотрела, – выдохнула мать. Затем она оценивающе окинула взглядом кресло: – Безвкусица, да?

Шпагин пожал плечами:

– Да нормальное…

– А мне не нравится. О чем я только думала, когда его заказывала? Принеси топор, избавимся от этого хлама.

Артем выдохнул:

– Мам, не надо…

Тогда мама подошла к нему и взяла его лицо в ладони. Глядя в глаза, вкрадчиво сказала:

– Надо, потому что это – ерунда, которая никого не делает счастливым. Давай сделаем это вместе?

И Артем пошел за топором, которым они потом разломили кресло в щепки. Меня, конечно, это покоробило. На этом моменте я спросил, почему нельзя было куда-то сдать ненужные вещи, но Шпагин сказал:

– Потому что это было важно для нее – вот так расстаться с прошлой жизнью. Нельзя цепляться за вещи ни в каком смысле. По-моему, когда хочется что-то сломать – нужно просто взять и сломать это.

В общем, они переломали вещи, которые принадлежали матери Артема, и съехали из этого дома лишь с маленькой сумкой. Теперь снимают небольшую квартиру. Ну, Шпагин сказал – «небольшую». На самом деле в ней пять комнат.

– Жить мы теперь, конечно, будем по-другому, – сказал Артем. – Но я рад.

– Рад, что родители разводятся?

– Рад, что теперь все будет честно.

Вот такая у них семейка. Я, наверное, как и папа, люблю странных людей.

29.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Я заметил, что папа не виделся и не созванивался с Верой уже три дня, а раньше они постоянно выбирались куда-то вместе. Я спросил, не случилось ли у них чего, делая вид, что обеспокоен, хотя внутренне, конечно, надеялся, что они расстались на веки вечные.

Папа ответил:

– Мы пока решили сделать паузу.

Я не понял.

– Это как? Типа поругались?

– Сначала поругались, а потом решили, что лучше взять паузу.

– Это из-за пулемета, который нарисовал Данил?

А папа рассказал, что был на ужине с ее родителями и оказалось, что у отца Веры серьезная анемия и ему положено есть мясо – он ест бифштексы даже на завтрак. И вот на этот ужин Вера приготовила блюда из мяса.

– И что? – снова не понял я. – Ты тоже стал веганом и обиделся на нее за это?

– Нет, я обиделся за тебя. Почему болезнь ее отца стоит того, чтобы поступиться принципами, а твоя – нет?

– Ну… – замялся я. – Я же не умру, если поем из обычной тарелки.

– Да, она тоже мне так сказала, но… – Папа вдруг нахмурился, как будто его что-то сильно разозлило, сел прямее (а до этого он сидел, развалившись в кресле) и велел мне сесть рядом на диван.

Это прозвучало так серьезно, что я решил не задавать лишних вопросов.

– Слушай, – сказал папа. – Никто не будет готовить жирную пищу, если знает, что в гости придет человек с болезнью желудка. Никто не поставит цветы на стол, если среди гостей аллергик. Твое обсессивно-компульсивное расстройство так же значимо, как и любая другая болезнь, и неважно, физическая она или ментальная. То, что ты испытываешь, – не шутка, не блажь и не каприз, и не позволяй никому убеждать тебя в обратном. Ты не должен за это оправдываться. Тебе плохо, и если тебе нужна чертова пластиковая тарелка и ты об этом предупреждал, тебе обязаны ее принести, а если нет, то делай выводы и больше не ходи в гости к таким людям.

И тогда я подумал: какой классный у меня отец. Я действительно всегда считал, что должен оправдываться. Когда мы с классом выезжали в поход в прошлом году, мне приходилось долго всем объяснять, почему я не могу есть сосиски из костра (нанизанные прямо на ветки, которые подобрали с земли), и я выдумывал какие-то типа уважительные причины, врал, что сыт или что меня тошнит. Я не мог никому сказать, что на самом деле боюсь микробов, которые живут на этих палках, и о том, что приготовление еды на костре кажется мне несовершенным и что если я через силу это съем, то потом не меньше трех дней буду без перерыва (ежесекундно!) думать о том, что чем-нибудь заболею. Возьмись я это кому-либо объяснять – не услышал бы в ответ ничего, кроме смеха. Но если люди будут уважительнее относиться к праву отказаться от еды или принимать пищу так, как тебе удобно, то многим спасут целых три дня жизни. Три дня, в которые человек будет заниматься полезными делами, а не гонять по кругу мысли о грязи, бациллах, сальмонелле и кишечных палочках.

Я сказал:

– Спасибо, пап.

А он сказал:

– К тому же она не может запомнить твое имя. Не такое оно уж сложное, да?

– Наверное.

И, наверное, Артем и Биби все-таки были правы.

30.11.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

В последнее время мне становится все сложнее сюда писать, потому что многие вещи я могу обсудить с друзьями. Например, сегодня я болтал с Артемом о Биби, и он давал мне всякие любовные советы – ну, я так понял, он вообще в таком разбирается. Хотя я все еще не уверен, стоит ли предлагать Биби стать моей подружкой или лучше подождать, пока мы повзрослеем.

А потом мы уже болтали втроем – о Вере и о том, что папа снова начал носить обручальное кольцо.

В столовой мы разговорились с Лизой Миллер (она заказала четыре пельменя и ела их супермедленно), и она рассказывала разные случаи, когда ее заставляли есть, а я рассказывал, как иногда заставляли есть меня, и, хотя расстройства у нас совсем разные, мы умудрились достичь глубокого взаимопонимания.

Я даже с Данилом поболтал. Он спросил меня:

– Ты что теперь, подкатываешь к Лизе?

А я сказал, что нет и что мне нравится Биби. Данил сказал, что Лиза с ним не хочет разговаривать после того случая в кафе.

Я сказал Данилу, что ему стоит получше изучить расстройства пищевого поведения, чтобы больше не говорить глупостей, а потом извиниться перед Лизой – тогда, может, она будет не против дать ему второй шанс.

– Ты правда так думаешь? – с надеждой спросил Данил.

– Да.

– И она не говорила тебе, что я придурок?

– Нет.

– Ладно, попробую.

Я ему, конечно, наврал. Она говорила. Но Данилу об этом знать не обязательно.

01.12.2019

Привет, тетрадь в клеточку.

Сегодня у меня день рождения. Мы с папой раздвинули стол в зале, чтобы он стал в два раза больше. Приготовили кучу разной еды, стараясь угодить всем: например, просто макароны – потому что я точно знал, что Лиза не против макарон, и блюда, которые называются «по вегану» – на случай, если Данил будет в настроении следовать правилам своей матери.

Биби пришла в голубом платье, и ее волосы были не такими, как обычно, – они были кудрявыми, хотя в школу она всегда ходит с прямыми. Она завязала на моем запястье свой подарок – фенечку с восточными узорами. Сказала, что сделала ее сама, и чмокнула меня в щеку. Ее кудри при этом защекотали мне лицо. Я чуть в обморок не упал.

Лиза Миллер подарила мне футболку с надписью «Я не голоден» и сказала, что сделала себе точно такую же. Но макароны она все-таки ела.

Данил подарил подзорную трубу, объяснив:

– Мы пока мало знакомы, так что я не знаю, что ты любишь, поэтому дарю тебе то, что люблю сам.

Не уверен насчет своей любви к подзорным трубам, но будет интересно проверить.

А Артем подарил мне сертификат на полет на воздушном шаре. Это был как раз тот подарок, который я сделал бы Лизе Миллер, если бы продолжал брать деньги у Шпагина, любить Лизу и быть полным придурком. К счастью, со всем этим я покончил.

– Ничего себе, – выдохнул я. – Спасибо, Артем.

Потом мы ели, болтали, смеялись, потом снова ели (Данил ел только веганскую еду) и одновременно болтали, а потом нагрянули остальные гости. То есть бабушка и Варя. Выглядели они веселыми, как будто в нашу последнюю встречу мы не ругались, принялись поздравлять и тоже дарить что-то в пакетах (я еще не посмотрел, что там). Сразу же вспомнили про ту молодую пару.

– Они бы хотели приехать, – сказала Варя, – но у них на днях родился ребенок, и это не очень удобно, поэтому они просили связаться с тобой по видеосвязи, когда мы придем.

– Здорово! – ответил я. – А кто у них родился?

– Женя.

– Женя – это?..

– Женя – это Женя, – вдруг коротко оборвала меня бабушка. – Ну, чего стоим на пороге?

И мы, конечно, прошли в комнату, и вдруг я понял: они не отмыли памятник. Наверное, они и не пытались его отмыть. И мне сразу стало так хорошо…

Бабушка и Варя принялись знакомиться с моими друзьями, и все были очень приветливы друг с другом. Затем мы, столпившись вокруг телефона, все вместе позвонили той молодой паре по видеосвязи. Они тоже обрадовались мне так, будто я их самый лучший друг, пожелали счастья, здоровья, хороших оценок, а потом раздался крик младенца, который оборвал их поздравительную речь, и им пришлось отойти, а мы их ждали и слушали, как он плачет, и, хотя, наверное, это странно, я никогда не чувствовал себя лучше.

Артем сказал, что папе нужно жениться, потому что это плохо – когда человек один. Но он не прав. Точнее, он не совсем прав. Не обязательно жениться, чтобы не быть одному. Для этого даже не обязательно становиться с кем-то парочкой, особенно если пока не уверен, что хочешь. Когда мы с папой приехали в этот город, у нас не было никого, кроме друг друга. А теперь в нашей квартире еще шесть человек, и еще трое – пускай не рядом, но все равно с нами, потому что они о нас думают, а это уже немало.

Может быть, это временно. Может быть, мы вырастем и разъедемся кто куда. Может быть, мы даже поссоримся. Но это ничего. Главное, что сейчас мы рядом и можем поддерживать друг друга, скреплять наше основание, понимаешь? Как в дженге: лишь бы не рухнула башня. Я думаю, она не рухнет, если мы будем добры друг к другу несмотря ни на что, а остальное как-нибудь утрясется.

Вот о чем я думал, пока ждал, когда парочка успокоит ребенка. Наконец-то все нормально. И даже этот плач на фоне – он напоминал мне, что все в порядке. Так и должно быть.

Я тут подумал.

У каждого в жизни есть свой День S – день, в который все перевернулось с ног на голову. И иногда он такой долгий, что длится годами.

Я рад, что мой наконец-то закончился.

И я рад, что теперь могу попрощаться с тобой, потому что больше не одинок. Спасибо за все.

Пока, тетрадь в клеточку.

Content

Микита Франко
Тетрадь в клеточку

15.08.2019

16.08.2019

17.08.2019

18.08.2019

19.08.2019

20.08.2019

21.08.2019

22.08.2019

23.08.2019

24.08.2019

25.08.2019

26.08.2019

27.08.2019

28.08.2019

29.08.2019

30.08.2019

31.08.2019

01.09.2019

02.09.2019

03.09.2019

04.09.2019

05.09.2019

06.09.2019

07.09.2019

08.09.2019

09.09.2019

10.09.2019

11.09.2019

12.09.2019

13.09.2019

14.09.2019

15.09.2019

16.09.2019

17.09.2019

02.10.2019

03.10.2019

04.10.2019

05.10.2019

06.10.2019

07.10.2019

08.10.2019

09.10.2019

10.10.2019

11.10.2019

12.10.2019

13.10.2019

14.10.2019

15.10.2019

16.10.2019

17.10.2019

18.10.2019

19.10.2019

20.10.2019

21.10.2019

22.10.2019

23.10.2019

24.10.2019

25.10.2019

26.10.2019

27.10.2019

28.10.2019

29.10.2019

30.10.2019

31.10.2019

01.11.2019

02.11.2019

03.11.2019

04.11.2019

05.11.2019

06.11.2019

07.11.2019

08.11.2019

09.11.2019

10.11.2019

11.11.2019

12.11.2019

13.11.2019

14.11.2019

15.11.2019

16.11.2019

17.11.2019

18.11.2019

19.11.2019

20.11.2019

21.11.2019

22.11.2019

23.11.2019

24.11.2019

25.11.2019

26.11.2019

27.11.2019

28.11.2019

29.11.2019

30.11.2019

01.12.2019