Виктор Сапов

Это только ступени

Даже светлые подвиги — это только ступени В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!

(А. Вертинский)

Декабрь 1918 г

1.

Пётр Теплов в нерешительности топтался у стеклянной витрины ресторана «Сан-Ремо» на Большой Садовой. Сквозь заиндевелое стекло виднелись фигуры за столиками, уставленными блюдами и напитками. Фигуры смеялись, жестикулировали, поднимали руки с изящными тонкими бокалами и гранёными лафитниками. Внутри кипела иная жизнь. А здесь, снаружи, дул пронзительный декабрьский ветер, густо сыпал мокрый снег, фыркали лошади выстроившихся в ряд вдоль тротуара экипажей, переговаривались меж собою извозчики, не скупясь на крепкое нецензурное словцо. Такое привычное недавно вернувшемуся с фронта Петру, уже не мальчику-гимназисту, а… кому?

С какой радостью он ещё неделю назад предвкушал долгожданный отпуск, чтобы приехать в Ростов, повидать маму, Вериных, Ксению… И какой странной робостью, противной слабостью тяготилась сейчас его душа, перед этой раскрашенной, неестественно яркой жизнью, которой встретил его родной город. С какой радостью он оказался бы сейчас в простой станичной избе, среди самосадного дыма, среди боевых товарищей…

— Ну, заходи, что ли? — басовитый окрик вывел Петра из раздумий. Оказалось, что он уже стоит напротив входной двери и невольно загораживает проход могучему казачьему офицеру в папахе с кокардой Донской Армии. Тот улыбался Петру по-доброму, сквозь заиндевевшие усы.

Увидев офицера, Пётр посторонился, вытянулся и привычным лёгким движением отдал честь. Казак молча кивнул и решительно дёрнул массивную ручку ресторанной двери. Петя пристроился ему в хвост и зашёл следом, на ходу снимая фуражку. Его обдало теплом, ароматами еды и тонкого табака. А ещё — звуками фортепиано, шумом и гамом посетителей, звоном посуды. Всё это разом ворвалось в Петину голову, словно звук разорвавшегося неподалёку снаряда. «Уж лучше снаряд» — подумал Петя.

Швейцар кинулся обслуживать казачьего офицера, оказалось — целого есаула. Петя разделся сам. Под серой солдатской шинелью оказался видавший виды защитный мундир с чёрными, «марковскими» погонами. Новый мундир, заказанный, сплошь чёрный, с белым кантом, и белая с чёрным фуражка — ещё не были готовы. В нём Петя чувствовал бы себя уверенней среди блестящей, сплошь офицерской публики, с редкими вкраплениями «шпаков» и богато одетых дам в вечерних туалетах всех цветов радуги.

Но отступать уже было некуда. Георгий, сидевший за столиком у окна, уже узнал его и радостно замахал обеими руками.

— Петенька! Петя!

Рядом с Георгием сидели два средневозрастных розовощёких казака, подхорунжий и вахмистр, а стол был уставлен бутылками. Все трое были уже хорошо пьяны.

Георгий встал и громко потребовал у официанта стул «для боевого товарища», а сам устремился к Петру, заключив его в объятия и обдав густым запахом водки. «Как же он изменился!» — только и успел подумать Петя.

Летом они вместе ушли во Второй Кубанский поход. Георгий продолжал геройствовать, снискав уважение даже у видавших виды кадровых офицеров. И пуля его не брала. Зато в августе, после взятия Екатеринодара, его свалила острая дизентерия. Его эвакуировали санитарным поездом в Ростов. Молодой организм с болезнью справился, хотя и с трудом, и отец, Павел Александрович, похлопотал, чтобы Георгий как следует восстановился. Служа в Николаевской больнице[1], он, используя своё положение, всячески препятствовал выписке сына, который рвался обратно на фронт.

Между тем Георгий познакомился в палате с лежавшим там же Фёдором Максимовым, казачьим офицером, который служил во вновь формируемой атаманом Красновым Донской Армии. Фёдор рассказал Георгию о прекрасной организации, экипировке, вооружении и снабжении казаков, разительно отличавшихся от добровольческой полупартизанщины. А ещё соблазнил известиями о том, что любой, имеющий высшее (даже неоконченное) образование и боевой опыт, может легко быть произведён у донцов в офицеры. Всё дело было в том, что красные, хозяйничавшие в области Войска Донского до весны 1918 года, многих фронтовых офицеров-казаков, разъехавшихся по станицам, расстреляли. И теперь грамотных офицеров сильно не хватало. «Особенно пехотных,» — говорил Максимов, имея в виду опыт Георгия в атаках стрелковых цепей, полученный у добровольцев.

В Доброармии всё было иначе. Офицеров там было большинство, многие, имевшие офицерский чин, служили простыми рядовыми. Студентам — «шпакам», вроде Георгия, о повышении в звании можно было только мечтать, несмотря на всё геройство. А Георгий оказался не только храбр, но и честолюбив.

В общем, увёл Максимов Георгия в казаки. За производством в офицеры дело не задержалось. И вот третий день обмывал Петин друг в ресторане погоны подхорунжего.

Обо всём этом на бегу Пете рассказала Ксения, с которой он так чаял встречу наедине. Но пока не выходило. Ксения училась, а ещё трудилась с отцом в госпитале. Она же и указала Петру ресторан, где кутил её брат. Лицо её при этом выражало какую-то лёгкую досаду, которую Петя ошибочно истолковал на свой счёт.

— Петюня, ты что задумался! Ты мне не рад, друг сердечный?

— Георгий тряс исхудавшего Петю в своих крепких руках, как трясёт яблоньку садовник.

— Ну пусти… Ещё задушишь. Рад я, конечно! Поздравляю с офицером! — виновато и сконфуженно ронял слова Петя.

— Ерунда! Главное, Петя — это ты, живой и здоровый! Ну, садись, не стой столбом!

Георгий излучал здоровье и силу. Но к ним добавилась какая-то пьяная бесшабашность, ухарство, которое раньше за ним не водилось. Сейчас ему, очевидно, на ум пришла какая-то острота, он широко улыбнулся, мгновенно и точно разлил по рюмкам водку и произнёс:

— Ну, давайте выпьем, господа! Братья-казаки! За моего друга, рыцаря печального образа, паладина света супротив тьмы, Марковского полка рядового, а также влюблённого Тристана, а ныне Петюню Теплова! Троекратное ура!

— Ура! Ура! Ура! — нестройно поддержали собутыльники Георгия, сдвинув разом рюмашки.

Петя отхлебнул половину. За месяцы фронтовой жизни он так и не привык пить этот, по его мнению, скверный и грубый напиток.

— Про влюблённого мог бы и промолчать. Неприлично! — шепнул Петя на ухо другу.

Тот и ухом не повёл, вновь наполнив рюмки до краёв. Со сцены вдруг донеслись пронзительные звуки скрипки. Заиграли модное танго.

— А теперича, — вставая и перекрикивая музыку, возвестил Георгий, — выпьем за здравие атамана нашего Всевеликаго войска Донского, Краснова Петра Николаевича!

— Любо! — подхватили там и сям в зале. — Любо!

«Теперича… И где он этого успел набраться? Под казака подделывается, а сам ведь нисколько не казак. Если уж кто из нас казак, так это я» — с горечью подумал Петя, и вспомнил об отце, которого собственно и не помнил. Подумал — и тут же устыдился своих мыслей. «Завидно мне, что ли, что Гоша — офицер?»

— А Царицын мы всё-таки возьмём! — вдруг заявил сидевший по левую руку от Георгия вахмистр, ударив кулаком по столу так, что все рюмки и бутылки дружно подскочили в воздух. Сам же осоловевший вахмистр стал заваливаться на пол.

— Ну всё, господа, — вдруг посерьёзнел Георгий. — Пора заканчивать. Петя, прими мои извинения за лёгкое свинство. Заходи завтра к нам, обязательно поговорим!

Домой Петя возвращался, скрипя сапогами по свежему снегу, такому же, как и год назад, когда они с Георгием неожиданно познакомились. Голова была тяжёлой, не столько от выпитой водки, сколько от мыслей, что всё выходило совсем не так, как он себе намечтал, сидя в поезде «Ставрополь-Ростов», возвращаясь домой после грандиозной победы Доброармии, благодаря которой весь Юг был очищен от большевиков. Однако по-настоящему здесь его ждала только мама. Остальному Ростову, пропивающему в фешенебельных ресторанах очередной день Гражданской войны, или напротив, задёрганному непосильным трудом и беготнёй, в сущности, никакого дела до него не было.

2.

В большой трёхкомнатной квартире на Московской улице пахло пирогом. Его аромат ещё в прихожей защекотал Пете ноздри. В ресторане он к еде не притронулся, и только сейчас понял, что смертельно голоден. А ещё сильно устал, совершенно непонятно от чего. Его сильный организм сравнительно легко переносил все тяготы походной жизни, а тут… Неужели так сильно на него подействовало производство друга в офицеры?

— Сынок, что-то ты неважно выглядишь? Стряслось что-то? — Наталья Ивановна, кутаясь в тёмно-синюю шаль, выплыла из большой комнаты. Там она отдыхала за вязанием.

— Да всё в порядке, мама — буркнул Петя, раздеваясь. Завтра новый мундир пойду забирать. А то в этом рванье стыдно на люди показываться. Публика тут, у вас…такая.

— Где это ты тут, «у нас», «публику» нашёл? И почему от тебя разит водкой?

Петя ощутил себя маленьким, нахулиганившим сорванцом. Он виноватым голосом процедил:

— Георгий угостил. Он офицера получил. В Донской армии. Вот и обмывает. В ресторане на Садовой. Там же и публика…

— Понятно, — заключила Наталья Ивановна. А ты завидуешь.

Петя поразился, как легко прочитала мама у него в душе. Он не нашёлся, что ответить, вместо этого обошёл маму и проник в столовую. Аппетитные запахи материализовались в большой, румяный пирог и чайные приборы на круглом столе.

— Мама, давайте не надо этих расспросов. Давайте просто попьём чаю. Расскажите лучше что-нибудь ещё, из городских новостей.

Наталья Ивановна уже успела отметить, что сильно, не по годам повзрослевший её сын стал обращаться к ней подчёркнуто на «вы». В день приезда он наотрез отказался отвечать на её расспросы о своей жизни в Добровольческой армии. Сказал только, что они победили всех большевиков на Юге и собираются теперь в поход на Москву. Ну а когда в поход, он не знает. «Весной, наверное». Зато засыпал её вопросами о своих друзьях-гимназистах, новых её соседях и подругах, и о Вериных, конечно.

— Что рассказывать. Всё вроде стало как прежде. Порядок опять. Дума, гласные, городской голова. Атаман в Новочеркасске. Деньги вот новые печатают. Мы теперь вроде как отдельная страна. Не Россия. В народе говорят «Красновия». По фамилии атамана, значит.

— Дурацкое название. Как будто здесь красные.

— Да нет, о красных не вспоминаем. Было да и прошло, как страшный сон.

Петя вздохнул. Видно было, что он внутри словно борется со словом, которое наружу рвётся. Наконец он сдался.

— Мама, понимаешь, дело не в Георгии. И не в зависти. А в том, что я чувствую себя чужим здесь. Там, в поле, в стрелковой цепи, под пулемётной очередью, я себя лучше ощущаю. Нет, не лучше, конечно, но проще, что ли. Там всё проще. Просто атакуешь врага, а он бежит. Мы победили, и ура, ура, ура… Потом хороним павших, и дальше идём. Отцы-командиры знают, куда. А тебе и думать не надо. Вот и всё. А сердце холодеет. Его уже даже страх не берёт. Я его вообще перестал чувствовать. И стихи перестал писать. Вот закончится война и что я делать буду? Смогу ли полюбить? Жить, как все тут живут?

Петя с надеждой посмотрел матери в глаза. У неё блеснули слёзы.

— Сынок, прошу тебя, сходи со мной в храм, исповедайся отцу Димитрию. Помнишь, ты о чуде рассказывал, как по молитве горячей ранение излечилось. Господь тебя не оставил. И в этот раз что-нибудь…

— Я тебе, мама, не всё рассказывал, — перебил её Петя. — Как убивал на войне, не рассказывал. Как лучшие люди, много лучше меня, гибли там страшной смертью. Я… я потом за них мстил. За Сергея Леонидовича[2], командира нашего, я красноармейца, в плен сдающегося, штыком приколол. Он руки поднял, а я его — штыком. Думаешь, после этого Бог меня услышит?

— О, Господи Иисусе! — Наталья Ивановна истово перекрестилась. Потом решительно встала.

— Не раскисай, Пётр Александрович! Красноармейцы эти, большевики, коммунисты — Россию губят. Они — ада исчадья. А ты её защищаешь. И если Господь так управил, что ты в воинстве белом оказался, за правое дело воюешь, то греха на тебе никакого нет.

Помолчали. Петя разлил кипяток из старого медного чайника. Отрезал пирога. Обдумал мамину фразу. «Должно быть, отец Дмитрий на проповедях так говорит. Только вот это только кажется, что всё так просто. В бою-то просто. А вот потом…».

— Зря я вам, мама, всё это рассказал. Но не обращайте внимания. Это всё Гошина водка. В жизни в ни капли больше в рот не возьму.

— Вот это правильно. От водки все грехи на Руси и берутся. Через неё бес людей мутит.

Дальше беседа протекала в спокойном русле. Говорила больше Наталья Ивановна. Рассказала, как переехала в новую квартиру, которую прежние жильцы покинули, уплыв за границу на пароходе. А новая её подруга, Галина Дмитриевна, с которой они познакомились в храме, сообщила ей на ушко, что мол сдаётся квартира за бесценок. Она и переехала. Тут и просторней, и топят на совесть. Как настоящая барыня — одна теперь здесь живёт!

— А ещё, сынок, я швею взяла в помощницы. Какая она мастерица!

— Мало вам Анфисы, — буркнул Петя, жуя пирог.

— Ты что! Небо и земля! Она из России приехала, из Орловской губернии. У Буниных жила, у дворян. Воспитание имеет. Скромная, покладистая. Представляешь, даже на фортепьяно играет немного! Обучали её! И в храм ходит. Чудо, а не девушка. Надей зовут.

— Хорошо, мама. А я завтра, как мундир получу, к Вериным пойду, ладно?

— Конечно иди. Ксения, небось, тебя заждалась.

Петя не ответил. Они уже виделись мельком. Но при виде её он не почувствовал ни прежней радости, ни того сладкого волнения, как прежде. Словно выгорело у него всё внутри. Да и она изменилась. Всё её работа в госпитале, решил он. Полная самоотречения и ежедневного подвига. Такой дорогой они скорее в монастырь попадут. Он будет свои грехи замаливать, а она — чужие.

Большие настенные часы, оставшиеся от прежних владельцев, пробили одиннадцать. Петя ощутил непреодолимое желание забыться сном. «Утро вечера мудренее. Завтра всё как-нибудь наладится. Уже сто раз так бывало. Проснёшься — и словно заново родился. А водки — больше ни капли».

Мама постелила Пете в большой комнате, на диване. Он заснул мгновенно. Во сне ему приснился отчего-то отец Афанасий, которого он не видел с тех самых пор, с Ледяного похода. Петя стоял перед ним на коленях и плакал.

3.

Утро не сразу постучалось в новую квартиру Тепловых сквозь плотно задернутые коричневые портьеры. Когда Петя проснулся, было уже около девяти часов. Мама, должно быть, ушла на службу в Богородичный Собор[3], а ему решила дать выспаться.

«Ладно, подождёт отец Дмитрий» — подумал Петя, сладко потянувшись. Он уже давно отвык спать так мирно и беззаботно. Но в одиннадцать он должен быть в казармах. И Петя рывком поднялся, распахнул портьеры и подставил лицо зимнему солнцу, бьющемуся в окно. Окно выходило во двор, там уже суетились люди, что-то выгружая из повозки. На первом этаже дома располагались магазины. На крышах пристроек блестел пушистый снежок. Воскресный день обещал быть погожим.

Умывшись холодной водой, Петя наскоро поел оставленный мамой завтрак — два сваренных вкрутую яйца и ломоть ржаного хлеба, запив подогретым молоком. Через десять минут он, громко стуча подошвами сапог, уже сбегал по наружной железной лестнице во двор, затем нырнул под арку и вышел на улицу Московскую, уже запруженную людьми и экипажами. Улица вела к Соборной площади и Старому базару, и именно туда устремлялся основной людской поток. Обыватели спешили сделать покупки, потолкаться на рынке, узнать новости. Петя пересёк улицу наискось, и по Казанскому[4] переулку неспешно зашагал к северной окраине города — к улице Скобелевской, на которой располагались армейские казармы. Именно там вместе с полковым интендантом он должен был получить новенькую униформу для всего полка, стоявшего сейчас далеко на юго-востоке, под Ставрополем.

Первый Офицерский, генерала Маркова полк, в котором служил Пётр, был назван так по имени своего вождя, Сергея Леонидовича Маркова, погибшего в бою в самом начале лета. Петя любил своего командира, как мог бы любить отца, и тяжело переживал его гибель. Стремление во что бы то ни стало отомстить красным питало Петину боевую отвагу и самоотвержение в течении всего Второго Кубанского похода, в ходе которого Добровольческая Армия, всё лето и осень яростно сражаясь с десятикратно превосходящими силами большевицких армий, полностью их разгромила и очистила от красных весь Северный Кавказ. Только тогда ярость и жажда мести покинули Петину душу, а на их место заползла невнятная тоска, и он отчаянно захотел домой. То ли новый командир, то ли Сам Господь почувствовал эту Петину глухую мольбу, и отправил его с интендантом в Ростов за новой формой, снаряжением и боеприпасами.

И теперь Петя шёл, скрипя снегом, по декабрьскому Ростову, и удивлялся тому, что вот так же, будучи шестнадцатилетним гимназистом, ходил здесь всего год назад, а сейчас это как будто он же, но вроде бы и совсем другой человек.

«Кто я сейчас? Доброволец? Марковец? Кадет, как называют нас большевики?» — задавался Петя вопросами, идя привычными с детства переулками к своей цели и мало замечая жизнь, кипевшую повсюду, бившую ключом так, словно не было зимы, и войны никакой не было.

— Эй, солдатик, постой! Помоги, будь добр, тут женщине плохо, обморок, надо бы до транспорту дотащить!

Пётр обернулся и увидел, как его окликает одетый в серое невзрачное пальто парень, который, видимо, только что вынырнул из тёмной подворотни. Лицо паренька, несмотря на надвинутый на лоб картуз, показалось Пете знакомым.

— Самоха? — Петя не поверил своим глазам. — Это ты? Ты откуда взялся?

Парень на минуту опешил, потом глаза его недобро сверкнули.

— А где я, по-твоему, должен быть? Это мой город, между прочим. Эээ, господин, или как вас там теперь величать, Теплов!

— А я думал, что ты у красных! — Петя на всякий случай вспомнил о спрятанном во внутреннем кармане шинели револьвере и зорко следил за бывшим одноклассником. Винтовку он сдал в арсенал.

— Был у красных, теперь сам по себе. Между прочим, я твою мать от Чеки спас. Не рассказывала?

— Нет. Я только второй день как в городе. Спасибо, если так.

— Да это давно было, забыла она уже. Но это так, считай, в оплату долга. Когда ты меня у казарм подловил с динамитом, и отпустил, помнишь? Вот так-то!

— Ааа… Кто старое помянет… Хорошо, что ты не у красных.

— Хорошо, не хорошо, а ты будь осторожен. В подворотни наши не суйся. А то мало ли что. Ладно, некогда мне с тобой разговаривать. Ну, покедова, что ли? — Самоха криво усмехнулся, помахал рукой, надвинул картуз почти на самый нос и скрылся под аркой.

— До свиданья, Самоха, — скорее уже самому себе произнёс Петя. Только тут ему пришло в голову, что его, возможно, хотели заманить в ловушку. «Что им с меня взять? Оружие? Да, скорее всего, оружие. Подпольщики…»

Подобравшись и решив отныне быть бдительным, он бодро зашагал к казармам. Там его обрадовали известием о том, что его полк вскоре перебросят в Ростов, а следовательно, возвращаться в по-зимнему унылые, политые кровью и потом ставропольские степи ему больше не нужно. Интендант отпустил его до прибытия полка, и Петя, примерив новенькую, с иголочки форму, новые шинель и шапку-кубанку, решил первым делом наведаться в фотоателье «Макарт»[5] и сделать несколько фотографических карточек на память. «Маме и … Ксении. С надписью: С Новым 1919 годом».

Как и многие добровольцы, как и многие ростовцы, он был уверен, что в будущем году война непременно закончится.

Фотограф долго возился у громоздкого аппарата, запечатлевая Петю в шинели и папахе, а потом и без них: в чёрной гимнастёрке с белым кантом, в чёрных бриджах, с чёрными же погонами с литерой «М». Форма символизировала готовность умереть и надежду на воскрешение России. Петя широко улыбался в глазок камеры, думая о том, как понравится он в таком облике Ксении, как сойдёт с лица её тяжелая грусть, как зарумянятся её щёчки.

Теплота понемногу возвращалась в сердце юного марковца. Уже казались страшно далёкими боевые будни: крики команд, клацанье затворов, стрекот пулемётов, густые цепи атакующих красных, разрывы шрапнели, ледяной степной ветер и грязь, павшие и умирающие на руках боевые товарищи.

— Не двигайтесь, улыбайтесь, сейчас вылетит птичка!

Вспышка. Какая-то умиротворяющая благость мирной жизни вылетела вместе с «птичкой» и словами фотографа и обняла своим тёплым дыханием Петю. Теперь его умом овладела всецело мысль о предстоящем визите к Вериным. Нужно было сделать покупки. В кармане шинели лежали тридцать рублей — его скромное месячное солдатское жалованье. Из них целых пять рублей нужно было отдать фотографу.

4.

Набегав по городу несколько вёрст, Петя оказался дома, где застал маму и незнакомую женщину, беседующих за чаем. Мама представила Петю своей новой подруге, Галине Дмитриевне, «артистке московских театров», высокой и стройной светловолосой женщине средних лет, обладательнице необычайно красивого и мелодичного голоса, который, казалось бы, шёл у неё прямо из сильно выдающейся вперёд груди.

— Ах, молодой человек, да вы просто писаный красавец! Такой юный, а уже офицер! А какой на вас великолепный мундир! Лейб-гвардеец, да и только! Успех у женщин вам просто гарантирован! — засыпала он комплиментами смущённого Петю. Он так бы и простоял столбом посреди комнаты, с зажжёнными румянцем щеками, если бы мама не усадила его за стол и не поставила перед ним тарелку супа. Ел Петя нехотя, чувствуя себя словно под обстрелом со стороны этой женщины, продолжавшей выражать восхищение всему белому воинству, воплощённому сейчас в его, Петином, лице.

— Ах, мальчишки, мальчишки, отважные юнкера! Я помню вас на московских улицах в семнадцатом. Как смело вы грудью встретили эту ужасную толпу наглых проходимцев и каторжников, ошибочно названную «народом». Это же не может быть русским народом? Русский народ набожен, благообразен, честен, добропорядочен! Я же всю жизнь прожила в Москве и знаю, о чём говорю. Не думайте, что я вращалась в каких-то там аристократических салонах! Нет! Я бок о бок стояла с русским народом на службах, толкалась на ярмарках, заглядывала в глаза нищим на папертях, видела этот народ со сцены. Он прекрасен! А большевики — это инородцы, чужаки! Он открыли тюрьмы и выпустили на волю себе подобных! Они вооружили их винтовками и велели убивать Россию и всё святое в ней! Они устроили в Первопрестольной холод, голод и жуткий террор. И только вы, вы — стоите у них на пути!

Петя поднял глаза и увидел её перст, украшенный золотым колечком с изумрудом. Им она указывала на него, а глаза при этом святились каким-то лихорадочным блеском. Но он не разделял её воззрений. Он-то как раз хорошо знал, что стотысячная армия, против которой они воевали на Кубани и в Ставрополье — вовсе не состояла из каких-либо инородцев, прилетевших с Луны, а была почти сплошь этим самым народом-богоносцем. Она была русским солдатом и русским рабочим, одурманенным и озверевшим. Он хотел было ей возразить, но засомневался в своём умении красиво изложить эту свою мысль и не огорчить при этом даму. Поэтому он из вежливости буркнул, что он, мол, вовсе не считает себя героем, опустил глаза в тарелку и продолжил трапезу, имея желание побыстрей отделаться от этой высокопарной маминой подруги.

Галина Дмитриевна продолжала, между тем вещать, а точнее, мелодекламировать на тему ужаса большевицкой оккупации Москвы, затем в своём монологе плавно перешла на искусство. Петя понял, что в нём как в собеседнике она и не нуждалась.

— Ах, ваш милый провинциальный Ростов меня приятно удивил! Такой культурный город! Такая благодарная публика! Никогда бы не подумала. Кстати, пятого января я выступаю в театре Асмолова[6], занята в спектакле по пьесе Чехова. «Три Сестры», вы же, конечно, раньше ходили? Конечно, Антон Павлович же ваш земляк! Но только в исполнении нашей труппы это нечто особенное! Поверьте! Сходите, не пожалеете!

Наталье Ивановне было стыдно признаться новой подруге, что она в жизни ни разу не была в театрах. Но от Галины Дмитриевны она слышала, что им там требуется опытная швея, для пошива театральных костюмов. Это сулило заработок, и Наталья Ивановна горячо заверила подругу, что непременно пойдёт.

— Вы пойдёте, Пётр?

— К сожалению, я не могу знать, буду ли я в городе или где-то ещё. Возможно, опять на фронте, — коротко, по-военному отчеканил Петя.

— Ну конечно, вам надо быть на фронте! Бить этих большевиков! К лету я так мечтаю вернуться в очищенную от них Москву, услышать перезвон её колоколов, горячо помолиться в храмах, и конечно, вернуться на подмостки Художественного театра!

— Лично приложу все усилия, чтобы так и было, — серьёзно ответил Петя, вставая из-за стола. — Мама, через час я иду к Вериным.

— Иди, сынок. Мы ещё поболтаем с Галиной Дмитриевной. Надо ещё многое обсудить. Ты купил им что-то в подарок?

— Да, мама, я купил кое-что. Немного шоколадных конфет, турецкий табак для Павла Александровича, и духи для Ксении.

— Духи?

— Да. — Петя протянул маме флакончик. — Французские. Флёрдоранж.

Мама покрутила флакон перед глазами, открыла крышечку и втянула аромат содержимого. Лицо её скривилось. Молча передала флакончик Галине Дмитриевне. Та повторила опыт, с тем же самым результатом.

— Пётр! Позвольте поинтересоваться, где вы купили эти, с позволения сказать, fleur d’orange?

— Да, Петя, где ты Это купил?

Под этим перекрёстным допросом женщин Петя окончательно смутился. Он понял, что совершил какой-то непростительный промах.

— На Новом базаре, в парфюмерной лавке.

— О господи! На Новом базаре! Ты знаешь, что на Новом базаре нет и не может быть парфюмерных лавок. Зато там были, есть и будут аферисты, продающие подкрашенный спирт. И ты хотел преподнести это Ксении?

Петя был готов провалиться сквозь землю, или, на худой конец, оказаться прямо сейчас в окопе на передовой. Желательно под обстрелом.

— Постойте, Наталья Ивановна, ваш сын ещё слишком юн, чтобы быть искушённым в таких делах. Хотя в нашей среде такие навыки постигаются и в куда в более юном возрасте. Но, как я понимаю, нужен выход? Минуточку!

Галина Дмитриевна порылась в своей дамской сумочке и извлекла оттуда совершенно непочатый флакончик, что подтверждала витиеватая надпись на французском языке.

— Держите, Пётр, в знак нашего знакомства. Это совершенно подлинные французские духи, Убиган, я ими даже не воспользовалась. Можете смело презентовать своей dame de coeur[7].

Петя, по-прежнему пунцовый, поблагодарил Галину Дмитриевну и вышел наконец в соседнюю комнату, чтобы перевести дух. Он вдруг подумал, что Ксения этот подарок может и не оценить. Он понял, что вообще не умеет вести себя с женщинами. Получив тысячу довольно грубых казарменных советов на сей счёт от однополчан, он решил, что эта сфера, возможно, и вовсе далека от его чистых представлений. И сейчас, повергнутый в смятение, в опускавшихся сумерках, он отправился на трамвае в Нахичевань, полный смутных надежд и невесть откуда взявшихся дурных предчувствий. Трамвай был переполнен громкой околобазарной публикой, но его марковский мундир вызывал всеобщее уважение, и его даже не разу не толкнули. К пяти часам он уже стоял у знакомой двери и жал на кнопку звонка. Сердце его билось отчаянно.

6.

Петю ждали. Стол был накрыт, строго расставленные тарелочки и чашечки, свёрнутые трубочкой чистые салфетки, графин с анисовой настойкой, бутылка шампанского и фарфоровый чайник — всё это должно было символизировать несокрушимость старого доброго быта перед невзгодами войны. Елена Семёновна хлопотала на кухне, источнике дразнящих, аппетитных ароматов. Её фигура и движения олицетворяли старый, вбитый в подсознание ещё с гимназической скамьи принцип — «что бы ни случилось, спина должна оставаться прямой». И только глаза выдавали тревогу и усталость.

Георгий развалился на диване, лицо его чуть припухло от недавних возлияний, чёрные волосы были взъерошены. Петя обратил внимание, что его друг стал отращивать чуб на казацкий манер. Глаза его были живыми и весёлыми. Он в нетерпении теребил рюмку, пока Петя неспешно рассказывал последние новости с фронта.

Ксения, в строгом тёмно-синем платье, с накинутой на плечи шалью, грустно смотрела на Петю своими большими, зелёными глазами. Черты её лица ещё более утончились и напоминали иконописный лик. Вопреки воле родителей она настояла, что будет время от времени работать сестрой милосердия в Николаевской больнице, неподалёку. Боль и страдания, которые она видела почти каждый день, тенью ложились на её юное лицо и давили на плечи. Она слегка сутулилась, уголки её губ подрагивали, дыхание было неровным. Под глазами плыли тёмные пятна. Но Петя всё равно, глядя на неё, видел в ней свою чистую любовь, и никаких недостатков не замечал.

Павел Александрович задерживался. Он трудился в той же больнице, переквалифицировавшись из окулиста, выписывающего капли и очки, в ассистента военного хирурга, доктора Напалкова[8]. Больница стала госпиталем, раненые прибывали со всех фронтов. Работы у него было через край.

Петя остановился в своём рассказе на прибытии в Ростов за новой формой, на которую, конечно же, обратили внимание все домочадцы. Елена Семёновна выразила восторг, Георгий заметил, что Пётр в ней выглядит старше и воинственней, но ему по душе «старый добрый цвет хаки». «Вам идёт» — обронила Ксения, но лицо её при этом ещё больше погрустнело.

— Ну что это я всё про себя? — спохватился Петя. — Пожалуйста, расскажите, как вы тут живёте?

Слово взял Георгий:

— Если честно, то я тебе, Петя, завидую! Да, да, не удивляйся! Нам, Донской армии, похвастать нечем. В октябре нас побили под Царицыным. В декабре немецкие войска оставили Украину, и на нас снова начали наседать красные, уже с северо-запада. Нас было пятьдесят тысяч! Сила! А сейчас — вполовину меньше, а фронт стал в два раза длиннее. Много дезертиров. Не знаю, удержим ли фронт? А я торчу здесь, в запасном полку. Ждём отправки, а она не наступает. Люди маются от безделья и пьют. Чёрт знает, что происходит! При этом, замечу, атаман наш Пётр Николаевич Краснов делает всё возможное! Но ему приходится очень трудно.

— Так наша армия скоро будет здесь! — обнадежил друга Петя. — Вместе разобьём большевиков. Мы количества не боимся. Они воюют плохо.

— Напрасно ты так думаешь! Знаешь, Петя, у меня в голове многое не укладывается. В Царицыне против нас воевали не только их полуграмотные главари, вроде какого-то рабочего из-под Луганска, Ворошилова, и грузинского каторжника Сталина, но и Генерального штаба генерал-лейтенант Снесарев[9]! И он, говорят, не один такой! Многие генералы служат большевикам. У них они зовутся «военспецы». И воюют на совесть! Вот как такое может быть?

Петя сразу не нашёлся, что ответить. Для него все красные были врагами. Он достаточно насмотрелся на их зверства на юге, на убитых и запытанных ими пленных, на растерзанных женщин, на замученных священников. Он был в Пятигорске, на месте расстрела заложников, приехавших «на воды» поправить своё здоровье, среди которых были несколько престарелых генералов, отказавшихся воевать за красных. Остальные были штатскими, и вся вина их состояла в том, что они занимали высокое положение в прежнем обществе. Это у красных называлось «классовой борьбой». Поэтому Петя не забивал себе голову лишними разсуждениями, твёрдо зная, что «либо мы их, либо они нас».

— И их побьём, Гоша. Военспецов этих. Предатели они, вот и всё. Шкуру свою сберегают.

В это время в дверь позвонили. Вошёл Павел Александрович, мрачнее тучи. Но, увидев Петра, обрадовался, одарил его крепким рукопожатием и удалился в спальню переодеваться. Елена Семёновна принялась расставлять блюда: соленья, гуляш, пирог с лебедой, пирог с капустой. Пироги были «с пылу с жару». У голодного Пети рот наполнился слюной, но все ждали главу семьи. Наконец он вышел, в свежей белоснежной рубахе. Налил себе из графина настойки, плеснул и Георгию. Петя разлил шампанское. Ксения от алкоголя отказалась, у неё в фарфоровой чашечке дымился травяной ароматный чай. Пете стало неловко. Пить он не умел и не любил. Но в походе приучился согреваться из походной фляги глотком-другим разведённого спирта. Поэтому уже считал себя алкоголиком и падшим человеком.

— Хочу вновь поднять тост за на скорейшее окончание войны! Естественно, нашей победой! — провозгласил Павел Александрович, и резко опрокинул содержимое лафитника себе в рот. Поморщился, но лицо его при этом разгладилось и посветлело.

Все принялись за еду. Петя смотрел украдкой на Ксению. Она ела мало и продолжала грустить, кутаясь в шаль. Ему отчаянно захотелось развеселить её, а потом обнять и обогреть.

— А позвольте, расскажу вам смешную историю? У нас в полку есть один солдат, из наших немцев, Людвиг. Храбрый солдат, педантичный. Как-то, после особо тяжёлого перехода, назначили его в караул. Вот стоит он, значит, в карауле. А мы обходим посты. На улице холод, ветер воет как стая волков, а он стоит прямо, только голова как-то странно наклонена вбок. Подходим ближе, видим — так он спит! И даже похрапывает. Представляете? Стоя, с винтовкой на плече — спит! Унтер наш, Иван Ильич, тихо так ему говорит: что ж ты спишь…и дальше было непечатное слово. Так Людвиг от того слова вдруг встал навытяжку, грудь выпятил, голову выпрямил, — а сам продолжает спать и похрапывать. Только когда унтер на него крикнул, он проснулся. Вот бывает же так!

— Так это же немец, с ними всё понятно, — усмехнулся Георгий. Они службу даже во сне видят. Насмотрелся я на них в Ростове…

Дальше беседа потекла сама собой. Петя распаковал гостинцы, смущаясь, протянул Ксении духи. Она приняла, растрогалась, произнеся еле слышно одними губами: «Спасибо вам, Пётр,» — и тут же отдала маме. Елена Семёновна принялась тщательно рассматривать флакончик, открыла и втянула в себя аромат. Наступила длинная пауза. Петя стал ни жив, ни мёртв.

— Пётр, — наконец произнесла Елена Семёновна, — вы меня удивляете. Такой королевский подарок, откуда? Это же Убиган! Я таких духов не видела с четырнадцатого года, и тогда они стоили баснословных денег! Ну-ка признавайтесь, это что, трофей? Вы ограбили какую-то несчастную даму? — в тоне её сквозила дружеская смешливая нотка, но Петя принял всё серьёзно, вспыхнул.

— Это подарок подруги моей мамы, она артистка московского театра! Как вы могли подумать, что я какой-то мародёр? — выпалил он дрожавшим голосом.

Все принялись наперебой утешать Петю, Елена Семёновна пыталась оправдаться за неудачную шутку. Пете же хотелось немедленно уйти, или провалиться сквозь землю. Он взял себя в руки.

— Елена Семёновна, Ксения! Признаюсь вам, я не смыслю в этом ничего. Я хотел сказать, в женских вопросах. Я прошу прощения у вас, что проявил эмоции. Воля ваша, принимать подарок или нет. Но поверьте, я так не хотел.

Тут уже Ксения вспыхнула румянцем.

— Петенька, ну что вы! Огромное вам спасибо. Вы проявили такое внимание ко мне. Простите нас, мы все очень устали и немножко не в себе. Тут столько всего свалилось…

Спустя час Петя наконец ненадолго оказался с Ксенией наедине. Он взял её за тонкую руку и тихо сказал:

— Ксения, я там, в походе, всё время думал о вас. Но мне кажется, что…

— Что я вам не рада? Нет, Петя! Рада, поверьте! Но, видя страдания стольких молодых людей в госпитале, я всё время думала о смерти. О том, что и вас убьют. Я приказала себе не питать надежд. Вот закончится война, тогда…

— Ксения, милая, вот поэтому, что меня могут убить, всех могут убить, разве можно отказывать себе в праве жить? Сейчас?

— Ах, Петя, я, право, не знаю… Всё так сложно. Я всё жду, жду. А смертей вокруг всё больше…

В её глазах стояли слёзы. Петя мягко привлёк её, поцеловал в щёку, потом нежно, едва касаясь, в губы. Губы её были холодны.

Провожала Петю одна Елена Семёновна. Георгий перебрал настойки и заснул прямо на диване.

Уже одеваясь, в прихожей, Петя услышал диалог Павла Александровича и Ксении, доносившийся из кухни.

— Папа, ну как он?

— Боюсь, хороших новостей нет. Николай Иванович делает всё возможное, но… Лечение было запущено в самом начале. Какой-то рок…

Петя вопросительно посмотрел на Елену Семёновну.

— Генерал Дроздовский. Михаил Гордеевич. Они отчаянно борются за его жизнь. Уже больше недели. — Спокойно ответила Елена Семёновна на Петин немой вопрос.

7.

Проснулся Петя от заливистого девичьего смеха, доносившегося из кухни. Оттуда же был слышен и мамин голос. За окнами между тем басами гудела декабрьская метель. Вспомнив вчерашний неудачный вечер у Вериных, всю тяжёлую атмосферу, его сопровождавшую, он недоумённо почесал лоб: кому это может быть весело в такой час?

Торопливо одевшись он осторожно заглянул в кухню. Там, спиной к нему и лицом к маме, на табурете сидела обладательница звонкого смеха, в тёплой овчинной безрукавке, с длинной и толстой косой до пояса.

— Доброе утро, Пётр! Познакомься, это Надежда, моя новая помощница.

К нему обернулось круглое, розовощёкое лицо, на котором, словно ягоды черники, весёлым любопытством искрились глаза-бусины под дугами густых бровей. Маленький, изящный носик и полные, алые губы дополняли облик классической русской красавицы с лубочных картинок. Не хватало только оренбургского платка или шапочки из соболиного меха.

Надежда встала и сделала книксен. Петя заметил, что она была небольшого роста, но прекрасно сложена. «Ладная» — говорили про таких.

— Здравствуйте, Пётр Александрович! Наталья Ивановна мне о вас столько рассказывала, какой вы герой!

— Здравствуйте, Надежда эээ… Давайте просто «Пётр», — смущённо ответил он. — И никакой я не герой, ну, в общем…это долго рассказывать.

— Так расскажите! А я послушаю! Жуть, как интересно! Пока нам тканей не подвезли, работы всё равно нет, правда, Наталья Ивановна?

— Да конечно, посидите, попейте чаю. Я пока в лавку сбегаю. Завтракать-то совсем нечем. А ткани принесут к одиннадцати, так что…

Наталья Ивановна быстро оделась по-уличному и вышла, оставив Петю с Надеждой наедине.

Проклятая робость опять накатывала на Петю. «Да чего это я! Стесняюсь какой-то работницы! Прочь!» — подумал он и решительно схватил в руки чайник. Подлив заварки и кипятку Надежде и сделав чай себе он, вспотев от напряжения, рухнул на табурет.

Надежда смотрела на него с любопытством. Она была немногим старше его, но Пётр казался ей взрослым, раз он уже побывал на фронте и воевал. Хотя его мальчишеская, глуповато-смущённая физиономия говорила о другом.

— Пётр, пожалуйста, не смущайтесь так. Я вас не укушу. Я — жутко любопытная, мне всё интересно. Я жила в доме Буниных, знаете таких? Иван Алексеевич, например, — известный в Петербурге и Москве поэт, и писатель. Представляете, он читал мне свои стихи! Вот послушайте, я запомнила:

Тает, сияет луна в облаках.

Яблони в белых кудрявых цветах.

Зыбь облаков и мелка и нежна.

Возле луны голубая она.

В холоде голых, прозрачных аллей

Пробует цокать, трещит соловей.

В доме, уж темном, в раскрытом окне,

Девочка косы плетет при луне.

Сладок и нов ей весенний рассказ,

Миру рассказанный тысячу раз. [10]

— Красиво, правда? Романтично! Он — настоящий поэт! А вы не пишете случайно стихи? Ваша мама мне говорила…

— Сейчас, к сожалению, нет. Некогда было. Война…

— Ах, война, война. Я вас понимаю. Но она скоро закончится. Всё вернётся, верите? И дом, и сад, и аллеи…

— Наверное. Я никогда не жил в деревне. С детства я здесь, в Ростове. Если я и буду дальше писать, то про него, про его улицы, про перекрёстки, сады.

Неизвестно какой магией, но Надежда этими своими стихами разрушила какую-то плотину, словно стоявшую у Пети поперёк горла. Он заговорил с ней, и его речь стала легка и естественна. С ней ему не приходилось мучительно подбирать слова и краснеть за них.

— О, Ростов — чудесный город. Здесь так много красивых домов и люди красивые. Казачки такие симпатичные, и казаки! Вы ведь казак, Пётр?

— Отец мой был казаком. А я — не знаю, я получается — уже нет. В станице не живу, и с конём толком не умею управляться. Родня там, конечно, имеется. Вот Георгий, мой друг, тот — недавно произведён в казачьи офицеры. А сам-то, — вот смех, чистый мещанин из Нахичевани! Докторов сын, студент. Всё сейчас перемешалось.

— Да, всё перемешалось. Вот и я, орловчанка — здесь у вас, на Дону. Спасибо Наталье Ивановне, маменьке вашей, что в помощницы взяла. Век не забуду. А то нам, беженцам, тяжело работу-то найти. Всё грязь всякую предлагают. Но я нигде не пропаду! Верите? И в Париже не пропаду, если туда ветер занесёт! И я французский знаю немного. Меня учили! Вот послушайте: Je t’aime, je t’adore, je t’admire, mon chéri![11] Это пока всё, что я знаю, но остальное выучу!

И Надежда засмеялась своим заразительным смехом.

Петя, тоже невольно улыбаясь, посмотрел на неё, и ему стало странно. Он вдруг вспомнил свой предутренний сон, когда ему снилось, что он оказался в Париже, и прогуливается под Эйфелевой башней с какой-то барышней. Ну, чего только не приснится?

Надежда между тем продолжала извлекать из памяти воспоминания о своём бытии в дворянской усадьбе и о непременно светлом будущем. Переведя дух, она с задорным прищуром посмотрела на Петра и вдруг перешла на заговорщицкий шёпот:

— Пётр, а хотите открою секрет? Только обещайте хранить всё в тайне! Клянитесь! Святым Петром!

Петя нехотя поклялся. Ему не очень-то и хотелось становиться хранителем девичьих секретов. Но Надежду было не остановить.

— Однажды, на ярмарке, меня подманила к себе древняя-предревняя седая цыганка. За двугривенный она погадала мне по руке. Знаете, что она сказала? Что я непременно выйду замуж за казака, офицера! Поэтому я сюда и приехала, на Дон. Суженого искать! Вот вы говорите, что не казак, то есть казак, но не офицер. Да и сердце ваше, как сказала мне Наталья Ивановна, занято одной барышней. Значит, это не вы. — Надежда сделала задумчивую паузу, собираясь с духом. И уже обычным голосом продолжила:

— Пётр, а познакомите меня с вашим другом, Георгием? А вдруг он и есть тот казачий офицер?

Петя немного опешил. Откровенность новой знакомой смущала его. Но её обезоруживающая улыбка и манера говорить, безо всякого кокетства и притворства, с чистой, доверчивой, наивной искренностью, тронули его душу. «Ну что тут такого, что девица замуж хочет? Самый возраст» — подумал он про себя. Но тут же вспомнил вчерашнего Георгия, когда тот заплетающимся языком говорил Пете пошлости про «ночных фей с Восточной улицы», а он, Петя, не мог поверить своим ушам, так как весь Ростов знал, какие «феи» там обитают. Но Петя счёл, что его друг не мог там бывать. Наверное, это был просто пьяный трёп. И всё же…

Пётр вздохнул.

— Хорошо, Надежда, при случае, конечно, но… Сейчас ведь война идёт, стоит ли заводить знакомство с человеком, которого не сегодня, так завтра может убить?

Надежда скорчила смешную мордашку, изображая скуку и грусть и протянула:

— Ну вот, опять, война, войнааа. А жить-то когда? Потом? А вдруг она ещё тыщу лет будет? Жить-то надо прямо сейчас.

Это были почти те же слова, что Петя давеча говорил Ксении. Вдруг ему от всего сердца захотелось устроить счастье этой простой и милой девушке. Он посмотрел на неё увлажнившимися глазами и с теплотой в голосе произнёс:

— Верю, что ваша цыганка верно вам нагадала. Георгий? Почему бы и нет! Он хороший человек, мой друг. Я вас познакомлю.

Надежда от восторга захлопала в ладоши и бросилась обнимать Петю. В этот момент вошла Петина мама.

— Я вижу, вы уже хорошо согрелись чайком. Но пора и позавтракать! А потом — за работу!

Февраль 1919 г

В обширном зале ресторана гостиницы «Большая Московская»[12] яблоку было негде упасть. Все столики были густо облеплены посетителями, между ними сновали многочисленные официанты. Ресторан считался одним из лучших в Ростове, и публика здесь столовалась соответствующая — цвет российской буржуазии, нашедшей здесь безопасную пристань после бурь революции и гражданской войны. Война продолжалась где-то там, на севере, а владельцы гостиницы и ресторана изо всех сил старались воссоздать картину прежней, порушенной жизни. Изысканность блюд и напитков поражала воображение, равно как и цены. Но посетители не особо скупились на расходы, заедая и заливая свою печаль и смутное предчувствие того, что всё это — ненадолго. Со сцены звучала лёгкая музыка, которую играли полдюжины музыкантов. В углу сцены примостился гитарист, сонно бренчавший ритм и полузакрытыми глазами созерцавший пространство на полу возле своих ног.

Это был никто иной как Миша Одессит (или Михай Трансильванский, как его величала сцена). И он был необыкновенным музыкантом обыкновенного ресторанного оркестра. В оркестре он скромно играл в ритм-секции, аккомпанируя сменяющим друг друга певцам и певицам. Иногда, в паузах между куплетами, его тонкие смуглые пальцы выдавали вдруг что-то неуловимо быстрое, чтобы вновь сжаться в аккорде. Публика на это внимания, как правило, не обращала. Но стоило часам пробить полночь, Миша преображался. Он гордо выходил на сцену один, садился на простой табурет и извлекал из гитары такие звуки, что бывшие свидетелями его бенефиса музыканты долго не могли закрыть от удивления рта. Миша не только играл как Паганини, но и пел, своим негромким мягким баритоном вызывая бурю чувств и гамму настроений. Он пел и играл томные цыганские романсы, лихие венгерские песни на мотивы чардаша, протяжные молдавские дойны, грустные песни украинских кобзарей, витиеватый еврейский клезмер. Оказавшись в Ростове, он выучил и несколько казачьих песен, импровизируя на гитаре в стиле стародавних лирников. Большая часть посетителей к тому времени уже расходилась и разъезжалась по «нумерам», и Мишу слушал небольшой круг почитателей его таланта, к коим можно было отнести также изрядно перебравших господ и дам, ночующих головой на столе или всеми своими телесами — под столом.

Сколько себя помнил, Миша был в дороге. Со своим табором, где родился, он кочевал между Дунаем, Днестром и Тисой, обучаясь игре на гитаре у многих цыган, пока не окреп и не понял, что музыка и только музыка должна его кормить. Тогда он перебрался в город. Потом в другой, в третий. Он смутно помнил свою мать, красивую тонкую женщину с густыми чёрными волосами и большими весёлыми глазами. Отца он не помнил, зато помнил всех своих учителей. Старые кэлдэра́ры[13] не переставали удивляться его таланту и качали головой: ах, какой лэутари[14] растёт!

Сейчас он находится в очередном городе, временном прибежище, подобном стоянке цыганского табора. В Ростов его привёл случай. В Одессу пришли большевики и Мише вовремя удалось сесть на пароход. В пути он развлекал команду песнями. Так бывало часто: когда наступали плохие времена, и смерть подбиралась близко, судьба всегда вручала Мише коня, повозку, поезд или пароход и шептала: пора тебе в путь, ром, ты засиделся!

В городах Миша продолжал совершенствоваться в игре. За гитарой он просиживал часами, изобретая новые ходы, ногой отстукивая ритм. До него донеслись уже слухи о джазе — свободной музыке свободных людей, родом из Америки. Он мечтал однажды там оказаться, и решил, что Ростов — удачный перевалочный пункт. Ведь его порою называли «Русским Чикаго». Впрочем, публика здесь не слишком отличалась от одесской. Иногда Мише казалось, что он никуда и не уезжал.

Свою должность гитариста в местном оркестрике Миша получил случайно. Причиной его счастья было несчастье его предшественника. Бедолага неудачно зашёл не в тот дворик. А там какие-то злодеи не только обчистили его карманы, но и разбили гитару и вдобавок сломали ему пальцы на левой руке. Мише было непонятно и дико слышать эту историю. Ну взяли вы деньги, зачем ломать человеку пальцы, да ещё и музыканту? Впрочем, ему объяснили, что это, скорее всего, дело рук большевиков из местного подполья. Несчастная их жертва просто отказалась на них работать. Это многое объясняло. В Одессе большевики вели себя не лучше. Их крайне раздражала культурная публика, они её по каким-то причинам ненавидели, а вот по каким — Мише было невдомёк.

Миша старался избегать тёмных переулков и подворотен. Он любил свет и пространство, и грезил океаном — самой большой степью в мире, которую он однажды непременно должен пересечь.

Миша почувствовал, что прямо сейчас публика была на пике восприятия. Они уже достаточно согрели себя водкой и шампанским и жаждали того, чтобы их душа «развернулась». Миша понимал это так, что в каждом человеке живёт бродяга, цыган. Он выходит на сцену души тогда, когда ему есть куда идти, есть простор. Вот сейчас он рвался из заточения, требовал «развернуть» душу подобно степному ковру и поскакать куда глаза глядят, отпустив вожжи чувств. Миша перемигнулся с музыкантами и заиграл вступление к «Венгерке». Публика, услышав знакомый мотив, встрепенулась, одобрительно захлопала, загудела. Певец Яша Кац, подкатив глаза к потолку, томным голосом затянул известный уже полвека текст Аполлона Григорьева:

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли…

С детства памятный напев,

Старый друг мой — ты ли?

Как тебя мне не узнать?

На тебе лежит печать

Буйного похмелья,

Горького веселья!

Миша негромко подпевал и умудрялся вставлять искусные вариации. Пальцы сами собой, как ловкие лапки паука, бегали по струнам, ткали мелодию. Его семиструнку заглушал рояль, забивала пронзительная скрипка, но ему было всё равно. Он сейчас был частью лошадиного табуна и скакал вместе со своими братьями по бескрайней весенней равнине, подставляя гриву тёплому ветру. Свобода — вот о чём пел ветер! Вот о чём сейчас пели и играли музыканты оркестра. Свобода — вот чего не было у этих несчастных людей, пришедших попить и поесть. Вот что им нужно дать! Он видел, как на глазах посетителей начинают блестеть росинки слёз. Это хорошо. Слёзы очищают душу — верил он. Так плачьте, выплачьте горе утрат: дома, родных, близких, прежнего уюта, уклада, тепла и сытости! Эй, отвяжись! Пляши и живи, и дыши сейчас! Где-то раздался звон разбитого бокала. Вскрикнула женщина. Зачем кричать? Хорошо же! Это на счастье! Бей, не жалей!

Шумно скачут сверху вниз

Звуки врассыпную,

Зазвенели, заплелись

В пляску круговую.

Словно табор целый здесь,

С визгом, свистом, криком

Заходил с восторгом весь

В упоеньи диком…

Мелодия убыстрилась, отдельные господа офицеры пустились в пляс. Эти-то каждый день ходят под пулями. Они давно уже всё отпустили. Другие ещё чопорничают, сдерживаются. Ничего! И вас по ветру пустит война! Лучше пляшите, пляшите, пока вам играют! Не жалейте денег, сорите ими, пускайте, пускайте по ветру! Хорошо! Ай, как хорошо! Гуляй, разгуляй!

Уходи же, уходи,

Светлое виденье!..

У меня огонь в груди

И в крови волненье.

Милый друг, прости-прощай,

Прощай — будь здорова!

Занывай же, занывай,

Злая квинта, снова!

Песня начала стихать. На лбу у певца Яши Каца блестел трудовой пот. Миша чувствовал, что публику попустило. Танцоры садились на места, утомлённые и счастливые. Всем стало легче. Значит ещё один вечер прошёл не зря. Вот только жаль, что лопнула первая струна. Струны нынче дороги.

2.

Как и большинство мужчин в расцвете своих сорока лет, Миша нуждался в обществе дам. Дамы находили его привлекательным, и частенько назначали Мише рандеву. Иногда это приглашение бывало озвучено непосредственно, страстным шёпотом на ушко, но скромницы чаще передавали записочку с адресом, вставляя её в букет цветов. Помимо любовных утех дамы частенько его подкармливали, и Миша таким образом экономил много денег. Конечно, он был разборчив, и не шёл по первому зову. Но порою уступал настойчивости. Как в этот раз, когда миловидная брюнетка в сиреневой кофточке и плиссированной юбке выше колен снова и снова приходила на его полночные бенефисы, плакала и дарила цветы с адресом. На пятый раз он сдался. И вот сейчас он брёл по вечернему Ростову, по улице со странным названием Богатяновка, спускаясь от Большой Садовой прямо к Дону. Искомый адрес был уже близко.

Ночь была тихая и безлунная. Шёл слабый снежок. В отдалении лаяли собаки, фонари горели не везде. Встречные смотрели настороженно. Мише стало немного не по себе, когда он подошёл к кованным решётчатым воротам, закрывающим вход во двор. В воротах была калитка, она была приоткрыта. За калиткой царил непроглядный мрак.

Миша вошёл во дворик и осмотрелся. Со всех сторон на него глазели зашторенные окна, вверх уходили кованные лестницы. Кое-где в окнах горел слабый свет керосиновых ламп. Электричества в этой части города не было. На лестнице сидели коты и сверкали на него глазами, словно спрашивали: «Ты что здесь забыл, чужак?»

Внезапно от стены отделились две человеческие фигуры. Миша услышал, как скрипнула калитка. Значит, сзади подкрадывался третий. Внутри Миши нехорошо похолодело, и он отступил к кирпичной стене, ощутив её спиной. «Что-то здесь плохо пахнет» — подумал он. «Что ж, будем наблюдать…».

Перед ним возникла фигура в сером пальто и потёртом картузе. За нею маячили ещё двое. Фигура произнесла:

— Ну, здравствуйте, Миша Одессит!

— И вам не хворать. С кем имею честь?

— Неважно. Вы к Маше Климовой?

— А вы шо, её родные братья? Она не предупреждала…

— Почти. Двоюродные. У нас есть к вам разговор. Мы знаем, что вы играете в «Большой Московской».

— И шо? У вас нет таких денег за вход? Вам захотелось, шоб я вам сыграл? Но я без инструмента. Могу только спеть…

— Не паясничайте! Послушайте…

— А пусть, пусть споёт, падла! — донёсся голос второго «брата».

— Да, пусть сначала споёт! — поддержал третий.

— Хорошо. Чего изволите? Романс?

— Спой, гад, «Интернационал»!

Миша конечно же знал песни на свете, не исключая и гимн пролетариев. Одного раза услышать было достаточно, чтобы запомнить.

— О! Во вкусе вам не откажешь. Господа большевики? Извольте…

И Миша громко, с надрывом затянул:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И смертный бой вести готов…

Миша своим пением надеялся привлечь чьё-то внимание. И действительно, на втором этаже открылась дверь и чей-то сердитый голос крикнул:

— Да заткнитесь уже! Спать мешаете, шаромыжники!

Дверь закрылась.

— Всё, хорош петь, — оборвала Мишу первая фигура. — Вижу, что ты наш человек. Осталось обговорить детали.

— Детали?

— Да. В общем, товарищ Миша, вам нужно будет просто слушать, что говорит в вашем ресторане военная публика, офицеры, генералы и прочая, и в условленное время сообщать нам. Естественно не всякий пьяный трёп, а сведения о перемещении войск, кто, куда, откуда… Всё, что вам покажется интересным. За это мы вам гарантируем дополнительный заработок. И любовь товарища Маруси. Вам понятно?

— Интересное предложение. Ой, прям блеск! А шо к примеру, будет, если я откажусь?

— Откажетесь? Ну тогда товарищ Борис размозжит вам на руке пальцы. На какой именно — выбор за вами. Борис? — окликнул товарища тип в картузе.

Любитель «Интернационала» подошёл и вытащил из мешка небольшую кувалду…

Миша понимал, что перед ним люди, которые легко исполнят угрозу. Что он будет делать без пальцев? Без пальцев он больше никогда не сможет играть. Но… это не было главным страхом Миши Одессита. Главным его страхом было потерять свободу, стать чьим-то рабом. Именно это предлагали ему сделать эти люди в серых пальто. На это Миша пойти не мог.

— Ничем не могу помочь. Миша Одессит, как вольный ветер, не продаётся и не покупается. Давайте расходиться, концерт по заявкам окончен…

— Ах ты буржуйская сволочь!

Миша вжался в стену и выставил кулаки. Эх, был бы у него хотя бы нож!

Фигуры надвинулись. В это время во двор вошёл ещё кто-то.

— Всем стоять! Что тут происходит?

Малый в картузе сориентировался первым и стремительно рванулся в какую-то неприметную щель между домами. Любитель «Интернационала» Борис попытался атаковать вошедшего кувалдой, но тут же упал, сраженный выстрелом. Третий выстрелил в ответ, но промахнулся и бросился бежать. Пуля догнала его на лестнице.

Миша продолжал стоять, вжавшись в стену и утирая пот со лба. Его спаситель приблизился.

— Подхорунжий Верин. Ростовский гарнизон. Назовите себя!

— Миша Одессит. Я музыкант. Эти поцы хотели сделать мне больно.

— Так. Вы их знали? И как вы здесь оказались? Вы здесь живёте?

— Нет. Я пришёл по адресу. Меня позвала в гости дама. Она как-то с ними связана. Миша протянул офицеру записку. — Они большевики.

— Так. Это я понял, когда услышал с улицы, как здесь кто-то орал «Интернационал».

— Простите, господин офицер. «Интернационал» орал я. И не орал, с вашего позволения, а пел. Они очень настойчиво меня попросили.

— Что они ещё просили? Денег?

— Нет, чтобы я шпионил для них.

— Та-а-ак. Интересно… Кузьмич, подойди!

Только сейчас Миша заметил бородатого казака с винтовкой. «Патруль» — догадался Миша. «Иногда даже пролетарские песни для чего-то нужны!»

— Кузьмич, обыщи этих двух! Третий ушёл?

— Ушёл! Ход у них там.

— Ладно. Я поднимусь к этой вашей даме, а вы, Миша, оставайтесь пока на месте…

Миша остался на месте и стал размышлять о том, что пора бы ему уже завязать с блудом и завести себе постоянную даму, желательно не марксистку. А также о том, что надо как-то отблагодарить офицера, что спас ему как минимум руку, а может быть и жизнь…

— Пусто! Никого! Никого и не было! Кузьмич, что там?

— Отдали богу душу. Один наган. Прокламации. Больше ничего.

— Добро. Дальше не наше дело. Пусть полиция разбирается.

Миша смотрел на офицера. Тот был совсем ещё молод.

— Господин офицер? Могу я идти?

— Сначала зайдём с вами в полицейский участок, дадите показания. А потом, да, можете быть свободны!

В участке Миша пробыл недолго, подписал какие-то бумаги. Вышли на свежий воздух. Было уже за полночь.

— Вы ведь не местный?

— Я не местный нигде. Я бродяга. Я ром. Цыган. Перекати-поле. Но так получилось, что играю в оркестре в «Большой Московской». Вы там бываете?

— Нет. Мне это место не по карману.

— Я хочу вас отблагодарить, господин офицер. Приходите туда в пятницу, можете с дамой. Я придержу за вами столик. Угощение тоже за мой счёт. И кстати, вас как-то зовут? Или я подзабыл?

— Георгий. Георгий Верин.

— Очень хорошо, Георгий. Буду вас ждать. Я ваш должник!

— И вам спасибо за приглашение. Непременно воспользуюсь. Будьте осторожны на улицах. Это ведь Ростов.

— Что Ростов, что Одесса. Одесса — мама, Ростов — папа, не так ли у вас говорят?

— Возможно. В Одессе не бывал.

— Побывайте непременно. Окажетесь в бесконечном восторге. Всего наилучшего!

Миша поскорее выбрался на освещённую Садовую. Стало веселее. Судьба вновь поиграла с ним, как кошка мышкой, и отпустила. Значит, на что-то Миша ещё нужен этому позабытому Богом миру.

3.

Павел Александрович стоял у раскрытого окна и курил папиросу. Холодный февральский ветер бесцеремонно загонял табачный дым обратно в квартиру и обдувал лицо старшего Верина, всклокоченного, разгорячённого. Полчаса назад он опрометчиво бросал резкие слова жене и дочери. Теперь они сидели и плакали по спальням, а его мучил стыд и чувство вины.

Раздался шорох в прихожей. Это вернулся Георгий. Молча разувшись, повесив шинель на крючок, отстегнув портупею, он подошёл к окну, встал рядом с отцом, заглянул ему в глаза, затем тоже достал папиросу и закурил рядом. Старший Верин, казалось, не замечал сына. Лицо его застыло красной маской, он смотрел на противоположную стену дворика, но видел лишь пустоту.

— Папа? Что у вас опять произошло?

Павел Александрович тяжело вздохнул и, словно очнувшись, обратил лицо к сыну.

— Георгий? Я не слышал, как ты вошёл. Какие новости?

— Папа, я тебя спрашиваю, что случилось? Вы опять поссорились?

— Ты не поймёшь.

— Папа!

— Сынок, меня считают трусом. Моё достоинство растоптано. Я повержен.

— Папа, кто считает? Ничего не пойму.

— Твоя мать. И моя дочь.

— Ах, ты опять говорил с ними про отъезд?

— Да, говорил! Я пытался воззвать к их разуму! Но тщетно! Такое впечатление, что меня окружают глухие сумасшедшие! Особенно твоя сестра! Она меня беспокоит больше всего!

— Успокойся, пожалуйста. Вижу, ты тоже не в себе. А ещё хочешь простудиться.

Георгий потушил папиросу и закрыл окно.

— Я поговорю с ними.

Георгий старался говорить как можно более решительно, а у самого на душе скребли кошки. Послезавтра он наконец-то отправляется на фронт. Их полк, несший гарнизонную службу, отправляют в Каменноугольный район, на поддержку Добровольческой армии. Петя уже месяц, как там. Вестей от него не было, но по слухам там идут тяжёлые бои. Красные наступают по всему фронту. А тут ещё семейных битв не хватало. Георгий очень хотел, уезжая, оставить в тылу мир.

Конечно, он знал, в чём проблема. Его отец неделю назад получил письмо от друга и однокашника из Новороссийска. Тот звал его к себе, предлагал хорошую работу и возможность быть подальше от театра боевых действий. Между тем фронт снова угрожающе приблизился к Ростову, в городе царили панические слухи и настроения, Донская армия, потерпев очередную неудачу под Царицыным, вновь угрожающе шаталась, подтачиваемая болезнями и дезертирством, авторитет атамана Краснова падал. Павел Александрович опасался, как бы вновь не пришлось отправиться в новый «Ледяной поход». Поэтому он призвал семью воспользоваться предложением его друга и своевременно, как он думал, уехать из города. Георгий, знавший положение на фронте не по слухам, поддерживал отца, сильно сдавшего в последнее время физически и морально. Но у матери это предложение встретило категорический отказ, а у Ксении, с её в конец расстроенными нервами, сильный протест и бурю эмоций.

Георгий направился к сестре. Мягко предупредительно постучал, открыл дверь её спальни и вошёл.

В спальне горела свеча, у свечи был раскрыт молитвенник. Но Ксения лежала, растрёпанная, на кровати, широко раскрытые глаза её с выражением муки смотрели невидящим взглядом в потолок. Когда брат вошёл, она их быстро закрыла, продолжая лежать в той же позе.

— Ксю, это я. Давай поговорим.

— Я сплю, выйди, пожалуйста.

— Ксю, помилосердствуй. Выслушай меня, это важно… Ну, сестрёнка?

Георгий вложил в эти слова всю свою братскую нежность.

До него донёсся тяжёлый вздох. Сестра резким движение села, ручкой утёрла слёзы, размазанные по щекам.

— Ну? Пришёл защищать папа́? Он просто струсил, разве ты не понимаешь? Сотни раненых ежедневно привозят, а он решил в это время бежать на курорт? И нас с мамой прихватить?

— Ксю, папа́ —не трус. Как ты можешь даже думать о таком. Он же прошёл Ледяной поход, он работает на износ. Приходит за полночь. Жертвует собой ежедневно. Но разве ты не видишь, как он сдал? Есть предел сил у каждого человека. Я вижу, что у него они на пределе. А тут ещё ваши резкие обвинения! Впрочем, если он и боится, то только за вас. За тебя.

— За меня нечего бояться. Будто я маленькая! Будто ничего не понимаю! Но — у меня есть мой долг! Или думаешь, что он есть только у мужчин?

— Ксю, прости, но по моему мнению, твой первейший долг — уважать мужчин, а родного отца — тем более.

— Он кричал на меня! Называл сумасшедшей! Идиоткой! Сказал, что я тронулась из-за Дроздовского, представляешь?

— Что? Ксю, прости, при чём здесь покойный Дроздовский?

Ксения всхлипнула. Георгий нежно обнял её. Некоторое время он чувствовал, как её хрупкое тельце сотрясается от рыданий. Наконец она стала затихать.

— Ксю, расскажи пожалуйста. Представь, что я твой исповедник.

— Гоша, помнишь, как мы читали с тобой одни и те же книжки, про рыцарей? Вальтера Скотта, Сенкевича? Как ты мне нараспев декламировал Мелори?

— Помню, Ксю, конечно, помню…

— Я же всё принимала за чистую монету. Всё-всё. Что в мире именно так и происходит. Что благородные рыцари, даже получив раны, выживают по сердечным молитвам возлюбленных. И одерживают победу. Повергают зло. Ведь так?

— Так, но…

— Передо мной на больничной койке лежал такой рыцарь. Да, Михаил Гордеевич… Я ухаживала за ним, меняла повязки. Видела, как он мучился, бредил. Я решилась его спасти. Стала молиться за него, как молилась бы его возлюбленная. Ведь у него никого не было. Перестала думать о ком либо, кроме него. Забыла о Пете…

Я так верила в чудо! Но чуда не произошло. Он умер. Говорят теперь, что из-за докторов. Из-за нас. Мол, мы не спасли. И ещё…поняла, что в книгах всё врут. Здесь сплошная подлость, низость и трусость.

Георгий был потрясён исповедью сестры. Она ничего никому не говорила. Все отмечали её угнетённое состояние, срывы, но относили это к тяжёлой работе сестры милосердия, которая ей не по годам. Пытались убедить оставить совсем дежурства (она ходила в госпиталь три раза в неделю, остальное время училась). Но её драма оказалась глубже.

— Ксю, послушай. Мой братский совет. Петя… Ты всё ещё питаешь к нему чувства? Может, напишешь ему? Он на фронте сейчас. Нас переводят туда же. Я отдам. Если заботиться, любить — то вот, есть кого. Разве он не рыцарь? На мой взгляд, так вполне. Два похода за плечами, бои, награждён, отмечен. Скромен и честен. И…

— Я теперь боюсь, Гоша. Боюсь, что и его убьют. Боюсь, что тогда не выдержу и с собой покончу. Поэтому лучше никого не любить. Пока война не закончится.

— Ну вот… Ты боишься, а папа́ боится за тебя. И за маму. И все мы портим жизнь друг другу. Давайте, сейчас я поговорю с мамой, вы выйдете, и мы соберёмся за круглым столом. Выпьем. Простим друг друга. Я не могу ехать на фронт с тяжёлым сердцем. А, Ксю? Пожалуйста. Очень тебя прошу…

Ксения шмыгнула носиком. Встала, подошла к столу. Туда, где лежал забытый молитвослов.

— Я ещё почитаю немного и выйду. Спасибо, что выслушал и не назвал дурой.

Георгий обнял сестру и закрыл за собой дверь. В кухне уже привычно хлопотала мама. Отец сидел рядом на стуле и смотрел на неё с нежностью. Было видно, что они уже тоже выяснили отношения. Георгий вздохнул. Мир, кажется, был восстановлен.

За ужином приняли соломоново решение — подождать с переездом до весны. Павлу Александровичу съездить в Новороссийск одному, на недельку, осмотреться, и отдохнуть.

После ужина Ксения передала Георгию свёрнутый вчетверо листок.

— Это для Петра.

— Любовное послание принцессы? — Георгий весело подмигнул.

— Нет. Я написала, что молюсь за него. Это пока всё.

— Хорошо, Ксю. Но, скажу тебе, я продолжаю верить в те наши книги. Просто не всё там буквально исполняется. Но добро побеждает. Всегда.

4.

Ресторан «Большой Московский» этим вечером был заполнен самой изысканной публикой. Знатоки узнавали лица со старых афиш — это приехали артисты из голодной Москвы. Они жадно ели и пили бокал за бокалом, и всё ещё не могли поверить, что здесь, в Ростове, жизнь течёт, как будто не было никаких революций.

Миша сегодня работал вдвое больше обычного, так как их штатный певец Яша заболел. Его немного смущала московская публика, но похоже, они были в восторге. Однако он сегодня играл не для них, а для своего спасителя Георгия. Тот сидел за столиком в уголке. С ним была дама, одетая скромно, но со вкусом, румяная и полная жизни. Она всё время наклонялась к своему кавалеру и что-то шептала, жестикулировала, тискала его ладонь, ахала в особо драматичных местах идущих со сцены номеров. Георгий хорошо держался под этим натиском, изо всех сил стараясь слушать песни.

Другая часть публики, завсегдатаи-ростовцы, напротив, не обращали никакого внимания на оркестр, и оживлённо разговаривали о своём. Звенели бокалы, провозглашались патриотические тосты — «За единую, неделимую». Много было офицеров званием от штабс-капитана, и даже парочка генералов. Эти пили водку и хмуро обсуждали фронтовые сводки. Словом, всё было, как обычно.

Миша с блеском завершил очередной номер, когда к сцене подошёл молодой человек во фраке и белоснежной сорочке, с печальным лицом. Миша заметил, что его появление вызвало оживление в зале. К сцене повернулись даже те, кто до этого своей спиной выражал к ней полнейшее равнодушие.

Молодой человек подошёл к пианисту, и положил перед ним мятый листок с нотами. Раздался его мягкий, грассирующий голос:

— Господа, прошу меня извинить. Моё имя — Вертинский. Я хотел бы спеть с вами сегодня несколько песен.

Пианист Костя встал из-за рояля, поклонился. Миша тоже был наслышан о Вертинском. Он отошёл на край сцены и присел на табурет, освобождая этому любимцу московской публики место в центре сцены. Ему стало любопытно, чем же тот берёт их за душу.

Послышались сильные хлопки, возгласы. На сцену выбежал запоздавший конферансье, и восторженно-дурным голосом возвестил:

— Дамы и господа! Сегодня, только у нас! Неофициально! Проездом! Только для вас! Александр Николаевич Вертинский!

Вновь аплодисменты. Конферансье исчез. Вертинский жестом попросил тишины. Его лицо исказила страдальческая гримаса.

— Дамы и господа… Я вижу тут так много знакомых лиц. Я знаю, что моё известие будет для вас ударом, так же, как и для меня. Я не предполагал сегодня петь. Но… только что получил телеграмму. В Одессе умерла Вера Холодная… Испанка…

Зал затих. Кто-то всплакнул.

— Многие из вас видели её в кино. Немногие знают, что я посвятил ей песню. Сейчас я исполню её для вас.

Минорное арпеджио пианиста Кости зазвучало в гробовой тишине. Полился голос, надтреснутый, печальный.

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль.

Миша подхватил мотив на гитаре. Его семиструнка всплакнула со всей вековой цыганской печалью.

И когда весенней вестницей

Вы пойдете в синий край,

Сам Господь по белой лестнице

Поведет Вас в светлый рай.

Громко, надрывно заныла скрипка Мони Адлера, местного Паганини.

Тихо шепчет дьякон седенький,

За поклоном бьет поклон

И метет бородкой реденькой

Вековую пыль с икон.

Финальное крещендо. Взрыв аплодисментов. Мокрые лица. Фурор.

Вертинский вежливо поблагодарил музыкантов.

«А в нём сила» — подумал с восторгом видавший виды Миша Одессит.

Вертинский спел ещё несколько песен. Зал неистовствовал.

— Юнкеров! Юнкеров!

Это кричали сильно выпившие офицеры. Один из них даже от волнения встал, покачнулся и рухнул в заботливо подставленные руки товарищей. При этом он задел рукою столик. Посуда со печальным звоном покатилась на пол.

Миша, воспользовавшись замешательством, подошёл к Вертинскому и прошептал ему несколько слов.

Вертинский обвёл взглядом зал. И остановил его на Георгии.

— Господа офицеры, меня часто просят её исполнить. Я не знаю, зачем…

— Пой!

— Вот вы сидите здесь. А где-то в степях, на морозе умирают мальчики…Зачем?

Раздался свист.

— Хорошо, господа. Я спою её. Но не для вас. А для вот этого молодого человека. Ему завтра отправляться на фронт. Я не хочу, чтобы его судьба была такой, как в песне…

Георгий, на которого указал Вертинский, сидел, ни жив ни мёртв. На него сейчас смотрел весь зал.

Но вот полилась песня. Вертинский пел тихо, без надрыва. Аккомпанировал ему только рояль. Миша просто слушал. Ему виделись молодые люди в шинелях, лежащие в ночной степи, раскинув руки, смотрящие в небо неживыми глазами.

И никто не додумался

Просто стать на колени

И сказать этим мальчикам,

Что в бездарной стране

Даже светлые подвиги —

Это только ступени

В бесконечные пропасти

К недоступной Весне!

Вертинский раскланялся и сошёл со сцены. Миша провожал его взглядом до выхода, и мысленно им восхищался. Тем временем офицеры, заказывающие песни, словно чего-то устыдившись, тоже стали дружно расплачиваться и покидать ресторан. Засобирался и Георгий.

Его дама, на лицо которой, кажется, никогда не набегала тень, горячо благодарила Мишу, обняв и расцеловав его напоследок.

— Ах, как вы чудесно играете. А этот ваш Вертинский, он просто бог! Я никогда не была в ресторанах, теперь-то я знаю, как тут хорошо! Вы все такие чудесные!

Георгий был в замешательстве. Он тоже взялся было благодарить Мишу, но тут к ним подошёл грузный, небольшого роста лысеющий человек, в кителе с генеральскими погонами. Его глаза, скрытые за пенсне, слезились. Он обратился к Георгию.

— Спасибо, молодой человек. Благодаря вам мы сегодня услышали эту чудесную песню Вертинского. Но её смысл… Нет, я не согласен. Подвиг их не был напрасен. Воюйте крепко! Мы одолеем. Я только что с фронта. И вновь завтра на фронт. Там и свидимся.

Генерал откланялся и вновь возвратился за столик.

— Кто это? — тихо удивился Георгий.

— Генерал Май-Маевский[15], — ответили ему с соседнего столика.

Миша Одессит присвистнул.

Март 1919 г

1.

Петя, скрючившись на соломенном тюфяке в углу казармы, которой стала бывшая школа, сквозь дремоту прислушивается к разговору офицеров. В помещении прохладно, хотя печного угля вокруг — навалом. Каменноугольный же район. Но тепло уходит сквозь щели. Школа давно не ремонтирована. Парты пошли на растопку.

Петя нашёл здесь учебник древней истории. Наугад открыл, увидел тему — спартанцы. Всё правильно, это про них. Третий месяц они, Корниловцы и Марковцы, держат здесь позиции своих Фермопил.

Здесь — это в Донецком бассейне, мрачном царстве рудокопов. Особо жутко здесь по ночам. Ветер непременно найдёт какую-нибудь плохо закреплённую железяку и начинает ей скрипеть, действуя на нервы.

Ночью из казарм лучше не выходить. Местные жители повально сочувствуют коммунистам. Это вам не казачьи станицы Кубани и Ставрополья. Здесь марксизм пустил корни уже давно. Привлекательная идея — все здешние заводы и шахты, железнодорожные станции, склады и пакгаузы, весь уголь, доломит, кварцит и ещё бездну полезных ископаемых — взять в свои, крепкие мозолистые рабочие руки. Хозяева, те, на чьи деньги всё строилось и облагораживалось здесь почти столетие — более не нужны.

Хитры большевики. Дают рабочим и шахтёрам звание «передового класса», льстят их самолюбию. Действительно, куда сейчас без угля поедешь, без железа? Да только, если победят, отберут всё это себе, оставят рабочих с носом. А пока, воюй пролетарий, гибни за Интернационал!

Красные неделя за неделей накатываются на позиции Добровольцев и Донцов. Оставляют убитых и раненых, но к ним уже льётся, как из бездонной бочки, пополнение. А к добровольцам — маленьким ручейком. Куда больше выбывших — и по смерти, и по ранению, и по болезни.

Петю кусает вошь. Сильно чешется. Он знает, что расчёсывать нельзя, ведь вши — переносчик сыпного тифа. Но попробуй тут не почесаться? Петя напрягает силу воли. Офицеры между тем продолжают свой бесконечный разговор.

— Как думаете господа, куда пойдём дальше, на Киев или на Москву?

— Сначала здесь надо победить.

— Так победим. Вот красные закончатся и победим.

Смех. Кто-то подбрасывает в печь поленце. За окном гудит, скрипит, скрежещет.

— Интересно, почему красные так не жалеют свою пехоту? Лезут и лезут? Ни стратегии, ни элементарной тактики?

— Так им народ не жалко. Всё в топку революции. Я читал их брошюры. Они же не за Россию воюют, а за интернационал. Русский народ для них — дрова для мирового пожара.

— И как это объяснить народу? Вот этим вот шахтёрам?

— Так уже поздно что-либо объяснять. Раньше надо было. Да и неграмотные они. При царе-батюшке их толком не научили. Народное образование…

— А я считаю, господа, что в этом-то и кроется ошибка. Мужик то и раньше необразованный был. Зато набожный. Молился и ни о каких революциях не думал. А тут научили его читать, писать… Всякие доброхоты, «хожденцы в народ», интеллигенция. Вот вам и результат.

— Скорее недоучили. Если бы научили как следует, революции бы и не было. Нет же в Англии, к примеру, революции? Потому как там все грамотные, и дураков нет.

— Бывают вполне грамотные дураки. От этого никто не застрахован.

Петя вздохнул. Такие разговоры — почти каждый вечер. Тщетная попытка объяснить, почему одни русские люди воюют с другими, да ещё и с диким остервенением.

Недавно под Ольховаткой был убит их командир, полковник Булаткин[16]. Ему не было и тридцати. Между прочим, герой Великой войны, георгиевский кавалер. Бойцы его любили. Но в суматохе боя отошли, не забрали тело.

Позже, когда вновь отбили село, оказалось, что Алексей Семёныч был вначале ранен, пытался спастись, большевики его окружили, он отстреливался. Убили, зачем-то искололи уже мёртвого штыками, бросили труп на улице, где каждый проходящий со злобою пинал его. И так покуда не нашёлся смельчак, священник, что тайком его похоронил.

Выкопали, сладили гроб, завтра везти в Ростов, хоронить с почестями. Это хорошо, но в душе боль. В плен никто сдаваться не хочет. Лучше последнюю пулю в лоб.

Пете завтра выпало сопровождать командира в последний путь. Вновь увидеть дом. Отогреться. Ксения… Любит ли она ещё его? Или конец?

За окном окончательно темнеет. Уплывают голоса спорщиков. Пете снится сон, яркий, горячий.

Будто бежит он от красных, а кругом степь и укрыться негде. Но вот показывается зев шахты. Он вбегает туда, мчится по тёмному коридору. Какие-то руки вырастают из стен, пытаются задержать. Он рубит их шашкой, невесть как оказавшейся в руке.

Впереди свет. Он вбегает в пещеру и видит…отца Афанасия. Тот стоит на коленях и молится, смежив веки. А на стене — Лик Христа, нарисованный углем. Петя тоже хочет помолиться, но его бросает в дрожь, он словно оцепеневает, не может вымолвить ни слова.

Отец Афанасий открывает глаза, и страшным утробным голосом говорит:

— Докопались до преисподней, выпустили диавола! Не могу сдержать, силы на исходе. Молись со мной! Не можешь? Что, совсем, смотрю, позабыл Бога? Ушёл от него, убежал, скрылся? Ничего, ничего, скоро Он сам за тобою явится.

В ужасе и липком поту Петя просыпается. Сердце отчаянно колотится.

Вокруг уже все спят. Лишь сосед недовольно шепчет:

— Что ты раскричался, спи спокойно! Одна радость, поспать — и той лишают.

За окном продолжает скрипеть на ветру железо. Словно гигантский чёрт проводит своим когтем по земле. По истерзанной земле Донбасса. И не видать ей отныне покоя.

Петя вновь погружается в забытьё. Теперь ему снится дом. Чистый, прибранный. Но пустой.

2.

Снова Ростов. Пока держится холод. Промозгло. Сыро. Бельмо солнца пробивается сквозь серые рваные тучи. У громады Александро-Невского собора[17] кучкуется народ. Какое-никакое, а зрелище! Внутри отпевают павших.

Петя стоит в карауле у гроба их командира, полковника Булаткина. Стоит в шинели, с чёрными, марковскими погонами. Молодой русоволосый священник с кадилом в одной руке и молитвенником в другой читает положенный молитвенный чин. Его слова доносятся до Пети словно сквозь вату. Его лихорадит, ломит, тело не слушается. Петя понимает, что болен. Но, собрав всю волю в кулак, держится, вглядывается в суровые лики святых на стенах. Шепчет свою молитву, одними губами, просит стойкости. Только бы достоять до конца, не опозориться, не упасть!

Отпевание завершается. Гроб с телом выносят на улицу, погружают в дроги. Равнодушные зрители молча кутаются в шубы. Остальные спешат по своим делам. За собором, ниже к Дону, шумит Новый базар. Петя с улыбкой вспоминает историю с духами для Ксении. Ищет дерево, прислоняется, садится. Его бледное лицо и поза наконец привлекают внимание. Над ним склоняются, спрашивают. Он едва шепчет: «Всё в порядке». И впадает в забытьё.

Дальше — снова шахты, лабиринты, тянущиеся к нему руки. Снова та же пещера, но отца Афанасия в ней нет. Вместо него — красные черти в чёрных кожанках, скалятся, пытаются уколоть его вилами. Петя отмахивается шашкой. Падает. Черти хохочут, раскрывают под ним люк. Он падает в бездну. Какое-то время длится полёт. Тьма здесь не всегда тьма, иногда в неё врывается тусклый свет. Тогда он видит знакомые лица. Вот Корнилов, вот Марков. Вот убитый им красноармеец, другой, третий. Вот отец, такой, как на фотографии. Что-то кричит Пете, машет рукой.

Пете кажется, что он падает всё ниже, но здесь нет понятий «верха» и «низа». Какая-то тонкая рука с гигантской ладонью вдруг подхватывает его и останавливает полёт. Петя разглядывает кружевной рукав, силится вспомнить, где он его видел. Рука медленно, очень медленно поднимает его вверх. Становится светлее. Потом внезапно пальцы разжимаются, и он вновь летит в бесконечные пропасти, пока та же ладонь вновь не поймает его. Так повторяется раз за разом. Сколько? Петя разучился считать. Когда рука вновь тянет его вверх, он отчаянно пытается разглядеть, чья же она.

Наконец до него доносятся слова. Кажется, это молитва. «…И изба́ви от неду́г и го́pьких боле́зней…». Кто-то молится за него. Он уже больше не падает, а прочно покоится на ладони. Ему мягко и тепло. Он окончательно засыпает в этом странном сне.

Петя открывает глаза. Яркий свет. Он жмурится и вновь открывает. Чувствует своё тело. Слабость. Не может пошевелиться. Пробует. Кажется, удаётся! Рука. Пальцы. Он слышит голос.

— Ксения Павловна! Ксения Павловна! Кажись, твой очнулся!

«Ксения? Павловна?»

Над ним склоняется сестра милосердия в белом платочке, обрамляющем бледное личико. Петя его узнаёт.

— Ксения! — еле шепчет он.

— Петенька, Петя! — говорит она ему так нежно, так славно…

По её впалым щёчкам катятся слёзы.

— Очнулся, значит! — это уже другой голос, постарше. Крупная женщина кладёт свою тяжелую ладонь ему на лоб.

— Жар спал. Всё, теперь пойдёт на поправку. Организм молодой. Справился.

— Я… был… болен?

— Ага. Тифом. Сыпняком. Косит он вашего брата. А всё потому, что вшей расплодили. В бане надо чаще мыться!

«Где же там возьмёшь баню?» — думает Петя и улыбается про себя.

Ксения тоже кладёт свою тонкую, почти невесомую ладонь ему на лоб. Пока ладонь проплывает перед глазами Пети, он разглядывает её тщательно, каждую линию, каждую прожилку. Он узнаёт эту ладонь.

— Сколько я уже здесь?

— Недельку, как тебя принесли от собора. Всё это время был сильный жар. Но теперь всё позади…

— Ксения… Это ты там за меня молилась? Я слышал…

— Молилась, Петенька! Только как ты мог слышать? Я про себя молилась. Решила, что если не отмолю тебя, значит…значит…

— Что значит?

— Значит Он не слышит. Или Его вовсе нет!

— Он есть! И ангелы есть! И ты — одна из них!

— Да, Петенька, теперь я верю. И не разуверюсь уже. А ты, если хочешь, поспи ещё. Не утомляй себя.

Петя не ответил. А только продолжал любоваться её лицом, самым прекрасным лицом на свете. От неё исходил чистый и мягкий свет, и ему стало хорошо, так хорошо, как не было уже давно. Что-то мягко толкнулось в сердце, разлилось по телу. Петя чувствовал тихонько вливающуюся из неведомого источника силу, и одновременно накатывающую дремоту. Он закрыл глаза и, сладко зевнув, уснул.

Ксения ещё долго сидела и любовалась Петиным лицом. Она тоже чувствовала прилив бодрости и радости. Хотелось и плакать, и смеяться. Но в палате лежали и другие. Она стала обходить всех, по очереди и класть им руку на лоб, шепча молитву. Она, кажется опять поверила. И тут же рассердилась на себя. «Непростительная слабость духа — вот что это было!» Но теперь-то у неё всё пойдёт на лад.

Весенний ветерок лёгкой птицей забился в госпитальное окно. Прошёл год, и снова всё оживает, оттаивает. Это ли не чудо! И кто теперь скажет, что кругом вечная тьма, и весна стала недоступна?

Примечания

1

Николаевская больница — Ростовская городская больница, открытая в 1856 году. Сейчас — Мединститут.

2

Генерал Марков Сергей Леонидович, погиб в бою у села Шаблиевки 12 (25) июня 1918 года.

3

Собор Рождества Пресвятой Богородицы (построен в 1860 г.)

4

Сейчас — переулок Газетный.

5

Фотоателье «Макарт» располагалось на ул. Большой Садовой

6

Театр Асмолова — крупнейший ростовский театр, располагался на Таганрогском проспекте. Сгорел в ноябре 1920 г.

7

Даме Сердца

8

Напалков Николай Иванович (1868–1938) — известный хирург, профессор Варшавского университета.

9

Снесарев Андрей Евгеньевич (1965–1937) — русский и советский военачальник, умер в ГУЛАГе.

10

Стихотворение Ивана Алексеевича Бунина

11

Я тебя люблю, я тебя обожаю, я тобой восхищаюсь, мой дорогой (фр.)

12

Известная в Ростове гостиница, позже просто «Московская», построена в 1896 году.

13

Килдерар (котляр) — цыганская этническая группа.

14

Лэутари (рум.) — музыкант.

15

Май-Маевский Владимир Зенонович (1976–1920), русский генерал, в Гражданскую войну командовал Донецкой группой войск, а с мая 1919 г. — Добровольческой армией.

16

Булаткин Алексей Семёнович (1890–1919), полковник, в 1919 г. Командир 1-го Офицерского (Марковского) полка, с января 1919 г. — командир сводного отряда из марковцев и корниловцев.

17

Александро-Невский собор. Построен в 1908 году на средства ростовчан. С 1919 года — кафедральный собор. Находился на пересечении ул. Большой Садовой и Большого проспекта. Взорван коммунистами в 1930 году.

Content

Виктор Сапов
Это только ступени

Декабрь 1918 г

Февраль 1919 г

Март 1919 г

Примечания