Андрей Левкин

Голые мозги, кафельный прилавок

О прозе Андрея Левкина

Андрей Левкин открывает города. Как писатель, он точно знает: сегодня нет литературы без города. Важнейшая часть его литературного эксперимента в том, что он пытается каждый участок незнакомого городского пространства освоить через те знаки коллективного опыта, которые на мгновение делают его самого не гостем или мигрантом, а «местным», почти поселенцем. И каждый такой момент он пытается прожить так, словно именно здесь, в этом месте, началась и закончится вся жизнь.

Таковы его описания нервной ткани любого города, подобной нейронной сети мозга, подключившись к которой, становишься ее частью, ее синапсом. Да и не описания это вовсе, а нечто совсем иное, возможно – поиск формулы трансформации ощущений. Интрига здесь именно в поиске формулы из слов, неожиданной и случайной формулировки, которая важнее метафор и повествований. Итог – сформулированное ощущение. С помощью литературы, конечно, но еще в большей степени с помощью тех пространств, где литература отступает.

Оказываясь в новом городе, осваивая его шагами, транспортом, кофейнями, гостиницами, Левкин всегда обнаруживает то, чего нет в туристических гидах, книгах и на известных видах, растиражированных в каталогах и инстаграмах. Он становится переменной («икс»), частью преобразований, где улица – функция, поезд – тензор, а все, что есть для фиксации изменений, – только литература. С ее помощью не напишешь формулы, но можно достичь точности формулировок.

Книги Левкина не об авторе и его эмоциях, не о событиях и людях, а о пространствах общего опыта, когда дом напротив, свет витрины, запах ночной закусочной, песенка из радиоприемника создают ситуацию, для которой еще не было ни чувств, ни слов. И если удается собрать слова, тогда на месте, где был «икс», сможет оказаться любой. Конечно, такая литература пренебрегает своей поэтической функцией, все еще подкупающей читателя, однако она способна на большее – дать языку шанс стать посредником между ограниченностью человека и безграничностью мира ощущений.

Олег Аронсон

Гентский барашек как дорога Варшава – Вильнюс

6 утра, март, 2016. Автобус из Варшавы в Ригу, точнее, он шел в Вильнюс. Варшава – Каунас – Вильнюс, там у меня пересадка на следующий рейс. Вильнюс для меня лишний, маршрут из Каунаса в Ригу делает петлю: идет через Вильнюс для заполняемости, надо полагать. Салон все равно полупустой, не то что по двое не сидят, есть свободные ряды. Возможно, по дороге кто-то еще зайдет, как я в Варшаве, – автобус-то уже часов восемь едет из Берлина, через Познань вроде бы.

Шесть утра, Варшава-центральная, транзитный транспорт останавливается сбоку от вокзала, и никаких платформ и вывесок. Ясное утро, солнце. Вокруг небоскребы, новые. Сияют, а чуть невдалеке торчит Дом культуры – высотка-сталинка. Вокзал под землей, сверху только его здание.

В шесть утра все отчасти в полусне, происходящее тоже в полусне: солнце, автобусы, какие-то люди. Возле автобуса, в частности, неприметный человек неопределенных, от 40 до 60, лет, одежда без излишеств, аккуратная и даже стильная. Песочного цвета штаны, мелковельветовые, песочного же цвета кроссовки, белая рубашка в крупную тонкую красную клетку, бежевый пуловер, темно-коричневая куртка, менее темно-коричневый шарф. Крупные очки в массивной оправе – стекла чуть выпуклые, сильные. Примерно двухдневная щетина – то ли это у него такой образ, то ли ему просто было не до бритья, но небритость не выглядит дизайнерской.

Он не из богатых: автобус, конечно, не рейсовый между райцентрами, а вполне международный, но вот мне до Риги часов 14 ехать, и этот способ дешевле, чем иные: 30 евро. То есть едут некие средние. Это не новый для меня вариант, а внимание к деталям тут только потому, что спросонья было непросто понять, где на территории вокруг немаленького вокзала отыскать свой рейс.

Неопределенного вида, возраста и занятий человек оказался в салоне сразу позади меня, лицо его тоже неопределенное – я взглянул, когда садился. Может, у него какая-нибудь двойная фамилия давней шляхты, или, наоборот, он вариант пана Ковальского. Или же он Irgendwie Anders – это в том случае, если едет из Берлина. Может быть и возвращающимся литовцем, а там не знаю, какие распространенные фамилии – Янкаускас, Паулаускас? Откуда он едет – тоже непонятно, когда я подошел к остановке, там стояли два одинаковых черных автобуса, но один в Берлин, другой из Берлина. Когда я разбирался с этим, человек стоял возле автобуса, а его вещи были уже внутри, он подошел раньше меня.

Едем, выбираемся из Варшавы, времени впереди много. Что можно было бы из него, этого человека, сочинить? Список вероятностей понятен: небольшой бизнес, ездил к родственникам… Что еще? Сейчас не выходные, середина недели, поэтому вряд ли поездка связана с частной жизнью. Ездят ли по бизнесу на автобусах? Почему нет. Ну можно придумать и криминал, но фактура слишком мягкая. Или же вот выйдет в Каунасе и отправится на шпионскую встречу в холле гостиницы – возле автовокзала, на Витауто есть подходящая: темно-серая, холодная, этажей семь-восемь. Или агенты встретятся ближе к ночи на темной горе в центре или же в «Цеппелине» под ней. Там, возможно, будет громко и шумно, хотя сегодня и среда, для маскировки они станут пить водку, есть цеппелины, а уже потом пойдут на темную гору для совсем тайных слов. Только какие ж агенты, выезжающие из Польши в Литву?..

Но ведь сюжетные истории как-то производятся? А тут вполне пригодный антураж: раннее утро, начало весны, она пока холодная – так, кое-где трава, никаких начинающихся листьев, даже на кустах. Дорога. Сейчас я, конечно, засну – после остановки на автовокзале уже выбрались из Варшавы. Поля-перелески убаюкивают, а этот некто никуда не денется – до Каунаса остановок не будет, а тот часов через семь.

Проснулся: все по-прежнему, разве что вдоль дороги километрами лежат спиленные деревья полосой – расширяют трассу, похоже. Частые дорожные знаки: осторожно, могут выбежать животные. Штуки три уже мимо пролетели. Отдельно стоящие госпóды, поля, сосновые леса. Заснул снова. В следующий раз проснулся после Ostrow’а Mazoviecka, там автобус ушел с трассы на боковую дорогу, стало немного трясти. Оказалось, вокруг теперь туман, ну и солнца немного сквозь него. В стороны отходят какие-то еще более мелкие дороги, туман становится плотнее.

Снова проснулся. Что ж, если я не могу придумать смысл поездки этого человека, то можно адресоваться к чему-то общему, которое у нас есть, и оно будет сильнее, чем наши различия, – как бы иначе мы оказались в одном автобусе, просто технически. Как искать общее? Скажем, войти внутрь его мозга, выяснить, где там у него школа, что за вид из окна, какие были первые социальные контакты и прочее. Закоулки особо и не будут додуманы, такие позиции там безусловно присутствуют, а сильно уклониться от реальности сложно – мы более-менее из одной местности и не сильно друг от друга отличаемся по виду. Вытащить какой-нибудь относительно вероятный пункт, намотать на него некий экшен, скажем, какой он нормальный представитель Центральной Европы и проч. Эссеистика этакая репортажная: репортер заходит внутрь мозга некоего то ли поляка, то ли литовца, а то и шведа, который почему-то вынужден ехать сначала в Варшаву, а потом в Ригу, чтобы уже оттуда улететь домой. И вот что там, внутри его мозга? Какова его карта, ну и проблема-приключение – для нарратива?

Или чуть иначе: все это у него в мозгу есть, но оно существенно не само по себе, а тем, как и чем соединяется с его сегодняшним. В этом автобусе. Необязательно конкретно, а какая у него механика соединения? Мне, например, все равно, где быть, механизм работает одинаково – что в Варшаве, что в автобусе, что в Авгу2стове, который теперь мимо окон. У них на пятиэтажках обычных пишут название улицы и номер дома. Теперь мимо 46b Kazstanova, буквы и цифры высотой с этаж. Августов хороший. Какой-то Salon fryzjerski между делом, водоемы, аккуратно так. Курорт как будто немного. Теперь далее Сувалки, потом в сторону Мариамполя, это уже Литва – и дальше Каунас.

Что за гимназия или школа, в которой он учился, какой краской были покрашены стены, далеко ли от дома. Ну да, из какого он все же города. Кем работали его родители, как там у них все было, что им СССР, наконец, и постсоветские дела. Что за продуктовая корзина теперь, какие физиологические пристрастия, что делать любит, а что выполняет по привычке. Что за книги читал – это уже помимо его профессии… Кстати, а какой именно? Он явно не клерк. Какие у клерков разъезды в середине недели?

По возрасту мы примерно схожи, лет десять туда-сюда (я старше) в этом случае не так существенны. Привычная музыка, например, та же самая. А появились ли тут, в частности, у него какие-то новости, или мир, что создавался в его голове с конца 80-х и до середины 90-х, сохраняет свое доминирование, постепенно выцветая, поскольку его составляющие одна за другой уходят или забываются? Они могут оставаться некими раритетами, но уже оторвались от общего потока, который когда-то был безусловным по умолчанию и практически не требовал описания. Что описывать, когда все – вот так, а как же еще иначе? Это уже такая рамка, которую нельзя ни расширить, ни изменить: найди хоть дюжину молодых приятелей или собутыльников – у них рамка другая. Да, можно следить за всем новым, но это же так: да, следишь, но не живешь в этом на самом-то деле.

Наш с ним – по возрасту – мир уходит, ну и ничего такого. Кто-нибудь крайний дотащит обрывки этой схемы, смысл которой будет утрачен, пусть даже ее элементы и сохранятся в каком-то виде. Автобус тоже едет часов 15 – вполне осязаемая часть жизни, и что? 9 марта 2016-го вполне приятно проживать свое время внутри него. Тут другое: имеется какое-то понимание этого человека, но оно возникло не из оценки его одежды, манер и выражения лица, а из присутствия чего-то постоянного. Это не только то, что связано с привязкой ко времени, – есть же и стабильные штуки, которые сохраняют свои смысл и фактуру в любых обстоятельствах. Вот взять схемы Галля, о том, как устроен мозг, по сегментам. Один сегмент – «высшие чувства-самооценка-страх», другой – «счет-числа-оценка», а еще «остроумие», «половая любовь» – та в затылке с левой стороны; «половая любовь» почти возле шеи, чуть выше ее – «любовь к дому» и – далее выше – «патриотизм»; в правой половине мозга со стороны затылка – «домашние инстинкты».

Тоже и всяческие классификации, которые добавят аллегории (заяц олицетворит трусость, а пеликан – самопожертвование), еще и внешние контуры соответствующей культуры: кролик будет неплохо олицетворять похоть под музыку Монтеверди. А Джезуальдо, допустим, сову с ее как бы мудростью, хотя тут по факту не совсем сходится. Ну пусть волком, что ли, будет. Классификации как классификации, такая таблица Менделеева особенностей характера, где пространство образования связей уже сомнительно соединено с самим человеком, которого она свела к его параметрам. Ведь какое отношение к нему могут иметь, допустим, нюансы перехода от Джезуальдо к Монтеверди, пусть даже – судя по его виду – он может знать обоих, и даже эти нюансы?

Еще можно рассматривать его мозг как квартиру. Как Галль с его зонами, но конкретнее. Вот тут у него комната родной гимназии, там бегают маленькие дети – и он один из них, в другой комнате он юноша и т. д. Собственно, а зачем вообще вымышлять этого человека, когда можно ехать и глядеть на польские перелески и прочую аскетичную, но хорошую мартовскую природу? Но о каждом же можно сочинить какую-нибудь историю, так почему не покрутить механику сочинений? Тут у него школа с маленькими (то есть реально маленькими – какой размер уместится в голове) детишками и громким звонком, там родители, а вот университет, работа – разложены по секциям и продолжают там существовать каким-то образом – он же все это помнит. Причем даже не по одному отсеку на каждую тему, а по каким-то историям, которые, например, связаны с тем же университетом. Разные слои – несмешивающиеся, практически не взаимодействующие, даже отталкивающие друг друга – распределены по клеткам, как звери в зоопарке.

Он там, внутри своего мозга, как и каждый из нас, так и суетится в каждой отдельной истории, как в отдельном помещении. Да, будто в зоопарке, разве что посетитель там всегда единственный – сам ты, зашедший посмотреть на свои прошлые дела. Или если с кем-нибудь выпьешь, или так просто, ведешь собеседника туда на экскурсию: как-то раз я был там-то или работал там-то, всякое такое. Вполне можно написать даже весьма полезный для общего образования роман, где персонажи и их отношения расписываются по такой схеме. Исторический или любовный. Или типа Пруста. Только все это существует и подергивается одновременно, не объединенное ничем, и ничто из этого не активно в данный момент. Не влияет прямо на действия самого человека. Светящаяся точка его внимания на них не падает. Разве что из какой-нибудь секции до сознания вдруг доберется крик ночного павлина. Сам собой, чуть тревожно напоминая зачем-то о том прошлом, которое содержится в той клетке.

У тебя внутри зоопарк, он более-менее спокойный. Его обитатели (ты сам в разных историях и иные участники) довольны, а кормятся, вероятно, мозгом, у него же есть небольшое электричество. Предыдущая жизнь продолжается там в уменьшенном виде; крохотные человечки ходят в своих загончиках, болтают, глядят друг на друга до сих пор, как тогда, всегда. В жизни почти не участвуют, но ведь и звери обычного зоопарка мало влияют на жизнь. Разве что случайно на кого-то из них попадет вот эта светящаяся точка внимания – с чем-то теперь этот зверь совпал. Лиса, например, кого-то напомнила. К тому же зоопарки обычно находятся в приятных местах, там природа, туда принято водить детей. А когда они внутри мозга – чтобы рассказывать, что и как у тебя было в жизни. Да, очередная часть мира, времени умирает, впадая в детство, – зверушки вот всякие, так это же еще и сблизит напоследок. Звери чистые, вымытые и художественные. Тут же, за окнами автобуса, земли католиков – агнцы, серебряные сердца на пурпурном бархате, золотом по камню какие-то слова на латыни, надежные. Не как вариант красоты для приезжих, а повседневность – ты видишь все это, просто проходя мимо в плохую погоду по своим делам.

Каунас. Тот человек никуда не уходит. Из автобуса вышел, но и только. Никакого движения в сторону города, переминается на остановке – не курит, пьет воду. Тут не автовокзал – просто стоянка возле громадного торгового центра – «Акрополис», кажется, называется. Логично – незачем заворачивать проходящие автобусы на автовокзал, он у них маленький. Но есть навес и указание, куда идти, чтобы купить билеты. Рядом река, на острове напротив – спортивный дворец «Жальгирис». Хмуро, времени еще только полвторого, остановка минут на десять, покурить.

Дальше должна быть красивая дорога вдоль реки, над ней монастырь, пейзажи. Но сейчас поехали каким-то другим путем, или же я проглядел – откуда бы взяться еще одной трассе. Наверное, снова заснул. В Литве солнца нет, тумана тоже, обычный сумрак марта – сырого и холодного. Да, что-то общее как-то действует поверх частных рамок, есть какие-то разделяемые в принципе чувства, пусть и возникшие по различным поводам. Можно и их соотнести с зоопарком, конечно, ну, эти все аллегории. Примерно как в бестиариях – католическая же территория вокруг, и здесь такое соотнесение имеет резон. Только надо аккуратнее. Там «тварей уподобляли образам и понятиям религии и морали, расшифровывая их, как иероглифы» (так в Википедии написано – в автобусе есть вай-фай). Но иероглифы могут быть и составными, не только подобные зверьку на шкафчике детского сада, для опознания пока еще неграмотным владельцем. В бестиариях все было с иллюстрациями: золото, пурпур, ультрамарин – до сих пор не выцвели.

Животные как иероглифы – это удобно: держать их на руке, небольшие и разноцветные. Они не будут мельтешить, не захотят сбежать-скрыться. С достоинством работают иероглифами, нимало не опасаясь за себя, потому что знают: после того как их разглядят и сделают выводы, они, не пострадав, вернутся в свое аллегорическое пространство. Маленький динозавр на ладони – малиновый, а над ним (во время разглядывания) нависает лиловое облако его нынешнего смысла, принимающее переменчивую форму, сиреневую по краям.

Тогда этот механизм должен производить и новые, усложняющиеся чувства. Не заданные, как нормативные черты характера, но изощренные. Он не выпиливает аллегории, а уже соединяет людей и зверей, непрерывно производя истории, непременно художественные. Потому что натура у него такая – производит и производит.

Но как выглядела банка с какао на кухне у человека, который сидит позади, 30 лет назад (когда это ему запомнилось)? Или не какао, а кофе? Как выглядела тогда кухонная полка, стояли ли на ней стандартные банки с надписями «сахар», «соль», «крупа», какого они были цвета? Что за плита была или примус; где и как стирали белье; как нависали над ним – тогда еще ребенком – родители. Впрочем, не так это и важно. В Риге можно увидеть сантехнику еще 80-х, а то и 70-х, ничего особенного – это мало что значит в сущности. Но если в зверинеце все разнесено по комнатам, то должна же там быть и кухня с конкретной полкой. Такой фон подкрашивает чувства и задает длительность, определяя ее ритм, укомплектовывая все подряд вместе. Допустим, привкус растворимого кофе с молоком, сладости примерно того же вкуса (какие-нибудь вафли с шоколадной начинкой или темные пряники). Это располагается где-то, но не отдельными пирожными, а слоями, пластами. Не эстетическими уколами и вспышками, вдруг разворачивающими в памяти нечто сразу, но присутствует постоянно не воспринимаемым в сумме фоном. Или еще и не растворимым кофе, а эрзацем из цикория или желудей. Впрочем, существенно и то, как выглядит его нынешняя сахарница.

Зверушки как иероглифы – это не взаимный обмен стрелочками, точками, шариками разных цветов, содержащих в себе все, но понятное только тем, кто связан этой коммуникацией. Тут общедоступные штуки, интуитивно однозначные. Хотя могут быть и нюансы: а ну как, допустим, Чехов спутал чайку с хохотуном или клушей (они из того же семейства Laridae), пусть даже он и из Таганрога – города на море. Вышла бы пьеса «Хохотун», и вся российская история повернулась бы иначе. И еще эти придуманные существа – единороги и т. п., откуда они брались? То ли их по вдохновению конструировали, то ли с чьих-то слов или же просто предполагали (исходя из возможностей природы), что могло бы быть и этакое, заполняя разрывы между видами, – русалка например? Так или иначе, пополнение личного зоопарка может происходить не только за счет новых эпизодов собственной жизни, вербующих своих зверьков, но и что угодно может произвести принципиально новые виды живности: какой-нибудь зверек мог бы олицетворить собой и категорический императив, ну и прочее такое. Разумеется, это возможно.

Например, Гент. Там, в церкви Св. Бавона – алтарь ван Эйков, в центре его нижнего яруса – престол, а на нем – барашек, то есть агнец, а вокруг скопление людей, стоящих группами. Их лица – те, что можно разглядеть, – не так чтобы симпатичны (разве что одно-другое). Может, так кажется, потому что алтарь теперь в подвале, еще и обнесен стеклом, блики искажают. Но барашек по-прежнему в Генте, а в этом городе в 2014-м случилась такая история: кто-то расставлял в разных местах города голубые точки.

Помечен был весь центр: не только площадь, где соборы, но и улицы, добирались точки даже до вокзала. И это не граффити, они в городе культивируются отдельно, находятся под присмотром: для них выделена целая (узкая, в центре) улица с глухой длинной стеной, на которой их делают, отчего там всегда сильно пахнет ацетоном – организованные граффити. Но город маркировали именно голубыми точками: небольшими – как если перпендикулярно приставить кисть шириной в два-три пальца к стене и провернуть ее на 180 градусов. Цвет – типично городской, таким там много что красят (люки водопровода, например). Хороший голубой, мягкий.

Как все метилось? Вероятно, соотносясь исключительно с желанием сделать это именно в этом месте. Но как таскать с собой краску и кисть, чтобы не испачкаться? Сколько раз за прогулку возникает такое желание? При каждом ли выходе в город? Это один человек, несколько? Но будь их несколько – и весь Гент был бы в горошек. Или же точками маркируется только определенное желание, причем сильное? Как бы то ни было, главное именно в том, что реализуется некое желание: по крайней мере, желание поставить голубую точку в таком-то месте. А город оказывается местом присутствия (и возникновения) этого желания и дополнительно связывается им. Возникает и некоторый зазор неведения: что же это такое? Только хорошие штуки содержат неведение как часть себя.

Если соединить эти точки линиями, то нарисуется какая-то схема, тоже иероглиф и по факту какое-то животное. Можно считать, что в Генте завелся новый зверь, который и метит стены. Возможно, именно барашек так представил себя в 2014-м. Это как созвездия. Звезды соединяли линиями – получались некие фигуры: Козерог, Волк, Овен, Большая Медведица, Гончие Псы. И если правильно соединить эти гентские точки, то барашек и выйдет. Нет, это не утверждение, но так может происходить.

Но кто знает о жизни, например, бабочек или стрекоз все – чтобы всерьез, с пониманием их чувств? Не говоря уже о мелких букашках в траве или о тех, кто живет под дерном. Они появляются, живут себе и исчезают неведомыми. Почему бы и мыслям такого же малого размера не быть мелкими зверьками, рыбами, насекомыми (да тараканами, например). Но в каком облике там будет существовать категорический императив? Это уже точно натяжка и метафора, но только граница размыта: где тут одно, где другое? Что мы знаем о жизни землероек, чтобы не считать это знание аллегорией и метафорой? Что тут может быть известно точно, словами какого языка, соотносящимися с каким веществом, с его понятиями, узлами и действиями, можно сообщить, что происходит в реальности?

Понятия, узлы и действия фактически тоже будут зверями, о них можно говорить как о зверях, рисовать их: все примется взаимонастраиваться. Классификация нарастает, постепенно забирая в себя весь мир – мелкий, копошащийся, перепискивающийся. Само собой, если кто-то вошел в отношения с бесплотными существами вроде всяческих духов, то и они для него обретут облик. В сущности они будут выглядеть как зверушки. И, наоборот, если кто-то впервые увидел муравьеда, чем это для него не сгущение в плоть неведомой духовной сущности или же некой душевной ситуации? Даже ощущение покоя относительно теплым утром в середине марта, нарушаемое лишь мыслью о том, что день будет длинным и тряским, вполне способно материализовать себя в виде кого-то мягкого, но с мелкими зубами, то есть с челюстями, завершающими его мягкий хвост.

Любую классификацию можно нарастить до космоса, расширяя применение метода: творчество такого-то (и кого угодно) есть такой-то зверек, например. Методики и приемы тоже окажутся подобны животным, ими могут являться даже повторяющиеся (да и неповторяющиеся) жесты. Дело сводится к общему механизму: вот престол, на нем барашек, а все вокруг стоят, глядят и ощущают, как стройно и красиво все в этом мире устроено. Ну да, вообще-то они собрались, чтобы его ритуально зарезать, но что с того? В действительности там происходит что-то другое – что-то мягко-голубое и зеленое, а внутри нечто золотое, гибкие переходы с алыми линиями, полусырые гибриды, которые еще превратятся во что-нибудь конкретное.

Кто же знает, что за гибриды живут в мозгу. Они необязательно обрывки всего подряд, у них свои связи. Гибриды могут и должны складываться во внятность – так дорога легко сложит, склеит все подряд, что придет в голову, пока едешь в автобусе, – как скотч или изолента (но не синяя, а серебристая – влагонепроницаемая, она прочнее стянет), зверушки не разбегутся, можно соотносить с ними что угодно. Как история про ежика, вышедшего из леса и спросившего: «Мужик, у тебя изолента есть?» – «Нет», – ответил тот. Ежик ушел и вернулся: «Возьми, мужик, изоленту». И ежик – изолента, и зверушки эти все – тоже, а дорога Варшава – Вильнюс – само собой.

До Вильнюса уже недалеко. За окном мутно, словно начинаются сумерки, но этого не может быть – в Вильнюс должны прибыть в 16, а автобус еще и опережает расписание. Ну мне в Ригу, из Каунаса лучше в Паневежис, но придется в Вильнюс, где почти час ждать рейса на Таллин, в сумме – часа два потерянных. Да, в Риге на вокзале есть заведение с пончиками-донатсами, их в меню вариантов 30: «Пончик дамский», «Клубничная мечта», «Коко-шоко», «Джон-лимон», «Малиновая страсть», «Великолепный банановый», «Фисташковая сила», «Манго-танго», «Голубой ангел», «Дублин», «Вишневая зебра». Явный переизбыток, отчего азарта перепробовать все не возникнет, ведь не запомнишь, какие уже ел, а какие – еще нет. Эта классификация уже ничего не организует, не держит под контролем – ее элементы толпой вышли на свободу. И даже не заметили, что куда-то вышли и теперь свободны от привязок, потому как бы потеряли связь с общим проектом, не осознавая, что были придуманы внутри чего-то цельного. Вышли из зоопарка, точнее, он распространился повсюду, а какой же он в таком случае зоопарк? Разумеется, все составляющие называются как-то, но название не сообщает ничего, то есть ничего не означает. Какой-то единичный оттенок вкуса, вполне равный разовым чувствам или мыслям: вокруг множество каких-то таких же штук, разнящихся на вкус, неисчислимых, вот уж новость.

Значит, со зверями в мозгу так же: они имеют там какой-то вид, но их все больше, очередные ощущения и их склейки производят умопомрачительно непостижимые гибриды, хотя бы в том, что касается их облика. А все они отчетливо отдельные, со своими неведомыми жизнями, возникают после каждого жеста, осознания, контакта, связи. Кто ж их рисует и почему они именно такие, но так и должно быть, ведь и природа производит такое, что хотелось бы узнать имена авторов, а если учесть и глубоководных тварей… Все это производится и производится механизмом, не имеющим отношения к производимому, вовсе не заботящимся о чувствах самих тварей. Вот и к нам механизм не имеет отношения, он просто это зачем-то делает, а мозговая фауна не имеет отношения к человеку. И тем более не имеет, чем точнее он ее увидит. Механизм показывает кино со зверушками. Тучи новых существ выходят на волю, перетекают одно в другое, будто в человеке и нет ничего, кроме этого зоопарка. Он тоже не имеет к тебе отношения, так что пусть они разбегаются куда хотят, новые появятся – один не останешься никогда. Красиво тут все устроено, вот что.

Автовокзал Вильнюса – и эта история закончена. Дальше будет следующий автобус, то есть следующая жизнь, пусть даже рейс той же фирмы и место в нем оказалось ровно таким же. Тот человек куда-то уже ушел. Собственно, конечная. Придет он на рейс в Таллин или нет, неважно. Это другая история.

Зато здесь уже вокруг ходит какой-то зверь не зверь – так, зверушка, и его контуры приблизительно переминаются в воздухе. Барашек, видимо, кто же еще мог сейчас появиться тут. В начинающем постепенно темнеть воздухе, только безо всяких красот: никакого золотого меха, никакого серебряного сердца на пурпуре и сапфировых глаз – здесь не центр Вильнюса, а автовокзал, возле железнодорожного. Беляши в ларьке почему-то дороже, чем на вокзале в Риге, 90 к 60 в евроцентах, а размер примерно тот же. На треть съедобнее, что ли?

Вселенская форма Каунаса

Кафетерий на Мариинской или уже на Чака (где-то по дороге улица меняет название), не доходя до Столбовой, Стабу – если от вокзала. Рига, конечно. Два окна во всю стену. Стойка, столы, стулья. Вечный ассортимент: булочки маковые, «юбилейные», с корицей, творожники (плоские: тесто-творог-изюм, прямоугольные), «ушки», пумперникели, булочки с изюмом, с творогом, с орехами. Бульонный пирожок, ватрушка обычная (ну, круглая), яблочное пирожное, наполеон, кремшнит, плетенка с изюмом (небольшая; белая глазурь сверху – pītā maizīte), булочка с корицей и какие-то торты, можно куском взять. Сейчас в таких заведениях еще салаты, какое-нибудь второе и суп, подогреют в микроволновке. Выпивка какая-нибудь. Все, чтобы мимоходом, в таких местах не засиживаются.

Утро, почти пусто. Так привычно. И эти плюшки – ничего в них нового, но почему-то ощущение, что это тут сейчас неспроста и даже более навязчиво, чем просто неспроста. Словно повисла теперь здесь некая дополнительная связь. Не в варианте времени, места и тебя, она в этих плюшках – какое-то фактически видение вселенской формы Кришны (, глава 11).

То, что возник Кришна, – ничего такого, нормально. Если знаешь о таких-сяких делах, то они же для тебя есть, поэтому иногда маячат в быту. Любая история обживается частным образом, как еще. Тут не метафоры-аллегории-символы, а конкретно: если тебе известна какая-то субъектность, то она в тебе существует. И, разумеется, участвует в жизни. Если эти сущности или даже просто субстанции ощутят возможность предъявить себя в местных делах, то они найдут здесь соответствие себе и появятся тут же. Конечно, знать их – это риск: если, например, кто-то прочитал про Шиву, то ему это не развидеть, в нем уже появился свой, хотя бы и небольшой Шива. Но тому же позарез нужна своя Шакти: вот уж человек измается, если этого не осознает, а еще больше – если осознàет и примется искать, в ком она тут. Ну а Кришна теперь тут, в кафетерии.

Не метафора, не адаптация: его вселенская форма сегодня во всех этих плюшках. В них этим утром нечто единое, что распределило себя по всем, даже если изделия и отличаются видом, как яблочная или рабарбаровая плюшка от маковой булочки. Яблочная (как вариант – из рабарбара) – это два слоя выпечки из слоеного теста, между которыми начинка из яблок или рабарбара (ревень, что ли, по-русски). Все одно, даже маковая булочка (плоская, закручена спиралью, мак в промежутках между витками) и пумперникель (обычно немягкий, плоский, более-менее тонкий и темный, с орехами и изюмом – сухой пряник, собственно, но иногда бывает потолще и мягким). Как принципиально разными могут быть песочное кольцо, трубочка с кремом, gardums (булочка с творогом и изюмом), булочка с сыром, а также – с вареньем, klinģerītis (кренделек) с тмином? Здесь и теперь все это было чем-то одним – и не потому, что их продавали именно тут. В этом месте распространилось некое первоначальное вещество, разве что оформленное немного по-разному. Вселенская форма, что же еще. Сейчас она имеет вот такой вид, никаких аллегорий, некое нечто реально стало тут плотью, вот же она вокруг.

Почему эта тема возникла сейчас? 11-ю главу я знаю лет тридцать пять, кафетерий с его ассортиментом тоже удивить не мог. Что тут могло сдвинуться, чтобы я вдруг обратил внимание на ассортимент и продолжаю теперь его досчитывать: булочки сырная и кофейная (круглая открытая, в середине заварной крем), а также «розовая» (rožmaizīte – не по цвету розовая, а как бы закрывается, будто роза лепестками, весьма условно), а еще и пирожки со шпеком, капустой, яйцом и луком (лук и яйцо – внутри вместе). Сладкие: vecrīga (типа профитролей, с творогом), эклеры, medus kūka – медовик, корзиночки с чем-то вроде почти жидкого зефира, tējas kūka – чайное пирожное (мягкое, с белой прослойкой крема: он легкий, не масляный, но и не заварной, а поверх глазурь с орехами – как мягкий грильяж). «Дайле» – почти как творожник, но там тесто и сверху, и снизу, а сверху еще и примерно грильяж, как на чайном, но потверже; sklandrausis с морковкой (из ржаной муки, такие открытые, как ватрушки); ну и кексы, а еще бисквитные рулеты с разной начинкой. Возникают, исчезают поедаемые, возникают снова, atkal & again.

Все они привычные, да и ел я, вероятно, каждый из вариантов, кроме разве тортов. Ну, может, это тут теперь у меня просветление, но оно будто щелкнуло. Плюшки зацепились за недавний Каунас, исходный пункт там, а до меня его месседж доехал только сейчас. В Каунасе в центре есть старое кафе, не старинное – 70-х; светло-желтое, дерево. Примерно такое, как это: дешевые, для остановки мимоходом одинаковы. Было воскресенье, все закрыто. Мы ушли (без завтрака) из гостиницы (возле автовокзала) в центр, по дороге никакой еды не попалось. Это место было первым работающим – кофе и плюшки. Тогда и мелькнуло ощущение, которое там не оформилось, но вернулось через месяц, уже дома, Кришной в beķerej’е (Как это по-русски? Не булочная, не кондитерская, не кофейня. Место, где кофе и пирожки-булочки).

Но в Каунасе ощущение было другим, вселенскую форму не предполагало. Потому, что там тоже разные плюшки, но они – другой системы, и видно было не сходство, а различие. Еще там было то, чего нет нигде, кроме Литвы: эти их вертикальные штуковины – то ли печенье, то ли гибрид печенья с бисквитом. Шакотис (šakotis) выглядит как белое, чуть желтоватое мягкое дерево. Он высокий, во все стороны торчат отростки, их длина упорядочена по высоте, как ветки на елке. Собственно, шакотис от šaka – «ветка». Пекут его нетипично: тесто крутят на вертеле над открытым огнем, а чтобы не расползалось, кладут 30–50 яиц на кило муки, что тоже определяет вкус и фактуру.

Там было недоуловленное ощущение, а теперь кофейня связала всю эту выпечку в Кришну, когда уже совсем весна и солнце. Да, в Каунасе солнце было тоже, когда свернули на улицу, где обнаружилась кофейня, оно било прямо в лицо. Еще в Каунасе есть длинные штуки, похожие на шакотис, но это растение – живое или сухое – называется вильнюсской вербой. К Вербному воскресенью они прямого отношения вроде не имеют – их почти всегда продают. Более-менее длинная палка, больше метра, прочный стебель, который плотно окружается сухой травой, цветами: ярусами, поясами, сверху непременный хохолок. Разноцветные, по ярусам что-нибудь топорщится в стороны – красивая штука. Когда ты не тамошний, то не понимаешь, какой сделан лучше, какой хуже, нравятся все. Все красивые, каждая из них новость. Каунас то есть был без контекста, ничто привычное в себя там не вписывало.

Когда вне контекста, тогда тут же новые зацепки, это хорошо и сразу легко. Каунас выскакивал тут и здесь всегда заново, а это же внятное счастье, когда видишь, как что-то неведомое всякий раз оформляется – шакотисами, вербами, всем прочим, что там вокруг, – будто производится здесь именно сейчас. Там еще много разного, например гора, ночь. Еще есть два фуникулера, один – на эту гору, но его заметишь только на свету, он небольшой: недлинный, проезд стоил лит (это был еще 2014-й), платить внизу. Наверху, чуть в сторону от фуникулера, стоит ровный белый костел, очень большой; высокая, квадратная в сечении башня сияла как палка мела.

Ночью гора темная, тоже из чего-то все того же одного. Темная и сырая, света на ней совсем мало – фонарей и окон, каждая горящая точка отдельно. Она продырявлена огнями – темная корка, кое-где светящаяся изнутри, будто содержит светящееся вещество. Город внизу такой же, огней там больше, но и они разрозненные, не сливаются. Полнолуние сверху – той же системы, а с утра внизу было какое-то время белое, быстро растаяло. Снег пошел еще ночью: потом курили у окна – уже падал, заметало в комнату. Чисто махасамадхи какое-то, если бы оно тоже решило принять тут форму. Все как всюду всегда.

Это как музыкант в переходе, например. Он дудит что проще или то, что у него лучше получается, что привычнее. Но одно и то же всякий раз у него выходит чуть иначе. «Как им ощущается, что все по-разному, хотя одно и то же, он же как-то осознанно играет?» – накануне рассуждала R., когда мы еще только шли на каунасский автобус (просто так поехали, выходные). Да, еще в Каунасе тогда был ветер, на котором можно лежать, на стрелке речек: откидываешься на спину и не падаешь – лежишь на нем. Чайки там пытались взлететь, у одного из берегов их колония, их отбрасывало метров на десять, едва они пытались расправить крылья. То ли в самом деле ничего не могли поделать, то ли развлекались. А потом ветер стих, и ночью пошел снег.

Вот белое вещество проникает повсюду, заполняя тебя и все, что под всей здешней кожей. Оно делает любое время одним и тем же, всякий раз превращаясь во что-то, что тут видно вокруг. Или продукты: а если сделать один большой супермаркет на весь город и чтобы никаких других магазинов? В Каунасе нашелся и такой, напротив – через реку – Дворца спорта, но если бы еще и продукты: сыр, один, просто сыр. Или хлеб. Выбор-то в сущности тут и не нужен (это была другая тема R. по дороге к автобусу), а в единственном месте сразу бы все люди, а если еще и в магазине все в одном варианте, то разницы будут отыскиваться в более интересных делах, чем продукты.

Белое вещество, как такая масса, из которой лепят мелкие игрушки-безделушки. Ее можно отвердеть в духовке, а потом раскрасить, как захотелось сегодня. Теперь понятно, зачем эти кафетерии: ну да, в них же все сделано из одного – мука-тесто. Частный случай белого вещества, одна из его проекций. Только плюшки – это уже умиротворившаяся вселенская форма, они всегда сделаны уже вчера, пусть даже еще теплые – они уже готовые. Но мы-то тут сегодня, значит, мы здесь в каком-то другом виде.

Значит, есть какая-то штука, которая из ничего – или из себя – производит это белое вещество, которое превратится во что угодно: всякий раз заново. Производит, все время выталкивая из себя произведенное, отслаивая, – так Каунас делает свою вселенскую форму всякую секунду, когда мы там. Оболочки, шкурки, как если вода, откидываемая на дуршлаг, становилась бы в нем лапшой, макаронами, вермишелью, – то ли по какому-то плану, то ли как уж выйдет.

Когда это будет привычно, то станут заметнее блики: ночью на латунном шпингалете окна в сад, яблоки оттуда лезут внутрь; на малиновом пакете на полутемной кухне под крышей; вспышка стекляшки в торце темной подворотни – вот так сошлись оптические углы, что она там, в длинной глубине, вспыхнула; на полузасохшей глине после дождя возле железной дороги, еще там много белых и желтых цветов, мелких, ну такие – сразу пучком; на грани лестничной ступеньки, обычной бетонной между четвертым и пятым этажами; на непонятной железке возле кафе Gustavs Ādolfs; на расписании автобуса за городом – блик не дает увидеть ближайшее время отправления; на куске жести – ею закрыли дыру в заборе; на разделительной полосе шоссе, несплошной; на белой бумаге, не глянцевой – блик какой-то вытянутый, будто капля; на глазури tējas kūk’и возле чашки кофе.

Их соединение перечислением не значит ничего, и они не совсем блики – просто чуть ярче того, что могло быть произведено местным освещением. Вероятно, избыток той штуки, которая тут делает все. Они не для того тут, чтобы выдать тайну природы вещей, а как-то само собой выскакивают – чуть более яркие, чем это было бы здесь логично.

English holly, common holly

Нельзя же, чтобы предмет письма в точности переходил в само письмо. Тогда объект и субъект перепутаются и испортят все на свете различения. А Манчестер – текст уже и сам по себе – по размеру, составу/фактуре и прочему. Тексты о текстах – ну что это такое и что теперь делать? Вот Манчестер, город. С ним связано ощущение некой недостачи: чего-то тут не хватает – какую-то штуку надо написать, чтобы ее заткнуть. Эта недостача может и не быть связанной с городом, но если ощущение возникло в нем, то он в этом участвует.

Но Манчестер сам – как этот текст. В том же формате, по частям и в сумме устроен ровно так, как то, что сейчас следует написать. Нет разрыва между имеющимся объектом и требуемым субъектом. Мне надо понять штуку, которой не хватает; сначала ее надо найти, но в нем, Манчестере, никакой щели не видно, тут все без зазоров. Вот он здесь, давно составлен и связан – совершенный иероглиф. Остается только лезть именно в это сходство & подобие: в некотором месте ощущается какая-то штука, которую не понимаешь, – надо ее определить и записать. Она предполагает такой-сякой текст, устроенный как-то. Но точно так же – по исходному ощущению – устроено само это место: Манчестер. В чем, собственно, они схожи?

Например, текст можно сделать (не набело) дней за пять. За пять дней можно обжиться и в Манчестере (а больше у меня и нет). Конечно, это нетто-время. Упаковка добавляется до (покупка билетов и проч.) и после (доделывание текста). Здесь «до» и «после» относятся уже к разному – к городу и тексту: вот так они и перепутываются. Какой-то подготовки (смотреть справочники, карту) не было – некогда. Но, разумеется, чуть ли не главный промышленный центр XIX века. Шерсть-хлопок, мануфактуры, каналы для подвоза сырья и вывоза продукции. Промышленная революция, ткацкая столица мира, черно-белая (картинки). Пакгаузы, дымные трубы, мосты, каналы – впрочем, небольшие и узкие. Вот это он тут, Манчестер, и что же – сочинять в нем беллетристику или думать о собственной жизни?

Как устроены улицы, непонятно: откуда идут, куда? От вывесок и видов тоже никакой пользы: ну вывески, виды; лужайки, заборы, перекрестки, прочее. Люди – никогда ранее не виденные – со всех сторон туда-сюда: каждый первый раз появляется в твоей жизни, они производятся Манчестером всякий миг лично для тебя. Люди в затрапезе, только что не секонд-хенд, входят в здания и выходят из них, интерьеры там (заглядываю в окна) роскошные и сияют. Так тут устроена реальность. Вероятно, денег немного, так что же, никому не заходить никуда внутрь или же намеренно уничтожать такие помещения? Центр небольшой, выходит, город размером с Вильнюс, меньше Риги? Но он раскидистый, есть и боковые районы – но где ж таких нет? – а центр небольшой. Миллион в городе явно не рассредоточился бы. Да, нет тут миллиона: «полумиллионный город имеет крупнейшую в регионе 2,2-миллионную агломерацию Большой Манчестер». Примерно Вильнюс (агломерацию не считаем).

Река. Не получалось сориентироваться и на нее. Река всегда дает ось координат, но не тут. Ее не видно, она узкая, а еще в городе каналы, поэтому неясно: то ли река, то ли канал. Уличная сеть тоже косая, автобусы в ней крутятся так, что направление все время сбивается на четверть, а еще и с непривычки, со второго этажа – оттуда другие пропорции, отчего 90 градусов всегда то выпадают, то добавляются. Это еще без районов двухэтажных узких домов, выстроившихся в длинные ряды, – там улицы будто и устроены так, чтобы был лабиринт.

Здания, вывески, парки, лужайки и т. п. пока сами по себе, слабо связаны друг с другом; некие культовые строения, которым и положено торчать отдельно. Некоторые высокие, блестят. Город, тут живут. Стадион «Олд Траффорд» на пустырях возле пруда и тамошний же новенький Сэлфорд не добавят к пониманию ничего. Не сделают этого сетевые магазины и несетевые харчевни на Карри-майл (турецко-пакистанские и т. п.). Ничего не складывается, а так да, город существует, и не очень-то и запутанный, собственно. Какая уж путаница при его размерах. Конец февраля, начало весны. Или конец местной зимы. Чего-то не хватает.

И тут – как и положено при написании текста – происходит просветление: день на третий обнаруживаешь себя в ясном сознании, которое предъявило себя в первом ряду второго этажа синего автобуса фирмы MagicBus (они темно-синие, со всех сторон бородатый пацан в колпаке с волшебной палочкой – как иначе) на конечной, на Пикадилли-гарденс: слева колесо обозрения и проч. Но это не о том, что все стало понятным, а – вот же, как происходит жизнь – ты сейчас именно здесь. Газета Metro, толстая – она тут толстая, валяется где ни попадя – лежит перед ветровым стеклом второго этажа, сообщая: «Why Tilda Swinton feels (almost) 3,000 years old >> p. 27–28», – яично-желтым по серо-бежевому в правом верхнем тизере; свет за окнами примерно такого же цвета – желтого тоже немного есть, потому что иногда выглядывает солнце (здесь быстро, очень быстро меняется погода).

Коль скоро для меня Манчестер и этот текст схожи, то сижу и понимаю (раньше тоже понимал, но теперь осознал окончательно): вот же как происходит жизнь – сейчас ты в этом тексте, на этом месте. Будто шарик в какой-то игре, в пинболе, производит траектории при содействии выступов, стенок и силы тяжести. Затем наступает следующая ясность, уже совсем спокойная – и этот шарик зависает. Висит и формулирует недостачу, которая, возможно, и не дает ему упасть в дальнейшие колебания мыслей и прочего: тут есть отсутствие чего-то, что обычно всегда есть. Не дела, служба и т. п., все это в голове, но нет какой-то, что ли, привычной связности в окрестностях. Потому и не можешь въехать в эту историю, в город. Привык, что города чем-то связываются в целое, это что-то тут же опознается – и вот все устроилось, даже и топографически. А тут этого нет. Ну а поскольку с телом, органами чувств и мыслями все как обычно, то, значит, на свете бывает что-то еще, чего тут нет, или оно здесь другое.

Будто соли не хватает или сахара – если тупо. Но сложнее, нет какой-то связности. Локальная, по дню, есть, конечно. Нет какой-то длинной, привычной. Не поступает некое вещество, или же оно тут тобой не вырабатывается: то, которое соединяет тебя с местностью, что-то между физическим и умственным (где-то примерно там). Нет какой-то связки, сцепления. Тушка тут отдельно, она нормально, все прочее – отдельно (и этому всему тоже неплохо), но между ними нет связи. Нет щели в то пространство, в котором все это как-то связывается. Его самого никогда не видно, но из-за него остальное и ощущается будто вместе. Как-то так.

Примерно как шарики каких-то белых цветов-плодов; белый (когда-то) лист бумаги на земле, отсыревший; пластмассовая машинка, желтая, колеса красные, кабина зеленая; трава тоже может быть – если на ней капли воды сверху. Спичка, то есть длинный дым от сырой спички о коробок – ну какие теперь спички? – это о том, как помнится то, как эта связность может выглядеть. Когда-то впервые, наверное, со спичкой, ее дымом и соотнеслась. Запах коры чего-то лиственного, конечно; дым, чуть прибитый влажностью, утяжеленный, сюда. Белые шарики каких-то растений, цветов-плодов висят над темно-зеленым и черно-коричневым, а некто, smbd все это ощущает: что это за чувство? А то, что всего этого тут нет, – что это за чувство? Выемка, дырка. Она ощущается – хорошо, но дырки обычно зарастают. И еще это ловушка: когда есть желание, чтобы нечто стало быть, то оно и появится, но так: все, что попадет в дыру желания и заполнит ее, и представится его исполнением. Этим, типа, следует утешиться.

То же примерно и тут: как-то не видно смысла города (не вообще, а автору; также не утверждается, что смысл для городов обязателен). Исходная градообразующая цель была (даже каналы прорыли), затем ее не стало, и теперь город (как механизм, наверное) используется по какому-то другому назначению. Но по какому? Оно должно быть, иначе тогда был бы одноразовый город, который уже сложился бы обратно в никуда, а нет же. Например, в футбол здесь играют две команды премьер-лиги, обе козырные, обе со словом «Манчестер» в названии. Зачем им две? Университетов даже пять, но не похоже, что с целью сделать город студенческим, просто так вышло. Существует он – и ничего.

Вообще-то ощущаемое в начале (чего угодно) отсутствие смысла и цели идеально: ты настороже и тут же дернешься, едва там (в тексте или в городе) обнаружится что-либо, что может оказаться им – смыслом или хотя бы целью. Ну да, когда обживешься, тогда смыслы и цели нарастут сами: все слипнется – примешь как факт. Но пока связности нет, на ее месте дырка. Пока она не заросла, может самонастроиться и притянуть к себе смысл – не местный, не бытовой. Манчестер оказался владельцем такой дыры: отсутствия какого-то запаха, линии спектра, отчего здесь не вшиться-прижиться-пришиться к жизни. Это не от его запутанности, к этому-то моменту уже понятно, где река, как идет Оксфорд-роуд, где Портленд и где вокзалы, где какие кварталы и проч., – небольшой же город. Здесь получается ощутить, что есть пространство, в котором все как-то связывается, в котором находится связность. Понятно, связность у них тут своя, но я не знаю, что это, не выставлять же попусту слова «островная психология».

Это ж как водители знают заправки в городе, а пешеходы их и не видят, зачем им, разве что случайных сигарет купить. Нет, так: водитель их знает там, где знает, а в новом городе – не очень. Но они ему нужны, вот он и смотрит по сторонам иначе: для него местность теперь устроена именно так. Какой-то механизм начинает выискивать возможную связку, сканируя окружающее: как тут выглядит песок, как трава. Что это на краснокирпичном гладком заборе за пятно фактически изумрудного мха? Небольшое. Будто маленькое животное. Бесхвостая мышь, практически изумрудная. Связка должна быть, ею может оказаться что угодно. Когда такой поиск включился, что-то уже начинает сшиваться.

Нитка нашла какие-то края, стягивает. Края принимаются греть друг друга, четче ощущается какое-то вещество, теплое, которое хочет быть тут, но пока его нет: искомая штука где-то уже поблизости, рядом уже должна быть лунка, ямка, дыра для шарика: с щелчком, или всхлипом, или звуком «ой!» в нее, предполагая всякие мелкие мышечные движения, не доводящие до действия и даже до жеста. Потом все будет уже потом; то, что до этого, станет неважным.

Желание чувства делается осязаемым, и само уже стало чувством; связь приближается, ей осталось только осесть на что-нибудь: должна появиться такая штука, которая – если ее угадать – откроет пространство, в котором все связи. Если на свете есть волшебные места, то это – одно из них.

Какая-то такая штука должна быть и в Манчестере. Конечно, она нашлась, как бы иначе я дописал. Ею оказался Ilex aquifolium (holly, common holly, English holly, European holly, or occasionally Christmas holly): падуб, вроде по-русски, или остролист. Как можно было бы придумать, что ею окажется именно он?

Растет возле изгородей, то есть там его можно увидеть, проходя мимо. Кустарник, но древовидный: ствол, ветки, только тонкие. Если на свету, то глянцевый, зубчатый, с острыми – чуть ли не до шипов – концами. Листья похожи на вытянутые в длину кленовые, но выступы не такие глубокие, зато резче. Овальные, в общем, листья, может, даже и как дубовые – но изломанные и выгибаются краями во все стороны. Плотные, чуть будто восковые, темно-зеленые, сильно отражают свет, вода на них собирается каплями. Топорщатся, но в сумме все же вдоль веток. Ягоды еще есть – круглые, красные, их не видел, прочитал.

В темноте его почти не видно, только блики на листьях от фонарей, плюс по нему шлепают капли дождя. Они и в темноте как-то минимально отражают уличный свет, так что если еще капли и влага, то получается запутанное устройство: уже и не ветки-листья, а одно целое – мерцает, потому что тут обычно ветер, а Ilex aquifolium чуткий.

Там он не редкость, обиходный. Он и является этой штукой без намерения быть именно ею – как-то на нем здесь сошлось. Конечно, все это было не о Манчестере, а о месте, которое становится почти видимым, когда находишь что-то вот такое. Ilex aquifolium, common holly.

МСК и СПб / СПб и МСК

1. Платформа Яуза, платформа Лось

«Ебрышкиребры», – сказал один другому на тротуаре, они шли мимо. Наверное, один пояснял другому, что будет там, куда он его ведет. В «Шеш-Беш», скорее всего, хотя тут, на Мясницкой от Кривоколенного в сторону Лубянки, полно всякого, хотя бы и «Му-му», но вероятнее все же «Шеш-Беш». Или по Мясницкой направо, там еще какие-то восточно ориентированные точки, их много, а еще и заведения в дворах. Даже странно, если прикинуть: ребрышки как бы одновременно происходили чуть ли не везде от бульваров до Лубянки, только что не высовываясь отовсюду, как на школьных картах по географии графически выпирали значки полезных ископаемых того или иного вида. Золото – почти как инь-ян: кружок наполовину черный, наполовину белый, только без изгибов, а просто пополам по вертикали. Всюду ребрышки, всюду разные, отличаются весом, длиной и шириной, по разной цене в разных интерьерах. Но за семь лет работы во дворе на Кривоколенном я тут бывал только в «Му-му», один раз именно в «Шеш-Беше» (дорого и медленно) и еще в каком-то заведении. А теперь по старой памяти (уже года полтора переехали) шел в сторону столовой, которая была в последовательности домов: «Му-му», «Шоколадница» (раньше было какое-то другое, несетевое, несуразно дорогое), магазин с ножами, аптека, продуктовый. Примерно тут в 70-е была блинная. А рядом, где ножи, кажется, был магазин «Охотник»? Нет, он еще есть сам собой. Место давно знакомое, ничего особенного. Например, вместо здания ВШЭКа, по этой же стороне, но на углу сзади, напротив «Му-му», когда-то была дощатая овощная палатка.

Вот, где аптека и продуктовый, где-то между ними (рядом еще дверь с самодельным сервисом «Эппла», конкретно «Епла» с чем-то еще как бы айтишным), узкий вход в столовую. Пошел я по старой памяти, мало шансов, что она еще работает, – не чтобы просто поесть, а хотел сложить мысли, которые болтались в виде даже и не кусков, а отдельного мусора; там было бы удобно. Разумеется, ровно этих, которые записываются тут. Но вывески что-то не видно. «Епл» – да, вот он. А, вот еще одна дверь – это она. Так и существует без вывески, слово «Столовая» написано на бумаге, которая вставлена сзади стекла в середине двери: треть (по вертикали) – дверь, треть – стекло с плакатом, треть – дверь. Открыто.

Это не столовая типа «Столовая», как сеть в СПб, а как-то так, ну и все. И устроена как столовая: раздача и т. п. Объявлением зазывают еще и проводить банкеты, для чего имелись ресурсы: два зала, в одном, в углу, напротив раздачи, стол с какой-то аппаратурой и динамики, а повсюду экраны. Но это потом, на втором этаже, сначала лестница. Довольно крутая, украшена – именно украшена – художественным светом, очень лиловым, сильным. Интересно, как гости мотаются со своих корпоративов туда-сюда курить – если, конечно, им не включают опцию курить внутри, но вроде нет – прокуренности не ощущается. Впрочем, на ночь все окна раскроют, напрыскают освежителями, а потом кухня перекроет запахами. Так что днем тут все более-менее по отдельности, а ночами иной раз и тусуются, делаясь по факту каким-то коллективным телом – прямо как некое единое вещество в не очень большом пространстве второго этажа. Это правильно, в каких интерьерах устраивать локальное событие – совершенно все равно.

Еда тут как еда, не в ней дело. За спинами раздатчиц Мясницкая. Середина мая, солнце – где-то с той стороны, за Мясницкой, дело к вечеру, и вот в косых лучах сильного света, на большой фаянсовой тарелке три толстых эклера – с шоколадом поверх, жирные, лоснятся, вероятно, плавятся. Красиво. Да, ребрышки – вот же, все теперь почему-то стал помнить – два дня назад приснился сон, где была некая тусовка (я знаю, какая и кто там был, многочисленная), там тоже были эти ребрышки. Собственно, мне хотелось есть, я взял, что попалось, съел кусок на ходу, а потом долго искал, где помыть руки. Целенаправленно искал, нашел: вот как-то сделалось, что оказываешься уже невесть где, а ведешь себя ровно как в обычной жизни. Просто обстоятельства чуть другие, и больше никакой разницы. К чему это? Да ни к чему, просто бывает и так. И это ничуть не более странно, чем то, что существует это место без вывески, странной конфигурации (описаны еще не все странности), еще и дешевое. Но не попал бы туда, и текст бы не собрался, почему-то именно там это надо делать. Раньше времени не было, а теперь появилось, и здешний интерьер представлялся благоприятным: всякие куски принялись сразу же цепляться один за другой, фактически наползая друг на друга, сворачиваясь в некое животное вещество. Уже тут и теперь.

Обстоятельства второго зала тоже хороши. Он да – и под столовку, и для гулянок. В некотором противоречии со словом «столовая», тут примерно как студенческая кантина, но не московская, а кантина себе и кантина. Цвета приятные – слабо-яркие, светло. Оранжевые столбики, цветные квадраты на полу, светло-желтые стены, сиреневые пластиковые стулья с никелированными ножками. И почти даже в сторону роскоши: какое-то во всю стену (ту, что без окон) панно для красоты (крупная графика в виде девиц плюс слабо связанные между собой латинские буквы, а также почему-то вид сверху на кусок Манхэттена и крупная пара нью-йоркских же небоскребов), а по стенам – ряд картинок. Точнее, это фотографии, но уже сколько лет (учитывая, что полтора года я там не был, а все по-прежнему) так: сижу возле окна, и с одной стороны от него в рамке фотография «Утюга» – того милого здания, которое в Нью-Йорке на Madison Square. А с другой – все это время, фактически уже годы – просто рамка, внутри которой типографская надпись, сообщающая размер (Photoframe 30×40 cm. Picture size w/passepartout 20×25 cm). И это не одна такая пустая рамка на стенах, есть еще пара картинок, а остальные штук восемь – все те же паспарту. So it goes, такие дела.

Да, когда-то давно по фотографиям и каким-то описаниям сосчиталось, что, скорее всего, примерно в нынешнем «Му-му» была та кофейня, где впервые встретились Гурджиев и П.Д. Успенский. Или на углу напротив, где теперь «Вышка», а когда-то был овощной киоск. Киоск был типа палаткой, довольно большой, то есть торговали не на улицу, а туда заходили внутрь; синего, кажется, цвета или зеленого. Наверное, все же зеленого – раз уж СССР, раз уж овощи – то зеленый. Или все же голубоватый? Но мы уже тут полтора года не работаем, на «Ботсаду» теперь.

Там, среди промзоны, трассы и железнодорожных путей стоит дом в девять этажей, мы на девятом, туда и лифт не ходит, надо по лестнице идти с восьмого. Громадная желто-розово-краснокирпичная чисто свинья с мильоном офисов и длинными коридорами. Она в принципе ставит хорошую задачу: как быть счастливым в этом доме, то есть как там настричь себе хотя бы локальных ништяков. Народу много, толкутся в курилке, говорят о логистике, недвижимости и своем частном. Этакое местное коллективное тело – коллективное в сумме, несмотря на то что дробное по фирмам. Например, там много туалетов вдоль коридоров. Но они, кроме одного, все производственно-частные, в них ходят со своими ключами. Этот выход «Ботсада» – не тот, что в сторону ВДНХ, никакого круглого вестибюля среди клумб, а вход в переход, в 10 метрах от железнодорожных путей. В сторону ул. Снежной, где уже другая жизнь, пусть даже основной вестибюль неподалеку, если перейти пути и шагать мимо каких-то дощатых заборов. С «Ботсада» сейчас и приехал. Да, там поставили возле метро на остановке автобусов – как и по всему городу – табло с информацией о времени маршрутов: через сколько минут какой подойдет. Сейчас шел, маршруты светятся точками и подряд два с пунктами назначения: «Платформа Яуза» и – под ним – «Платформа Лось». Мелкими лампочками по черному фону-экрану.

Должно же существовать стихотворение с таким рефреном. Написал об этом в «Фейсбук». Конечно, его еще быть не могло, поскольку на это сочетание могло навести только само табло. «Платформа Лось» ранее уже была замечена, но «Яузы» еще не было ни разу. И логично, что не было: рядом с остановкой висел щит, сообщавший, что выход из метро в сторону ВДНХ закрыт; так что некоторые автобусные маршруты перевели сюда, к северному выходу. Так они и встали рядом – платформа Яуза, платформа Лось. Только теперь и ненадолго. Сейчас и должно появиться стихотворение.

В столовой было солнечно и пусто, единственный посетитель сидел поодаль, лет тридцати, какой-то манагер в белой рубашке с бейджиком или пропуском на алой ленте. Вроде неформатно для него, ну так это одна из причин, по которой ему могло приглянуться это место: сбои теперь тут разные, экономические. Телевизоры, плазменные панели торчали под потолком, штуки три-четыре. Обычно крутили советские фильмы. Когда я туда ходил чаще, еще из редакции, были «Джентльмены удачи», «Служебный роман». «Кавказская пленница», Штирлиц. «Белое солнце пустыни» – раза три. Еще тот, где «смуглянка-молдаванка», «В бой идут одни старики» вроде, раза два. Возможно, это должно было отвечать примерной клиентуре. Да и кому ж непонятно, что каноны всегда укажут, как прилепиться к коллективному телу и стать им. Это ведь уместно для общепита. Звукоряд транслировался довольно громко.

Но в этот раз кино не было, я вошел и брал еду под «Сиреневый туман над нами проплывает», затем – неожиданно – возникла «Шерришеррилэйди», но затем уже логичнее: «Плот, мой плот», «Трава у дома». Это оказался – посмотрел на плазму – какой-то сборный концерт с логотипом «Авторадио». Потом, впрочем, появилась иностранка и запела что-то по-английски, но эту попсу я уже не знал. Тело себе ело, а когда еда закончилась, я ушел и не знаю, что там заиграло дальше. Да, еще до этого мне стали отвечать на тему «Платформа Яуза / Платформа Лось». Примеры (не стану указывать авторства): «Пиздую в электричке / ни хуя не спалось». Ну естественный вариант. А также: «Все так мечталось / Но не сбылось!», «Я сделал паузу… И понеслось!», «Тут не проскочишь на авось», «Платформа Яуза / Платформа Лось, как здесь дышалось нам и как еблось». «Все наше это, – Ядрена Рось!» Типа скриншот реальности, логично. Но все же, почему тянет на рифму-кальку, типа «она мечтала – и не сбылось»? Может же быть и так, например: «Там, где с землею обгорелой / Слился, как дым, небесный свод, / Там в беззаботности веселой / Платформа Яуза / Платформа Лось»?

Обычно, то есть не майским вечером (май для Москвы максимально райский), а в обычную погоду посреди дня около условного обеденного времени там иначе. Народу больше, какие-то зимние или поздне-осенние, ранне-весенние тяжесть и длительность, телевизоры эти с этими фильмами, раздача, жужжит вентилятор, командированные (а это они, кто же еще?) расположились островками с явным соблюдением старшинства. «Я зашел к ней, мы договорились!» – кто-то сбоку по телефону, штаны мешковатые, пиджак серый, галстук с почему-то толстым узлом, ну или так теперь принято. По вешалкам и на стульях шапки и пальто с воротниками – мех какой-то, они не бедные явно, им тут просто почему-то удобнее. Откуда-то узнали про столовую, но куда они приехали? Тут рядом Лубянка, ВШЭК, но явно же не туда. Для тех другие места, в эту даже студенты не ходят. И обычно это люди с планшетами и ноутбуками, не то чтобы приезжие провинциалы-недотепы. Может, потому, что тут без официантов и можно сидеть, никто не погонит? Отсутствие, что ли, столичного напряга. Такие они и сякие, явно командированные, но кейсы, которые привлекли их сюда, в Москву, не просчитываются, прислушивайся сколько угодно (да они и говорят громко). А кто они? Что может быть предметом их речи? Каким языком можно таких внятно описать? Ну не «Войной же и миром» или «Анной Карениной», в варианте «Алексей Андреевич вздрогнул и загнул руки, чтобы трещать ими», хотя это и весьма близко. Да, чем там кормят? Столовское: суп гороховый, борщ, котлеты, гречка, макароны, картофельное пюре. Выпечка, эклеры вот те же. Пиво разливное, водка – иногда к вечеру ее нет, уже успевают выпить. Винегрет, оливье.

И тут, вот в этот момент (18 мая 2015-го) А. Сучилин сообщил в соцсеть следующее: «есть такой жанр – макеты. в музыке это сыгранные мидями и паршивыми звуками указивки для музыкантов – что играть. но иногда они, макеты, очень смешно сами по себе звучат. типа группы „резидентс“. я вот сделал макетку для выступления в акции памяти Ивана Соколовского. опубликовать? чтоб потом сравнивали и говорили: а какое, собственно, оно имеет отношение?» Я написал ему: «похоже, ты сделал мне текст – как раз пытался ощутить формат. а еще какие детали, скажи? макета имеется в виду». Andrey Suchilin: «ну детали простые – что кто играет. только без вариациев. и кто размечает смены текста и как. приходит и говорит: ту-ру-ру, новая часть». Andrew Levkin: «То есть типа этакий мехмат типа с отмашкой „Ну и так далее, понятно…“ – имеет место?» Andrey Suchilin: «канешна. ладово-тональный высший математик».

Значит, такая штука в природе есть, и она работает. Хорошо. Когда-то я хотел сделать текст как сборник лупов (loops), но не сошлось. Теперь попробую макетку. Вроде тема не новая, с кусками по условному сценарию люди работали (да хоть Курехин), но тут как-то иначе. А что до подробностей об А. Сучилине – это гуглить. Тут же не про таких, как он, а про коллективное тело – если это еще было непонятно.

Возвращаясь на шаг: что же они перетирают, эти командированные в столовой? Уже и съели все, а сидят – кто-то в одиночку, другие по двое-трое, шапки отложены, в костюмах и галстуках (привычных для них, вовсе не парадных), что-то обсуждают. Откуда они сюда пришли и с кем ведут дела? Понятно, что эти дела где-то в окрестностях. Но министерств здесь особо нет, есть расширяющаяся во все стороны через новострой Вышка, Высшая школа экономики, но у них фактура не та. В сторону Вышки уже вообще все иначе, со всякими как бы западными вывесками и общим уклоном в варианте магазинчика «Презервативная» в начале Кривоколенного, напротив «Шеш-Беша» – художественно оформленная лавка, там конкретно презервативы продают. Раньше там и машина была припаркована, разноцветная, с шариками и той же надписью. Теперь ее не было, вывеска и лавка остались, в витрине порхают кондомы с крылышками. Рядом дом, где Пушкин читал Веневитинову «Бориса Годунова», отреставрированный в сторону новодела; возле металлических ворот какого-то вечного служебного метростроя. Что до клиентуры «Презервативной», то тут тоже есть недопонимание: чего они так ведутся на вторичные детали? Ну средство же, а не цель, в общем-то. Но, возможно, для них они и могут быть сутью, вероятна и такая рецепция, предположительно – с большой долей символизма. Откуда мне знать, из каких соображений и с какой целью они производят физические транзакции. И что для них первично – желание или сами презервативы? Собственно, если бы это про желание, так тут вокруг аптек полно, то есть что-то тут заведомо выше быта, а также отчетливая ритуальность.

В «Художественном журнале» (уже давно, № 28–29) Н. Буррио в «Эстетике взаимодействия» (глава «Сотрудничество и контракты») упоминал вариант: «Художники, которые предлагают в качестве произведений искусства:

а) моменты общности;

б) объекты, создающие общность, также обращены в своей работе к сфере взаимодействия. Так, предметом художественного проекта может стать исследование взаимодействий, существующих, предположим, между художником и его галеристом…»

Например, «многие работы Норитоши Хиракавы строились на провокации реальной встречи. Так, его работа над выставкой в галерее Пьера Хюбера в Женеве (1994) началась с публикации объявления: он подыскивал девушку, готовую поехать с ним в Грецию в путешествие. Материалы этой реально осуществленной поездки и стали предметом экспозиции. Таким образом произведения Хиракавы являются результатом достоверного контракта с моделью, облик которой даже не особенно различим на фотоотпечатках… Аликс Ламбер в серии произведений “Свадебная пьеса” (Wedding piece; 1992) работает с феноменом супружеского контракта: сочетаясь браком в течение шести месяцев с четырьмя разными мужьями и разводясь с ними в рекордно короткие сроки, она проникала вглубь этой “ролевой игры для взрослых”, фабрики воспроизводства человеческих отношений. Она выставляет объекты, произведенные этим контрактным миром: документы, официальные фотографии и другие сувениры…».

Здесь они могут входить в связь через данные аксессуары, значимость покупки в этой лавке может превосходить значимость физического контакта как такового. Собственно, что-то такое же маячит у них и в еде, даже по названиям: митболлы, смузи и т. п. Паффы, сабы, еще какая-то хня. То есть тут внутренняя кодировка социальной группы, выделяющей и фиксирующей себя в общем, коллективном теле. Причем именно в нем, а не просто общие склонности, приводящие к групповой организации, – тогда можно было бы проще. Определенный внешний импульс очевидно присутствует. Или желание такого импульса, который, соответственно, может быть практически любым. Дело в коллективном чувстве связи, в наличии именно такого – не векторного, а скалярного – желания связи. Внутри, само собой, общего коллективного тела.

Таким же скоплением, профильным телом будет и ФСБ. Разумеется, о нем говорим потому, что тут Лубянка. Его махины со всех сторон, но – еще раз – маловероятно, что командированные из столовой приезжают именно туда: какие-то у них все же в основном групповые разговоры, а туда корпоративно вряд ли ходят, да и вслух бы перетирать не стали, и слышно больше о какой-то хоздеятельности. Наверное, сработало сарафанное радио – кто-то накнокал в центре относительно дешевое место, где можно посидеть с делами, и эти люди могли прийти и не с соседних улиц, таких мест не так и много. Чуть дальше есть и Госдума, и администрация президента. Там, поди, на визитеров столовые не рассчитывают, по пропускам, скорее. Не говоря уж о том, что АП пару лет назад отсекли чугунным забором. Или уже года три назад? Они там склонны к автаркии. Да, а тут новеньких опознаешь по тому, что подносы с грязными тарелками они не относят. Ну, или, может, такие уж начальники где-то там у себя, что это не приходит им в голову.

Лубянка тут не в инфернальном смысле, но реально же вокруг просто тучи информации, во всех этих зданиях с их подвалами. Как в электронном, так и не в электронном виде. Служба для них как служба. Интересно, где они курят? Возле офисов не стоят, как многие другие. К вечеру, около пяти вываливаются изо всех дверей вокруг – никаких отличий, москвичи как москвичи, не ощутишь, что у них какая-то специфика. Может, и нет ее вовсе. Отсутствие различий наглядно за «Библио-Глобусом» в сторону Лубянской площади, к метро. Там, где на тротуарах возле Музея Маяковского продают старые книги. Совершенно какие-то этакие: «Куда поехать ловить рыбу», «Обработка шубной и меховой овчины», «Сборник научных работ комсомольцев Академии Наук СССР» в алой обложке. В.И. Ленин, «Материализм и эмпириокритицизм» и – внезапно, хотя и тоже потертая – Зигмунт и Ганзелка, «Африка». Значки там же, ГТО и т. п.

Они ж там, оттуда – такие же. Пишут, наверное, в соцсети, как все: «У меня в детстве были у Даниловского универмага (обратная дорога от школы) продавщицы пирожков – с повидлом – 5 копеек, с мясом – 10 копеек, с капустой – 5 копеек. С капустой я в детстве не любила (дура!!!!), поэтому мои фавориты – с повидлом или с мясом. На это тратились все выдаваемые мне в школе карманные деньги в размере 40 копеек в неделю». А отчего точки детского счастья преимущественно пищевые? Самовар, клубника как никогда потом, бабушкины пирожки, то да се. Некие мурашки счастья связались с моментом потребления, или же потребление его физиологически и произвело? Тут реальная пищевая память в этих воспоминаниях или же есть некий шаблон счастья, который всякий раз при случае собирается заново? В этот раз пирожок с повидлом, в другой – сбитые сливки с огурцом? Или так: «Мука (там ударение на у) – это молочный магазин. Меня сразу выворачивало еще на входе, если по пути из детсада надо было туда зайти. Почему-то очень врезался в память то ли на „Тимирязевской“, то ли на улице Вишневского, видимо, посещали его по пути домой из парка Дубки, куда заезжали покормить уточек на 27-м трамвае прямо от детсада». Эти слова в реальности означают какой-то конкретный предмет или уже оторвались от того момента, когда произвели все те же мурашки, перейдя в нечто стабильное? Что-то там едва мерцает в прошлом, но все равно остается комочком еще пока различимого счастья (или му2ки) неведомой (а и неважно, какой именно) природы? Воскресает ли это – вот как, допустим, мороженое из «Детского мира» (его выносят в коробах из оргстекла на улицу; белый и коричневый пломбир в вафельных стаканчиках, мороженое выпирает наверх шаром)? Теперь как раз на этом месте оно снова появилось, как 30 лет назад, что же – все уже встало на прежние места и в мозгу?

И вот эти списки, которые они (выходящие из этих зданий в 17 часов) непременно производят на рабочем месте, – а чем еще, как не этим, они фактически занимаются? Получается сеть, составляющаяся из тех, кто попал в список: он осаливает следующего, тот теперь уже тоже в каком-то (том же или другом) списке – все равно в каком, хотя бы и в списке правильных пацанов, – он тоже делается частью некоего узкопрофильного коллективного животного. Но таким же крупным живым телом являются и сами сотрудники: одно коллективное тело производит – составляя список – другие коллективные тела, причем вместе это тем более единое коллективное тело, ведь иначе была бы невозможна сама процедура.

Здесь снова годится Буррио, искусство списков еще и актуальное искусство, поскольку они конкретно организуют социальное, такие списки можно демонстрировать на выставках. Ну да, вся эта чухня просто возникла в данный момент, вот и все. Это что-то самоорганизующееся в текстах: не то чтобы слово за слово, а одно за другое. И даже так: напишешь теперь, что было так душно, что не ощущалась ни малейшего движения воздуха, и оно тут и возникнет, через это отрицание. Так уж тут устроено, красиво же.

Но все же величие информации в этих зданиях реально: она там в чистом виде, а внутри нее чьи-то обстоятельства лежат составными частями вневременной навсегда структуры. Она составляется ими в сумме – даже без намерения, даже и безмозгло, но она там. Что за структура? Да там у них в основном должно быть о том, что кто-то делает как-то плохо, отчего что-то пошло не так. Для них всегда кто-то делает что-то не так, тем самым проявляя себя в реальности, чем и создает новый список. Но те, кто делает не так, и те, кто заносит их в списки, они же особо не отличаются друг от друга, а то как бы одни могли оценивать других. То есть и те и другие – одно. Для сравнения: кто ж поймет, что я тут делаю не так? Да, это складывается макетка на тему коллективного тела, разумеется.

Здесь нужна пленка. В этом месте должна ощущаться какая-то пленка, потому что она присутствует тут неявно, скрадывая резкие движения, а смысл все время соскальзывает и отчасти просто не виден, ведь тут пленка. Чем-то она похожа на память, которая умеет держать только последние элементы некой акции, а доступ к ее смыслу и тем более к основаниям утрачен. С повидлом – 5 копеек, с мясом – 10 копеек, с капустой – 5 копеек, но что-то же там еще было? Или литература типа реализм. Она делается на понятных основаниях, считает реальностью то, что ветерок дует, небо сверху, а земля снизу, что-то колосится, сила тяжести направлена вниз, воробей – птица; имеются снег и клейкие листочки – что-то такое. В итоге герой к чему-то придет. Вот так же и любое частное лицо по ходу своей жизни приведет ее в фокус: снег на месте, здесь частное лицо ловит рыбу, а там у всех в голове воспоминания о войне 12-го года, какие сложились в панораме Бородинской битвы, ну а списки описаний сделают уже и коллективный фокус. Научили же чувствовать и знать то, чему учили. Да и рыба в принципе тут не разнообразная, что уж говорить о воробьях и снеге. Общий фокус, базовая кость коллективного тела.

Но вот человек с имеющимся у него фокусом (неважно, каким именно: есть у него некий фокус, который то ли его собирает, то ли он в него собран – даже это все равно) идет на свою, не самую раннюю работу – это важно, потому что как раз выпал первый снег, то есть близится зима, но уже рассвело, солнце, а он идет со своим фокусом, фактически в некоем тоннеле к какой-то своей сегодняшней цели, по тоннелю, который задается этим фокусом. Черт знает, как там ему в этой трубе или раструбе – светло или нет, а вокруг лежит снег, который растает к середине дня, но пока его много, а он первый, и его еще не успели убрать (никто еще не доставал лопаты, никому это в голову еще не приходило), то есть труба его фокусировки вдоль движения куда-то, а вокруг все белое – оно еще надежнее отсекает все остальное от его фокусировки и целеустремленности. Тут по дороге светофор, горит красным, надо ждать: в центре внимания, то есть фокуса, среди окружающего белого светофор горит красным – рубчатый он, толстое стекло. У того своя фокусировка, и от него во все стороны распространяется сеть таких же светофоров, которые сейчас горят красным или зеленым или как раз переключаются через желтый, а также есть электричество, подведенное к ним, а еще повсюду дороги, которые существуют, даже когда по ним никто не ездит, и они круче даже электричества, потому что из этой точки дотянутся хоть до Гибралтара (проехать-то туда можно), где еще пока не рассвело и все, кроме приезжих, говорят на португальском, а аэропорт там, пишут, такой, что проходящие поезда останавливают, когда что-то взлетает или садится, впрочем, это бывает редко. Как сфокусироваться в таких обстоятельствах, едва лишь остановился на перекрестке? Ну понятно, что имелось в виду. Почему-то у всех легко получается отключиться от этого, что же странно. То-то и оно.

Программирование (это еще влияет Сучилин и его макетка) тут может помочь. Например, существует «Десятое правило Гринспена» (Greenspun’s Tenth Rule): «Любая достаточно сложная программа на си или фортране содержит заново написанную, неспецифицированную, глючную и медленную реализацию половины языка Common Lisp» (Any sufficiently complicated C or Fortran program contains an ad hoc, informally-specified, bug-ridden, slow implementation of half of Common Lisp). Правило было сформулировано примерно в 1993-м Филипом Гринспеном. Оно десятое, но предшествующих правил нет. Гринспен пояснил: I was just trying to give the rule a memorable name. Захотел назвать так, чтобы запомнилось. И у него получилось.

Смысл правила в том, что программисты, ограниченные низкоуровневыми языками вроде си, преодолевают ограничения языка через введение в текст программ аналогов свойств, присущих более выразительным языкам типа лиспа. Позже хакер Моррис уточнит: «…в том числе и сам Common Lisp» (…including Common Lisp). Другие стали тоже добавлять, в итоге сделано обобщение: «Любая достаточно сложная платформа содержит заново написанную, неспецифицированную, глючную и медленную реализацию половины функционального языка» (Any sufficiently complicated platform contains an ad hoc, informally-specified, bug-ridden, slow implementation of half of a functional programming language).

Иными словами, внутри языка – самого тупого и обиходного (ну именно таким тут и общаются) – должны быть имитации языка куда более сложного. Вот так и основные работающие штуки должны быть изложены криво. Например, если речь о письме, то внутри низкоуровневого (для данного текста) языка данного автора должен сидеть язык функциональный, но автор вынужден его предъявлять через принятый тут низкоуровневый язык. Ровно это я тут и делаю: это именно пленка, упаковка, тут стена слов, сало слов, слизь слов неизбежны, и, конечно, все это влияет на результат. Тем самым здесь (вот именно тут) сообщается, что в данный момент достигнут некий предел возможности описания. Это не потому, что автор (в данном случае я) такой уж избыточный, и не потому, что выбран слишком тупой язык (ну это же не так), а потому, что история такая, что к иссяканию ресурса приходишь быстро: сколько всего знаков-то уже было? 27 924 (с пробелами, но без заголовка) – до этого предложения (его знаки не считая).

Программирование здесь упомянуто корректно, я же и пишу коды, какая разница, в каком они виде. Только это не каноны, а наоборот. Каноны указывают, как прилепиться к коллективному телу и стать им. Они фактически всасывают. Алые обложки, алюминиевые значки, шарики мороженого, «Детский мир» и Лубянка. И на этом фоне отчетливее другая фича. Она тут как раз отчетливее, в этой Москве, с учетом десятого правила Гринспена. Внутри коллективного московского тела должно сидеть что-то, что вот и надо бы расписать, оно ж почти на границе ужаса: подходит лифт, мягко открываются двери, из него не выходит никто, там внутри черные-пречерные зеркала, дна нет никакого, откуда-то поют «Джулай морнинг», капает вода на бетонный пол, а тебе уже вон скоко лет. Конечно, макетка – замечательная штука: можно, например, здесь вставить хоть «О, какие же здесь сети / Рок нам стелет в темноте: / Рифмы, деньги, дамы эти, / Те, те, те и те, те, те», что не будет монтажом, потому что просто так захотелось, безо всякого намерения. Тем макетка и хороша: что есть, то и есть, тут рядом лежало, вот пусть и будет, безо всяких там натягиваний слов путем бла-бла-бла. В этой связи, пользуясь данным моментом, автор выражает благодарность А. Сучилину и Тупаку Шакуру (2pac), который здесь тоже пока был бы кстати.

Вообще, чтобы перестать соотносить себя с телом, не нужны специальные практики. Все обиходно. Тело вообще ни при чем – это легко заметить в столовой. По крайней мере, вот в этой, где дел больше, чем еды. А еще есть же ногти и волосы: они тело, то есть это ты? Но они же отчуждаются, состригаемые. Ладно, там сглаживает привычка, хотя это интересный компромисс. Но вот зубы, они вообще внутри головы, а ты в ней как бы там внутри по умолчанию? Нет, почему-то тоже не наводит на очевидную мысль. Ок, тогда уместно вывихнуть плечо. Его вправят, потом станешь аккуратно восстанавливать подвижность, будет больно и всякое такое – за это время можно осознать, что повредилось, как в машинке, а ты не очень-то причастен, и это будет конкретное осознание. Идешь (при вывихе, естественно, отправляешься в травмпункт), прижимая предплечье к груди, весьма осознав, как именно часть машинки встала не так, – сейчас она уж точно не вы. То, что многие вывихивают, ломают, но не осознают, – просто тайна какая-то, все же просто и наглядно. Ну не поймете сейчас, так осознаете, в чем была фишка, когда станете умирать. Никакой религии и т. п., чисто по факту. Или (если кто-то предпочитает теорию) можно почитать учебник по биологии, химические основы жизни, углеводы и липиды: вы из всего этого конкретно сделаны, да? И это все конкретно хочет мороженого и вспомнить детство?

Еще раз десятое правило Гринспена. Что в этом тексте является предложением функционального языка, позволяющего, в частности, держать себя вдали от коллективного тела? Вот оно, на обиходный язык переводится текстом песенки Tom’s Diner (Suzanne Vega): I am sitting In the morning At the diner On the corner I am waiting At the counter For the man To pour the coffee And he fills it Only halfway And before I even argue He is looking Out the window At somebody Coming in «It is always Nice to see you» Says the man Behind the counter To the woman Who has come in She is shaking Her umbrella And I look The other way As they are kissing Their hellos I’m pretending Not to see them Instead I pour the milk I open Up the paper There’s a story Of an actor Who had died While he was drinking It was no one I had heard of And I’m turning To the horoscope And looking For the funnies When I’m feeling Someone watching me And so I raise my head There’s a woman On the outside Looking inside Does she see me? No she does not Really see me Cause she sees Her own reflection And I’m trying Not to notice That she’s hitching Up her skirt And while she’s Straightening her stockings Her hair Has gotten wet Oh, this rain It will continue Through the morning As I’m listening To the bells Of the cathedral I am thinking Of your voice… And of the midnight picnic Once upon a time Before the rain began… I finish up my coffee It’s time to catch the train. По-русски (в смысле – кириллицей) там все время звучит рефрен: ТЕТ-ТЕ-ТЕРЕ / ТЕТ-ТЕ-ТЕееРЕ / ТЕТ-ТЕ-ТЕееРЕ / ТЕТ-ТЕ-РЕеРЕее [etc.]

Вот сидит, всякий раз постоянно сидит частное тело, вотчинг что-то. Допустим, что эта песня про «Старбакс» по адресу: 200 West Madison Chicago, Il 60606, united states (312) 726-6620, между станциями надземки «Вашингтон» и «Куинси». Рядом там Willis Tower, бывший «Сирс», красивый, ровно в створе той улицы, которая отходит от станции «Куинси». Монолит уступами из черного стекла – практически кусок упорядоченного антрацита. Но это за углом, а человек сидит в «Старбаксе», в полуоборот к окну, где железная эстакада Лупа (Loop), по ней ездят поезда, а в другую сторону посмотреть – там все то, о чем бормочут в песенке (When I’m feeling Someone watching me And so I raise my head There’s a woman On the outside Looking inside Does she see me? No she does not Really see me Cause she sees Her own reflection), ну а я сижу в столовой на Мясницкой возле Лубянки, на втором этаже – вижу тоже мало что: слева – магазин «Фарфор», за ним «Библио-Глобус», прямо – унылый дом с магазином «Подарки», что ли, где проход в сторону классической Лубянки, а направо – некий особняк, сине-голубой. Черт знает чей, их тут полно, особняков. Разницы нет, сидят и смотрят, не цепляясь ни за что, человек у окна – хоть в Москве, хоть в Чикаго, и если они это видят, то сами уже и в стороне, то есть оба еще и в каком-то, одинаковом месте, а там непременно сидят и смотрят такие же, как они, еще на что-то. Ах, весной небольшие синие цветочки так внезапно распространятся повсюду на поверхностях – одновременно, повсюду. Это какая-то их субстанция опять накрывает собой все, она тут повсюду всегда, но только иногда ее можно увидеть: «Тет-те-тере/тет-те-тееере» действует так же, хотя всякий раз увидишь что-то другое. Сидя тут, неподалеку от Лубянки, думаешь: интересно, есть ли списки тех, кого нет в списках, и могут ли быть списки тех, кто смотрит вот так в окна.

Собственно, чего тут вообще привязалось коллективное тело? Ну да, если привязалось, то что поделаешь, но не представлять же его конкретно визуально, хотя в чем сложность, оно же тут и ходит по улицам. Состоит из каких-то общих штук, как схема метро: элементов не так и много, связи незамысловатые, ведь, чтобы скрепить как можно больше всего в одно, соединители должны быть простыми. Если снять с коллективного тела его единую кожу, соскабливая слоями, то там пойдут – как под обычной травой на полметра внутрь – какие-то корни, перепутанные, все соединяется уже невесть как: какие-то белесые, где слабые, где жесткие связи, между этим копошатся всякие медведки и черви, и любой импульс вскоре дойдет до всех. Как вообще соглашаются на коллективное тело? Всегда делают это неосознанно, или же там есть момент расчета на то, что можно будет ограничиться отдельными связями между чем-то и чем-то? Чтобы уж не совсем, а вдруг, для пребывания в этом теле хватит половины или трети этих связей? Или, уж если возникла хоть одна связь, так сразу проявятся и все остальные? Вот столовая, телевизоры, раздача знакомых картинок со словами, жужжит вентилятор, командированные своими островками как бы отдельно, только все это сделано и из них тоже.

Наверное, где-то там, у себя внутри, можно себя от этого отделить, но общее-единое заполняет собой все пространство, внутри какого-то панциря сцепляясь, как платформа Яуза – платформа Лось рельсами. Как понять, что такое для них это тело? Оно большое и какое-то не слишком-то приятное со стороны, а внутри им и ничего – это же их тело. Ну так устроено, выкручиваются же как-то. Сбоями психики, допустим, радуясь девиациям или их себе и организуя.

При чем тут синие цветочки, которые повсюду неделю-две, зато они такие мягкие и гибкие, что их ни одна машинка не сострижет, они же не в этом городе. Это ровно другая история: там они все из чего-то одного, а тут разные в едином общем. Все это было наблюдением за наблюдающим за коллективным телом, и в итоге небольшие цветочки теперь синие на неделю-две повсюду, как раз именно сейчас, а я здесь, что ли? Вот так психика и сочинена: тет-те-тере, тет-те-тее, платформа Лось, платформа Яуза.

2. Раскладная церковь для Пяти углов

Тут Петербург, Владимирская, возле метро. Пил кофе – было рано, только что приехал из Москвы. 11 июня, белые ночи, но не специально, а так вышло, это только повлияло на отсутствие мест в привычных отелях, нашел на Загородном. Пока хожу до заселения в гостиницу, впрочем, кофе пил и просто так, спешить мне некуда, вещей мало. Дел тоже нет, практически свободен четыре дня. Владимирская или уже Загородный, кофейня в новоделе торгового центра напротив церкви, сбоку там пустырь, отчужденный забором. Белые автобусы-маршрутки, надпись «Проезд стоя разрешен» – это типа пруфлинк, что тут Санкт-Петербург и утро, ведь днем, если не с поезда, на это не обратишь внимания. Солнце, погода хорошая, дел нет. Надо бы это как-то использовать, вот что. И – то ли церковь тому причиной, то ли скопление различного мягко-иррационального именно в этих окрестностях (на Кузнечном, например, продавали мотыля, густо-бордового; в Музее Арктики, говорили, есть папанинская палатка (приятели в ней водку пили), а о Пушкинской, 10 уже и говорить не стану), – но в голове в очередной раз возникла одна мюнхенская кирха, уже в каком-то расширенном и расширяющемся варианте.

Кирха возле громадной поляны, на которой всегда Октоберфест. В марте 2015-го на ее калитке висел анонс дискуссии Du sollst dir kein Bild machen von der Ordnung der Welt («Ты не должен иметь четкого образа (точной картины) мирового порядка», «Ты не должен рисовать себе картину мира», примерно: не строй себе системы). Вот так, уже и в церквях пишут, что теперь все иначе и не может быть никаких структур: старые увяли, а новые не сделать. И это же они практически и о себе, то есть о Церкви, которая тут оказывается как бы кумиром и чуть ли не золотым тельцом. Что-то уже не позволяет (или ничто не способствует) строить новые схемы, а раньше-то с этим разве были сложности? Да, это католическая, со сдвигом в экуменизм кирха, там и художественная выставка, но все же и в церкви сейчас так считают и, мало того, признают этот факт, приглашая обсудить его как данность.

Внутри кирха как кирха, разве что витражи там не картинки, а разноцветные художественно-цветные стекла: стоишь среди них, будто внутри калейдоскопа. Но тут-то (именно сейчас тут) картина мира была стабильной навсегда: что может измениться на углу Владимирского проспекта и Кузнечного переулка? Да, за вычетом торгового центра, но я-то был как раз в нем, и он не препятствовал ощущать стабильность. А вот у них там – да. Церковь находилась в правильном месте для подобных рассуждений: возле октоберфестовского поля. То вполне являло собой отсутствие долговременной структуры, там все строили только на праздник, а в марте это пространство – громадное – вообще без какого-либо инвентаря, ровное и пустое. Где асфальт, а где гравий, по краям немного травы. Мы с R. стояли сбоку, со стороны Paulskirche и курили. Через пустое пространство, очень долго удаляясь, шел человек в черном – видны были плащ, зонт (сложенный, он им постукивал, наверное). Слева двое запускали маленький самолет, модель: она взлетела, они ею управляли. Наискосок направо высился крупный монумент. Мы до него дошли, конечно: громадная Бавария (тетка) с возможностью оказаться в ее голове. С виду чугунная, но потемневшая бронзовая. Внутри нее сзади лестница, которая вела наверх, откуда – как утверждалось на табличке-объявлении – можно смотреть. Непонятно как: лицо вроде без щелей, может, дыры в зрачках, в сторону октоберфест-поляны (луг Терезы, Theresienhöhe), ну или вылезать придется из темечка. Высота – метров 20 плюс постамент метров 10 (дверь в статую сзади в постаменте) и еще холм с лестницей метров 20. Далеко, пожалуй, видно. Но только сделать это нельзя, даже если бы в зрачках и были дырки – не сезон (работает с апреля по 15 октября). Наверное, в самом деле предлагалось зайти в голову.

По другую сторону от плаца попалась китайская еда. То ли на Шуберт штрассе, то ли на Моцарт штрассе – какой-то локальный кластер таких наименований возле Кайзерлюдвиг плац. Так бывает, да – как пачка «Рот» (ныне «Красноармейских») в Санкт-Петербурге; или как в Риге в Зиепниеккалнсе: «Картофельная», «Луковая», «Зерновая» и т. п. А тут Шуберт-Моцарт-Бетховен-Гете и др. Но здесь же и фастфуд в китайском магазине, лапша за 3,50 примерно, небольшие какие-то деньги, а лапши много. Есть захотелось независимо от кирхи, Октоберфеста и Баварии, потому что мы ж не в отелях с завтраком останавливались, а на окраинах через airbnb.

Выходит, нет структур длительного действия, а что вместо них? Получается, что точки зрения: откуда смотреть/ощущать. Но это же вроде привычно: тебе выдают точку зрения, и ты ощущаешь в соответствии с выданным. Нет, не так! Тут должно быть наоборот: выдается то, что можно ощутить, а уже это делает, фокусирует саму точку, выталкивая ее из суммы. А точка, возникнув вполне по уму (у кого уж какой), организует все еще дальше. Кто мог бы заметить эту бумажку на кирхе, как не человек (условно), которого эта тема щекочет: у него, значит, эта точка уже была.

Так что на Владимирской ясно, что нужна другая церковь, да и другая религия тоже, которые всякий раз возникали бы в какое-либо время в каком-нибудь месте. На нечетких, но ясных основаниях. Вариантов много, принципиально различных. Где-то пляшут и поют, например; всякое на тему релаксации или чувственности. Но это скучно, просто какой-то вялый разлом на фасетки и вылизывание одной какой-то – скучно. Хочется чего-то нелинейного – и его надо сделать. Но в СПб мне это создать сложно: много личных историй, что уж говорить о том, какое здесь все твердо-историческое, поэтому именно здесь и следует попытаться.

Кроме того, к этому подталкивает ситуация: случайно, не планируя, я оказался в СПб – как отдельный и изолированный персонаж, пусть даже город практически и заштрихован для меня прошлыми перемещениями по нему. Также СПб как таковой вообще не может склонять к подобным системным раздумьям – свои картины мироустройства там поддерживают интуитивно, бессознательно и всегда. Пусть даже и устранили изрядное количество распивочных. Впрочем, в основном в местах, ставших совсем уж туристическими. На Стремянной, во всяком случае, еще не тронули.

Допустим, тут может иметь место нечто энергетическое (энергетическое – потому что раньше была китайская харчевня, ну и по смежности далее ци, цзи et c.), нечто четкое, но без стабильной структуры, которое (даже при наличии конкретных внешних форм) можно увидеть – ну сначала себе представив – как линию: что-то происходит и как-то длится. Соотносящийся с нею человек тоже превращается в линию: что-то происходит, меняется, и это хорошо, поскольку сняты все противоречия между местом, временем и тобой, а сам ты идентифицируешься уже только по ходу дела. Превращаешься во все что ни попадя, постоянно модифицируясь в соответствии со «здесь» и «сейчас», которые зависят от того, в кого ты тут превратился. Какая еще стабильная картина мира, когда вообще непонятно, кто, что и где? Этот вариант отвечал нашей (с R.) онтологической позиции: вчера было вчера, завтра будет завтра, ну а сегодня можно поговорить обо всем подряд. Вот и разговариваем, держа в уме непрекращающиеся превращения.

В месте, где Владимирский становится Загородным, электричество можно юзать как объяснялку. Потому что накопить его нельзя – разве что в аккумуляторах. И это шедевры, знаменитые картины, великие авторы и т. п. Но аккумуляторы требуют обслуживания: школьные программы, музеи; подзарядка через мифологизацию, включение в экскурсионные маршруты – уж в СПб-то понимают. Придумывать надо иначе. Новая религия (да пусть уж будет религия, раз за нее зацепилось) должна быть переменчивой и быстро настраивающейся. Не массовой, конечно, теперь-то всем понятно, что счастье не в массовом движении куда-то. А если это кому-то и непонятно, то они здесь не целевая аудитория, пусть живут где-то у себя.

На каких основаниях строить? Делать все совершенно заново – ну глупость. Пусть Новое Небо началось даже ровно сейчас, но до этого что-то все же было. Не из ниоткуда же мы взялись, длительность сознания у нас надежна. Есть и бытовая сторона: тут для всех теперь информационно-коммуникационное перенасыщение, слишком много букв со всех сторон во всех видах, скоро никто и не поймет, что вообще означает «стабильность». Тут-то и явится Будда, заместивший на колеснице Кришну, и его, уже Будды, Вселенская форма примется стирать все описания.

Если логически рассуждать (да, именно в СПб, на Владимирской, при наличии Пяти углов и ул. Рубинштейна, а также давнего «Сайгона» и – далее – Литейного по всей его длине), мысль обо всем человечестве возникнуть не могла. Мало того, по ходу прогресса (пока тот еще не победил, как теперь) возникали варианты, которые не требовались всем подряд, но неплохо делали жизнь для каких-то (не так чтобы больших) групп общества. Например, имевших отношение к вышеупомянутым топонимам (Пять углов, Литейный, «Сайгон»). То есть всегда был и другой вариант того, как все устроено. Значит, миров – как следует из этого – минимум два. Но коль скоро их уже два, то их сколько угодно. Все они как-то пришиты к общедоступным обстоятельствам, откуда следует, что совет завязать с обустройством картины мира относился именно к массовому варианту. Конечно же, если тут полно всякого такого, то какая может быть Bild von der Ordnung der Welt. Драйв не раздается централизованно, организованно-единообразным способом. Этот текст косвенно связан – потому что это пришло в голову именно теперь – с историей, произошедшей 15 апреля 1987-го, 28 лет 2 месяца и 27 дней назад относительно времени написания этого абзаца (11 июня 2015-го). В ДК РКИИГА, в Риге на ул. Ломоносова, был концерт «Поп-Механика плюс Westbam». В 2002-м издали и альбом, приделав к части Live At Riga еще и Live At СПб, хотя вот там (то есть в данном случае тут) такого концерта не было, трек просто склеили из нарезок, в том числе рижской. Что тоже определяет правильные метод и подход: какая разница, было или нет, теперь-то есть. Потому что некоторые вещи самостоятельно держатся на неких собственных основаниях, а иначе откуда они тут взялись бы. И все равно, как именно они появились.

Пред(по)лагаемое религиостроительство должно быть ловушкой для чего-то, что хорошо. Оно несистемно и возникает откуда угодно, не согласуясь с чем-либо предыдущим. Да, это понятная тема, и мысли о ней – примерно как фастфуд, когда голоден. Следовательно, она и должна удовлетворяться примерно так же, наскоро? Нет. То, что требуется, как раз не может быть фастфудом, поскольку тот абсолютно стабилен, мгновенно выстраивает Ordnung: он же всякий день один и тот же, быстрый и тут же сделается ровно схемой мироздания, а речь ведь не о том, чтобы раскинуться в теплой овсянке. Тут повсюду приключение, а пытаться узнать, где во всем этом штепсель, чтобы счастье навсегда, – неверная постановка задачи и кривая стратегия.

Но то, что тут возник фастфуд, это хорошо: все время нужны глупости, штампы, общие места, онтология для чайников, оценочные суждения и эмоциональные чувства. Потому что в этом изощренность предмета: вот тут всерьез, а чуть в сторону – уже совсем ерунда какая-то. И вот еще одно мусорное рассуждение: в «Солярисе» нечто выкидывает из себя каких-то кукол. Считаем, что это мозг (условно) автора: что-то внутри его выдавило их на поверхность сознания, там он этих кукол уже различает и теперь сочинит про них историю. Чуть более психически изощренный автор может заинтересоваться, почему сегодня именно такой набор – слоники или оловянные/пластмассовые солдатики. Тогда это будет как гадание по внутренностям своего мозга, как по картам: тогда же не думают о том, почему валет бубен выглядит в этой колоде именно так, или о том, почему вышел именно он, но – обо всем возникшем раскладе. Что-то раскрылось и легло вот так, а тот, кто тут при делах, одновременно и демиург, и потребитель. Небо замыкается над ним, фокусируясь зайчиком на его темечке.

Куклы производятся в неисчислимых количествах, безостановочно. В освещенную вдали бесконечность идут-уходят колонны пупсиков, о них сочинят (~яют) тьмы историй. «Качественное вкусное вещество» – написано на одной китайской упаковке, это вещество еще и белого цвета, а упаковка его ало-желтая. Некоторые люди читают книжки, как стать тем-то, о 10 самых важных местах Греции, слушают 100 лучших песен всех времен: в этом тоже свое приключение – им же может и не подойти (а тогда внутри что-нибудь неправильно составится – и все екнет, даже хрустнет), а есть и тайна (отчего именно эти песни или места). Причем, хоть все может быть таким и сяким, это стабильная структура: 10, 100, как стать тем-то. Но у соляриса еще один вариант: как, собственно, происходят куклы и вообще все подряд? Да, внутри него все булькает бессознательно, но как именно? Именно эта фича сейчас и требуется.

Машинку надо строить ровно на ней, то есть на ощущении наличия этой фичи. В самом деле чего ж не сделать небольшую и компактную религию, раз уж все зацепилось за кирху (на St.-Pauls-Platz, 11). И это должна быть религия Загородного проспекта возле Пяти углов – потому что я как раз дошел до гостиницы, а это следующий от Пяти углов дом. Точнее, за один дом, я же шел со стороны Владимирской. Небольшую и компактную, разовую по осознанию, но употребимую как методология и вне Пяти углов, но картины мира не задается никакой. Быстро раскладываемая, раскладная церковь на Пяти углах, раз уж они видны из окна, если выглянуть, – да, я уже вселился. (Вид простой: внизу Загородный, справа – если немного высунуться – часть Пяти углов; слева немного видна Владимирская церковь.) Надо, чтобы без структуры и ею навязываемого миропонимания, пусть даже в присутствии мощных внешних форм, которыми тут безусловно являются Пять углов. Смысл в том, чтобы – едва соотнесешься с такой конструкцией – вышло счастье. Или что-либо, что можно зачесть как счастье: пришел бы некий элемент У, допустим. Все вокруг внезапно складывается & связывается & упс – У: счастье и расширение личной размерности до максимума. До того максимума, который возможен сегодня. Чтобы именно так, как может быть ровно сегодня, а не как машинка, которая выпихивает очередное ритуальное «У», как пончиковая тут наискосок («Рабочие ленинградских пышечных заводов по старинному, классическому рецепту!» – внутри на стене написано, пышка с пудрой 40 г, по 15 руб. штука). Чтобы вроде и нет ничего, а оно развернется этаким веером, что просто уф! Нет, пончиковая-то делает все правильно.

Тут обязательны альтернативные, дополнительные силы (Высшие, присущие данной Церкви). Считаем ими то, что проявит себя именно таким образом. Хотя бы и в мягкой форме: все тут как есть, – стоят дома, снуют улицы, все они хороши, да и день прелестный, но надо бы чего-нибудь еще. И вот тут такая штука, с которой соотнесешься – и, ух, все изменилось: это что-то еще уже и здесь, пусть даже оно и невесть что. Никаких ритуалов и обрядов, все должно улавливаться, устанавливаться само собой. Ах, стану ли я счастлив к исходу 11 июня?

Но ведь тоже что за черт! Кто «я» станет или нет счастлив? Который это думает – который это пишет или который вселился в номер и курит в окно с видом на типичный СПб-дом на другой стороне Загородного? Да, много ловушек, потому-то здесь и приключение. Например, быть без свойств – это ж само по себе свойство, да и прилипчивое. Значит, следует обнулить свою меру, втянуть свою систему координат внутрь, тогда о каких-то свойствах не будет и речи – что они тогда вообще? Не будет валентностей, чтобы извне к чему-то цеплялись, а ты бы это отвергал, отвергал. Все вокруг происходит, а ты нулевой размерности – и это правильно, потому что твои размерность и чувства тут не нужны, ты тут вообще ни при чем, пусть и глядишь на другую сторону Загородного. И это тоже фича – вторая, необходимая для приключения: улица, дома, Пять углов, а тебя нет – это приятное ощущение. Вот как все отлично справляется без тебя, а ты не цепляешь свои мыслепроблемы ко всему вокруг. Оказываешься собой, только когда этого захотелось, и это как если бы из точки вдруг раскрывался бы зонтик. Или вроде бы сдохла какая-то морская звезда или перекати-поле, а потом на них попадает влага – и ожили. Был черно-белым и плоским, а стал цветным и объемным. Точка, которая просто факт наличия тебя (его-то – как ни отчуждайся – никуда не деть), раскрывается в той размерности, которую сочтет уместной теперь, не обращая внимания на размерность пространства, в котором она решила это сделать.

Этих двух фич должно хватить для обустройства новой религии. А ее высшими силами теперь считаем уже конкретно то, что эти две фичи обеспечит. Пять углов тут весьма кстати: что ж мне, дома этим заниматься? Дома и так все само собой. Итак, строим нечто, что будет производить качественное вещество У. Почему, собственно, У? Ну, Петербууург, допустим, иjууунь. Пять уууууглов.

Теперь я уже на Загородном за Пятью углами и начинаю практически применять эти выводы. Именно присутствие высших сил должно обеспечивать шанс на появление У, иначе ведь и просто выпить можно, не развертывая точку в неведомое, а наоборот, сворачивая окрестности в Байковый Ништяк. Главное: точка такая, что ее нет вообще, но она может фррр – и стать много чем, ergo – всем сразу. Некие высшие силы помогут, если дать им возможность. Главное – не ажитироваться. Это они должны сделать, а не самовозбуждение.

Вышеизложенное было теоретической частью: в нее ничто еще не поступило извне. Это только фактурные обстоятельства, элементы, неизбежные для задания пространства действия. В начале всегда обязательна скука описаний – дело было там-то, а там – вот так-то: «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту… » Или: «В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона…» В нынешнем, пока еще – несмотря на Пять углов – невнятном пространстве предыдущие рассуждения должны были исходно загрузить чувства, требуемые для восприятия последующего. Да, тут такими штуками были некоторые мысли. Но что поделать, окончание всего прежнего на свете – это же серьезно. А как же не окончание всего предыдущего, когда Du sollst dir kein Bild machen и т. п.?

Но я на Пяти углах, а как можно сочинять переносную и раскладную церковь (улавливатель, преобразователь и излучатель; или хотя бы только излучатель) в этих окрестностях, когда они забиты множеством моих частных смыслов, в том числе метафизических? Смотри куда угодно! Хоть в сторону Владимирской, раз тыщу там был, не меньше. В сторону Рубинштейна – и там тоже. В следующий створ – Ломоносова, а дальше Фонтанка с мостом на ул. Росси, кто не знает. Вперед – опять-таки Загородный, а я теперь возле Театра эстрады с джазом, который все такой же, что и лет 30 назад (Голощекин, Графова, стандарты на скрипочке плюс медные духовые, белая манишка, бабочка, концертные платья). Налево Разъезжая, вот уж тоже новость. Если пойти по ней, то там налево бы оказалась, понятно, Б. Московская, которая быстро выводит к Кузнечному и метро, пусть даже за перекрестком с Разъезжей она теперь стилистически искажена и уже даже несколько другой город. Словом, в предыдущих вариантах жизни это место покрывало все мои запросы на вожделения, страсти, ну и на метафизику тоже. Мало того, тут жили два друга на расстоянии доползти за пять минут. А чуть дальше уже и Марата, а там и Пушкинская, а если в сторону Владимирской, то Литейный; так все и расходилось в разные стороны с полным охватом всего города, который сам собой закрывал все мои необходимости в веществе У.

Предыдущая жизнь там вполне длилась, легко дотягивалась оттуда сюда, в 11 июня 2015-го. Ощутив это, тут же размножаешься, оказываясь одновременно во всех точках города, где что-либо делал, причем с людьми, по большей части все еще живущими тут. Ну где-то они здесь, заняты своими делами. А еще и вид из окна: дома, троллейбусы, машины, парфюмерия «Скарлетт», «Магия сумок», кафе «Хванчкара» чуть левее, вывеска «МЕХА» на втором этаже почти прямо напротив, тоже чуть левее. Тут не было и не могло быть ничего нового, да и зачем, когда и так хорошо. Но надо все-таки придумать что-нибудь еще. Вообще, на свете же интересно: меняются поколения, и каждое в своей рамке (сказки, мультфильмы, песенки, события, чемпионы, то да се, некий комплект). Лента движется, поступают следующие поколения со своими комплектами, сначала малозаметными, а потом именно они станут массовыми, и никакой преемственности, никто ее ни к чему не прикрутит. Некому это делать, требуются какие-то спецремонтники, а откуда им взяться? Предыдущие обмякают в своих комплектах или же имитируют заинтересованность в новизне, но невпопад, ни к чему им. А у новых людей в головах чисто новые картинки, восхитительно как это устроено. И все думают, что они всегда прежние.

Это был как саундчек перед началом: теперь я примусь становиться точкой, складывающей все свои размерности в ноль. Остаются город, улица, три полосы Загородного из центра, одна в сторону центра (для общественного транспорта). Они шумят, приятно. Дома тут с вывесками, почему-то строго группирующимися: в сторону Владимирской Загородный забит обувными. Не по какому-то ценовому принципу – тут дорогое, здесь дешевое, а вперемешку. Обувной «Калевала», «Немецкая обувь», «Саламандер», еще что-то обувное с зелено-белой вывеской, как у Сбербанка, а имеет ли нулевая точка желания? Ну пока они себя не предъявляют, хотя сам этот вопрос и возник. В целом же в психике теперь доминировало одобрение всего подряд, в том числе и любых чьих-либо желаний, которые могли бы привести в эти магазины, например.

Чуть далее по Загородному, за Пятью углами и попсо-джазом, обнаружилась ниша, совершенно пригодная в качестве места для метафизики шаговой доступности: карман, отсутствие дома в общем ряду, а там сквер с тремя-четырьмя скамейками (белые, спинки гнутые, деревянные, белая краска). Это неподалеку от магазина, где в витрине исторический плакат: черный прямоугольник, на нем обратной, белой графикой, как бы линогравюра в негативе – главный дом Пяти углов (Владимирская церковь вдалеке справа выше – непропорционально крупная), а в правом нижнем углу – 300, уже почти отклеившаяся, где 3, разумеется, больше похоже на З, золотенькая наклейка, из фольги что ли. В сквере имелась центральная круглая клумба, пустая. На одной из скамеек пили, конечно, меняя свое состояние на то, которое им подходило сейчас. На некоторой жаре они это делали, чуть колеблясь в мареве, подключались к лучшим вариантам бытия. Мои отчужденность и безразличие сохранялись, желания соответствовать им не возникло, но и это – как место, так и занятие – было одобрено, пусть даже и в безличном каком-то варианте. Также стало понятно, как именно тут находишься не полностью: разглядываешь в окрестностях имеющиеся в них, становящиеся теперь более различимыми элементы, а они тоже не привязываются к психике, не принимаются выстраивать в ней через себя связи, тем более символического характера. Воздействовали прямо чувственно, ровно самими собой, ничего не требуя в ответ. Вот крышка какая-то валяется, еще ерунда какая-нибудь в песке (сером, понятно). Ах, а вот проообооочка! Густо-зеленая, скажем, или лимонно-желтая. И еще плотные кусты возле стены с одного края сквера, полезные по-всякому.

Данный сдвиг сохранил отношение: тут всегда так, но ни одно желание теперь не прилепляется ко мне, все вокруг ровно так – само по себе, окруженное своими дыханьями, не требует подключения к ним. Я теперь тут, но ниоткуда не тянутся щупальца, которые смогли бы извлечь из тебя мысли, уводящие затем куда-либо; будто у того, что было вокруг, щупальца засунулись внутрь. Доброжелательность ко всему сохранялась, мир сделался четче. Вот, например, запахи дерева: есть же разница между белыми лавочками сквера, нагретыми солнцем и стоящими в тени. Между запахами перил, когда-то покрытых лаком, и перил, крашенных краской, не говоря уже о досках забора или карандаше на деревянном столе, – они пахнут по-разному. Тут же и чердачные, и подвальные запахи, еще запах воды со стороны Фонтанки. Запах асфальта (июнь, солнце, 11-е), песка – его тут полно, растений в сквере и стены за кустами, пробки, зеленой пробочки тоже, а также пролившейся из бутылки минералки и, неподалеку, пустой пивной бутылки – какая-то бежевая этикетка; еще раз запах сырой воды – снова, значит, ветер со стороны Фонтанки. Ну и, понятно, запах сквера с его травой и какими-то цветами сбоку, не говоря уже о звуках и разнообразной вещественности, окружающей эту точку: как доступной осязанию, так и недоступной. Все это тут – и никаких желаний, да, собственно, чего ж это вообще о желаниях?

Сколько сочленений должно быть у церкви-раскладушки? Первое: все сложилось внутрь, ты = отчужденная сущность, а все вокруг = какое оно есть, и ничего не происходит, но как-то оно правильно не происходит. Второе: выбор места, где точку раскрыть. Третье: само раскрывание. Четвертое: то, что при этом получается, но это они – и церковь, и религия с их Высшими Силами – должны уже сами. Возможно, есть и пятое – сценарий выхода: должно было произойти, но как-то не очень вышло – ну тогда и пошел себе дальше (сценарий – для того, как и куда именно). Хотя, разумеется, могло и произойти, тут же не так, что результат обязан быть нагляден и понятен. И раз уже 4-й пункт от тебя не зависит, то нет оснований планировать выход, результатом может быть что угодно, и ничего – тоже.

Существенно, что пока не возникла линия, которая продиралась бы к чему-либо конкретному. Ничего из описанного не производило и боковых движений, отклонений из-за перевозбуждения. Конечно, уход вбок на какой-то частный возбудившийся рельс – тоже неплохая история. Но тогда она тут уже началась бы, а длится – исходная. В ней теперь возникли черно-белые картинки, на которых все связаны и зацепились друг за друга в транзакциях различного свойства. Понятно, у меня там доминирует середина 80-х – середина 90-х, потому и картинки окажутся черно-белыми, вот и вся метафизика. Черно-белые окрестности, темно-серые пейзажи. Черно-белая водка, наконец; приятели, ты сам и все прочее черно-белое. Этакая серебряная из тонких ниток-точек переплетенная конструкция, как бы серебро или алюминий среди такого ничто – то есть темной пустоты; тонкая, где-то сгущающаяся, с пересечениями и утолщениями, где-то почти косичкой или спиралью. Плетеные полушария, которые можно надеть на голову или даже глубже черепа, прямо на мозг.

А может, в мозгу так и есть: она реально там выросла, кто ж может разглядеть? Не делает альтернативу реальности. Не влияет, не вмешивается в происходящее сейчас – ну здесь же все теперь цветное. Сетка лежит в голове, словно в смазке (мозг же в какой-то сырости), присутствует вне чувств, но как-то позволяя всему совмещаться, хотя бы топографически. Части этих черно-белых кусков тут еще существуют – дома, улицы, чувства. Вполне существуют, есть же Пять углов. Хотя, конечно, перекрыли проходные дворы – почти все, но на Рубинштейна один как минимум остался, – но надо знать, что там замок на подворотне не работает, спекся (дом то ли 29, то ли 27). Примерно на мозге лежат эти тонкие связи, в сумме – практически авоська, и даже не в том дело, что она производит своим легким давлением на мозг кайф, она просто там есть. Конечно, при встрече с каким-либо из ее элементов все оживет, но сетка вмешиваться не станет, будет присутствовать как благожелательный свидетель или как отчужденное существо типа Хранителя Отношений и Взаимодействий. Вот в июле 2013-го в Ригу приплыли парусники (европейская регата, парусники – от громадных до мелких, штук 200 примерно), и вокруг этого происходила социальная жизнь. На сцене играли музыку, и на ней была надпись Liela Sakaru Mašīna – «Большая Машина Связей», или же «Связная/ связующая машина». То ли так группа называлась (но вроде такой нет), то ли это относилось к самой регате: плавают, пришли сюда, связывают. Вот и в мозге тоже она, эта LSM/БМС.

По такому принципу должна работать и раскладная церковь. Точка в каком-то выбранном или же удачном месте не просто выкидывает из себя разные векторы, а и пересвязывает все имеющиеся, как в окрестностях, так и в самом субъекте. В нем эти сцепления произведут эйфорию и, вероятно, пресловутые мурашки по позвоночнику. Каждая новая штука тут же производит шурум-бурум, сцепляясь с уже составившейся конструкцией – и это, несомненно, работает настоящая метафизика, в такой момент легко соединяющая что угодно с чем угодно: какое-либо смысловое согласование соединяющихся фактур не предполагается, ведь кто ж знает, чтó именно внутри того, что может показаться, предположим, унылым или бросовым?

Происходит ли все это с использованием ресурсов именно данного места (Пяти углов, например), строит ли точка себе пространство с учетом окрестностей, пусть и прикидываясь, будто они для нее впервые? Или же самозарождается из ноля, используя все окрестное как сырье, обнаруженное по случаю неподалеку? Опыт сообщает: разворачиваться может в любом месте, даже незнакомом. Как произошло с Мюнхеном – все там и началось, а Мюнхен нам был чужим. Что мы видели? Серое, пустое до горизонта поле Октоберфеста, ветер, Баварию справа (да и не зная, что это некая Бавария), модель самолетика, Paulskirche за спинами, свои сигареты. Вчера было вчера, завтра – будет завтра, а практическая онтология в том, чтобы сегодня продолжать превращаться. Как-то оно тут и произойдет само собой, то есть оно уже тут. Потребуется только совместить онтологию с местностью, потому что если импульс возник, то он может рассеяться, а если возвратить себя к месту, то импульс можно удержать – и приключение продолжится.

Так и производится переносная и раскладная религия. Ее можно вообразить, как ту штуку на углу Пяти углов, главную – узкую и длинную вверх. Она как антенна-ретранслятор, а еще и наизнанку – консолидирует здесь все, учитывая как Мюнхен (раз уж с него началось), так, в частности, и окрестности Вены – это для примера, там жители с имперским историческим опытом давно осознали, что если жизнь так строго упаковывали в правила, а ей как-то безразлично, то иногда можно и без правил: цивилизация выдержит даже их курение в локалах.

Главная штука на углу Пяти углов формулирует, связывает, упаковывает в размер, могущий быть вставленным в голову, оставляя одновременно (и в ней, и в остальных местах) пробел для свободы воли и легкомыслия. Вкручивает в себя все на свете, не упорядочивает, но удерживает в себе, делая побочный msg: да, вот это все ровно тут, здесь. Конечно, эта громадная и даже грандиозная штука в виде торчащего на Пяти углах между Загородным и Рубинштейна дома упомянута только для наглядности, она своим обликом то ли излучает, то ли обязана излучать. Но теперь ее легко убрать, представив примерно такое же, но не сам этот дом, а что-то сбоку: прозрачную и вывернутую на или в улицы конструкцию, состоящую из подворотен, вывесок и объявлений, содержащую (в форме предложений, сделанных на них) всевозможные желания, то есть услуги, которые могут быть предоставлены тут, они здесь нужны, иногда кому-то могут потребоваться, они входят в резонанс с желаниями кого-то, пусть даже желания отчасти и порождены этими предложениями.

«С 15 мая по 30 июня – 50% на второе средство защиты от комаров»; «doctorhead» (это наушники); «МВД РФ Санкт-Петербургская ассоциация ветеранов боевых действий ОВД и ВВ» – официальная вывеска, тускло-металлическая, нормативными литерами (Сaps Lock включать не хочется, но все буквы там заглавные). «Сумки Женские Мужские Аксессуары» (белое и красное), «Товары для дома и сада» (белое и голубое); sex-shop во дворе, «секс-шоп» – большими, «во дворе» – помельче; pizza pasta 24 (желтое и красное), бюро переводов, копи-центр, деловые обеды (все – маловыразительно как-то). На асфальте «Юля – значок кролика – бордовым по белому – 94», а остальные цифры соскребли; БАНК СОЮЗ; кафе «Уставшие от счастья»; «Салон красоты “Шоколад”» – темная вывеска и золотой, но пыльный «шоколад», а в слове «красоты» отвалилась крайняя палка и стало «красоть». «В честь Дня России подарок от заведения – шот “российский флаг”», – нарисованы жидкие вещества соответствующих цветов в конституционном порядке, а День России – завтра, сейчас же 11 июня. Belwest – обувной (тот, бело-зеленый – белорусская, что ли, обувь?); Rieker, еще какой-то обувной, красным с белым. Адвокаты; «Открытка-визитка-листовка-буклет-брошюра» слева и «Постер-плакат-портрет-картина-афиша» справа; «Crystal Castle, атрибутика из фильмов и игр»; туристическая фирма; размеры 33–43 обувь; «Отель Троицкий», между словами вставлено Mini; что-то с названием Di Bora; что-то с названием ТВОЕ, а также «Центр парапсихологии, Гамбургский центр. Снижение веса – метод Rosengarten». Еще раз «Гамбургский центр, офис 44». Хостел All Faces. SALE.

Список предложений означает, что они естественны, некая Высшая Сила держит эту вывернутую конструкцию из тысячи подворотен, ворот, букв на асфальте, бумаг на дверях, вывесок единым целым, своим Высшим Сквозняком осуществляя как свое проникновение всюду, так и это здешнее единство: ни одна возможность не отвалится, всякое предложение использовал хоть кто-то. Это постоянно длящееся, происходящее связывание всего и является искомой переносной церковью, точнее, это ее материальное следствие, а она, как таковая, есть возможность этой сборки теми, кто сейчас ходит тут. Конечно, это вовсе не потребление и не потакание желаниям. Не потребление – потому что там же необходимое, вот те же комары (странно, что в гостинице их вроде нет). А в сумме это никто и не потребит. Но увидишь все одновременно – вот и контакт с Высшими Силами, только они могут удержать это вместе, кто ж еще? Вывернутые наружу норы и полости предложений – ровно кирпичи Вавилонской башни, только лучше. Осуществление любой предлагаемой транзакции (помимо бытового результата) укрепит и естественность отношений субъекта и мироздания: через внезапно предложенный штепсель, который есть штепсель только тут и сейчас, пусть речь всего-то об услугах бюро переводов. И неважно, что кто-то может не заметить ту же пышечную, в этот раз пройдет мимо.

Ярко-зеленым по интенсивной охре на граненой колонне «учитель изо» – зеленая краска какое-то время ползла вниз; «Будь добрей, не ешь зверей» – зеленым по белому напротив. Во дворе, где на входе сломан замок, по Рубинштейна, в подворотне на стене голубь в профиль: стрелочка в сторону тушки и надпись «голубь» с торца стрелки. Дальше объявление «03.06.2015 – 04.06.2015 с 10 часов по адресу Рубинштейна, 27, будут производиться работы по простукиванию слабого штукатурного слоя фасада здания», в связи с чем предлагают убрать машины, а рядом, под козырьком парадного, картина серебрянкой, изображающая слона, а сбоку от входа, уже на стене дома, другая – той же краской: пальма и солнце; чуть дальше условный, почти пиктографический хуй, сопровожденный словом «хуй». Дальше во дворе зеленый куб, похоже, вентиляции бомбоубежища, покрашен ярко-зеленой,, типа половой, краской, поверх которой зелено-лазурно-желтоватым «С ДР. ЮРА». На глухой стене дома «коты» и рядом, другим шрифтом, «page 13», обе надписи на фоне пейзажа, где на переднем плане коряга, а между ее рогами – мелкая рощица и группа тонких грибов. На кирпичной стене, желтой, ближе к выходу на Ломоносова, – каллиграфическими завитушками: «Тремор». Пахнет сыростью (вот уже и запахи), а также каким-то подгорающим маслом из какого-то окна. На Литейном, во дворе, где «Борей», на двери надпись фломастером «Нас тут не было»; ах, там когда-то ровно так же не было много кого нас. Она примерно такая – точка сборки всего на свете в СПб из ниоткуда. Башня из сквозняков подворотен, держащаяся неведомо как: наверное, цепляются друг за друга. Всем этим на Пяти углах она засвечивает свои размерности и стоит, одновременно предъявленная и невидимая.

А затем как бы – брык! – и ничего этого нет. Нет, оно все еще тут, но не жужжит, успокоилось. Все как было, словно ничего не произошло, и это хорошо, потому что здесь не продукт; какая же тут, в конце концов, Внезапная Собачка Навстречу, Намекающая на Возможность Счастья. Такие штуки должны заканчиваться ничем, иначе это просто ерунда какая-то.

Таким образом, в произвольных окрестностях сначала должна появиться точка. Точка (она же нулевой размерности) осознает, что тут всего полно, но ничто не зазывает ее вписаться. Точка принимается раскрываться, затаскивая в себя, то есть, наоборот, расходится собой во все что угодно. Потом невесть что выстраивает из всего этого, доводя дело до того, что тут все такое прямо уф, а затем состоится брык – и все ок. Уже сделано и произошло, Она – раскладная и локальная – уже тут. Неважно, чтó там за углом, да хоть бы и из картона, или обрывается, как декорации, или вовсе бездна какая-нибудь. Собственно, брык – только теперь, после этой морали, надо же было затормозиться. Частный случай раскладной религии осуществлен, он является данным текстом, теологически все оформлено корректно: после этого на свете ничего не изменилось, так и должно быть.

Легко и быстро, а всего-то 0:31, пусть уже и 12 июня, небо еще даже светлое. Да, благая весть в том, что такое удается всегда и всюду. Теперь же, отчасти противореча стилистике изложенного, снизу, из вставшей на светофоре на Пяти углах машины орет «лаша-а-те-ми-канта-а-аре». Ну или не противореча.

Ночное вламывание кошки Ч

Со стены дома отвалился плющ, и миру никогда уже не быть прежним. В принципе плющ высох, а тут еще и строительные работы. Рос давно, фактически сопровождал то, что происходило в его время. Но дело даже не в чувствах, но – вот упал, а входил же в описание мира, пусть и не главным элементом: несомненно, ничему тут не быть прежним. А еще так – в мозгу есть полупрозрачная сетка, которой сведено все: там-то плющ остался, а тут – упал, так что сетка теперь расходится с тем, что видно вокруг. Как же тут что-нибудь останется прежним? Конечно, это не только о плюще. Во дворе на Молочной, например, снесли дровяные сараи, а они там стояли всегда – мир перестал быть прежним еще и тогда. Все время нарастает это расхождение, вот группу Can почти никто не знает, мало кто помнит даже песню о витамине Цэ («…Hey you, You’re losing, you’re losing, you’re losing, you’re losing your vitamin C, Your vitamin C»). Но без нее тут другой мир, и его все больше.

Такая вот ерунда, ничего совершенно не сохраняется, моя полупрозрачная сетка уже едва соотносится с тем, что тут еще осталось. Почему считается, что с утра все ровно так, как накануне? Могли измениться многие штуки, просто накануне они не попадались на глаза, поэтому ты и не заметил, что с ними теперь что-то иначе, а потом и не вспомнить, они были ли вообще. Или, скажем, никого уже не волнуют какие-нибудь строчки некоего поэта, которые еще недавно цитировали по любому поводу: всем знакомые, почему-то многое означающие, чуть ли не связывающие мир с сознанием того, кто их произносит. А теперь слова как-то растерялись, их смысл уже не тянет на себя смыслы этой пятницы (сегодня пятница). Строчки теперь вообще уже выглядят почти так:

ˆÌ•ñÅGEP?”Q_¦ŸðK¿ø6KãWü 3Áúw üy §ü#øm «B.￢µ=VÆK»ý^

– ËšÓOýÞè¸‹÷²Ë?1Ê%‹ÍüË￠¿ }{þ Øÿ‚rü(ÖfðçÇoÚÚçDñv ²ÛW²¼.

Но в голове, где личная полупрозрачная сетка, все на месте. Там и песня про витамин Цэ (я же ее помню), и плющ стелется по стене, и понятно, как üy §ü#øm«B.￢µ=VÆK»ý^ могло что-то для кого-то связывать. Но здешние-то штуки исчезают, и – с некоторым шуршащим звуком, допустим, пффф (не громким, сухим и почти беззвучным, не имеющим явного источника) – сгорает ниточка бывшего соответствия. Исходная сетка того плюща висит теперь в затылке, проецируясь на пустую уже стену. Ах, в мире, которому прежним не стать.

Они были приятно связаны: те, что остались в затылке, и те, что были перед глазами; взаимность объектов и субъектов, дырочек и палочек, знающих друг друга. Нет уверенности даже в том, что такое соответствие сохраняется вообще, что вид в глазах чему-то равен в затылке, тем более наоборот. Сначала-то все увязывалось, одни нитки приходили из глаз в затылок, другие шли из затылка в глаза, мир связывался с тобой тобою же; мозг все более заштриховывался. А потом впервые это «пффф», точнее, в первый раз замечено и осознано – и все стало «никогда не быть прежним». То, что казалось насовсем прочным, оказалось бутафорским, да и сгорело.

Но любопытно, что после этого вокруг будет не холод, а теплая сырая погода, внутри которой пальцы не отличить от воздуха. Ощутив, что опять тут что-то прошло и ушло (именно вот это), плоть потяжелела, сделалась сырой и рыхлой. Другой-то части тут хорошо: у нее все на месте, и ей видится отчетливее, когда сгорела еще одна нитка соответствий. Все давно в голове, привязка к дубликату в натуре лишняя.

Но окружающее каждый день никогда уже не будет прежним, отчего вообще может возникнуть переживание, что уже не станет, – какая же это новость? Ну, может, некоторое время исчезнувшее ощущается как существующее. Человек выделяет или же отщипывает от себя некое вещество, мажет им утрату – то, что живет теперь только в затылке. Под воздействием вещества эта штука ненадолго снова получает почти плоть, можно ощутить даже ее запах и почти потрогать. Некто некоторым усилием приводит вещи, события и предметы, которых тут теперь уже нет, но которые отдельно существуют в нем (не только в нем вообще-то), снова сюда. Тратя какой-то свой влажный ресурс, некто возвращает их сюда, еще более (он же тратит себя) к ним привязываясь. Причем к таким, какими они здесь никогда и не были: такими отдельными, как теперь у него, заново и выпукло видящего эти пирожные, эти золотые шары или лампочки, эти детские книги.

Но стоит заметить в себе конец природы в этом мире: когда сладкое качество бежит пред горьким, кислым и терпким, то терпкое и горькое так жестоко спешат за ним вслед, как за лучшим своим сокровищем; и сладкое так сильно стремится от них прочь и так сильно прорывается, что проницает терпкое качество, и разрывает тело, и уходит из тела наружу – за пределы земли и выше ее, и упорно стремится таким образом, пока не вырастет длинный стебель. Тогда зной, что над землею, устремляется на стебель, и горькое качество тотчас воспламеняется от зноя и получает от него такой толчок, что пугается, а терпкое качество иссушает его; тогда терпкое, сладкое и кислое качества и зной борются между собою, и терпкое непрестанно производит в них своим холодом сухость, и тут сладкое отступает в сторону, а другие спешат за ним вслед.

Или чуть иначе: мозг – это такой промежуток между паутиной в затылке и видом на сетчатке. На нем татуировки какие-то, схемы, шпаргалки, имена знакомых, случаи мурашек по позвоночнику. Также астры-георгины и туман, потому что мозг – сырая субстанция, а у нее есть и собственные предпочтения. Своей едва твердой влагой, комком сырости мозг умиротворяет того, в чьей голове все время сгорают соответствия. Этот комок заслоняет, делает анатомически невидимой паутину в затылке, а та все время теряет связи с видом на сетчатке – со звуком пффф; сухую (паутину) и сухим (звуком). Вчера пахнет влажно, а сухо и горько – это сегодня; поэтому сегодня ближе к паутине, пусть в той и не хватает многих соответствий. Это просто: все, что в затылке, существует и сегодня, если только ничего не ощупывать своей влагой. «Вчера» тогда не наступит – ровно потому, что «сегодня» пахнет как то, что всегда: здесь всегда сегодня. Еще раз (а это он был чуть раньше) Бёме: «Если эту (уже ставшую сухой) вещь положить в теплую влажность, в ней начинает всходить жизнь, и жизнь охотно поднялась бы и зажглась бы в свете, но не может из-за ярости, которая противостоит ей в звездном рождении. Но настолько хватает ее, чтобы избавить человека от болезни, ибо звездная жизнь восходит сквозь смерть и отнимает у жала смерти его силу; если она победит, человек выздоравливает».

Выздоравливает, то есть понимает, что ничего уже не будет прежним, и успокаивается, потому что жив и ему опять неплохо. Само чувство, что ничего не будет прежним, тоже возникло вчера. Все произошло вчера, кроме того, что есть сегодня, а если что-то из вчерашнего есть сегодня, то оно из вчера изъято, потому что оно здесь. А бывают только сегодня и вчера.

Вот, допустим, комната, там сидит некто, вручную за столом делает что-то серьезное – он как-то так прилип к своему делу, что понятно: серьезное, и, несомненно, это может изменить чувства и свод понятий того, кто увидел его за работой, даже не зная ее предмета. Стол, окно, в окно что-то светит: солнце или фонарь, неважно. Стол такой-то, одет так-то (по-домашнему), производит некую историю: по крайней мере, так видно наблюдателю, уже готовому добавить это в себя, вплести или даже врастить в свою паутину.

Окно, во дворе дровяные сараи, в помещении (а это кухня) какой-то железный, блестит, заварочный чайник. Жестянка, круглая и высокая, из-под леденцов, наверное: по изумрудному боку небольшие феи в чем-то палевом с алыми губами, жестянка используется для чего-то другого, давно уже. Такие дела всегда похожи друг на друга: чем этот человек не Сведенборг, разговаривающий со своими ангелами в доме возле Британского музея (дом четырехэтажный, темно-коричневый)? В музее тоже хранится многое, но это не паутина, он ей не конкурент, он всего-то публичный мозг, татуированный экспонатами. Татуировки будут длиться, не стираясь, делая мир всякий день прежним, долго.

Неподалеку там была таверна. 1743-й, Swedenborg обедает, ему 56 лет. К десерту некая тьма пала на его глаза, комната передернулась, и он увидел, что в углу теперь некто, и он говорит ему: «Do not eat too much!». Сведенборг встревожен и поспешно уходит. Ночью тот же некто появится в его сне, сообщит, что он Lord и потребует от Сведенборга раскрыть spiritual meaning of the Bible с его помощью. Станут приходить ангелы, примутся дополнять Сведенборгу его паутину в затылке. Да, уточнили тему, не spiritual meaning, а – Heaven and Hell, об устройстве жизни после смерти. Ангелы пришивают к паутине куски, которых не имеют в своем распоряжении живущие здесь; Сведенборг глядит в собственный затылок, записывает то, что там появляется. Задает вопросы ангелам, получает разъяснения.

Эта история тут как-то сама выскочила. Так бывает, когда тексты ощущают, что начинают делаться слишком уж невещественными, пусть даже упомянуты стол, окно и чайник. Тогда они захватывают в себя что-нибудь конкретное. Как тот же плющ: зацепится за что-то – и снова можно дальше. Паутина в затылке стала еще немного сложнее.

Стол, чайник. Окно, на столе что-то бумажное, на полке банка из-под леденцов с сухим зверобоем, на стене календарь – перекидной по месяцам, с картинками. «Осень в Рижском порту», на 1984 год, календарь свежий. Ну да, вчерашнее тоже существует – в виде, чуть сбросившем яркость. Оно не слоями, слои бы складывались от сегодня назад и давно бы стали мутным стеклом, а вчерашние картинки резкие, пусть и кусками, и чуть выцвели. А сны вспоминаются полностью, едва коснешься уже посещенного пикселя.

Еще бывают куски времени, в которых все устроено уже совсем не так. Они открываются, будто стенку в их сторону вдруг чем-то проломило. Как если бы сдуру дверь в комнату всем весом с разбега открыла кошка Ч., которой среди ночи что-то понадобилось на балконе. Ух, она пробежала – и тут теперь кусок непонятного времени или пространства. Не разберешь даже, чего именно, – совсем непривычно. В одном случае он окажется таким, в другом – будет иначе; и неясно, связаны случаи или нет, одной они природы или такого много.

Куски, в которых все устроено как-то не так, полезны, когда нашел ключ. Там можно превратиться во что угодно, слепить себе новую оболочку, преобразуясь когда захочешь. Для, скажем, любой страны или другого человека. Только это ж почти обмен какой-то: узнал, как попадать в такие штуки, а тебе за это бонус.

Или появится в таком, например, виде:

на глазах превращаясь во что-то здешнее. Эта красота окажется всего лишь частью картинки карты части Мясницкого проезда возле Красных ворот.

А что до того, как теперь ничего уже не будет прежним, то печаль разве что в том, что вчерашнее было сырым, но начинает высыхать. Мозг и его человек привыкли к сырости, им теперь нехорошо. Но они привыкнут. Еще и хлопок «пффф» в момент, когда мир опять не будет прежним. Но тут же постоянно ничего уже не станет прежним, так что получается длинный хлопок, бегущий по гирлянде хлопушек рай освобождений. Но не ты его излучаешь и это не делает ангел, над головой прикрепленный к тебе, как лампочка. Это как если перед тобой едет поезд, сильно пристукивая на ближайшем стыке: пффф, освобождение – пффф снова оно, в тебе опять екает оттого, что закончилось и это. Ну и что? Рушится и рушится, никогда не закончится, а фраза, что ничему уже не быть прежним, и является тем, что остается прежним всегда. Стоишь на насыпи, смотришь на бесконечно сгорающие мимо вагоны, на другую сторону не перейти. Лучше бы что-нибудь такое, что само собой ниоткуда, ни из чего не следуя и чтобы совершенно не к чему пристроить.

Именно потому главное – ночное вбегание кошки Ч. Темнота, внезапный грохот, сдвиг пространства: нечто пронеслось мимо, у него есть цель, неизвестная – это его дела, а еще и что-то, что не следует за ним, но открывает то, чего еще нет в затылке, 12 сентября 2014-го. То есть 12 сентября наступило бы и так, а упомянуто затем, чтобы уточнить: все это происходило тут, а не где-нибудь.

Птица для R. D. Laing’а

R. однажды научила, как быстро проснуться: делать непривычные-нетипичные, даже невообразимые движения, ну как-то так и сяк. Дернуть себя за волосы, съехать с кровати на пол, ткнуться головой в оконное стекло. Банально, а спросонья должно получаться и вовсе нечто невообразимое. Лишь бы не, как обычно, пойти на балкон курить. Чтобы субъектность осозналась из еще отсутствия ее. Впрочем, годится и балкон с курением – если держать в голове, что именно надо там сделать: проснуться.

Оттуда видна улица, дальше другая – поперек, за ее домами встает солнце. Март, почти тепло. Солнце пока низко, и тени от собак очень длинные. Или, допустим, буква крупного граффити на ближней стене от каких-то оптических колебаний природы анимируется. Или это глаза привыкают заново глядеть на эти виды?

Вот, здесь, наяву, есть еще фича, за которую если зацепишься, даже случайно, то все начнет двигаться и вокруг возникнут отдельные штуки счастья, по которым можно перепрыгивать: то ли как по кочкам на болоте, то ли перескакивать с одного воздушного потока на другой, куда-то (ну на следующий, предположим), перемещаясь. Если включиться, то от одной простой невообразимой штуки на иную – и тебе все время хорошо, что вовсе не мечта, а часто получается.

По пунктам это не расписать, отдельного, стоячего смысла явление не имеет, там всегда разные пустяки, но ты четко перекидываешься всякий раз дальше, все подъезжает для следующего шага само собой: получается какой-то поток, линия – словно в воздухе шелк, невидимый, приблизительно серо-голубой. Вокруг полно штук, чтобы было хорошо, все получается само собой, если в это вскочить. Вот кайф какое дерево – что тут пояснишь, оно само по себе существенно или потому что во что-то включилось, а во что? Дерево – хорошо же.

Как это устроено, легче понять ранней весной. Прохладно, солнце, ветер, старая трава и какой-то дым из садов, где жгут что-то предыдущее, – понятно: некая субстанция, какая-то летучая, туда-сюда возить и должна, так что дым понятен – он схоже крутится и раскладывается в воздухе. Что-то прозрачное он окрашивает, делая видимым, – как все эти слова, с одного на другое перескакивая, с последней буквы на первую букву.

Накануне в книжном Jānis Roze на Kr. Barona было вот что: 14,000 things to be happy about, by Barbara Ann Kipfer, published in 1990 by Workman Publishing, нынешняя – уже переиздание от февраля 2014-го. Логично, такие штуки должны меняться. Количество единиц может возрастать или нет, иногда их приходится вычеркивать, заменять. В общем, много точек, горошин, которые обеспечивают попадание в ощущение счастья. Конечно, это не линия, а леденцы россыпью. Не более того, но все же. Среди штук (неважно, все или не все там будут понятны, они есть – и ладно):

walking on ice

night music

planning a hike

the light of Tuscany

a bush’s shadow on a tree trunk

moving hurdles

golf rule books

saying «Nice doggy»

cooking your first turkey

city squares

old catalogs

making something new

warm wool socks

a cat running 30 mph

bread factories

the polonaises of Chopin

floor to ceiling screens

a third opinion

a smile you wear all over

pick-me-ups

ordering French fries

keeping each thing to its season

colored snow

warm water on a cold face

reveling in a lack of structure

making something from magazine instructions

T.T.F.W. – too tacky for words

balloon shades

the LOVE stamp

farewell kisses

learning things together

Это, похоже, подражание (или просто совпало) Сэй-Сенагон. Впрочем, у Сенагон даже не «стать счастливым по поводу», аккуратнее – «что приятно»:

прохладный ветерок;

полураскрывшиеся лепестки пиона;

зелень травы;

пение соловья;

трепет шелкового шарфа на ветру;

тихий звон струн летним вечером.

Зеленая трава – также без уточнений – есть и у Кипфер. Но у Сенагон все же не просто упс – и ты немного хэппи, а упс – и идентификация: «то, что наводит уныние», «то, что докучает», «то, что заставляет сердце сильнее биться», «то, что дорого как воспоминание», «то, что радует сердце», «то, что редко встречается», «то, что кажется отвратительным», «то, что утратило цену», «то, что торопишься узнать поскорее», «то, что вызывает тревожное нетерпение», «то, что далеко, хотя и близко», «то, что близко, хотя и далеко».

Есть и «то, что радует». Например: «Кто-то порвал и бросил письмо. Поднимешь куски, и они сложатся так, что можно прочитать связные строки». Что именно здесь радует: просто какой-то комок ощущения (удается прочитать) или конкретно узнать что-то о ком-то тайное? Или же просто радует, причина неважна? Могла ли она видеть все свои points как комочки ощущений или нет, свойственно ли такое японской традиции, тому времени и, допустим, ее социальному статусу? Но это еще и в переводе, а как увидеть оригинал?

Вот японская вики о «Записках»: 『枕草子』（まくらのそうし）とは、平安時代中期に中宮定子に仕えた女房、清少納言により執筆されたと伝わる随筆。ただし本来は、助詞の「の」を入れずに「まくらそうし」と呼ばれたという。「枕草紙」、「枕冊子」、「枕双紙」とも表記され、古くは『清少納言記』、『清少納言抄』などとも称された。Как понять, где там могут быть ее тексты? Судя по всему, цитаты в рамочках под графикой, справа. Одна из них: という琵琶を持って中宮定子のもとを訪れ、琵琶の名を問うと定子は「ただいとはかなく、名もなし」と答えた. «Гугл» на русский: «Император Ичиджа посетил Накамию Сейко с бивой „Неизвестный“ и спросил имя бивы и ответил: „Будем хорошо, без имени“». Ну и заодно на английский: Emperor Ichijya visited Nakamiya Seiko with the biwa «Unknown» and asked the name of Biwa and answered «Let’s be fairly well, no name». Ну понятно, «Гуглу» лишь бы с иероглифами поладить, а дальше – по какой-то одной схеме.

А 14,000 things to be happy about by Barbara Ann Kipfer – они без облачков испарений-чувств, оторвавшихся от тела. Здесь как шпеньки, штучно и конкретно: вот пункт – тут можно стать хэппи. То есть не хэппи, а типа about. Что тоже неплохо, но как-то наизнанку: соотнесись с данной словарной единицей и ощутишь эбаут, счастье приезжает по вызову. Но все равно включает же механизм производства счастья. Можно попробовать самому: кофе в кафе на Эвелес (там маленькое место), окно, творожники, а за окном трамвайная линия и парк. Нет, там не так – не место было причиной, а наоборот: оно – его следствие. Но у нее же не было 14 тыщ счастий, которые разложили бы себя в гнезда ее списка?

Тут какая-то другая физиология. Скажем, French-Canadian pea soup. Что это здесь? Хлебный суп со взбитыми сливками? Серый горох с кефиром? Или – если в Москве – чебурек в «Дружбе» на Сухаревской? Ну съел, и что? Или голубые цветочки в апреле на бывшем Немецком кладбище по всей его поверхности? Но они там всякий апрель. Или рельсы кольца 7-го трамвая возле порта (где бывшая анатомичка и канал) в октябре, засыпанные листвой (там клены) в 5 часов вечера (это сумерки). Нет, это уже Сенагон. Но нашлась и абсолютно конвертируемая точка: «Winnie-the-Pooh shows, books». Значит, эбаут – какое-то такое чувство.

То есть Kipfer изолированно, почти в цифре воспринимает нечто как включающее в ней счастье, у нее оно такого формата. Тут некоторая пассивность, да. Ищется не вписка в волну, она тыкает в свои прошлые кнопки. Но при 14 тысячах пассивность уже относительная, надо хотя бы записывать и держать этот механизм включенным. Машиноподобие есть, хотя если бы только оно, то уже примерно с седьмой тысячи поперло бы однотипное, натренированное счастье, но нет же. Она готова увидеть его где угодно еще, то есть тоже попала в волну. По-своему. Туда все попадают по-своему.

В Rozes была и такая книга Wreck this Journal, Kerl Smith, Penguin Books. Первое издание – в 2007-м, это – в 2013-м (тоже утверждается, что расширенное). Читателю предлагают открытый сценарий: на каждой странице сообщается, что с ней следует сделать. Страница (бумага плотная, неглянцевая, слегка желтоватая – как в альбоме для рисования), на ней короткие инструкции, написанные как бы от руки. Небольшие картинки, и пустого места на каждом листе куда больше, чем непустого.

«Таскайте эту книгу с собой, следуйте инструкциям; порядок страниц и действий неважен, любая инструкция допускает свободные интерпретации, экспериментируйте (всякий раз действуйте против того, что кажется вам самым логичным)» – сообщено в начале. На страницах так: «Страница для слов из четырех букв», «Добавьте свой номер страницы» и стрелка в правый нижний угол – «начните здесь». «Капните сюда что-нибудь (чернила, чай, кофе) и закройте книгу, чтобы получить отпечаток», – на другой. «Вырежьте по контуру, сверните конус (нарисовано, что вырезать и как сложить) и выпейте из него воды». «Сшейте эту страницу с соседней», «Продырявьте эту страницу кончиком карандаша» (указаны места, где дырявить). «Сделайте с этой книгой внезапное и непредсказуемое деструктивное действие». «Данная страница является знаком. Что бы вы хотели, чтобы он означал?», «Страница для списка, что купить в бакалее» и др.

Когда читатель постранично произведет все действия, то, если ему повезет, ощутит присутствующий в книге суммарный смысл. Ну это та же тема – делать нетипичные движения, чтобы проснуться. Конечно, тут лишь предложенные действия, но это лучше, чем никакие.

Первая и вторая книги сходятся: можно же прицепиться к любому пункту из 14 000 и раскручивать в варианте второй: «Напишите на странице стописят слов, которые придут в голову по поводу old catalogs». Это создаст линию, солнце – как итог нетипичных действий – окончательно поднимется над крышами поперечной улицы, расположенной напротив метрах в 300, если точно – в 370 шагах. А длина собаки – той, что была с утра (измерено вечером), – метров 7–8. Ее утренней тени, конечно.

Теперь R. D. Laing и птица из заголовка. Рональд Дэвид Лэйнг (Ronald David Laing, 7 октября 1927 г. – 23 августа 1989 г.), «психиатр, много писавший о заболеваниях психики, в первую очередь о переживаниях во время психоза. Один из четырех ведущих идеологов движения антипсихиатрии наряду с Мишелем Фуко и Франко Базальей» (из справочника нулевого уровня). У него есть книга – R. D. Laing (1967). The Politics of Experience and The Bird of Paradise. «Птица» – вторая, лирическая часть, пристыкованная к «Политике Опыта» (Блейк, что ли, маячит – «Песни Опыта и Невинности»?) В русском варианте часто печаталась отдельно, под устоявшимся названием «Райская птица». Она небольшая, вот ее почти окончание (самый последний кусок будет дальше):

«Сад. Кошка за птичкой. Кыш, мерзкая кошка, поймай-ка птичку. Насколько она неуловима, и я сам превращаюсь в кошку. Остановись. Кошка это кошка это птичка это не-птичка несказанно хрупкого пространства, внезапно разворачивающегося в параболической красе могущества. Как глупо волноваться, пытаться ее спасти или схватить. Вероятно, кошка пыталась ее спасти. Пусть. Кошка и птичка. Begriff. Истина, которую я пытаюсь ухватить, это хватание, которое пытается ее ухватить.

Я видел райскую птицу, она распростерла надо мной свои крылья, и я никогда не буду таким, как прежде.

Нет ничего, чего нужно бояться. Ничего.

Точно.

Жизнь, которую я пытаюсь ухватить, это то „я“, которое пытается ее ухватить».

И вот что такое «параболическая краса могущества»? Да и какая, собственно, «райская птица»? The Bird of Paradise, птица рая. Она оттуда, а не эпитет и не видовое название. Надо найти оригинал.

Что-то находится: R. D. Laing. The Politics of Experience.pdf, да. Но там сразу «If the download doesn’t start…» и т. п. Это тут пространство раннего интернета (о нем все давно забыли, а большинство и не знает): загрузчики, которые навязывают себя без всякого дизайна синим таймсом по белому, он сделается фиолетовым, когда ткнешь на ссылку, а тогда грузится какая-то икзешка, которая должна установиться и завестись, после чего наступит неизвестно что, а она еще и делает все медленно, требуя себе непременно IE, который давно не использует никто. Пространство цифровой памяти, недавнее прошлое уже лежит там пластом, пластами версий черт знает каких идей и намерений, чего его ж трогать! Но R. D. Laing находится там и нигде больше.

Из каких-то аннотаций удается выдрать превью с парой цитат, этого хватит. Конец куска, который раньше был в переводе: «I have seen the Bird of Paradise, she has spread herself before me, and I shall never be the same again. There is nothing to be afraid of. Nothing. Exactly. The Life I am trying to grasp is the me that is trying to grasp it». Реальнее бы «Я увидел птицу из рая, она простерлась передо мной, и мне уже не быть прежним. Нечего тут бояться. Нечего. Честно. Жизнью, которую я хотел ухватить, оказался тот я, который пытается осознать ее».

Теперь понятно, в чем смысл этого (вот этого) текста: сделать Лэйнгу птицу, примерно как птичку из бумаги. Должен же кто-то сделать ему птицу, которую он увидел, но чтобы это была именно The Bird of Paradise. Он – по одну сторону, к нему прилетела птица из рая. Но мы-то по другую, так что наша работа – отправлять таких птичек тем, кому они нужны. Не в переводе даже дело, его самого и в оригинале замкнула лирика, как будто она, птица, – метафора. Потому что он закончил так: «If I could turn you on, if I could drive you out of your wretched mind, if I could tell you, I would let you know».

Была бы это правильная птица, она не стала бы распластываться перед ним как нижнее новое небо, не вынуждала бы его мыкаться с включением себя и рассказыванием себе о себе же. Она просто забрала бы его с собой сюда – откуда отправляют этих птиц: этот текст – такая птица для R. D. Laing’а, теперь у него все хорошо.

А Hommage to Jakob Böhme, частному лицу

Здесь история звука, условно звука. Рига. Когда-то я часто ходил в Домский, концерты в то время проводились раза три в неделю (или даже четыре). Если оказываешься неподалеку, если есть время и если там не поют, то покупаешь билет на боковое место за 30 копеек. Сидишь, слушаешь, о чем-то думаешь или не думаешь. Не мероприятие, а просто ходил по городу, по дороге зашел. Тогда, это начало 70-х, там можно было видеть Николая Ванадзиньша, органиста, профессора, ведшего рижскую органную школу. Обычно он сидел на левой стороне (со стороны входа), примерно 13-е место, то ли первый ряд, то ли второй. Скорее, второй – можно положить руки на подголовник первого, там не отдельные стулья, а деревянные лавки. С тех пор был ремонт, зал обновили, номера боковых уже немного другие. Но левая сторона, в начале. Оттуда между колоннами видна часть декоративного органа, налепленного на хоры. Вроде в этой точке лучший звук.

Орган здоровенный, мощный. Примерно бульдозер, даже в тихих регистрах. Холодно, запах чуть сырого дерева; народу мало, хорошо. Позже, в конце 70-х – начале 80-х, мне попались альбомы Лионеля Рогга, серия пластинок. Eterna, что ли, гэдээровская. Записана на разных инструментах, двух-трех, кажется. И вот, некоторый звук на одном из них оказался совершенно непривычным человеку, который не то что привык к домскому, а тот у него по умолчанию в голове. Мягкий, аккуратный, будто вообще другой инструмент. В Латвии схожие органы есть, но это выяснится позже, а тогда записей разных органов не делали. Разве что в Старой Гертруде что-то такое же было слышно, если курить там возле ступенек бокового входа, между деревом и окном – она рядом с моей школой. Иногда, когда кто-то репетировал. Но кусками, сквозь стену, еще и машины мимо ездят. По записи запомнил, что Рогг, кажется, играл на Silbermann’е, и все. Здесь не сам орган тема, а звуки, которые связаны с этим инструментом.

Название вещи, в которой был тот звук, я не помнил. То ли одна из «Фантазий», то ли что-то такое. Цвет обложки тоже не помнил – единообразно оформленная серия с вертикальными полосами разного цвета справа. Слева – вид органа, вряд ли того, на котором запись сделана, этакого органа-органа – с декоративными завитушками, ни к чему не относится. Справа вертикальная полоса, цветная: фиолетовая, кирпичного цвета, серебристая, зеленая. Серия была длинной, много цветов. По ней шли номер пластинки в серии, J.S. Bach преувеличенно готическим шрифтом, содержание. Тот, со звуком, – справа то ли серебристый, то ли зеленый. Запоминать совершенно необязательно, пластинки же в квартире, куда им деться. Потом я там стал бывать редко, потом и проигрыватель разрушился, но пластинки стояли как стояли. Звук иногда всплывал, но не получалось в этот момент оказаться неподалеку, чтобы уточнить, что это за вещь, а потом найти ее и не на виниле.

Когда квартиру в очередной раз освобождали (всякие обстоятельства) и надо было забрать какие-то свои вещи, вспомнил и о пластинках. За это время там жили разные люди, я ее не контролировал (обстоятельства), вообще находился в другом городе. Половины винилов уже не оказалось – наверное, кто-то просто выкинул. Исчезла большая часть классики, и эта серия тоже. Заело, конечно. Должно же быть фактическое основание звука, а где оно? Ну вот почему-то он нужен.

Мне требовался единственный звук, который был на одной из пластинок. Не какой-то непривычный регистр органа – звук, возникший там, получался из нескольких составляющих: регистров, произведения, исполнения, акустики, чего-то еще. Не просто такой-то кусок такого-то опуса, а совокупность. Акустический кластер, пожалуй.

Почти сразу выяснил, что это была не «Этерна», а «Балкантон» – болгары. У Рогга на сайте, http://lionelrogg.ch в дискографии была картинка альбома из этой серии. Но только один альбом, без подробностей, сказано только, что «Балкантон»; не указано даже, что это серия из нескольких дисков. К 2017 он столько наиграл и записал, зачем ему частности (в 17-м, когда пишется этот текст, он жив, ему 81).

Далее, откуда у «Балкантона» эта запись? Сейчас фирма как-то функционирует, цифрует старые записи и распространяет их через Amazon, Spotify и т. п. Но у них и сайта нет. Можно, наверное, повозиться с их историей через discogs или еще как-нибудь, но записи-то у них откуда? Серия большая, цифра 8 там точно была (а у меня не все имелись). Если искать по Balkanton + Rogg + Bach, то ссылки появлялись, но не на все альбомы, а у тех альбомов, которые находились, не было трек-листов. Так, «Органные произведения» и т. п. Но не записывался же он на «Балкантоне», вряд ли. Так или иначе добраться до звука через «Балкантон» не получалось.

На «Ютубе» балкантоновские диски представлены, но там звук найти не удалось – если перебирать наугад. Не переслушивать же все альбомы, тем более того, который мне нужен, (серебряная вроде боковина, а номера не помнил), не было. Но орган я, похоже, запомнил правильно. «Балкантон» указывал инструменты Гроссмюнстера в Цюрихе и Зильбермана; звук, который я помнил, зильбермановский. Вроде бы. Гроссмюнстер, собственно, не мастер, там орган Metzler’а. Зильберман – да, органный мастер, а где именно стоял этот орган, не указывалось. Точнее, я не помнил.

Через Зильбермана удалось пройти дальше. Это касалось не звука, но истории записей Рогга. Не балкантоновская это серия – не они ее писали. Цитата: «Сначала Рогг записал всего органного Баха в 1961–1964 гг. на Метцлере в Гроссмюнстере Цюриха. Эти записи были сделаны фирмой Harmonia Mundi, а затем перевыпущены на виниле фирмой „Балкантон“ (8 пластинок). Но болгарское издание было: а) конкретно пиратским и б) не было доведено до конца – нашлись сведения, что в оригинале было 18 пластинок». Не сходилось, я же считаю, что орган зильбермановский, не Метцлера.

Но вот: «Второй раз Рогг полного органного Баха записал уже в 1970 году на историческом органе Зильбермана в Арлесхайме (тоже фирма Harmonia Mundi)… В третий раз он записывал Баха для фирмы EMI. Записи делались в 1969, 1972, 1975 и 1976 годах на трех органах: Метцлера в соборе Св. Петра в Женеве и двух органах Андерсена в Дании)». Третий раз к теме уже не относится, зато понятно, что «Балкантон» взял что-то из второй серии (появился Зильберман). Еще писали, что «второе исполнение более известно, т. к. в 90-е годы оно было переиздано на двенадцати компакт-дисках, Complete Organ Works on Harmonia Mundi (2nd Set)». Ссылку давать не стану – для искалки и названия хватит. Там 12 дисков плюс к ним еще J.S. Bach: Chorals de Noël – Christmas Chorales. J.S. Bach: Favourite Organ Works – Toccata et fugue; Chorals Schübler.

Мне системность не нужна, я ищу звук, который запомнил 40 лет назад. По дискам из Complete Organ Works on Harmonia Mundi найти нельзя, ведь я не помнил ни номера BWV, ни названия. Какой-то нетипичный формат, не хорал, не хоральная прелюдия, не партита. Еще вот что странно: смотришь в «Ютубе» наугад альбомы Harmonia Mundi (они есть, конечно), там картинки – казалось бы, положено быть Арлесхайму, а предъявлена маленькая церковь, чуть ли не деревянная – один этаж, с мелким шпилем. В другой раз какая-то еще, а там и третья – на разных дисках серии. Harmonia Mundi поленилась сделать общую заставку? И не таскался же Rogg с органом Silbermann’а повсюду? А это просто глупость (моя): энтузиаст, выкладывавший записи в «Ютуб», приклеивал что попало – не ставить же официальную обложку. Мало ли. Разумеется, никакой деревенской церкви, орган в кафедральном соборе.

Áрлесхайм (Arlesheim, местн. Arlise, Arlese [´α:Rlәsә]) – коммуна в Швейцарии, окружной центр, находится в кантоне Базель-Ланд. На русском это почти все. Тогда немецкий. Arlesheim (Baseldeutsch: Arlese [´α:Rlәsә]) ist eine politische Gemeinde und Hauptort des Bezirks Arlesheim des Kantons Basel-Landschaft in der Schweiz. Arlesheim liegt auf 335 m ü.M. zwischen der Birs und dem Berg Gempen an dessen Flanke im Birseck. Die Fläche des Gemeindegebiets beträgt 6,94 km², davon sind 53% Wald, 35% Siedlungen, 11% Landwirtschaftszonen und 1% unproduktive Flächen.

Arlesheim grenzt an die Basel-Landschaftlichen Gemeinden Reinach, Münchenstein und Muttenz sowie die solothurnischen Gemeinden Dornach und Gempen. Einwohner – 9223 (31. Dezember 2015.). 33% der Bevölkerung sind römisch-katholisch und 31% reformiert. Der Ausländeranteil beträgt 19,5%. Barocke Domkirche, 1681 fertiggestellt, mit einer Orgel von Johann Andreas Silbermann aus dem Jahre 1761.Von 1812 bis 1823 war der Musiker Martin Vogt Organist in der Domkirche.

В англоязычном варианте об органе больше: The cathedral has a Baroque organ built by the German builder Johann Andreas Silbermann, based in Alsace, in 1761. The instrument was restored by Metzler in 1959-62, and is an example of the fusion of French and German organ building styles. It has been used in several recordings, including Lionel Rogg’s recording of the complete organ works of J. S. Bach, for Harmonia Mundi France in 1970.

Кафедральный собор, барочный орган, Йохан Андреас Зильберман, 1761, Лайонел Рогг, Harmonia Mundi France – все сложилось. Здесь подробнее о месте и об инструменте, http://pleasuresofthepipes.info/Arlesheim-Domkirche.html: The village of Arlesheim is mainly a farming community, situated just outside the city of Basel. It became part of the princely domain of the Prince-Bishop of Basel in 1239. It was the Seat of the Cathedral chapter of Basel from 1679 to 1792. Between 1679 and 1681, the bishop built not only a cathedral, but also a complete town centre with houses for the advisors and the administration of the See. The architect was Franz Demess.

In a total refurbishment and enlargement of the cathedral in 1759, an organ built by German builder Johann Andreas Silbermann, based in Alsace, was added in 1761. As Silbermann was included in the planning of the rebuild from the start, the cathedral’s architecture was redone with a view to augment the acoustics. It is for its acoustic value that the cathedral’s organ is often used for recordings of classical organ works. The instrument was restored by Metzler in 1959-62 and then later, in 2005, by Gaston Kern. It is an example of the fusion of French and German organ building styles.

То есть в капремонте собора в 1759-м участвовал сам Зильберман, который улучшил акустику – под свой орган, который там появится через два года. Так что там не просто орган, а и все вокруг него. Уточнено, что инструмент подправлял не только Metzler в 1959 – 62-м, а еще и Гастон Керн в 2005-м.

Но это не помогало найти звук. Разумеется, наугад я прослушал записи Harmonia Mundi – некоторые звуки были похожи, но именно тот, некий составной звук, который услышал 40 лет назад, не опознавался. То, что звуки похожи, тоже неплохо, но по какой-то причине я же стал искать именно конкретный, что я Баха мало слышал? Это уже от этого звука можно будет разглядывать другие. Один звук, а при большом объеме за него можно принять какой угодно: устал и согласился, что вот, нашел. Это как будто бы точно вспомнил (чтобы дальше не мучиться), где именно лежат забытые/потерянные ключи, ну и где они в этом месте? Даже хуже: примешь за него какой-то другой, а исходный затрется. Значит, надо выяснять данные балкантоновских записей, а там все перемонтировали, нужны трек-листы их альбомов. Определить альбом, название, BWV и потом слушать трек HM.

Здесь я окончательно сообразил, что «болгарское издание» – ключевая фраза для поиска. К тому же на обложке написано по-русски. Значит, тираж предназначался для СССР и туда точно доехал (у меня-то он откуда). Значит, там он мог оставить следы (в интернете, например). И, разумеется, не Lionel Rogg, а Лионель Рогг. На одном из форумов, http://intoclassics.net/news/2012-01-26-25358, еще в 2012-м эта тема обсуждалась долго и подробно; да, обсуждают и такое. Один из комментариев сообщал, что основные записи – цюрихский орган, но «Остальные болгарские пластинки №№ 6, 7, 8 – записи на органе Зильбермана в Арлесхайме в стерео. У меня только № 8. 572, 562, 583, 769, 566». Точнее по этой теме на форуме не было. Надо выяснять про 6, 7, 8. Мне кажется, что у меня был диск 8, но, может, это тоже как с утраченными ключами. Надо найти болгарские трек-листы и сопоставить.

Конечно: если бы не нашлись, то этого текста не случилось бы. Нашлись, у поляков. В Centrum NUKAT (jest oddziałem Biblioteki Uniwersyteckiej w Warszawie nadzorującym działanie katalogu centralnego NUKAT. Biblioteka Uniwersytecka w Warszawie, ul. Dobra 56/66 00-312 Warszawa). Поиск по каталогу, http://katalog.nukat.edu.pl/search/, вбивать Balkanton + Bach + Rogg. Никуда ничего не делось, да и не денется, даже если сломается NUKAT, я уже скопировал. Трек-лист восьмого:

Izbrani tvorbi za organ. 8

Rogg, Lionel (1936– ). Wyk.

Bach, Johann Sebastian (1685–1750). Fantazje. Organy. BWV 572. G-dur

Bach, Johann Sebastian (1685–1750). Fantasie und Fuge. BWV 562. c-moll

Bach, Johann Sebastian (1685–1750). Tria. Organy. BWV 583. d-moll

Bach, Johann Sebastian (1685–1750). Einige canonische Veränderungen über das Weihnachtslied “Vom Himmel hoch da komm ich her”. BWV 769

Bach, Johann Sebastian (1685–1750). Toccaty. Organy. BWV 566. E-dur

Balkanton Records. Wydawca.

Поиск-каталог, обнаруживается структура с нулевой, похоже, энергетикой – потому нулевой, что не входит в отношения здесь, не присутствует. Но в нее можно зайти. Там совершенно стабильные штуки, ни с чем тут не взаимодействуют. Лежат отдельно, как вот эти трек-листы. Цифры, буквы, слова, связи – связи между всем. С виду – холодное, недвижимое, отчужденное, бесплотное. Этакая территория Cy Twombly.

Со звуком же теперь просто: есть трек-лист восьмого, есть номер BWV – и смотреть/слушать по 12-альбомному Mundi. 8-й альбом (балкантоновский) оказался искомым, звук нашелся – в начале BWV 572, а еще отчасти в 562 и 566. В оригинале у Mundi 572 – на 6-м диске, 562 тоже на 6-м, 566 – на втором. Звук существует, и он не связан с моим частным отношением к жизни или ее восприятием в таком-то возрасте, в таких-то обстоятельствах. Я его не придумал. Существует.

Только это не нулевая энергетика, это она со стороны нулевая. Там, как на трассе, все машины же практически стоят – в твоем направлении, относительные скорости почти равны, в своем поле они равноэнергетичны. Вот и эти штуки тоже едут вдоль на скорости времени. Но, значит, если видишь их равновисящими, то и в тебе есть какая-то часть, которая там на равных правах с остальным, иначе бы их так не увидел, – вот Беме непременно сказал бы что-нибудь такое. А при выходе вовне энергия вываливается через какого-то посредника. BWV 572, 562 и 566 оказались тут и производят энергию, достаточную хотя бы для записи этой истории. Появляясь из откуда-то здесь, облачаясь, облекаясь в подвернувшуюся плоть – через слова или как-либо еще. Как этот звук – он же практически ниоткуда. Вообще, кроме этого звука, у Рогга все вполне тривиально.

Но на исходной записи есть BWV, которые я не мог слышать. На диске, которого не было на «Балкантоне», из Complete Organ Works on Harmonia Mundi (J. S. Bach – Organ Works – Lionel Rogg – DISC 9/12), этот звук начинается еще и здесь:

0:03:02 Trio Sonata No.1 in E flat, BWV 525: Adagio

0:26:25 Trio Sonata No.3 in d, BWV 527: Adagio e Dolce

0:33:38 Trio Sonata No.4 in e, BWV 528: Adagio. Vivace

Самое точное, ну каким я себе звук представлял, – с 1:02:10 в Trio Sonata No.6 in G, BWV 530: Lento. Или даже точнее – 0:48:35 Trio Sonata No.5 in C, BWV 529: Largo. Он там полностью не сразу, а секунд через 25. Ссылку на «Ютуб» давать не буду. Не потому, что это как бы пиратство, но отчасти и в этой связи – у ссылки мало прослушиваний, а если станет больше, то правообладатели могут заметить. У них там как-то нервно, на одном из блогов, http://mypipeorganhobby.blogspot.com/2009/10/arlesheim-dom-silbermann-orgel.html, большая часть записей Рогга уже заблокирована, словно прослушивания сотрут исходник.

В этой истории нет ничего необычного, здесь типовые отношения с пространством, временем и прочим. Новые источники тоже будут дряхлеть и исчезать – с того же «Ютюба», но это ничего не изменит. Достаточно знать: что-то существует. Понадобился мне звук – повод произведет некий импульс, тот сделает историю, в которой окажется уже много чего. Локальный мир выстроился из почти случайной зацепки. Все это там лежит и легко раскручивается, вылупляется заново. Существует, ровно как этот звук.

И вот же сколько участников. Приблизительный звук, даже ощущение его наличия производит историю. Небольшой звук определил точку, которая разворачивается в пространство: делает его заново, потому что время тут уже другое, но здесь и не личная история. Не мог же я 40 лет думать о нем, поддерживая этим территорию, на которой он находится? Не я же ее сделал, в конце концов. Красиво все устроено. Любая заморочка или точка может накрутить на себя что угодно, сделаться субъектом и произвести свой мир. Какой-то тут небольшой демиург, который обслужил запрос: вот тебе тот (ну небольшой) мир, в который тебе захотелось. Где ж тут личная история, когда отношения к его производству я не имею?

Какое-то вещество вытягивается из бесплотности и затвердевает —, всякий раз по-разному, ну как-то затвердевая из какого-то сквозняка в, например, звук. Нечто фиксируется словами, картинками, звуками, единицами каталога BWV, но не каталогизация же причина их существования. Они есть как-то и так, сыграть BWV 529 можно иначе и на другом инструменте, там этой истории не будет.

В реализации все перепутается (нематериальный исходник, авторский метод, реальность), итог может выйти даже репортажным – как здесь у меня: я туда сунулся и теперь сообщаю о результате. Вообще, не то что в тебе есть какая-то часть того пространства, где все с одинаковой скоростью, а со стороны там – безразлично и холодно. И это не часть, просто там живешь, и там тоже. Значит, там и все перечисленное. Арлесхайм, особенности органов, положение артефактов в пространстве и времени, сам этот звук; много всякого, которое даже прямо не цепляется за исходную точку, но все равно составит с ней что-то единое. Для этого нет термина: ни для процесса, ни для результата. Может, в самом деле сгусток из воздуха. Есть же сгустки крови, можно представить и сгустки мозга, это уже территория примерно Фр. Бэкона, живописца. Ну и по непрерывности дальше – сгусток сквозняков хотя бы.

Возможно, фабула этой истории является чем-то 23-мерным в 54-мерном пространстве, которое, в свою очередь, проекция чего-то 76-мерного, лежащего в каком-то 123-мерном, и т. д. Все эти перетекания, дырочки, пульсации и их отсутствие, скорость, выглядящая покоем; штуки, висящие невесть где без усилий и возникающие тут, как только их вызовешь, делают что-то похожее на бразильский орех, как бы укладываемый в красную, темно-красную слякоть. Стеклянный кривой орех, не прозрачный, а как молочное стекло. Любое действие даже на улице, что угодно могут стать чем-то таким же, особенно когда сыро. Все это сначала растворится в чем-то, в какой-нибудь… вот – в тинктуре Беме, раз уж зачем-то его упомянул.

Потому что здесь появилась штука, которая не называется никак, а назвать ее надо. А у Беме была некая тинктура. Отыскиваю, подходит примерно на треть-половину, годится. Вообще, у него же из текстов не понять, где именно он оказался. Вот он, Беме, теперь оказался где-то и описывает все вокруг, лишь бы системно: «Все, что в сущности этого мира мягко, нежно и тонко, исходит и дает само себя, и есть ее основа и начало по единству вечности (поскольку она, кроме движения как вечного единого, есть наибольшая нежность), так как единство всегда исходит из себя и так как под сущностью тонкости, как и у воды и воздуха, не разумеют чувствительности или страданий, ибо та же сущность едина в самой себе». Но в это место он внятно привести не может. Или не хочет, его дело – где-нибудь оказаться и рассказать, что там вокруг. Это когда сам попадешь туда же, то увидишь: а, вот куда он тогда добрался… Как же тут без уважухи (hommage).

Значит, сначала все это в чем-то почти растворится и образует/сделает/произведет новую субстанцию. Связываясь, сгущаясь в какой-то комок, делающийся чем-то новым этаким. Звук из BWV 529 сгущается и производит город Арлесхайм, эту историю и т. д.; но не так, что теперь будет ответ на любой вопрос, наоборот: тут что-то пульсирующее, не имеющее отношения к физиологии, но ею, несомненно, являющееся, – какой-то другой. Что-то несуразное даже, о чем и не думал, что такое бывает, – не предполагающее пояснений; как-то оно так, тихо.

Голые мозги, кафельный прилавок

Место действия текста неважно. Пусть будет город Х (из множества городов), страна, соответственно, У (из множества стран), а год – Z (он тоже ни при чем, разве что время написания текста). Тогда все координаты – потому что не важны – схлопнутся и слипнутся, выйдет/будет отдельное, отчужденное от всех прочих (всего прочего) пространство. Город Х, центр города. Здания серые, четкие – аккуратный публичный конструктивизм, в той или иной степени искаженный примерно ста годами после постройки. На первых этажах разнообразная жизнь, более-менее цветная, гармонирующая или же не гармонирующая своими вывесками со средним планом. Аптеки, магазины, ларьки. А вот конкретно здесь – кафе, точнее, место еды, из недорогих. Называется «Джинн» – мало ли почему. Но название влияет: на стенах росписи как бы по теме. Не так что именно джинн, а приблизительный этнографический колорит, окружающий тему, какой она виделась художнику или же владельцу. Не по всем стенам, а в одной – две-три ниши, в них живопись. Пока ел, одна маячила примерно в 45 градусах от прямого взгляда, справа. Что в остальных нишах, не знаю – не разглядывал.

Помещение угловое, вытянутое вдоль одной из стен. Потолки сводчатые, это, конечно, для красоты, здание вполне новое. Такие строят на небольших свободных местах, часто занимая скверы. Двухэтажное, ровное и неопределенное: стекло-бетон-вывески. Потолки беленые. С двух сторон служебные стены, на две другие выходят окна: одно окно и несколько окон плюс дверь. В длинной внутренней стене ниши, полукруглые, они-то и украшены, хм, фресками. Примерно метр в высоту, метра полтора по горизонтали у основания. Столы и стулья, даже и не стулья, а кресла, которые подошли бы и для вечерних, расслабляющих интерьеров, которых тут нет, а есть линия раздачи с обычными железными прутьями вдоль.

Та фреска, что рядом, предъявляет сцену в помещении. Изображен его угол, вдоль обеих стен невысокие диванчики. Они желтого цвета, чуть в сторону охры; на каждом есть коврик-покрывало, те – полосатые: зеленое, красное, белое. Цвета неяркие, будто выцветшие, белые полосы у2же остальных. Перед одним диваном то ли низкий столик, то ли большой пуфик – тоже охристый, а на нем круглая, вроде бы вязаная салфетка. Точнее, их две, одна наполовину сползла, черно-белые обе. На полу возле диванов два коврика, зеленые с орнаментами (ромбы и окружности): один прямоугольный, а другой круглый. На стенах (они розовые) две картины, на обеих изображено что-то горное. Коричнево-розового цвета пол, бордовая портьера сбоку слева, не насыщенно-бордовая, а в сторону розового – он тут доминирует. Возле дивана справа растение в кадке, что-то невысокое, потенциально пальма. Кадка тоже красноватая, как бы глиняная. Похоже, вечер или же помещение затемнено, поскольку откуда-то сбоку исходит электрический свет. Но, возможно, художник имел в виду лучи солнца. Но вряд ли.

Чуть левее центра на прямоугольном ковре стоит худощавая девица. То ли миниатюрная, то ли непропорциональная интерьеру. Длинные черные волосы, светло-розовая юбка в пол с поясом, который выглядит как трусы-бикини поверх юбки, выше – уже голое тело, где-то там и пупок. Что-то вроде бюстгальтера в тон поясу (вполне себе бюстгальтер, но у него парадная функция). Суммарное бикини коричнево-розового цвета. Тело, вне юбки и лифчика, бледно-розовое. Одна рука (правая) тянется к правому уху, но еще не дотянулась; можно предположить, что она хочет отвести волосы назад. Левая тянется вперед открытой ладонью. Рука почти прямая, согнута едва на треть. К кому обращен этот жест – не видно, но ощущается определенная коммуникация. В комнате нет ничего, что имело бы отношение к еде, на столе – только вязаные салфетки. Да, юбка не вполне розовая, книзу цвет сгущается почти до красного, будто она замарала подол в крови. Но не так, что вот именно так, а именно «будто». Источника света (солнечного или искусственного) на картине нет: это в нишах (они из гипсокартона) вделаны маленькие лампочки – не сразу и заметишь. Светодиодные, как на потолке в ванной или кухонном шкафу. Слева лампочки холодного цвета, в зените арки – розового (что и определяет общий оттенок), а справа не видно. Слева от ниши стандартный холодильник с пепси-колой, сразу за ним вход на кухню.

Это реальное место, реально и (с точностью до моей внимательности) изображение. Ешь и разглядываешь, машинально считывая детали и их исполнение. Получилось какое-то место ложных долженствований. Нельзя понять, почему точка так названа и так украшена, она не предполагает вечерних посетителей, угара, да и распития (нет там спиртного). Названо вот так – и все, такие обстоятельства. Откуда и ложное долженствование: с чем все же должен соотноситься «Джинн»? С чем-то восточным (на раздаче вовсе не восточные люди, в меню нет ничего восточного, впрочем, неважно). Что такое «восточное»? Что-то, сочетающееся с данной картинкой, с неким видом жизни, весьма странным по факту, но и узнаваемым – тоже через некое долженствование. Как-то все так где-то там.

Долженствование из контекста – раз уж так названо, то там должно быть так и сяк, нормативный факт. Но какие чувства это искусство должно пробуждать? Тут же предполагается, что картинка должна определенным образом будоражить, зачем она иначе? К каким чувствам должна склонять эта женщина, пусть даже если бы она была реальной – не на фреске, а если бы там некое окошко в ее жизнь? Да черт знает, у нее каких-нибудь своих дел полно, увидишь мимоходом в первом этаже чью-то жизнь, так и что? Как ей соответствовать предлагаемому долженствованию чувств и реакций? Ладно, она все же не навязывается, а фоном. Производит отчужденный контекст, не имеющий отношения к самой точке питания, но соответствующий заказу. Сказали же художнику, чтобы на стенах было примерно что-нибудь такое, а иначе чего бы он? Произошел консенсус по многим поводам: название, антураж, то да се, цена вопроса. Пакет, обеспечивающий жизни определенность, – не так, чтобы полностью и навсегда, зато таких пакетов много.

Там линии, какие-то линии. Сплетающиеся, производят в итоге что-то. Человек, как машинка, допустим, связан из них, ими. Но это скучно, это как о марионетках. Всякое сплетается, составляет или производит что-то конкретное все равно в каком пространстве. Любая же вещь произведена кучей сплетений – да хоть мыло – таких и сяких технологий, веществ, персонала. Становясь объектом, ну не субъектом же, раз сделана сплетением. Неизвестны намерения заказчика, но примерно понятно, что имелось в виду: девица, нега и комфорт – это, на стене, наверное, воспринимается им как нега и комфорт. Может, и чувственность. Условно восточная женщина как раз-два-три-автомат, который здесь (пуфики, портьеры) производит расслабленную негу и проч., которые изливаются из ниши в помещение. В данном космосе так происходит жизнь: не вполне понятная, но обстоятельства определены, должна происходить. Все начинает двигаться. Конечно, повод мог быть и технологическим: должно же, блять, на стенке быть что-то нарисовано! Но и это также долженствование, подталкивающее движуху. Неважно, зачем она тут именно такая.

Оформитель оттранслировал это в собственном понимании темы (неги, комфорта, прочего), присовокупив свою живописную манеру, навык понимания заказчиков, варианты цветового решения в рамках выделенных ресурсов (сроки, средства). На стене сошлись разнообразные многочисленные истории, чувства (например, эстетика заказчика и исполнителя) и обстоятельств. Также техническая сторона – краски, способ покрытия, – восходящая к братьям Эйкам, гентскому барашку и началам живописи маслом (кажется, это она; не исключено, что просто малярные краски). Закупка кистей, расходных материалов, взаимодействие со строителями павильона (если его сразу и украшали), с электриком, который вставлял светодиоды в ниши. За окнами то-то и то-то (погода, время года). Краска такая-то, ложится так и сяк, шелушится – итптптптп – все составилось ради всего этого, ну и для данного текста, разумеется. Теперь это слетелось/сплелось сюда.

А за пределами картины типовая восточная женщина ведь тоже существует (оттуда она в картину и попала): длинные волосы, голый пупок среди ковров и оттоманок. Если и не как реальная, то в виде общественного договора. По некоему общественному договору она производит собой пучок таких-то проводов-энергий (разноцветных, в оплетке ее тушки), которые осуществляют определенное воздействие (это тоже общественный договор – какое именно, примерно) на психофизику того, кто на нее посмотрит. Как в подобных общественных местах, так и где угодно. На любого, пусть и косвенно. Внедрится совокупностью себя в мозг каждого, кто ее увидит. Но нега почему-то не нарастает. Пусть здесь будет выровнено по правому краю: к делу отношение имеет, но сбоку. Не курсивом же выделять или сносками. Вот, в нише на стене картина, вижу ее под углом в 45 градусов. Пусть справа, что уж. А контексты, они ж как запах своего дома – их не ощущаешь. Все живут в своем, в чужом не прижиться, непривычный запах создаст дистанцию.

Но это не беда. Например, реальный художественный автор, у него свой контекст, у зрителя другой контекст – это сразу драматургия. Но некая работа может просунуться в контекст пошире; они же слоями, перекрывают друг друга. Сначала контекст локальной среды, он может сложиться в стиль – сначала групповой/региональный, потом и общекультурный, а там объявится и историческое время. Личный контекст автора уже неощутим, размылся, работа воспринимается без учета его мнения по ее поводу. В седьмом-восьмом слое никто и думать не станет, откуда что почему взялось. Потому что к общему контексту все принюхались. Есть голый пупок среди бледно-розовой краски, диванчики и нега, они давно всеобщие – после некоего первооткрывателя, имя неизвестно. Разумеется, и у здешнего автора был какой-то набор своих исходных точек, который перешел в его фрески. Эти исходные и рабочие импульсы тоже как-то воспроизводятся в том, кто теперь смотрит: как я сейчас в столовой. И да, возникает движуха, достаточная для сочинения этого текста.

Чем эта девица излучает чувства, голым пупком, что ли? И какая нега, когда у нее в комнате явно душно. Но ведь излучает же, раз уж я за нее зацепился (а на то, что в соседней нише, и не посмотрел). Некие нити, корни наоборот, они выползают, распространяются – не то чтобы ровно из ее пупка, но из картинки, вообще из этой закусочной. Когда-то все это как-то и почему-то возникло, свалялось в данную точку. А теперь она выделяет какое-то вещество, употребляемое наравне с тем, что я там ел. Впрочем, не помню, что именно ел. Тут какое-то 23-мерное в 54-мерном, допустим, пространстве города X, которое, в свою очередь, проекция чего-то 76-мерного из 123-мерного пространства страны У, ну и далее. Сначала складывание за складыванием, а потом распаковка за распаковкой; туда-сюда-обратно, как на гармошке. Это уже не имеет отношения ни к городу, ни к заведению типа столовой, но откуда тогда это все здесь взялось? Нечто работает, заставляет ощутить присутствие всеобщих связей (ну такое, фоновое) и всех конкретных обстоятельств. Кто он, автор росписи? Откуда он, сколько ему лет, жив ли? Если жив, то сейчас, в данный момент (и в столовой, и здесь – в этом тексте) он что-то делает, существует реально. Как когда-то он ходил по этому помещению, рисовал.

Ну и далее – до технологических нюансов его деятельности (уже допиваю чай, зеленый какой-то). Что за краска? Масляная? А тогда в самом ли деле малярная-половая или же все же получше? Или дешевый акрил, или просто гуашь? Я ее не колупал (сидел не у стены). Также его, художника, частная жизнь: вряд ли она тут важна, но сказалась же – в выборе женского типа, например: почему такая маленькая и худая? Или такую хотел заказчик, который утверждал эскиз (если он был), или просто дал фотографию – рисуй эту? Заплатили ли художнику, или это был знакомый/родственник, или сам владелец, почему нет? И, конечно, отчего это место – «Джинн»? Может, когда-то и в самом деле был «Джинн», а потом прогорел, был опущен в столовку, а зачем менять название с вывеской; и росписи на стенах остались, и кресла ленивого формата. Впрочем, конкретный «Джинн» мог быть где-то рядом, например на втором этаже, и вывеска относится к нему, а внизу используют тот же пищеблок. И в нем непременно есть список продуктов, обязательных для ежедневной закупки. Никакой связи, но он же у них точно есть – список, даже если его просто держат в голове.

Ноосфера

Город Х страны У является местом происхождения ноосферы (эта справка отчасти ликвидирует его анонимность, всеобщность или же фактическое отсутствие, но что поделать – при рассмотрении все на свете конкретно; впрочем, тут уж кто что знает или же нагуглит). Ее – ноосферы – отчасти условный автор учился здесь в гимназии. Возле реки (шесть колонн на фасаде типа «классицизм», светло-желтый, колонны круглые и белые; портик, само собой, тоже белый). Река также называется Х; за мостом в некотором отдалении (паузу делает преимущественно пустое пространство по обеим сторонам воды) видны кварталы центра, теперь весьма высокие. Город Х отличается толерантностью к разнообразию фактур, они здесь не конфликтуют, друг друга не уничижают. Камень, бетон, стекло, фанера – что угодно вместе тут сосуществуют нормально, стилистически рядом возможно все. Это всегда в принципе возможно, но здесь нет и темы несоответствия одного другому. Потребуется усилие воли, чтобы заметить и осознать сдвиг-разрыв стилистики. И потому жизнь делает тут предложения, не отличаемые друг от друга. Не видно, чтобы она настаивала на ранжировании на высокое-низкое, богатое-небогатое, что предоставляет возможность проживать в каждый момент отдельный клип. Что же, тут все приключения хороши? Это странно, но фактически так. Где же еще ноосферу можно было придумать? Логично.

В городе Х все гомогенно, самые разные дома рядом – и норм. Неподалеку от окраинного рынка стоят машины, кузова которых (по крайней мере двух) выкрашены масляной краской, а рядом есть отель (со склонностью к побочным услугам в виде сауны «со всеми видами массажа»), в баре которого звучит вполне еще свежий хит Heathens группы Twenty One Pilots, имевший в тот день 853 775 094 просмотра на «Ютубе». Это не рекорд, у Stressed Out тех же 21 Pilots в то же время было 1 071 126 444 просмотра.

Гомогенность не нарушают ни время года, ни погода (я жил в Х в разные сезоны). Таким образом отчетливо вылезает тема разумности (да, субъективно сомнительной, но если в общем…) всего существующего тут (даже и вообще, не только в Х). Допустим, унылая книга с тупой картинкой на обложке (произвольная: хоть массовый детектив или женский роман), с ней здесь тоже все в порядке. Ничто не отличить от другого, поскольку ноосфера – это просто смесь биомассы (ничего плохого, термин глобален, а биология имелась в виду исходно) с ее мыслями. Белковые существа думают, действуют, а в страстях как-то дергаются, это суммируется и потом влияет на все сразу. Получается ровная размытость, потому что дергаться – это дергаться, неважно, как именно. А хуже-лучше здесь нет, что и логично, и гуманно. Да, несколько… не то чтобы неприятно, но странно. Что-то с этим надо делать. Что-то тут не так.

Равноправие такого и сякого предполагает наличие надстройки, откуда можно смотреть сверху. Если равномерность detected, она же видна откуда-то? Есть что-то, если и не поверх, то сбоку от однородной массы, ну а по факту город Х является ноосферой в материализовавшемся виде. Представляется даже, что эта – весьма странная – идея и могла появиться только тут (да, немного преувеличивая, ну и что). Причем, термин «ноосфера» и определяет надстройку, с которой можно увидеть равномерность. Только знание этого слова вовсе не выводит из-под его влияния (а хотелось бы уйти, чем и следует заняться), потому что и само это слово – тоже в ней.. Безусловно, никакого введения внешних сущностей или абстракций не будет, в этой рамке все должно иметь одну почву. Пока получается: все мысли данного изложения возникают в ходьбе по конкретным гомогенным обстоятельствам, им же и принадлежа.

Следовало бы указать, как устроены улицы города Х, какие тут достопримечательности, погодные особенности. Главное – каковы здешние радости. Но я совершено не знаю, что в этом месте доставляет радость, – это не отрицание самой возможности, город-то хороший, я не осведомлен об их времяпрепровождении. Чего принято желать, о чем мечтать, чем удовлетворяться? Допустим, ездят на озеро на пикники. Есть парки: один в центре, с дельфинарием, другой – большой, с аттракционами. Театры, торговля, как обычно. Вероятно, какое-то ранжирование на получше-похуже присутствует, но если ощущение равномерности удовольствий возникает – пусть и по незнанию места, то что-то к этому ощущению склонило. Редкое дело – такая однородность, нельзя упускать.

Сейчас в Х все однородно не только из-за его особенностей, но и от рассуждений о его однородности. А это такая конструкция, у которой должен быть если и не автор, то демиург. Сам автор ноосферы им, пожалуй, быть не может – он уже все зафиксировал впрок. Демиург, безусловно, неопознаваемый – им может оказаться, допустим, какой-то прохожий, которому эта функция перешла на время. Или группа прохожих, или река Х – неполноводная, поросшая островками как естественного, так и мусорного происхождения. Хотя тут как раз улучшение – некоторое время назад (примерно лет 12) на реке доминировали мусорные островки, теперь же – растительного происхождения. Осока, что-то такое. Впрочем, может, теперь уровень воды выше, мусор ближе ко дну. Конечно, во времена автора ноосферы он имел бы другой вид – ни пивных жестянок, ни пластика бутылок.

Или же демиург сейчас тихое существо, мелкая букашка, она где-то тут есть, ее и увидеть можно, но разве поймешь, что это именно она? Не крокодил же на тротуаре. Демиург быть должен, теоретически. Откуда бы иначе все это получало равномерную организованность, не указывая на место выхода из нее.

Откуда (здесь и сейчас) взялась ноосфера

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, я шел в сторону центра Х по правой стороне М-го проспекта. На улице жара стояла страшная, к тому же духота и та особенная летняя вонь, свойственная городу с небольшими, но отчасти заросшими и не вполне чистыми речками. Смеркалось, уличное освещение – а погода была предгрозовой – еще не включили, и окрестности съезжали в темноту. Увидев на другой стороне М-го проспекта нечто, люто сияющее внутри сумерек, я перешел туда, предполагая, что это, скорее всего, лавка крафтового пива. Было душно, я подумал, что у них может быть IPA. Только я туда не вошел. Посмотрел с улицы на безлюдную лавку с кранами в стенке, на сорта, написанные мелом по черной доске, не разобрал их из-за близорукости и передумал. То ли стерильность заведения оттолкнула, то ли необходимость подниматься по двум-трем ступенькам и затем извлечение звуками продавца из подсобки. Или так: ну эль, и что? Я побрел дальше и почти сразу же почему-то обратил внимание на дом с колоннами вполне петербургского вида; справа от колонн прикреплена темная доска с сообщением о том, что выдающийся В тут учился в гимназии.

Летняя вонь здесь преувеличение – город Х почти без запахов. Нет, в нем не отшибает обоняние, запахи локально различимы, но не так, чтобы в одном районе такой, а в другом этакий. Возможно, климат влияет. Разве что пыль – не совсем заметная, но исподволь повсеместная, ведь город в степи. Пыль как-то пахнет, но ненавязчиво, неопределенно. Почему я захотел IPA? На IPA меня в Лондоне сориентировал К. К. Пиво я не пью, но эль все же другое. Да и было не только жарко, но и хотелось выпить. С собой у меня был виски «Знаменитая куропатка», купленный уже в магазине города Х по распространяемому также К. К. совету литератора З. З., обоснованно утверждавшему, что для своей цены это хороший виски. Но сейчас душно, чтобы пить его. Когда с IPA не сложилось, я пошел дальше трезвый, продолжая думать о тексте, который был бы о том, как нечто сметает все подряд. Это было еще не о ноосфере, она в тот момент еще не выскочила, тогда еще были какие-то постоянные шары, как в фильме Buster’а Keaton’а Seven Chances (1925), в одной из сцен которого, по словам аннотации, «Some rocks are involved». Случайно увидел его утром.

В том эпизоде Keaton бежит через плавно-холмистые ебеня вроде на свадьбу – во фраке, очень торопится, заодно от кого-то убегает, а эти камни, шары в два-три человеческих роста, в какой-то момент начинают катиться вниз, догоняя и обгоняя его. Толкают, сбивают с ног. Пусть они там даже ватные (поролона и т. п. тогда не было), масса все равно большая. Он долго бежит, они долго катятся; увертывается, удачно, естественно. В общем, постоянное наваливание вполне даже неневедомой хни. Да, предыстория: в Х я оказался по делу редактирования эпоса о прискорбных мозгоебах (неважно), теперь надо было выпить, чтобы стряхнуть рутину. Если уже осознал, что оказался в месте, где валятся и наезжают эти шары и никуда от них там не денешься, а уклоняться замучаешься, значит, надо их духовно как-то перескочить и даже использовать. А тут эти колонны, В и его ноосфера – конечно же, все это именно о шарах, катящихся шарах. Разумеется, с появлением таблички сбоку от колонн тот – неопределенный – текст стал вот этим.

Ноосфера не сформулирована внятно, поэтому данный частный момент ее проясняет: вокруг гимназии номер 1, и это ничего, что теперь июль 2017-го, тут будет играть сам термин. Вот это он, оно и есть. Ученый В, с которым связывают, в частности, и расплывчатое понятие ноосферы, в детстве жил в городе X во время учебы в трех первых гимназических классах, а этот возраст вроде оказывает важное, если и не основное воздействие на структуру психики и личности в целом. И появление дома с колоннами здесь не случайное совпадение. Случайное, оно другое. Например, двумя сумерками раньше была гроза, на площади Фейербаха я сфотографировал молнию, на картинку попала и табличка с ее названием. Ах, это же «Огненный ручей», экая ж красота – сообразил я позже. Само собой, такая случайность не имела смысла и мысли не расширила. Фотография, конечно, существует реально – как и все остальное здесь, как и все прочее (дом 18 в правом нижнем углу, табличка 18 Feierbach sq. в левом верхнем углу дома; левее и выше дома, молнии, остальное почти в темноте). О ноосфере всякий думает по-своему, но теперь можно понять, что это такое: она является проекцией города Х куда-то в небо; она как бы небесный город Х. Ну а как иначе, ноосфера же совокупность целенаправленной деятельности людей в тандеме с их биологическим состоянием, смесь биомассы с ее мыслями и действиями. А город Х соединяет собой в себе и то и другое, обеспечивая местными камнями мысли и жизнедеятельность биологических существ, притом самым равномерным образом. В этом нет ничего дурного, бывают же функции, принятые на себя без желания и склонности к ним, взятые даже с обреченностью: ну как-то так вышло. Так уж получилось, что В был в этом месте, а там – вот так, таким образом было и есть сейчас.

Она – как нижеприводимый текст в кракозябрах. Это какая-то почтовая рассылка со сбившейся кодировкой. Несомненно, там внутри нет тайн, и если кодировку подобрать, то из этой красоты вылезут какие-нибудь кулинарные рецепты или советы по жизни от, кажется, Subscribe.ru, отписаться от них лень лет уже 15. Ну а так – неведомое, конечно.

Лучше и кракозябры по правому краю, пусть время от времени там такое появляется, оно всегда где-то рядом в виде большого количества беззвучного шума, сумятицы непознаваемой природы. Ну и что, зато красиво.

Несомненно, они и есть ноосфера в кратком изложении. Если ей в таком виде поставить памятник, то она получит облик и станет наглядной правдой. Если о ней все время думать, то это как если бы мир нумеровал каждую металлическую денежку. Монетку.

Но леди со стены кафе «Джинн»… Совокупные намерения хозяина заведения и художника в рамках обстоятельств тоже существовали в виде подобного кода. Это все-таки работа, а не plaster-duck-on-the-wall. Намерения создали эту леди, после чего импульсы, исходящие от нее, стали почти видимыми. Вполне даже двигательными, пусть и мелкими. Как в варианте самой картинки, так и в общем устройстве мироздания: имея в виду акт всасывания ассоциаций в изображение и обратно, их безадресное излучение изображением. Как ракушки на берегу, обычные, закручивающиеся по спирали на нет, хрупкие. Теперь у них появляются новые расцветки; знакомый биолог пояснил, что ракушки – прежние, окраска зависит от того, что они съели. Судя по вариантам, не виденным ранее, все меняется быстро: вот эти жрали, пожалуй, упавшие с парома чипсы или мармелад. И теперь не в бывшую ранее крапинку, а такими же слоями, полосами, но галантных оттенков (например, сиреневого) – как вдоль своего закручивания, так и поперек. Есть тут кто-то, который сначала скрутит, а потом заставит вбирать в себя какие-то нюансы. Или одновременно скручивает и окрашивает, задавая, на что смотреть и чему удивляться.

Наглядный пример того, как что вбирается, дают сборники «Лучшие песни Х-х». Даже и не музыка, а названия треков. Вообще, есть ли исследования этой темы, это же конкретная антропология в актуальном времени? Один из первых джазовых соло-гитаристов Charlie Christian, его записывали не системно, альбом потом собрали: Swing To Bop, Up On Teddy’S Hill, Kerouac, Guy’S Got To Go, Lips Flips, Blue N’ Boogie, Hot House, Groovin’ High, Dizzy Atmosphere, All The Things. В комментариях к альбому на «Ютубе» было и такое (Caleb Ossmann): «I hate to break it to you, but tracks 06-10 do not feature Charlie Christian, they are from Dizzy Gillespie’s „Groovin’ High“ album which was recorded in 1945 and 1947, several years after Christian’s death in 1942». Следующий комментарий (Ethan Tonack): «Furthermore, according to Wikipedia the guitarists on GH were Remo Palmieri and Chuck Wayne». Это цитирование здесь к тому, что есть люди, которые за прошлым следят, а тема «Как все было на самом деле» существует. Да, Kerouac здесь вовсе не тот, что битник (по времени не получается), а вот у Morphine (B-Sides and Otherwise, 1997) Kerouac, пожалуй, тот («Kerouak is a words…»).

Джаз, чуть позже. Stan Getz & the Oscar Peterson Trio (Recorded October 10, 1957): I Want to Be Happy, Pennies from Heaven, Ballad Medley: Bewitched, Bothered and Bewildered/I Don’t Know Why (I Just Do) / How Long Has This Been Going On? / I Can’t Get Started / Polka Dots and Moonbeams, I’m Glad There Is You, Tour’s End, I Was Doing All Right, Three Little Words, Detour Ahead, Sunday, Blues for Herky.

Безусловно, влияет не только время, но и стилистика жанра (можно сравнить с названиями эстрадных хитов 50-х – разница будет заметной). Но различия присутствуют и внутри одного. Чуть раньше, но более попсовый Django Reinhardt, сборник хитов: Daphne, After Youve Gone, Are You In The Mood, Djangology, I Cant Give You Anything But Love, I’se a Muggin, Limehouse Blues, Mabel, Nagasaki, Nuages, Oriental Shuffle, Presentation Stomp, Sweet Chorus, Sweet Sue, Just You, Les yeux noirs, Place de Brouckere, Shine, Stardust, Swing Guitars, Three-Fingered Lightning.

Перескакиваем. Мassive Attack, 100th Window (Released 10 February 2003): Future Proof, What Your Soul Sings, Everywhen, Special. Future Proof, What Your Soul Si Cases, Butterfly Caught, A Prayer For England, Small Time Shot Away, Name Taken, Antistar.

У King Tubby (King Tubby Meets Rockers Uptown, с Augustus’ом Pablo, recorded 1972-1975) все актуально, потому что технологично: keep on dubbing – stop them jah – young generation dub – each one dub – 555 dub street – brace’s tower dub – king tubby meets rockers uptown – Brace’s Tower Dub No. 2 – corner crew dub – Skanking Dub – frozen dub – satta dub – black gunn– 1 ruthland close – 1-2-3 version – silent satta.

Вот у него близко к теме данного текста: названия – мелочи, транслируется примерно одно и то же. Главное – сам жанр, технология существеннее: даб-даб, а остальное – так, детали. Как фирмы специализированной одежды/обуви (походной или рабочей) – сначала функциональность, а внешний вид как следствие. Тоже не без изящества, но не оно основное. Wolfskin – скорее нет, а The North Face – да, на рюкзаках там столько ремней-лямок-петель, что… Тоже красиво, но логика другая. Конечно, в дипломной или исследовательской работе по теме «Названия треков и тренды их изменений» должны быть не только временны2е, а и жанровые типы. Сколько на свете уже есть названий треков? Свел бы кто-нибудь все названия – все-все, которые только были. Не вручную, понятно, написал бы программу, хотя бы в пределах латиницы. Дальше можно разбивать по типам, времени и частотности (та будет отчасти фиктивной – многое перепевается или же как Kerouac и Kerouac, но все равно интересно).

История о пыли

В лондонской Whitechapel Gallery состоялась (сентябрь 2017-го) выставка фотографий о пыли, A Handful of Dust. Исходная точка – Мэн Рэй (Man Ray), Élevage de poussière (Dust Breeding, 1920). Рэй сфотографировал работу Марселя Дюшана (Marcel Duchamp) The Large Glass, датируемую теперь 1915–1923, в 1920-м она закончена не была. Дюшан ее отложил, и та пылилась в его нью-йоркской студии. Рэй увидел и сфотографировал – именно в пыли. Рэй с Дюшаном опубликовали фотографию в журнале ранних (еще в аполлинеровском смысле термина) сюрреалистов Littérature (в 1922-м), пояснив: «Вид с самолета». Куратор лондонской выставки David Campany сообщил, что в 1922-м была опубликована и поэма T.S. Eliot’а The Waste Land («Бесплодная земля»), которая – по его словам – «отражала наступление новой эры после окончания Первой мировой». Название выставки у Эллиота и взято: I will show you fear in a handful of dust («Я покажу тебе ужас в пригоршне праха», перевод Андрея Сергеева), хотя к Рэю с Дюшаном отношения иметь не могло. Ну а у них там справа какие-то тонкие выпуклые линии, трубочки: прямые, сетки, окружности, овалы; поверх них сгустки свалявшейся пыли, к левому краю их больше, ч/б.

На выставке представлена пыль в разных видах. В природно-естественном (Walker-Evans, Erosion Mississippi, 1936: складчатая местность, горки, овраги, песок; ч/б); в историческом (фотография Lancia Муссолини, простоявшей в гараже 10 лет после его казни, автор неизвестен   – выпукло-покатая машина покрыта пылью не полностью, в основном горизонтальные поверхности, на левом крыле пальцем по пыли вроде написан номер машины; ч/б). Историческая пыль в варианте песка (неизвестный фотограф, Aerial view of British Royal AirForce aircraft taking off in the deserts of Palestine – прямоугольные в плане белые строения по нижнему краю, в центре – квадрат из почти крестиков, это самолеты; некоторое количество темных крестиков еще и по всему песку снимка, над некоторыми из них видны белые крестики – эти самолеты летят, а черные – их тени; ч/б). Документально-репортажный вариант (9/11 и маленькое кладбище возле церкви St. Paul’s Chapel of Trinity Church рядом с башнями-близнецами. Jeff Mermelstein – средний план: несколько надгробий, деревья, скульптура сидящего человека, который то ли читает книгу, то ли держит в руках какой-то прямоугольник и глядит на него; все занесено, кажется, обрывками бумаги; фотография цветная, но пыли очень много, так что практически ч/б и немного слабо-цветных пятен: желтое, зеленое, красное – машина Ambulance вдали). Фотография ликвидации офисов «Кодака», тогда уже почти не нужна была пленка – взорвали, пыль (Robert Burley, Demolition of Buildings 64 and 69, Kodak Park, Rochester, New York, 2007 – на переднем плане люди, смотрят на клубы пыли вдоль по горизонту поодаль; цветная, репортажная, «Кодаку» как таковому соответствует).

Акционизм. В начале 1970-х John Divola залезал в пустые дома (Калифорния) и дополнял заброшенность аэрозолями, веревками-шпагатами и картонками. Пыль там уже была, он фотографировал. Robert’а Fillou в конце 70-х отсняли на полароид, когда он анархически вытирал пыль с шедевров Лувра. Его не застукали, и он потом выставил снимки вместе с этими тряпками, пыль на которых, по его словам, содержала частицы ауры шедевров. Eva Stenram засунула под кровать фотографии Марса (от NASA), дождалась, пока на них соберутся комки пыли и зафиксировала это. Типа космос и «под кроватью» соединились: картинки, пыль, цветные.

Главными были две фотографии. Рэя-Дюшана и фактически парная Sophie Ristelhueber. Она сфотографировала с самолета кувейтскую пустыню, по которой ездили американские танки, воевавшие с Хусейном в 1991-м. Тут главное (сообщал пресс-релиз) – reversal of scale, реверсирование масштаба. Рэй и Дюшан гнали, что сделали фотографию с самолета, а вот и она – фотография с самолета, и это практически тот же вид. Понимала ли сама Ristelhueber? The Gardian она рассказала, что военные следы в песке ее весьма интересовали, она и полетела затем, чтобы их зафиксировать. Но связь с работой Рэя (которую она знала) осознала лишь дома, увидев контактный отпечаток.

Остальные работы в скобках этих двух. А заодно же тут и магия от Гермеса Трисмегиста (Hermes Trismegistus, он же Ἑρμῆς ὁ Τρισμέγιστος, он же Mercurius ter Maximus): «Что наверху – то и внизу, что внизу – то и наверху» (Quod est inferius est sicut id quod est superius, а предполагаемый греческий первоисточник не найден, если существовал). Почему бы тогда не видеть проявления сверхсуществующего в любых историях? 99%, что Рэй и Дюшан («вид с самолета») это имели в виду. Выставка в Лондоне имела успех. Профильные издания откликнулись: Eye magazin, «The joy and sadness of dust»; British Journal of Photography. «A Handful of Dust at Whitechapel Gallery». Но и непрофильные: Financial Times, «A handful of dust: David Campany on his Whitechapel exhibition». The Guardian, «Slain dictators and cities under attack: the photographers telling stories through dust». Почему заинтересовались непрофильные? Куратор Кэмпани раскручивал лирику: пыль как материал и метафора, время, смертность, крушение диктаторов; меланхолия, прах горстями. В его пояснениях пыль as is отсутствовала, она всегда непременно что-то символизирует. Что влекло за собой множество ассоциаций и цитирование Эллиота в рамках общей склонности к литературщине – да, на выставке была и витрина с книжками по теме (не только Эллиот, и Ивлин Во, у него тоже A handful of dust, «Пригоршня праха», ну и другие). В СССР были сборники «Стихи о любви-рабочем-классе-родных-закатах» и прочая паралитература, почему бы и не сборник стихов о пыли? Что-то такое у Кэмпани и получилось. Некоторый тип сознания склонен рассматривать все в тотальном комплекте, вот это о чем.

Причем куратор же работал с готовыми изделиями. Он не организовал художников, чтобы те сделали креатив под его концепт. Работы существовали, у куратора просто возникла тема. Это музейный, вывернутый кураторский подход – не концепт, а тема, принцип выбора работ рационален. Поводом является не искусство как таковое (как могло бы быть в музейном случае: «столько-то лет кругу такого-то»), но внешняя фишка. Допустим, но и там по-разному. «Бетон» 2016-го в Kunsthalle Wien совсем вроде как «Пыль», но в Кунстхалле предъявили пространства, в которых тема фурычит. А здесь пространство одно – разговоров. Не крутить тему так и сяк, но поговорить об этом, намазывая себя на все представленное.

Может, тут цивилизационный перескок: искусство будет составляться из уже существующего и оказавшегося в пределах кругозора? Автор нового типа складывает то, что где-то нашарил, дополнит своими словами – и получится артефакт. Как частные плей-листы на «Ютубе» – у каждого есть автор, он указан. Всякий человек что угодно себе как-то представляет, почему бы ему не оформить это как целое? Он же свяжет по-своему. И если столько публикаций о «Пыли» в непрофильных СМИ, значит, там ощутили что-то социокультурное, пригодное и для их аудитории. В «Гардиан»: The exhibition is… not so much a history of dust in photography as a series of tangential nods to his image, encouraging viewers to make connections («Выставка побуждает зрителя производить соединения-сопоставления»). Словом, найди свои ассоциации. Свяжи через эмоцию. Сделай сам.

Получился пакет «100 важных фотографий про Пыль» для эстетического удовлетворения широкого круга Ценителей Прекрасного и заодно символического присвоения ими (через удовольствие) данных артефактов. Вот и пыль уже тоже отчасти присвоена. Наверху не совсем то, что внизу, даже если и похоже. Но если кто угодно займется своими ассоциациями по любому поводу, то у него каждый раз что-нибудь получится и он составит себе оболочку жизни. Оболочки, сделанные на таком основании, будут похожи и начнут срастаться. Частные плей-листы сходятся и пересекаются, то есть продолжают друг друга по любому поводу; все теперь состоит друг из друга, это уже войлок, и он греет. Ноосфера, конечно.

В самом деле есть множество тематических плей-листов, которые энтузиасты строят на «Ютубе». Они такую функцию – объединительную всего и вся – реализуют, как-то инстинктивно. Например, The Deadly Elegant Dark Cabaret/Folk Song Collection от Wiremux. Playlist: The Hearse Song – Brillig. Rivolta Silenziosa – Humanwine. No More Room – The Scarring Party. Turpentine – This Way to the Egress. Dr. Flynn – Caravan of Thieves. If I Told You Once – Circus Contraption. The Silent – Tragic Tantrum Cabaret. Evil Night Together – Jill Tracy. One More Smoke – Reverend Glasseye. Mr. Green – This Way to the Egress. Rattlesnake – Caravan of Thieves. Two of Us – Curtis Eller’s American Circus. Anywhere – The Scarring Party. Wake Up – Humanwine. Angels in Cages – Caravan of Thieves. The Straight Razor – Cabaret Voltaire. Saint – This Way to the Egress. Hot Potato – Circus Contraption. Death Blues – The Dead Brothers. Graveyard – Devil Makes Three. Sometimes Sunshine – Revue Noir. Revelator – The Scarring Party. Live Through Your Strings – This Way to the Egress. Sugar in My Coffin – Curtis Eller’s American Circus. Плей-лист опубликован 21 декабря 2014 года с припиской Important: This is NOT meant to be a complete dark cabaret band/song list. If you feel I left someone out, check out my previous dark cabaret song collections, both here and on my other channel (Wiremux), you might find your favourite performers there. :) This is just a personal collection of songs that I think go well together. A few classics, some rare songs and gems that I couldn’t find here on youtube. Plus it is a tribute to some of my latest favourite bands. Some songs are closer to dark folk rather than cabaret, and there is a bit of rock too, but they kinda belong to the same atmosphere.

Но там сложнее. Эта Aradne Wiremux, имеющая склонность к кабаре-цирк-дарк-и т. п. стилистике, вряд ли любитель. Схожих подборок у нее много. Dark Cabaret/Vaudeville/Freakshow/Dark Folk Collection. Dark Cabaret Collection – The Jolly Hell Ride. More Femme Dark Cabaret. The Eerie Waltz & Tango Playlist – Dark Cabaret Style. My Mad Love Song Collection. Alternative Cabaret Rock / Punk Cabaret Etc. The Spooky Evil Dark Horror Circus Freakshow Song Collection. The Eerie Wicked Love and Stuff Like That. The Roaring Flapper Playlist. Ах, считаем, что точки между названиями – мелкие капли вишневого/брусничного варенья. Есть даже Cartoon Swing/Jazz Songs Playlist. Подборки не прямолинейные, так Halloween Songs начинаются с I Put a Spell On You (1956, by Jay Hawkins), но не в классическом варианте. Там не ее автор, нежный Screamin Jay Hawkins, не Nina Simone, не Creedence Clearwater Revival, не Annie Lennox, не Bryan Ferry, не Jeff Beck, не Joe Cocker, а не очень-то известные Blackberry Wood (Vancouver, British Columbia, Canada, организовались в 2006-м).

В нынешней ноосфере есть выгоды. В ней все неподалеку, теперь такой Medium, что оперируешь чем угодно, не зная об удаленности. Окружающие – действующие лица твоих историй, что создает компанию; несомненно, это кабаре. Но не как беспросветное веселье, в кабаре стеб есть печаль; кусок угля, ладно, черная перчатка в белой, меловой воде. Или в молоке, потому что это безобразие, когда все упаковывается, употребляется, переупаковывается и употребляется снова. Поэтому и «Dark кабаре», у меня здесь тоже оно.

Так уходишь в нарастающие частности, включаясь через них в некое Всеобщее (да, это мутная фраза). Начинаешь сочинять в холодном отношении к действительности, но зацепишься за что-то – и тебя начнет сносить, превращать в эмоциональный автомат. Слово за слово, копипаст, еще копипаст: разумеется, по делу, это должно быть здесь, но постепенно заходишь в тему и уже подлежишь ее гравитации. Как если бы катящийся шар всосал Китона внутрь при – даже легком – соприкосновении. Тут, допустим, звук причмокивания.

Шары, это серьезно. Например, книга о нью-йоркских небоскребах (Колхас, Delirious New York, там и о них) не просто история небоскребостроительства, но описывает некий, уже почти древний организм, обладающий отчетливой субъектностью. Выглядит так, будто сначала возник именно этот организм, он-то и произвел строения на Манхэттене. Но не осознавали же исходные застройщики и архитекторы эту тему во всей ее мыслимой совокупности. Это уже после возникли «Небоскребы как таковые», шар. Или шар «Поэзия Серебряного века». Существует сама по себе, неважно, какие имена внутри, а что это было тогда? Что-то такое, что теперь называется так. Уже все равно, что именно там внутри. Или «Эпоха Минь», кто тут – вне Китая – знает имена и даты, но шар «Эпоха Минь» в наличии для многих. Но это если со стороны, а когда внутри шара? А там так, сяк, такие разветвления и что угодно, но все видно только внутри шара с этим названием, оно и создало границу. Вот жанр кабаре. А внутри шара отдельная жизнь, как в метро вошел. Или в бассейн, еще только в здание – уже пахнет сыростью и бассейном. Этакий шар, и совершенно не имеет значения, кто как умеет плавать или с какой целью зашел вообще.

Кафе «Джинн» – тоже. Неведомые шнуры чьих-то намерений, обстоятельств, чувств и физических действий сначала образовали эту позицию жизни, зацепившись друг за друга, а теперь и оплетают всякого пришедшего туда. Как когда-то при увеличении черно-белой фотографии в газете становился виден растр – теперь тут можно почти увидеть, как разноцветные гибкие жгуты организуют тебя здесь, в данный момент. Так, сущая ерунда, они слабые, мало ли что намалевано на стенах, а и не намалевано, просто что-то торчит, предполагая какие-то ответные реакции или и не предполагая. Но сейчас есть только они. Много, наверное, историй раскручивалось перед этой картинкой, ну или люди приходили со своими историями; чихали, разливали под столом или не скрываясь, гоготали, отправлялись отсюда в приключения (сейчас, например, можно записать, о чем говорят за соседним столом, – уже появились бы и персонажи, и даже диалог – а зачем?). Или – глядя в окно – собачка идет по улице и с какой-то, не так чтобы именно целью, но в какой-то гармонии с ней – рядом стена такого-то цвета. Да и гармония необязательна, а просто собака, улица, стена. Собачка идет почему-то, стена такого цвета по другой причине, но они склеились и теперь тут совместно. Плюс еще эти мысли о них, так все и собирается на непересекающихся основаниях. Сошлись здесь, как если бы девица с картины именно их приглашала внутрь своей отчасти вытянутой рукой, заранее радуясь тому, что вот-вот сюда придут улица, стена, собачка, мысли обо всем этом – и что-нибудь да затеется.

Рынок

Значит, тут работает какая-нибудь машинка. И ее можно к чему-нибудь применить. Если здесь все происходит при ее посредстве, то с ее помощью можно произвести и что-то еще, не так ли? Это будет интереснее, чем очередной кусок войлока или даже удовольствие от Произведения Искусства. Что-либо, что не получится трактовать однозначно. Сначала взять/выделить из себя произвольные жгуты, скрутить их каким-нибудь образом, а они станут чем-то новым, непонятным. Также бывают и готовые штуки, которые не имеют однозначной трактовки, как женщина с голым пупком на стене. Что-то собравшееся, но полностью непонятое. Или же что-то недоделано, и вышла конструкция, которая не означает ничего практического. Но такую можно доделать у себя в уме (что я и производил в кафе), а делать надо новую, собирая из того-сего, оставляя в ней щель, которая не даст осознать получившийся объект прагматически или же просто в цельности.

Проблема в чем? Связать эти жгуты, получится цельность, и что? Она, составленная, сама собой не оживет. Значит, должна быть щель, которая ее оживит. В ней обнаружится что-то, что оживит.

Упомянутый в подзаголовке рынок: время шло к закрытию. Июль, температура за 30, торговцы почти разошлись, а оставшиеся продавали скрученные шкуры с тонким слоем чего-то жирного поверх внутренней стороны шкур по цене примерно $1 за квадратный метр. В соседнем ряду на белом кафеле прилавка лежали небольшие и оплывшие мутно-желтого цвета мозги. Небольшие, вероятно телячьи, одна единица продукта. Ситуация была понятна, означала ровно то, чем была: телячьи мозги на продажу. Но обращение на них внимания размыкало ситуацию. Жгут, имеющий вид обмякающих мозгов, а также жгут нежного жирового слоя на шкурах среди белого кафеля прилавков внутри большого и пустого павильона предполагали некую дополнительность. Хотели быть чем-то дополнены – иначе зачем обращать внимание на них? Так-то они безо всякого символизма лежали. Дело к закрытию, еще и ремонт в части павильона, во всем присутствовала определенная разомкнутость времени и места, но мозги как-то и сами по себе – вне символических коннотаций – не допускали своего перевода в проходной факт, пусть даже эмоциональный. А как не эмоциональный, когда какие-то полупрозрачные жгуты откуда-то лезут, имея склонность распространиться как по тебе, так и заползти в дырки; оплести изнутри и снаружи тебя и твой ход мыслей. И это происходит наяву, пусть даже пока только намеком. А если есть такое ощущение, то, следовательно, есть и то, что его вызвало. Отдельные, небольшие мозги на кафеле прилавка, белом; чуть-чуть, наверное, теплые; сырые и гибкие на холодном; мягкие мозги на глянцевом кафеле; голые мозги на кафельном прилавке.

Как эту реальность засунуть в историю, что должно ее дополнить? Как такая щель – отсутствие внятной связи ощущения и разложенного на прилавке, да и этой части города, а также жизни как таковой – может быть сделана и представлена, чтобы не свести дело к гладкой завершенности (через, например, эмоциональное – сходящее на нет после выдоха в конце последнего слова высказывание)?

Неопределенные случаи, их описание: такое, такое, такое. Время суток, погода, цвет – допустим, пожарного крана на стене рынка (в разных странах и разных местах они могут быть разными), отчетливая смутность, не попадающая в сетку хорошо-плохо, кисло-солено, грустно-радостно. Но что-то определенное, его ощущаешь конкретно, раз уж уткнулся в стечение, сплетение, узел данных обстоятельств. Узлу недостает еще какого-то шнура, и он, надо полагать, должен вылезти из этой щели, жду.

Теоретически возможна ситуация, когда требуемая сущность уже тут, но не видна, невидима, поскольку никогда еще не была названа. Разумеется, можно сравнить это что-то – скользкое, слабое и расплывающееся в пальцах, чтобы сквозь них протечь (так оно ощущается – слабым сгустком-полужидкостью), с медузой. Но при чем тут медуза? Она конкретна, а тут сгусток в сторону багрового, малинового цвета, слабой устойчивости, почти влага, уже протек бы между пальцами, когда бы не сжал ладонь? В этом зазоре и картинок быть не может. Можно определить его кодом, каким-нибудь #jhsd675Re, но тогда получится затычка щели, потому что тут – теперь это стало понятнее – не какой-то невидимый элемент, который можно назвать #jhsd675Re, но именно что его отсутствие. Впрочем, и это неплохо, потому что затычка – если покрасить ее оранжевым, например, – была бы видна и сообщала о том, что тут щель и недостача. Нет, наоборот, недостача – и потому щель.

Чего не хватало паре небольших, двумя полушариями желто-белых мозгов и шкурам с налетом сала? Не чего-то третьего, тут же не история, которой хочется катарсиса; они просто лежат – и все. Простой рыночный расклад. Недостача вне их, там предполагается какой-то элемент размером с точку. Где-то требовалось что-то еще, раз уж все это хотело стянуться хотя бы в предположение, что здесь присутствует нечто, в чем есть щель. Да, это мутно и невнятно, скучный джаз, но вот так. Не может же щель быть в нигде, в несуществующем объекте! Она может стать щелью лишь внутри чего-то, кого-то. Не может она существовать сама по себе.

Словно пошел на встречу с неведомым демиургом, который все тут делает, – заказать сделать из этого что-нибудь еще, дополнить щелочкой. Идешь сквозь эти жгуты и сплетения, чтобы добраться до некой точки, и, если все – оп! – встает на место, значит, уткнулся в демиурга – и он это выполнил. Не ты сам, потому что ты пошел искать точку. По дороге видел разбитые улицы и старый микроавтобус, покрашенный белой масляной краской, а также темно-зеленую действующую колонку с водой на повороте (с внутренней стороны поворота, как раз человек набирал воду в полуторалитровый пластик), МАЗ выпуска 50–60-х. Вместо кузова или на месте кузова у него был дом-шкаф-короб, сваренный из железных листов (швы неаккуратные), дверь закрыта на висячий замок. МАЗ дымил и дребезжал, ехал. Не имел отношения к теме. Гаражи, неупорядоченные деревья. Жара и духота без солнца, собиралась очередная вечерняя гроза.

Что-то, еще не оформившееся как гнездо для новой действительности, но его весьма предполагающее. Совокупность чего-то. Теоретически можно перечислять все, что видим на данном перекрестке, что подчеркнуло бы неполноту перечисления, доказав от противного, что где-то тут эта щель существует. Но тогда, пожалуй, это уже декоративные искусства, исчерпывающие себя собой. Здесь есть что-то еще вроде частей животных, их костей, шаров сочленений, мослов, гладко-желтых (эти детали были и на рынке). Из них все делается просто, достаточно выставить тему щели, которая должна быть, и они могут, например, собраться обратно. Значит, щелочки можно внедрять где угодно. Дырка есть предмет, который не ее затычка, а сама она, просто не может быть названа. Возможно, существует владелец щелочек, который выдает их даже по нечетко сформулированному запросу. В таком варианте щель окажется коленным сочленением, мослом, челюстью или шкурой, но это тривиально. Тело вообще мешает. Оно, его социальные реакции – это медленно, как кино. Тушка, мясо, жидкости, кости затормаживают, мешают. Тут все должно быть быстрее.

Элементы недостроенности чего-либо являются его частями, конечно. Умолчания разговорчивы, смена контекста тоже его часть, даже персонализируемая: можно ввести персонажа, который пришел и навязал свою тему. А если его не видно, так и что? Он необязательно антропоморфен, настало лето. Работает это просто: есть такие и такие предметы, отношения и обстоятельства, которые что-то значат, но что именно? Представляем щель этого недостатка (здесь было-есть-должно иметься что-то еще) в виде дополнительной детали из каких угодно костей-сухожилий. На них, как на приманку, приходит некий смысл – и все достраивается. Во всяком случае можно удовлетвориться расписыванием той штуки, которая как бы пришла. Из нее можно сделать персонажа, ну и так далее. Производить понятные бытовые конструкции. Шкуры, улица, машины не имели общего, но сшивались тут в единое безо всякого на то моего желания. Условным демиургом сшивались, нелепым, простодушным каким-то сатаной. Аццким сотоной, который соединяет тупо все подряд, замазывает щели и сует результат в пространство общего пользования.

А начинается с того, что обращаешь внимание – было же что-то его причиной? Далее следует намерение свести вместе шкуры, жидкое сало, битые машины – невесть почему. Так действует аццкий сотона, который не дает вещам и чему угодно быть порознь и самостоятельно. Пахнет, разумеется, плотью, заветривающейся на прилавке. В каком слое это происходит? Что там возбуждает желание докапываться до щелей и их замазывать? Чье желание это сделать управляет этим? Например, составляющие девушки со стены в «Джинне» примерно из одного пространства, иначе они не сошлись бы, оформитель же – не духовидец или концептуалист. Деталей, намекающих на иное прочтение, там не было. Даже, наверное, в адрес заказчика (сделать ее тощей назло ему). Но здесь (рынок и вокруг) почему-то предполагаются щель и недостача. Составляющие наглядны, лежат себе – и все. И щель требуется именно для того, чтобы они и лежали себе отдельно. Если кажется, что некий элемент должен все связать и выделить смысл, то следует лезть в свой шкаф и искать эту деталь там. Может, на уме был Джезуальдо, или ситуацию замкнут «Изолированные объекты» Кандинского (1934, акварель, бумага, 20.1 × 15» (51.0 × 38.0 cm), находится в Philadelphia Museum of Art). А здесь лежат себе эта шкура и мозг, вот и все. Отдельное – отдельно, и сотона таким образом побежден. Не смог тут победить пока еще.

Задача, повторюсь, выделить/взять из себя произвольные жгуты чего-то существующего и скрутить их так, чтобы они стали чем-то новым. Сейчас выяснили, что из готовых кусков не получается, ок. Тогда другой вариант: берем неопределенные штуки, их связи и прочее, а они неявным, неочевидным способом сойдутся во что-то внятное и даже очевидное. Все элементы дрожат и расплываются, а результат конкретен – как дыр бул щир или курдячить бокра. Но жестче, чем курдячить, потому что результат не станет прямым следствием манипуляций. Вот данная история, которую нельзя изложить прямо, потому что ее элементы приблизительны. К чему она – тоже непонятно, однако ж все как-то двигается. Вероятно, результат уже есть, а я лишь пытаюсь его осознать? Или еще нет, но неопределенности сползлись в куколку, и недоделанная куколка уже имеет желания, взгляды на жизнь, выстраивает свои отношения с субстанциями, из которых составлена? Выказывая даже недоумение: а почему в ней совершенно не задействован летний вечер у пруда, где квакают лягушки? Хорошее же дело. Что ж, теперь летний вечер и лягушки тоже упомянуты, употреблены.

Конечно, субъект тем более существует, чем менее существенными окажутся объекты, составляющие его обстоятельства и т. п. Но из каких именно слабо существующих объектов субъект собирать? Да, детали валятся сами, но когда они нечеткие, то будто произвольные. В самом деле почему лягушек и пруда не было раньше? Впрочем, это механизм: начинаешь думать о таких штуках – начинается такое засасывание. Без мыслей о них можно было бы обойтись, но когда зачем-то хочешь сделать все понятнее, то попадаешь в ловушки, делаясь частью не только того, кто попадает в них, но и ловушек.

Как Buster Keaton с его великими шарами. Они просто накатывающая сила; что-то такое, стирающее все. Но, поди, если к ней подключиться, чтобы она тебя не сразу грохнула, то станет неплохо. Этот механизм и стирает все, не оставляя точек, к которым мог бы привязаться, их смысл. Машинка работает фоном, неровным гулом: запись речи дает такой эффект; конечно, она стирает смысл проговариваемого. Машина прет вперед, перемалывая все, производя свой звукоэмоциональный смысл, который раскатает попавшиеся по дороге частные смыслы; так кровяные шарики бьются о нас изнутри. Как Soundwall, стена звуков: массив эмоций и прочей психо– и просто физиологии навалом, но какой-то звук непременно в тебе отрезонирует и заменит собой смысл, который был в твоей точке этого резонанса. Машина прет, между делом демонстрируя мощность своего существования. Татаро-монгольская конница в полном составе скачет в Вену (ну отвлеклась по дороге). Спенсер Туник (Spencer Tunick), миграции леммингов, рыбьи косяки. Ноосфера, это она: не висит пленкой, а раскатывает шарами, делая пленку из тебя. Она же фактически и есть вышеупомянутый аццкий сотона, человеколюбивый, потому что уничтожение частного обеспечивает обществу сходимость и радости цельности.

В этом случае вероятно разглядеть, как именно в себя вписывает то, во что тебе надо или не надо вписаться, но это скучно. А если произвести что-нибудь этакое на нечетких основаниях, тогда оно может и не влипнуть в пленку. И речь не о том, кто ты тут, с этим проблемы нет (есть и есть, ну и все), а в том, как ходить из здешнего, очень конкретного пространства в другое, не такое конкретное. Собственно, в основном там и живешь, но вот бы сделать туда удобную дырку-дверку, чтобы внедрить сюда приятное мне пространство, в котором ничего не укатывает-раскатывает, не выпадает в идиомы и т. п.

Это не личная задача, ведь если эту пленку видишь, то уже смотришь откуда-то вне ее. Задача техническая: что нужно сделать, чтобы было понятно, где и как туда переходить. Понятно, свои варианты есть у всякого, кто в теме, но чтобы технически и отчужденно, словами сделать? И не так, чтобы подошел, постучал – и открылось, а чтоб и не заметил, что там какая-то преграда. Чтобы не было вопроса: еще тут или уже там.? Это не об общем мироздании и личных космогониях, откуда ж я знаю, какое оно и какие они у кого. Техническая задача – машинка vs машинка. Вот я сейчас иду по улице Jūrmalas gatve, но она не имеет никакого отношения к курорту Юрмала, потому что «юрмала» – это морское побережье, а я в Лиепае (не в Х, это думать обо всем я начинал в Х). Здесь действительно море, не как в той, что с большой буквы, та на заливе. Это так, неважно.

Если текст возвращается к постановке задачи и техническим вопросам, то это сообщает о наличии ловушки, из которой и рассчитываешь выбраться через возвращение. Примерно в этой точке могла возникнуть стена, она и возникла. То есть все идет правильно. Да, кругом ловушки, и все вязнет в ноосфере, а как могло быть иначе? Значит, вошел в прямой контакт с ней, в зону спокойного возбуждения. Вообще, названия магазинов, кафе, иных публичных мест могут быть какими угодно. Могли бы быть какими угодно. Моральный закон внутри нас, переменная облачность, her travels, почему мы празднуем, не тот случай. Что угодно, уведенное из своего контекста, будет славно отчетливым, весьма годясь для названия лавки. In case you missed it, физика против химии, when asked to, прямой контакт, внутри периметра, notions of the human form, in bitterste Not.

Здесь бы поставить такую песню, чтоб на какое-то время без слов. Например, Departure Bauhaus’а. По звуку она примерно Texas radio Моррисона, а что слова – они же не на русском. He was in his room, half awake, half asleep / The walls of the room seem to alter angles / Elongating and shrinking alternately / Then twisting around completely so that he was on the opposite side of the room / A trick of the light and too much caffeine, he thought / Then came a knock on the door / And this sound was the same dark-brown tone as the wood of which the door was made / At first, he thought he’d imagined it / Because it would not have been out of place with the other strange hallucinatory events of that night / But then it came again / Only heavier this time With a sense of real urgency / So pulling himself up / And stepping through pools of moonlight and shadow / He made his bleary way across the room towards the door / And slowly, apprehensively, raised the latch / The latch became a fingertip, touching his own… (и далее длинный текст). Или еще кусок кракозябр:

Само по себе это (где стена) место тупое (не эмоциональная оценка), как прожитый в Х месяц июль. И это хорошо, все пришло куда следовало, так и должно случиться: аркадная сказка. Оказался теперь внутри периметра чего-то, чему полагалось быть по дороге. Как шарниры сваренного животного, мослы, тупое. Это части механизма, можно их рассмотреть – не без уважения к этому устройству и спешить незачем. Или все же лучше не Departure, а She’s in Parties того же Bauhaus’а в варианте extended 12» (существенна именно дописка, от 3:39) с сингла 1983-го? Или Love And Rockets, Ball of Confusion (Live, Shinjuku, Tokyo, Japan, 18.07.1996). Впрочем, не все из этого на слуху. Пусть тогда будет просто пролившийся йод.

В связи с пылью упомянули Гермеса Трисмегиста, вот что за радость оттого, что наверху то же, что и внизу? Внизу же полно мудаков, наверху тоже? Впрочем, это было бы логично, а он мог иметь в виду вовсе не радость. Hermes Trismegistus, Mercurius ter Maximus, «Изумрудная скрижаль», «Что наверху – то и внизу, что внизу – то и наверху»; в английском варианте “As above, so below, as within, so without, as the universe, so the soul…”. Это, собственно, мило, но пошло развертывание в систему: «Всякая причина имеет следствие, всякое следствие имеет причину», а дальше еще хуже: 3. «Все в природе полярно». Благоглупости 2 и 3 развиваются в пункте 4: «Все содержит в себе одновременно два противоположных начала». Этакие бетонные блоки друг на друге, а из щелей между ними сочится что-то вязкое, сиреневое. 5. «Все есть ум» – так это он, а не В придумал ноосферу. Впрочем, 6: «Все в мире вибрирует, все излучает». При этом 7: «Все в природе подчиняется ритмическому воздействию». Здесь логично повторить треклист King Tubby Meets Rockers Uptown (плюс Augustus Pablo): keep on dubbing – stop them jah – young generation dub – each one dub – 555 dub street – brace’s tower dub – king tubby meets rockers uptown – brace’s tower dub No. 2 – corner crew dub – skanking dub – frozen dub – satta dub – black gunn – 1 ruthland close – 1-2-3 version – silent satta.

Он как барельеф, Гермес, то есть пакет для употребления наяву, plaster-duck и подмигивает на тему приобщенности к Тайнам. Из частного письма по этому поводу (Эд. Надточий, ответ на мой вопрос): «Грекам он неизвестен, придуман Цицероном, но отождествляет египетское и греческое знание. А затем при помощи этого концепта римляне себя размежевали и с греками, насколько я понимаю. Но я плохо знаю эту занятную римскую историю. Интересно, что Цицерон его с тотом отождествлял». Ноосфера, это она.

Вообще, как люди тексты не очень-то интересны. Замкнуты на себе, на том, что интересует только их, ведут себя так, будто, кроме них, здесь никого нет; конечно, я и об этом (происходящем) тексте. Гермес тут пример, как все превращается в хню. Придумал, как можно без хни, неопределенно указал на некую щелочку и тут же – сразу же, как указал, – сделался ею сам. Стал публичным невидимым демиургом, указывающим пальцем на щелочку. Сделался ее олицетворением, затычкой, но такой – как пломба под цвет зуба, будто и нет ее. Вокруг идиомы, горшочек варит сам, перерабатывает все в хню, хня пополняет ноосферу. После Большого взрыва что-то пошло не так. А та нормальная штука, которая на нашей стороне, здесь ведет себя так, что о ее существовании если кто и узнал, то сразу и забыл, переведя внимание на что-нибудь теплое. За нас только реально невидимые демиурги, чистые щелочки, frozen dub и сбои изложения.

Но (это тоже техническая часть) что стало с традицией? Куда подевались профильные магические, безо всяких магических реализмов, тексты? Как раньше Беме, Блейк и др. Традиция долгая, небезосновательная как могла прекратиться? Впрочем, если бы она прекратилась, я бы о ней и не думал. Тогда где же мистические трипы словами? Да полно их, только теперь они выглядят иначе. И необязательно как у Хаксли в The Doors of Perception. Впрочем, там есть (здесь вставить какой-нибудь одобрительный эпитет) абзац (пер. Сережи Хренова):

«Достаточно странно, но инструментальная музыка оставила меня безучастным. Фортепианный концерт Моцарта до минор был снят после первой части, и его место заняли мадригалы Джезуальдо.

– Эти голоса, – оценивающе заметил я, – эти голоса… они – своего рода мост, связывающий меня с миром людей. И этот мост оставался, даже когда пелись самые хроматически неожиданные из композиций безумного князя. Музыка следовала по намеченному пути сквозь шероховатые фразы мадригала, и одна и та же клавиша не нажималась в двух тактах подряд. У Джезуальдо, этого фантастического персонажа какой-то мелодрамы Вебстера, психологический распад преувеличивался, доводился до крайнего предела – тенденция, свойственная модальной музыке в противоположность полностью тональной. В результате произведения звучали так, словно были написаны поздним Шенбергом.

– И однако, – произнес я, чувствуя, как мне трудно говорить после прослушивания этих странных производных контрреформаторского психоза, работающего с музыкальной формой позднего Средневековья. – И, однако, не играет роли, что сам он весь раздроблен. Целое находится в беспорядке. Но каждый индивидуальный фрагмент упорядочен и представляет некий Высший Порядок. Высший Порядок преобладает даже в распаде. Целокупность присутствует даже в раздробленных кусках. Вероятно, присутствует более явно, чем в каком-нибудь совершенно гармоничном произведении. По крайней мере, тебе не внушается чувство ложной безопасности каким-то чисто человеческим, чисто вымышленным порядком. Нужно полагаться на непосредственное восприятие предельного порядка. Так что, в некотором смысле, у распада могут быть свои преимущества. Но конечно же, он опасен, ужасно опасен. Положим, ты не смог бы вернуться из этого хаоса…»

Чуть сентиментально, как всегда под веществами; на чистяке-то четче. Зато и персонаж появился, и даже почти диалог – нельзя же о ноосфере без персонажа и диалога. А магические/мистические тексты не исчезали. Например, «Волшебный мелок» Синкен Хопп (Zinken Hopp, Trollkrittet, 1949). Она сама о новых временах: «Быть может, тебя удивляет, что колдунья живет на улице Твербаккен, а не на Лысой горе, где, как известно, веселятся ведьмы. Однако ничего удивительного в этом нет. Все уважающие себя колдуньи живут теперь на самых обыкновенных улицах». Мелок: «Волшебный мелок на вид был точно такой же, как и любой другой мелок, как и школьные мелки, которые крошатся, едва нажмешь на них рукой. И все же мелок был какой-то особенный – он был заострен не с этого конца, а с другого. Только это не сразу бросалось в глаза».

Мелок по дороге выпал, мальчик Юн его подобрал, нарисовал на заборе палку-палку-огуречик, получился человечек, тот ожил, представился Софусом, и они принялись развлекаться, рисуя что придет в голову. Вписываясь в то, что у них получилось, улучшая рисованием обстоятельства жизни, выясняя возможности мелка и наращивая правильный мир. Там не как о Големе, потому что мелок текст и производит. Пространство не там, куда попали, а потом о нем рассказывают, оно уже по ходу текста, а попасть в него – как зайти в фотографию, что проще. Правда, там не только текст, есть и рисунки. Впрочем, раз уж мелок, то почему бы нет. Рисунки вводятся так: «А теперь разгляди фру Мунсен хорошенько, если хочешь узнать ее при встрече, – в этой книге ты больше ни слова о ней не услышишь: она сейчас просто-напросто выйдет из нее». Далее, ниже следовал рисунок следов, слева направо.

(след – след – след – след)

Cedofeita

Вероятно, не надо выяснять, из чего что слеплено (сделалось и сделалось, че уж), незачем фиксировать недопроявившиеся или безымянные сущности (их полно), нечего искать щель (отыщешь, а она тут же себя собой/тобой замажет). Все надо делать самому из чего угодно – понятного и непонятного. Вот сделать бы штуковину охрененной красоты, которой раньше не было. И не так, чтобы предъявить ее в некоем – пусть даже сделанном тобой же – пространстве, а такую штуку, которая по ходу ее производства сама сделает себе место и в него затащит. Только сначала бы неплохо знать, что такие места вообще могут существовать и ощущаться. Но есть пример.

В конце октября 2017-го мы с R. доехали до Порту. Города не знаем, ищу гостиницу, пока пьем кофе у вокзала. Выбираем километрах в четырех (искали по цене). По дороге туда что-то видим, но немного, потому что надо спешить, чтобы застать хозяина (он позвонил минут через 15, это оказалась не гостиница, а квартира), ему надо еще и в другое место (или мы в 40 минут уложимся, или часа через два – решили, что сразу лучше). Идешь, сверяешься с навигатором, по сторонам смотришь только затем, чтобы не удлинять маршрут. Владельца успели застать. А потом вышли в город и вскоре осознали, что влипли. Не в город (он-то очень хорош), но в рисунки на стенах. Что странно, учитывая опыт общения с темой (я ж пишу и колонки на тему «город и искусство, искусство в городе» и т. п.). Но тут они присутствуют как-то иначе, будто учитывают существование друг друга, совместно делая ровно это, вышеупомянутое пространство. Ненамеренно учитывают.

Португалия вообще ощущается территорией, находящейся как-то отдельно. Хотя бы карта Европы на Рижском автовокзале: Португалии там нет, отрезана рамкой. Так и в реальности: какие-то названия в памяти есть – и все. Но у городов есть карты, города схожи хотя бы по функциям, а вот картинки на стенах… Но что делать? Фотографии не поставить, а если описывать картинки, то все сдвинется в текст, а он отдельным, как они, не будет, это же описание. Словом, дело не в том, что они какие-то особенно симпатичные, и не в их качестве. Они складываются в систему – не твоим умом, а себя предъявляет система. Смысл, который их объединяет, не морализаторский – какая мораль, когда ты не понимаешь, о чем они? Система и не знаков, и даже не кодов, а проявлений чего-то. Какой-то смысл связывает их вместе: со стороны он непонятен, но его наличие ощутимо. Отчетливо присутствует связь, хотя по отдельности ничего не понять: что за повсеместные маракуйи (вроде они), почему картинки с машиной примерно 70-х (графика с надписью ÀS VOLTAS под ней) расклеены повсюду? Кто что этим сообщал? Система ощущается как звук, шуршание или как если бы рядом молча шла собака. Повезло с жильем, да. Это Cedofeita, как выяснится по локациям, которые выставились на фотографиях. Квартира выходила во двор, а в соседнем дворике проходил праздник, частный. Шумели, музыка часов до двух-трех ночи. Тепло тогда было, днем – за тридцать. Ну и мы, понятно, пили и т. д. и махали руками в ответ на их махания, когда выходили на балкон курить.

Ладно, в первый день вечером, в темноте, после пяти дней пешком над океаном, дня ходьбы по жаре к железной дороге, после Коимбры и поезда в Порту связность могла привидеться от усталости. Но и наутро то же самое. Какая-то безусловная система, существующая даже для постороннего, которому не известны ни поводы, ни контекст, ни ссылки, ни аллюзии, ни тип участников. Работы разных форматов, техник складывались вместе. Не могло же их свести именно то, что все они одинаково непонятны. Это наглядное подтверждение того, что на свете бывают штуки, существующие, хотя и не прочитывающиеся.

Когда вечером пришли в квартиру, я выяснил, что Cedofeita – район галерей и т. п.; непарадные улицы, даже и не особо улучшаемые, как в других галерейных районах (город не знал землетрясений, войн и перекраиваний государственных территорий, его не надо было отстраивать заново и ориентироваться потом на новенькое – все идет, как шло). Что до систематизации картинок, то техники такие, как всюду. Граффити, разные; Berri Blue – бумажные картины, часто лохматые, порвались; HAZUL – полумурали-полуграффити (базовая фишка – этакие вертикальные кристаллы). Есть что-то типа постдадаизма, на бумажках – аккуратная графика, coraçãooditador. Все названия и имена гуглятся, конечно. Ч/б портреты местных персонажей (Васко де Гама и др.), у которых зеленые накладные бороды, куски половика, что ли, мелко-лохматого. Может, это кивок в сторону экологии с зеленым цветом эколавок, но все равно не понять. Не понимаешь даже адресата. Фраза Fuck You & Your Æstetics к кому обращена? Почти каллиграфически, уместно искаженной каллиграфией – черным на белой стене. И вокруг нее никто ничего не закрасил, оставлено пустое пространство. Это представитель данного района обращается к тем, кто сюда забрел, или же наоборот? Или высказывание вообще? Существует само по себе, просто как существо. В Порту же всегда рисовали на стенах (этот их наружный кафель, азулежу), какой там специальный стрит-арт. А что предъявляет себя система, тоже понятно: ее сделает и круг рисующих людей, их заморочки. Система непонятна приезжему, но и для него существует. Непонятно, через что именно она сообщает ему о себе, но это происходит. Смысл понять нельзя, но ее воздействие заставляет вписывать в нее любые объекты: полуоборванное объявление с собачкой (cadela perdida), это специально или просто жизнь? Артефактом делается все, но и наоборот, на второй день улицы узнаешь уже по рисункам на углу.

Значит, такие истории существуют. Не так же, что в Cedofeit’е выгородили отдельный участок космоса, им-то понятно, о чем у них говорится на стенах. А со стороны   да, что-то существует, происходя на неизвестных основаниях. Намерения неясны, но все воздействует фактом своего наличия. Вот пространство, где такие объекты-субъекты возникают, плюс в нем что-то еще. Возникает шуршание неизвестного, но хорошего, и всегда найдется что-то, соединяющее непонятное с известным. Вообще, с какого-то момента безразлично, в каком виде существовать, – кто ж знает, в каком виде он живет, не только же тушка и социальная идентификация. Ну в каком-то виде, какая разница, вокруг-то интересно.

Таким образом, сделать ранее не существовавшую штуковину охрененной красоты, которая произведет свое пространство и в него затащит, возможно. Возвращаемся к исходной картине в кафе «Джинн», к шнурам чувств и обстоятельств, сделавшим результат на стене. Разноцветные (красные, белые, зеленые, синие, желтые, полупрозрачные, черные), одни гладкие, а другие шершавые, есть даже и в какой-то небиологической шерстке. Толще, тоньше, почти нити. Выходит, можно навыворот: брать шнуры, какие захотел, сплетать их в новый объект? Собственно, это привычно. Из разрозненных материалов при определенных условиях производится что-то требуемое. Например, мыло. Все начинают мыться мылом – и это уже пространство новой цивилизации. Или же взаимоотношения, которые то ли возникли, то ли такими сплетениями и делаются, а в результате получится отдельная жизнь. Или мировоззрение, да что угодно.

Но здесь неясно с целеполаганием: что-то возникает случайно, но что-то же делается с намерением? Мыло, наверное, случайно вышло, мировоззрение – обычно осознанно. Намерение работает на смутном ощущении желаемого и сводит, сцепляет, скручивает, соединяет, связывает, склеивает составляющие. Непременно что-то должно получиться. Держишь в уме возможность охрененной штуки, она и будет тут. Как станет выглядеть – заранее не сказать, но что еще может получиться, когда ничего другого и не хотел? Делаешь охрененный объект, он и получится. Может оказаться неожиданным, но разве что-то было известно о том, каким он будет?

Но и в этом нет новизны. Все на свете так и делается. Нельзя знать, что получится при неопределенности выбора и скрещивания этих жгутов. Да еще в отсутствии адресата как такового. Жгуты выбираются непонятно почему, связываются без сценария. Но тут никакого штукарства (применим новую технологию – и ок), так охрененную штуку не сделаешь. Надо делать что-то несуразное и не так, что вместе зонтик и швейная машинка. Обвешивать концепт исполнением, как елку, еще кривее, смысл штуки должен возникнуть после обнуления расходного материала.

Складываешь неведомое, складываешь, а потом – оп! – оно сгустилось и вылезает из смути наружу. И, типа, здравствуй, Винни Пух, это ж как ты здесь? Я и не думал, что в результате получишься ты. Классно, но имелось в виду что-то другое… Ну да, все-таки сработало, да и о самом себе стало понятнее… Но хотелось же чего-то, непонятно, что оно такое вообще.

О Винни Пухе косвенно

Есть сайт DeviantArt. Перевод слова deviant даст «инакомыслящий» и «ненормативный», но в русском языке у них устойчивые шлейфы, лучше просто «девиантный». Впрочем, шлейф и у «девиантного». На сайте арт-казусы с некоторым (обычно простодушным) сдвигом. Как правило, там веселье, а не попытки исподтишка продраться в неведомое. Осенью 2017-го там дали ссылку на проект «Анатомия покемонов». Разумно. Были когда-то (или еще есть) покемоны, а они же как-то устроены внутри, раз живут уже длительное время (или если прожили так долго).

Пояснение сообщало, что «PokéNatomy – неофициальный анатомический художественный проект, рассматривающий покемона через оптику современной биологии». Слово «неофициальный» относится, пожалуй, к анатомии. Но что такое официальная анатомия покемонов? Christopher Stoll (USA) сообщает о себе: «Я мобильный автор и иллюстратор, постоянно перемещаюсь по стране в старом школьном автобусе, который превратил в жилье и передвижную студию. Все мои работы сделаны на подержанном iPad’е. По образованию я биолог и люблю использовать свой бэкграунд, чтобы копаться в потаенных системах, порождающих придуманные миры. Я занимаюсь гипотетической деконструкцией внутреннего устройства вымышленных героев и существ». Тема биоарта теперь в тренде, так что у автора тут концептуальная удача. Потому что, судя по картинкам на его сайте, иллюстрировать ему приходится сущие ужасы, ну а как художник он, хм… Но с покемонами – нормально, там не в картинках дело. Если допустить, что Stoll был в курсе арт-тенденций, то его покемонов можно засчитать и как пародию на тренд. Но он, скорее, о биоарте не знает, решил применить свой бэкграунд и совпал со временем. Проект он выставил на kickstarter.com, платформе для раскручивания частных идей, чтобы собрать (вроде получилось) деньги на книгу PokéNatomy-An Unofficial Guide to the Science of Pokémon: «Распространяемая исключительно через kickstarter книга имеет формат 8” x 10”, в ней более 300 страниц и 150 покемонов – как в классическом облике, так и в анатомической детализации, с подробными описаниями их физиологии, свойств и поведенческих особенностей». Логично, ведь в США любят collectibles, покемоны в этом ряду. Ну а книга должна быть, есть же Voynich Manuscript, Rohonci-kódex или Codex Seraphinianus, и это ничего, что у него на понятном языке.

Заодно любопытно, как теперь определяют целевые аудитории (здесь же вокруг повсюду ноосфера), у него они такие:

– любители искусства;

– все, увлеченные анатомией или биологией. («Learning is fun! And what’s more fun than learning anatomy by studying Onyx metabolism or recognizing the effects of natural-selection on Scyther populations?»);

– фаны Покемонов («This book is a great addition to any Pokémaniac’s collection!»). Отмечено, что «Deepen, transform, and explore depths to the Pokémon world you never knew existed, through this completely unofficial guide». Теперь понятно слово «неофициальное», авторы покемонов изнанку своих зверушек не патентовали. Так что он демиург их внутренностей;

– художники и дизайнеры («…This book is an invaluable resource for creating your own worlds and original creatures that feel more like flesh and blood than fantasy»), уже предлагает учиться на его примере;

– учителя («Already, hundreds of teachers all around the world use images from PokéNatomy in their classroom Biology lessons....») – может, в самом деле уже используют. Hundreds, around the world.

О чем писать в принципе все равно. Любой текст (или что угодно) просто площадка, которую вытаптываешь, чтобы на нее поставить что угодно, рассматривать это и производить манипуляции. Подход работает всегда (а какие еще бывают?). Например, Iванiв написал о футболе (он сам в него во дворе играл, но все много чего делают, не обо всем пишут). У него получилась махабхарата какая-то, битва на поле Куру и т. п. Для эпоса же не длина текста главное, а битвы могут принимать разные формы и длятся уж сколько длятся. Так и в этом моем тексте происходит битва кого-то, пока неопределенного, с аццким сотоной, автором и исполнителем гомогенности. У Iванiва вполне махабхарата:

«Я давно не писал футбольных отчетов. Лет десять, наверное. И в последний раз обижались. Меня зовут Батихуй. Это что-то значит для меня и, наверное, для команды. Я постараюсь быть максимально субъективным. Предыдущие отчеты писал Мишган-Мамалыга – он всегда старался быть объективным, выдавая за объективность свое мнение. И всем нравилось. Я этого делать не буду.

…Одно отступление: я всегда для себя веду две игры – мой личный результат и командный результат. Подавившись своей бороденкой, я часто устаю от командного счета и показываю себе Црвен Жути Картон. Потому что, если это не цыганский волейбол, у игры должны быть начало и конец – например, до десяти, а не когда еще кто-то, кроме меня, устал».

Это один из вариантов Iванiва как такового (поэт, прозаик, Iванiв) – что заодно небесполезно для понимания его ходов. Iванiв здесь все тот же, но тут и понятен предмет речи. Так-то у него и поляна любого текста – предмет работы, не только развитие слов на ней. Герои этого небольшого-дворового футбола – мифологические герои однозначно. У них клички-прозвища, их состояние может меняться (кто-то только что вернулся с сенокоса, например), но свои роли они исполняют всегда (если уж появились):

«Позапрошлый матч стал первым столкновением с заводской дружиной, возглавляемой Ромуло Волком. Начался он с часовым опозданием и на другом поле, на которое команды вывел Пожарник. Лыжник вступил в противоречие с верхушкой своего начальства, сказавшись, что отправился на кладбище, не боясь плохих примет. Ему пришлось все равно уехать в Бердск после перерыва».

Кто у Iванiва главный, демиургический герой? А у Д. Дефо? Кто этот герой в «Робинзоне Крузо» – понятно, но в «Дневнике чумного года»? Сама чума. Антропоморфность главного героя необязательна, всегда обязательна игра. Литература – игра в оболочки, поэтому игра, которая и сама оболочка (тот же футбол), годится дважды. Герои эпоса – тоже оболочки, такие-то имена (в игре), как скафандры, в которые они засовываются для участия в ней. Тут смысла больше, чем в регламентных переживаниях лириков о том, что настала осень, одиноко, чай остыл, но я зато така-а-ая дура / зато останусь непонятым. Хотя, конечно, и это тоже игра. Только она с нулевой суммой, то есть с неизбывной антропоморфностью. А у Iванiва не так.

«Второй матч после дождливо-весеннего перерыва собрал почти оптимальный состав – не подоспел только Стас на роликах и состязающийся на ипподроме Конь. В этот раз в схватке сошлись молодые и красные. Сонный Бурябор хотел самоудалиться еще до начала и в результате заснул, обхватив штангу. Красные были в большинстве, и счет размочил, как выяснилось позже, Ега, ловко убравший заща на фланге и поразивший дальний угол своего дядечки. Ближе к первой четверти подоспел Мамылыга с лангеткой на руке – воспалился артроз, – который стал лишним с фотоаппаратом на поле».

Все исполнено внутри игры (не совпадающей с футболом как таковым), с логичным стремлением к единственно правильному (то есть авторскому) изложению каждого движения в каждом из футболов. Тут не о точности репортажа, игра в том, чтобы текст сошелся, раз уж начался, а для его начала сгодится что угодно. Предмет игры может задать даже публика, конец не обязан быть конкретным результатом, итог – когда схвачено то, вокруг чего была игра, неважно – закончилась она по времени или по достижении заранее условленного счета.

Такой квадрат, куда приходят с любым барахлом и что-то с ним делают, прилюдно исследуя его. Например, собственный рассудок. Предъявляя метод, который сейчас сделается быть всем, что только есть на свете. Голые мозги, кафельный прилавок. Рассуждения оживляют что угодно, покемонов тоже. Даже если исходная тема – заведомый фейк, рассуждения по ее поводу фейком уже не будут.

Подход «Что там внутри?» безусловно инстинктивен. Стоят дома, что у них внутри, чем дом не покемон? Как устроены трубы, провода, фундамент – тема эксплуатационная, но там и люди живут, заполняют внутренности своими жгутами (красный пахнет земляничным мылом, синий – отвертками, тонкий и скользкий черный – ацетоном). Можно нарисовать анатомию домашней утвари. Есть техническое описание пылесоса, но возможна и его альтернативная анатомия. Да и по жизни как-то внутри одного большого покемона.

Или, наоборот, вот мы, а вот все остальное, и оно вполне себе покемон, какой кому достался. Вроде должен быть один для всех, но кому какой достался на самом деле. Отношения между такими и сякими людьми – стандартов («любовь», «вражда», «дружба» и др.) недостаточно, они вообще (если всерьез) не могут называться никак, но всякое из них может быть представлено покемоном. Тот, безусловно, внутри как-то физиологически устроен. Фишка, которая выставится в соответствии, может быть сколь угодно условной, но ее анатомия с физиологией безусловно реальны, если только сохранят сырость. Что угодно можно представить в каком угодно виде, если внутри сделать как надо. Даже небольшое: неожиданную тяжесть стакана в руке, покривившуюся вывеску, а на любую мысль тоже найдется ее внешний вид. Как выглядит кантовское звездное небо над и т. д. в виде покемона? Или слова Тютчева о том, что изреченное дао не является истинным дао? Возможно, это стеклянный белый глаз с лиловым треугольным зрачком.

Закон исключенного третьего – тоже. И теорему косинусов (a^2 = b^2 + c^2 – 2bc · cos α). Можно придумать штуковину, которая представит теорему Гёделя о неполноте (например, вторую), должно выйти красиво, иначе почему именно она так популярна у гуманитариев? Впрочем, для них то, что вне их компетенции, всегда склад метафор, а это и есть покемонизация. Рисовальщик Stoll никакой, но что тут рисовать? Исходные картинки – канонические, внедрить в них внутренности – это не изобразительный подвиг, но обосновать – уже дело. Тексты (сопровождают картинки: места обитания, тип питания, способы размножения и прочее, что положено при описании видов) надо было сделать в рамках принятой игры. А у каждой из игр свои внутренности и правила жизни («Пикачу живут около 20 лет, половая зрелость наступает к двум годом. Как и другие покемоны, размножаются кладкой яиц, делая это в любое время года»).

Кафе «Джинн» – картинка на стене, а у той все внутри: жгуты, мысли и болтовня всех подряд чешуйками, время (много разного времени, то есть разных цифр), деньги (бумажки и мелочь), вид из окна – пусть и между делом, наискосок. Запах кетчупа и горчицы из открытых плошек на раздаче, какой-то куриный пар с кухни. Сигаретный дым оттуда же – наверное, вышли курить к служебной двери, задувает. Можно ли представить щель покемоном? Наверное, но он должен быть ярким, чтобы не спрятался.

Откуда берется несуществовавшее? Оно же не танкер, который – упс! – загорелся и произвел новый смысл. Много танкеров тут и там; нет, не они. В Риге на Skolas есть урна, а на ней картинка – кошка с надписью Est ir Labi: «Есть – славно» или же «Питаться – это хорошо». Исходный язык не дает восстановить точную интонацию, зато без нее мощнее. Но не в этом дело, урна оклеена стикерами, какими-то картинками полусодранными (а кошка держится уже третий год, не меньше). Представим себе некую кошку, тотальную. Она ничего не делает, даже о еде думает не постоянно. Но от нее, как эти стикеры, исходят, отлетают – ею излучаются разные, не существовавшие ранее штуки. Такие-сякие. Чем не космогония? Что-то же должно откуда-то возникать, как бы иначе об этом говорить.

Допустим, возникнет некая штука какой-нибудь 27-й природы (имея в виду, что предыдущие 26 усвоены ноосферой и на этом она пока остановилась), но не 28-й (игра в том, чтобы сохранить связь с общепонятными описаниями). Штука должна быть волшебным мелком: одновременно и метод, и сама по себе. Также она (или тогда она) некий дракон, позволяющий перемещаться в средах, окружающих (возможно, что иногда и касающихся) 27-ю природу. Введем тут дракона для наглядности и простоты: все, что по теме, – этот дракон. Тогда останется его приручить, либо самому стать им или его водителем.

Третий вариант – ловушка, потому что без дракона ты сам по себе, а с ним превратишься в его ортодокса. Мало того, составление дракона имеет свой код, во все стороны от него лезут побочные эффекты, как крючки. Пусть себе вылазят, должно же у него нечто такое быть, чтобы привлекать к делу то, что попалось. Но они заодно сделаются наглядными основаниями, как бы обеспечивающими свободу с позиции, допустим, силы. Это и само по себе мелочно, а вдобавок возникнет тема, что, раз уж все обосновано, то время от времени следует сейвиться. А это уныло, как рассуждать о какой-то стене, сквозь которую надо пройти, или о войлоке, из которого бы вылезти.

Впрочем, если возникла тема засейвиться, то, значит, это такой этап игры. Надо хотя бы обозначить, что засейвился: ок, внутри тебя есть схема (мироздание, артефакты, культура, жилье и питание), она достаточна, и снаружи пока ничего уже и не надо. А может, и насовсем, на все последующие жизни. Но, понятно, стремно: хотя бы дожить-то на этом успеешь? Как схема будет фурычить в отсутствии контактов с внешним? Часть того, что в нее попало, снаружи продолжает обновляться, твоя версия устареет. Так что сейвиться – пффф, надо все время производить какую-нибудь потенциально охрененную, отсутствующую в природе штуку. И не затем, что ее-то тебе и не хватает, а просто, чтобы производить и оставаться в теме.

Ах, это тоже save. Инстинкт это, вот что. Голый, сырой, скользкий, красный ошметок, полувнутренний какой-то орган, вывалившийся, как мозги на кафель. Простодушный инстинкт. Бессмысленную штуку охрененной красоты с таким настроением не сделаешь, их делают просто так. Несомненно, после Большого взрыва многое испортилось, кругом пустые хлопоты. Безусловно, такой штукой хочет стать история про город Х страны У во время Z. Признание этой очевидности своим обнародованием обнуляет тайну процесса, и это правильное действие, оно снимет тему засейвиться (сейвятся же тайком, почти в темноте). Производимое должно обнуляться, не оставляя даже щелочки, а делая сдвиг в неопределенной среде и, значит, ровно то, что надо. Как идешь зимой по улице и вдруг чуть поскользнулся. Даже не понял, что скользишь, но окружающее сдвигается – как бы само собой, а по сторонам все как обычно:

Но вот шары Бастера Китона: он же продолжает убегать от них; камни да, какие-то ватные, но Keaton в смокинге, и ему непросто. Такие шары постоянно катятся повсюду; а если их как-то использовать? Нет, пожалуй, это стокгольмский синдром. Даже автоматическое письмо упирается в имеющийся алфавит, а не в алфавит, так в моторику руки, анатомически способной выводить лишь такие и сякие каракули. Да и вообще, внутри вставлен какой-то ограничитель, который не обойти. Какой-то предохранитель, зачем-то. Понять нельзя, так задумано по проекту, засада. То есть штатно его обойти нельзя. А нештатно – ну не веществами же; возможно, через ликвидацию смыслов посредством их записи. Ровно это здесь и предпринимается.

Как выглядят смыслы, если их представить наглядно? Кракозябры, инфузории или, наоборот, они тотальны, как электричество или Атлантический океан со скал на север от мыса Рок до примерно Porto Novo? Или смыслы – как запах и прочие безвидные субстанции? Еще есть радиация, температура окружающей среды, музыка – скажем, упомянутые выше Джезуальдо или постпанк (тот тоже еще переминается, не оцепенел по крайней мере, в версии группы Bauhaus, у них и Go Away White (2008) не был самотрибьютом). Может ли оказаться, что некий смысл, который пытается быть установленным затем, чтобы его ликвидировать ради победы над аццким сотоной, уже в точности выражен каким-то опусом? Допустим, Freye Fantasie, Fis-Moll/F Sharp Minor Wq 67 C.P.E. (C.P.E. Bach, Andreas Staier – Sonaten Und Fantasien, Deutsche Harmonia Mundi – RD77025, BMG Classics – RD77025, 1989)? Это было бы и красиво, и справедливо. Но не неожиданно, конечно. И его многие слушали, не работает – хотя кто знает, что не работает? Может, и работает. Или к прослушиванию должны присоединиться удачные обстоятельства, хотя бы пара?

Очевидно, что компьютерные игры эмулируют (→, а то непонятно, кто кого) органические чувства. Следовательно, реальные смыслы можно извлечь из любых картонных окрестностей. Некая неформатная анатомическая чувствовалка поведется на что угодно и будет одушевлять изнутри все подряд вокруг. Как сделать объект, который не имел бы предпосылок быть? Короче, сделать такое а, чтобы оно не было а. Чтобы было 27-й природы (используя здешние предметы и т. п.), но не 28-й и далее – с теми природами проблем нет. Да и 26-я природа тоже неплоха, пусть остается неподалеку. Похоже, здесь автор находится в своем худшем состоянии за последние полгода (не обращаем внимания на легкомысленность тона – это нервное). Но, разумеется, тут не личная проблема, напротив – свойства местности, в которой находится текст; той точки, до которой он довел. Ну а как, всерьез же рубимся. Возможно, только такое состояние и позволяет улавливать новости из 27-й природы. Там же не только данный автор.

HYURO

HYURO из Аргентины, теперь в Севилье. Делает мурали, но мурали обычно приклеиваются на брандмауэры, как переводные картинки, а у нее не так, они вписаны в окрестности, как граффити. Ей всю стену занимать не надо. Дом во дворе песочного цвета, на стенке пустой квадрат – в нем могли бы поместиться четыре (два на два) окна. У нее там два стула, раскладных, черных. На одном сидит женщина, смотрит в сторону улицы (повернула голову). Светло-песочные края остались, работа не забивает собой пространство полностью. Или большая площадь с вразброс стоящими домами, картинка – во весь брандмауэр – на одном из них. Но и тут не живопись на стене, картина будто бы не влезла: там три человека что-то делают, но голов у них нет (не поместились по высоте), ноги режутся по колено. Может, поэтому и вписывается, не работа же вроде, а фрагмент. Стрит-арт, не сводящийся к знакам или трафаретами. Не работающий визуальными шаблонами, живописный в каждом случае, но препарировавший живопись в пользу окрестностей. Она не рисует на стене, а делает точку, которая свяжет окрестности. Треугольный брандмауэр, на нем часть рубашки – половина, косо, рукав по локоть обрезан крышей. Даже не вписывание, а кусок реальности, которая тут почему-то возникла и теперь организует местность.

Или такое: в Вену затруднительно вставить стрит-арт. Там работают другие ходы. Space Inviders когда-то вписался со своим кафелем, а мостик с Siebensterngasse в MQ – не очень-то. У Helmut’а Seethaler’а получается со стихами, расклеиваемыми тут и сям. А фигуративный стрит-арт там не встает. Лет пять–семь назад был фестиваль стрит-артистов такого жанра, им выдали отдельное место, набережную вдоль канала. Там они все рядом, ну и ничего, хотя, конечно, абсурдно. По ходу жизни их работы принялись дополнять несистемные стрит-артисты, все ветшает и становится лучше. В улицы такой формат не вписать, а у нее получилось. Причем где-то возле Гюртеля, там местность совершенно довлеет. На треугольном белом скосе – серия, семь картинок, на каждой женщина и стул (раскладной, черный). Сначала она сидит на земле, затем (скос растет по вертикали) садится на стул, потом садится на спинку (высота скоса все увеличивается), добавляет на стул какой-то ящик, чтобы сесть выше, потом второй стул, затем еще один ящик. К седьмой картине женщина обгоняет скос, остается выстроенное сооружение, а сама она уже вышла за картинку. Стрит-комиксы, картинки, разворачивающиеся во времени, которым сделалось пространство, у нее частое явление. Вдоль магистрали, например: женщина, примерно 200 метров кормящая ребенка, в 25 примерно кадрах.

Серийность не шаблонная, в разных местах это выглядит иначе, всякий раз встраиваясь в среду, ее изменяя, хоть в центре города, хоть вдоль магистрали, хоть на пустыре или среди гаражей. Всегда происходит соотнесение с окрестностями, что должно бы увеличивать затраты времени и усилий. Но работоспособность HYURO чрезвычайна, «затраты» явно за скобками – это ясно, если посмотреть ее работы в Google images, их очень много. Академическое образование, стены и стрит-арт возникли уже после. Дочь художника: «My father Lucas was a painter. When I was small I remember to stand beside him in his studio to watch him paint. He was the one who taught me to look at the works through the mirror to see the mistakes, custom that I keep. I carry a mirror always with me next to my brushes, I am not sure if today is still so indispensable for me or if I keep it for the simple company of his memory».

Мурали для нее не единственный вариант, есть этакая красотища с завитушками на фоне ветшающих домов, в цвете этих ветшающих домов и обрушенного кафеля. Граффити-граффити полуголой девицы в крупной птичьей клетке на чуть выступающей части дома – типовой романтический стрит-артист, негодующий на отсутствие свободы, но вполне согласный с тем, что его картинка станет фоном для кеппинга – как теггинга, так и троу-апа. Спародировать шаблонную стилистику Бэнкси тоже легко. Может совсем схематично-комиксно: шесть эскизных изображений женщины, стаскивающей с себя шубу; женщина сделается нагой, а шкура станет волком и уйдет. Может вписать изысканно-графическое, этакое Modernismo, в мусорный угол дома, куда никто и не зайдет. Работы под тип окрестностей специально не мимикрируют, но впишутся и в старые строения, и в новострой. Пара заброшенных зданий с пустыми окнами, на одном сбоку платье – тоже неновое. Свежий торговый центр, стекла, все блестит – она пересоберет и это (некто положила голову на руку, руку на скатерть, розовую, похоже, шелк), будто над входом крупный экран.

Ее арт во встраивании, во вписывании работы в любые виды реальности, даже не склонные к тому. Работа эту реальность изменит. У нее какое-то абсолютное ощущение фактуры, то есть она не внутри нее. Это делает человек, которому сами картинки и их стилистика не так и важны. Вот объект, а вот его окрестности – ну здесь можно сделать вот так. Она работает в следующем слое, вставляя его в предыдущий, обычный. В поэзии уже лет сто болтается тема машинки письма, сейчас – в варианте компьютера, алгоритмов на неких как бы теоретических основаниях. Любой автор делает себе из себя такую машинку и производит ею высказывания. Разумеется, машинка на то и машинка, чтобы давать стабильный продукт. Но, если играть всерьез, такую машинку надо делать всякий раз заново. Иначе просто рыночное поведение, уместное для узнавания.

А если машинку всякий раз делать заново, то получается такой метахудожник, который работает (может себе позволить) в зависимости от того, что захотел сегодня сделать. Конкретика (текст, картинка, что угодно) – технический вопрос (стиль, формат и т. п. – тоже технические вопросы). Все решается иначе, но не так, что автор иллюстрирует готовую конструкцию, и не так, будто его задача – выдать зрителю список эмоций для переживания. Они же могут возникнуть какие угодно у зрителя-то. Собственно, есть интервью в Juxtapoz Magazine (интервьюер – Evan Pricco, HYURO. The Present Tense). Выдернутые цитаты, вопрос – ответ.

– Я заметил, что вы цените пространство. Это видно по тому, как вы обрамляете работы, неважно, на стене они или это живопись.

– Да. Я думаю, это необходимо. Мне кажется, в сегодняшней жизни следует помнить об идее пространства. Не знаю, заставила ли я себя думать так или это врожденное. Если о городских работах, то… ощущая интенсивность визуального ряда на улицах… есть что-то в возвращении ценности пустому пространству. Смысл в том, чтобы не делать слишком много. Мы оказались в точке, где решили, что чем больше – тем лучше, забыв, что меньшее столь же эффективно. Я не о качестве против количества, тут другое. Дать изображению возможность дышать, сфокусировав зрителя на центральном. Я не хочу предоставлять возможности для отвлечения.

– Но заставить зрителя сосредоточиться на этой одной идее сложно. Это почти конфронтационно или просто неудобно.

– Я думаю, мы должны держаться ощущения дискомфорта. Мне это нравится, это хороший признак.

– У вас есть арт-идолы?

– Думаю, что мы – конструкции из вещей, которые нам нравятся; из того, чем мы восхищаемся в других. Но сложно же любить любой аспект работы художника. Возможно, если вы спросите меня на следующей неделе, мой список изменится. Возможно, я слишком уперта. Я могу составить список вещей, которые люблю у конкретных художников, но он выйдет слишком длинным. Наверное, сейчас я даже не различаю абстракцию и реализм, как когда-то. Была бы моложе, чертила бы линии на песке. Но теперь мне нравятся контуры и формы. Мне нравится все это вместе.

– Вы работали бы даже без публичного внимания, нет?

– Конечно. Но оно дало мне возможность жить этим. Свободу. Сделать что-нибудь со всем этим дерьмом, которое лезет из мира. Может, создать пространство, в котором человек станет думать о себе как-то иначе. Я, наверное, сошла бы с ума, если у меня не было выхода из вещей, которые приходят в меня из этого мира… Сейчас у меня все как-то стало устраиваться; чем больше равновесия в жизни, тем больше можно сосредоточиться на вещах за пределами себя, а тогда работа развивается, делается лучше.

…Меня обычно немного коробит, когда я выхожу работать в город или еду на фестиваль. Там все раскрашено, организовано и возникает чувство, что мы делаем ровно то, против чего пытаемся бороться. Я не хочу превратиться в саморекламу (I don’t want to become the advertisement), я хочу передать другое, альтернативное сообщение. Другую действительность. Много думаю о том, в какой точке мы превращаемся в рекламу самих себя. Просто пытаюсь не противоречить себе.

Некоторым незачем работать в одном жанре, вот что. Но штука, которая умеет вписать что угодно куда угодно, не упакует ли она и самого автора (to become the advertisement)? Фактически каждый раз производится очередное мировоззрение. Не тотально-пафосное на сегодня. Не есть ли такое производство тоже штамповка, не для публики, а для автора? «Maybe if you ask me next week, my inspirations will change» об этом, «I’m just trying not to contradict myself» – тоже. 27-я природа, да.

Идентичность работ меняется: сегодня мироздание вот такое. В ее случае это равно встраиванию единственного элемента в обстоятельства места. Встраиваясь, работы притягивают к себе окрестности. Объект может действовать сильнее или слабее, неважно – он есть. Сегодня мироздание такое, завтра будет иначе. Чуть-чуть иначе, но все же. Или не чуть-чуть. Несколько другое искусство, которое может быть материализовано как угодно, хоть стрит-артом. У нее не только статичные проекты. На Vimeo есть Escif and Hyuro for Nuart 2011. Там комната без окон, они с Escif’ом что-то рисуют на стенах, пишут слова. Развешивают флажки, всякая такая ерунда. Как обычно, из ничего что-то производится, при этом detected определенное наплевательство в отношении процесса. Мета-арту это свойственно, какая  ж серьезность, работает не сама работа. Как жанр – это escape room, есть такой тип квестов – выбраться из закрытого помещения. Но тут escape room дважды. Сначала сделать место, чтобы escape туда, а потом еще раз escape, чтобы из него выйти. Из 26-й природы в 27-ю и обратно. Да, еще и Lydon-Rotten, The Room I Am in: Through this window, no large orbs ever come to view / Outside this box, the morning’s grain the days of blue / And the evening hues, blackened stars beyond these bars / These tars, this is the room I am in / In them, I can see, the cell I’m in, the hell I’m in / And what it is I’m in, and what it is I am in / Nowhere, what you are in it is always in itself / Always, also, in heaven.

No large orbs, между прочим. Больших шаров не видно.

Вписывание демиурга

Разумеется, Language is a virus. Вирус может быть таким и сяким, проявляет себя по-разному (поэзия такая-сякая, или проза, или текст с картинками), но он, вирус, действует на уже какой-то существующий организм. HYURO, например, такой организм и делает, а потом включает вирус, уместный сегодня: свою настраивающуюся машинку, доведенную до состояния вируса. Организм уточняется деятельностью вируса, складывается (если надо) его некая – исходно отсутствовавшая – идентичность, она окажется смыслом произведенного. Конечно, можно обойтись и без этой определенности. Впрочем, все можно менять по ходу вируса.

Такое можно делать через сбои фактуры, тогда сбои сами станут ее элементами – микроразрывы, например. Идет один контекст, а потом перескок. Перескок тоже делает контекст, он как непрописанные слова, которые прямо участвуют в речи. Можно и явно: пришел новый персонаж (необязательно антропоморфный), привел свою тему, даже если его не видно.

Что-то должно управлять сбоями, ритмикой – не самим же им еще и прыгать. Перескоки смыслов тоже являются смыслами; смысл в изменении смысла, но расписывать в лицах необязательно. Потому что, как люди, тексты, в общем, не очень-то. Эгоцентричны, отчего ограниченны – заняты только тем, что имеет к ним отношение, что им интересно. Пришел человек, а на самом-то деле он – рассказ «Бочонок амонтильядо». Впрочем, иногда это любопытно, чего ж ему тогда не быть эгоцентричным. Но про свой текст сразу никогда не знаешь, что он там за человек.

Тогда, чтобы возникали разрывы, внутри текста должно быть что-то, что их производит. Машинка или вирус, но из какой субстанции-то, с чем это работает? Там же ни слов, ни звука, ни картинки, только давления какие-то. Сдавливания, передавливания, почти тактильность; почти как телесные взаимодействия. Постепенно они входят в какой-то баланс, в некую динамическую стабильность. Вирус воздействует, они переминаются, стабилизируясь. Кто этот процесс запускает и на каких основаниях? Собственно, второе неважно. Уж если есть кому запустить, то какие-то основания у него непременно имеются. Разумеется, это не автор – тогда затеются какие-то трактаты (примерно как сейчас здесь). Так что надо вставить что-то внутрь – что-то отдельное, можно и одноразовое.

Слабо-желтые небольшие мозги на белом прохладном прилавке, восковые блики на кафеле, на него сбоку откуда-то легли еще и сизые, почти сиреневые тени; не то чтобы красота, но определенная поддержка со стороны мироздания; оно всегда так дрыгается, и приятно заметить очередной эпизод. Да, там присутствовал еще какой-то элемент, не связанный с бытовой естественностью картинки: мозги, шкуры, мослы, просто сложилось такое перечисление. Июль, город Х, + 35, В со своей ноосферой из окна гимназии № 1, зеленая колонка на повороте улицы по внутреннему радиусу. Сцепились вместе – вот и все, но почему? Вот и вставим туда внутрь – декларативно – какого-нибудь небольшого демиурга. Сначала обходилось без него, отчего шли равномерные бессмысленные перечисления, а теперь его туда вставим. Выше был выявлен аццкий сотона, который все склеивает, но сотона же всякий раз противостоит именно несклеенности. Значит, должен быть невидимый демиург, который делает ее. Демиург не тотальный, а небольшой, отдельный в каждом случае. Скажем, один текст – один демиург, ну а потом можно дойти и до каждого абзаца.

С аццким сотоной действовать надо ровно так: действия – сбои между действиями – в сбое и паузе появится смысл, который он не сможет употребить, закатывая в ноосферу. Невидимый, как бы пустой шарик пустоты, пусть – для наглядности – как елочная игрушка (тонкостеклянная, мелкая) вживляется в текст, как в человека (это отсылка к теме «Шестикрылый серафим и Кремастер-3 Мэтью Барни». Если гуглить, то серафима в поиск включать не надо, только Matthew Barney и Cremaster; или Neo Rauch, работы середины нулевых, например выставка para). Внутрь вживляется пустота, производящая пустые смыслы, которые производят (→) реальные смыслы при перескоке с одного пустого на другой.

Внутрь текста, как человека, вставляется недостаточность, она же невидимый демиург, которому в этой недостаточности чего-то надо, раз уж он ею порожден. То есть тушка белая, гладкая разрезается, кровища во все стороны или же ее немного, а внутри, надо полагать, все заполнено плотно, но втиснуть возможно, там же мягкое; считаем, что можно запихнуть. Сейчас текст (вот сейчас) режется – надрез и дырка примерно в абзаце с мозгами на прилавке, коль скоро эта точка и предъявила проблему.

В текст, как в человека, врезается дополнительное. Не как шунт, а для расширения функционирования; почти как дополнительный орган (восприятия или действия). Внутрь вшивается невидимый конкретно демиург, он теперь тут внутри и примется как-то себя вести, тыкая текст изнутри, возможно, со звуками «хоп-хоп», «блямс-блямс», «тыц-тыц». Не какой-то великий Демиург-демиург, просто такое слово. Находится внутри, невидимый, осуществляет переминания, сбои, паузы, смену фактур, ритма и смыслов, производя тыц-тыц, блямс-блямс, хоп-хоп. Извлеченный во время функционирования, он может оказаться мелкой землеройкой или летучей мышью, черной-треугольной, с крыльями небольшого размера, быстрыми кругами, почти видимыми окружностями по комнате – куда сдуру залетела. Потому что его функция – находиться внутри, а не быть вытащенным наружу. Он и правда внутри, неизвестно, что такое, но фурычит; там происходят переминания и иногда блямс-блямс, хоп-хоп, тыц-тыц. Да, демиург локальной истории, но тем не менее из класса демиургов, торжественных и невидимых. Может, например, произвести bUm shashabum bA – раз десять подряд, а потом nU-dA – двадцать раз, это уже когда драйв придет. Или демиурга этими звуками можно вызвать – легко проверить, произведя звуки самостоятельно.

В районе мозгов на кафеле текст разрезается. Он (невидимый) засовывается внутрь отсюда туда. Белая бумага (условно) текста зашивается крупными, конечно же, стежками. Когда б я был Zinken Hopp, то нарисовал бы картинку: какими именно стежками суровой нитки эта щель теперь зашита. Чтобы заметно, так венский акционист Günter Brus был сплошь белый (лицо, костюм, ботинки), но сшит и3 двух половинок (Wiener Spaziergang, 1965): дерганая линия по вертикали через середину лба, вниз до пояса, а ниже – по правой штанине и на ботинок. Черным по белому.

Текст теперь модифицирован внедрением в него демиурга – тот и сам был невидимым, а теперь уже внутри, так что совсем невидим. Но снаружи есть швы, абзацы. Демиург начинает думать, как производить то, чего не было, а текст еще больше становится похож на человека, разве что тушка у него другая; теперь он модифицирован, и его начинает колбасить.

На его, демиурга, месте я стал бы смотреть, куда же меня засунули. Ходить по тексту и разглядывать его, как фишка-фигурка на карте «Гугла» желтая: идет теперь по всем кускам текста, какими те были до его появления. Что ему еще делать, дальше пока нет ничего, а он уже внутри? Пошел с самого начала, сделает что-нибудь.

…

Город Х страна У, кафе «Джинн». Как происходили художественные работы, кормили ли художника, или он сам выходил на улицу, покупал хот-дог или приносил с собой бутерброды и кипятильник (уходя, его всегда забирал, мало ли)? Как реагировал на хот-дог с кетчупом его желудок, где он их покупал поблизости? Как часто приходил хозяин, чтобы наблюдать за ходом декоративных работ или просто постоянно торчал на объекте? Странно, все они ведь существуют сейчас, в этот момент, если, конечно, кто-нибудь из них не умер. Что-то думают, что-то делают. Сама столовая тоже существует, и там, вероятно, и теперь кто-то есть, если сейчас – при чтении – не ночь. Да, там же действительно на втором этаже кафе «Джинн», с другой стороны улицы видно, что и окна больше, и бордовые портьеры, и, похоже, нега-роскошь, возможно, даже какие-нибудь пороки. Внизу просто место, чтобы заодно кормить прохожих. А кресла закупили оптом, так что хватило и для нижнего помещения.

С другой стороны от «Джинна» на первом этаже дома бургерная или кебабная другой фирмы. Ближе к вечеру почему-то именно там собираются черные люди, едят, стоят возле входа, общаются. Улица хоть и неширокая, но из основных в этой части города. Там рядом даже станция метро, а вокруг аккуратный конструктивизм серого цвета, дополненный различными полупластмассовыми павильонами с разноцветными вывесками. Художник сейчас что-то где-то делает, двигается внутри своей жизни, кровяные шарики по-прежнему красные. Хозяин «Джинна» тоже функционирует. Пьет кофе или едет в машине, осуществляет жизнь. Можно даже выдумать в лицах их дела, заботы, страсти и т. п. Но тут все не понарошку, вот в чем дело. Они существуют, странно это, что все вместе и одновременно. Существуют даже люди с открыточного моста в Люксембурге, который ведет в верхнюю, старую часть города, когда-то попавшие на случайную фотографию. Кто они и где теперь, помнят ли, как они года полтора назад были на этом мосту (ничего особенного, день как день, вспомнился), тыц-тыц. Или, практичнее, куда делись молодые люди, которые лет десять назад в салонах связи продавали телефоны? Они же все куда-то делись, потому что там по-прежнему сидят молодые. Ушли на повышение, но пирамида же – всех не пристроишь, стушевались в никуда? Как себя чувствуют люди, игравшие Der Schmaltztango с Намысловским на Jazz Jamboree-75? Пожалуй, кто-то мог и умереть – больше сорока лет прошло. Что сейчас ощущает Neo Rauch, он-то жив?

Такое-сякое вещество продолжает валиться, каждую минуту, делая неважными абзац за абзацем (такими неважными, что можно и не дописывать, что именно делая неважным). Ватные камни катятся, рыба желтый полосатик упакована в легкую фольгу, полосатика съели, и фольга лежит на берегу реки Х города Х страны У в точке, по диагонали от которой принялась возникать ноосфера, как если бы вылезла там из почки. Или вот большая уличная ваза, в которой на ветру болтается слабый цветок незабудки, единственный; там еще пожухший ноготок, пара окурков, маленькая коробка из-под сока. В городе Х все гомогенно, и чуть вдали от рынка, по дороге к которому есть зеленая водопроводная колонка на повороте, в баре отеля играют все те же Twenty one pilots: Heathens (Written by Tyler Joseph): All my friends are heathens, take it slow / Wait for them to ask you who you know / Please don’t make any sudden moves / You don’t know the half of the abuse / У-уу («ууу» – русск.). Возможно, в данный момент эту песню исполняют еще в неопределенном количестве мест – как публичных, так и в наушниках.

Вероятно, если привыкнуть жить в ноосфере, материализовавшейся в виде города Х страны У, то можно жить уже всюду – речь не о быте и прочем, но, если воспринимаешь себя тут как самого себя, можно жить где угодно (а так-то город Х хорош). Потому что в тебе есть инстинктивное или же интуитивное умение обитать в ноосфере – и это обеспечит комфорт в любых обстоятельствах (смена типа магазинов, языка, чего угодно еще). Нет проблемы вписаться. А если вы представили себя в этой конструкции (здесь совсем условные «вы», желтый человечек на карте перемещается вдоль М-го проспекта в сторону центра) и понимаете себя в этой конструкции, как бы даже ею управляя, то считайте, что независимы от обстоятельств и жить можете уже не только всюду, но и всегда. Это, скорее всего, не так, и ноосфера поглотит вашу бессмертную душу, то есть разместит ее где-то в комплекте с мослами, мозгами и др., но что в том плохого? Наверное, будет уютно.

Так или иначе оформитель и его заказчик сейчас живут, что-то непременно делая, о чем-то думая, пусть даже их не вообразить. Но вполне можно представить человека, написавшего «урок естествознания лежал, подробно уничтоженный на карте, а для других отверстий в коридоре большие окончания несли», – цитируется не с какой-то целью, а почему-то вспомнилось. Лезет все подряд и зудит в варианте «Гимнов» Штокхаузена. На кухне кафе Zum hungrigen Kojoten отбивают шницель; поблескивает инеем вселенская форма Кришны как частного лица. Не понять – то ли ты все это в себя вписал, то ли оно вписало тебя к себе.

Ну да, пленка. Очевидное надо расковыривать очевидным, а где ж еще было выходить из этой схемы, как не в месте ее теоретического производства – в городе Х? Ликвидируя возникающие тут смыслы посредством их записи. Пленка не уйдет наглядно, ее рассасывания не заметить, она тихо: цып-цып, шу-шу.

Что теперь делает демиург? Где-то внутри участвует в сочинении. Сидит, как на веточке, производит шурух-шурух. Сбоку, на правах неведомой хни. Конечно, кракозябры он и ставил.

Потому что должны быть штуки, которые всего-то булькают или шелестят. Их логика неизвестна, зато знаешь, что они существуют. Да, тут получилась небольшая космогония. И она хороша, потому что в ней всего три элемента. Что-то тут такое (вокруг) + небольшой невидимый демиург (внутри) + неведомая хня (сбоку). Частные космогонии производятся всеми каждое утро. Сегодня мир выглядит так, будто невидимая рыба все вздымает, как сом воду. Или как альбом Astigmatic (Krzysztof Komeda, Polskie Nagrania, 1966). Что угодно. А завтра будет завтра, с утра осознать очередную космогонию легко. Голые мозги, кафельный прилавок. Или густой клюквенный кисель в молоке.

Но кракозябры по факту совпадают с блямс-блямс и тыц-тыц. Значит, космогония упрощается до двух элементов, неведомая хня оказывается демиургом – и это весьма изящно. Точнее, наоборот, демиург хней, то есть он, выходит, был в тексте с самого начала. Не совсем, но такие нестыковки для космогонии – главное, иначе она и не космогония вовсе. И, несомненно, хорошо, когда космогонии содержат в себе такое:

Таким образом присутствие демиурга было установлено через его внедрение. Внедрено то, что уже существовало, но так всегда: как придумать то, чего нет? А теперь он должен все уничтожить, чтобы не болталось в природе попусту, противореча смыслу данной истории, потому что смысл производится посредством уничтожения промежуточных смыслов через их запись.

Как бы маленький паучок должен сжечь последнюю бумажку с последними буквами; делает это и по какой-то нитке лезет условно на небо. К чему прикреплена нитка? Да кто ж знает к чему. Значит, куда-то исчезает без нитки. Остались голая субстанция на пустом месте и небольшой невидимый демиург. Ничего, кроме него, уже нет, и, выходит, он тут, где доделываются эти буквы, – в лиепайской гостинице, чуть в стороне от центра. Зимой, когда мы были тут с R, на центральной площади была большая елка, снег – то косой, то горизонтальный – заметал всю видимость, а теперь теплый сентябрь.

Данный артефакт произведен небольшим демиургом, который производился во время текста. Таким образом, он является субстанцией и действием одновременно, а также пространством, в котором все происходило, причем он как-то и его сделал. Он производил действие, а действие производило его. Это одно и то же: действие и он – ничего сложного, примерно так ветер устроен. Возник, дует, затих. Да, Лиепая. Нашел в лавочке на Грауду два камешка. Один – сгусток темно-красного цвета, как малиновый или клюквенный кисель, неоднородный – чуть светлее, чуть темнее. С одного бока, плоского, там темнее – линии, почти иероглиф случайными оранжевыми линиями; матовый, но просвечивает. А второй, для R, тот как небольшая планета. Не шарообразный, а продолговатый глобус, на котором есть все, что бывает на глобусе: темно-синий океан, суша – зеленое и коричневое, белое – то есть там еще и горы со снегом, голубое – океан возле суши. Камни небольшие, в половину зажигалки. Перемещаются в ладони, будто сами собой, между пальцами – гладкие сгустки. Сдавливания, переминания. У меня камень такой, что, когда эта история закончится, он сделается чуть меньше, уберет цвет и станет почти прозрачным с белой, чуть искривленной секущей плоскостью внутри; она разделит его на две прозрачные, будто с небольшими облаками внутри части.

Ничто не аннулирует слова лучше, чем их повторы, поэтому паучок по какой-то нитке забирается условно на небо. К чему прикреплена нитка – неизвестно, так что пусть исчезает без нитки. Ветер само собой – Лиепая же. Тут третий этаж небольшой, на 15 номеров гостиницы. Она чуть в стороне от центра, два-три квартала от рынка. Здесь невысокие дома, трава между булыжниками мостовой. Под окном двор, дальше видно здание из темно-красного кирпича, офисный центр. На нем надпись Fabrika, по вечерам она светится алым, к ночи выключают. Демиург пока еще где-то тут. Неведомая хня, конечно, тоже. Как без нее, но могла бы светиться и она. Например, кириллица – синим, латиница – зеленым, всякие значки – коричневым, цифры – красным, а белое и так здесь есть.

Freeware: 17 ходов/фишек для текстов

Это целеуказательный текст. Есть Гильберт и его 23 проблемы 1900 года (например «5. Все ли непрерывные группы являются группами Ли?» – в 1953-м доказано, что да; и т. п.). Решение этих проблем должно было – по его мнению – продвинуть математику (неважно, оказались ли они существенными для развития отрасли). В данном случае наоборот: никакой теории, чисто прикладное дело. Практическое.

Здесь будут предъявлены коды или же технологические ходы, фишки, которые можно использовать в прозе. Потому что там сформулированная фишка – уже решение. Но, как и у Гильберта, внятность формулировок различная. У него, например, не только конкретные группы Ли, но и «Развитие методов вариационного исчисления», проблема 23. Что-то конкретнее, что-то расплывчато, но это совершенно практический список – тексты делаются уже и на этом уровне, вот что.

Никакого подвоха, это будет работать. Почему фишки выставляются в свободный доступ, а я не сам их расписываю? Мне надо, чтобы происходило непонятно что, а результат был тот, который уж получится. Соответственно, используется только то, что возникает по ходу текста. А тут готовые варианты, они возникли между делом – может, кому-то пригодятся. Они именно технологические, тут даже не форма – форма может быть разной (да хоть нарратив с персонажами). Содержание тем более любое: смысл (и т. п.) в текст вставится по ходу, коды нейтральны в его отношении в той или иной степени, в каждом случае иначе, но в принципе нейтральны. Какие-то ходы уже использовались кем-то и когда-то, но тут речь о том, чтобы работать именно от них, как от базовой точки текста. Тогда у них уже другая сила.

1. Самое прагматичное: сразу сообщить, каким именно продуктом потребления является текст. Например, Brian Eno, Ambient 1: Music for Airports. Но конкретнее: добавить инструкцию по применению, а также состав текста (как состав лекарства на упаковке или во вкладыше; как список действующих лиц в пьесе). Как данный текст. Собственно, давным-давно уже есть «Лечебник на иноземцев» («Взять мостового белаго стуку 16 золотников, мелкаго вешнаго топу 13 золотников, светлаго тележнаго скрипу 16 золотников, а принимать то все по 3 дни не етчи…»). Текст предназначен для того-то, etc. Разумеется, потом можно и обмануть.

2. Схожая, но другая фишка: выдавать мировоззрения, компактные и разовые. Чтобы сегодня была новая космогония. Не для всех и навсегда, а просто – где проснулся. Мир сегодня на трех китах, или он проекция чего-то небесного, или место, где функционируют Кащей Бессмертный с компанией, или главный сегодня FC Liverpool? Понятно, влияют и погода, и физиология, что уж об очередных исторических обстоятельствах говорить.

Вообще, нормативных единых мирозданий почти не осталось, все уже в чистом поле, так что логично соотноситься по утрам с очередной новой космогонией. Пример очевиден – Грегор Замза. Такое мировоззрение может быть задано сразу (идеологические писатели всегда поступают так), может составиться к концу. Или в середине – тогда возникнет и детективная динамика: так какое же оно, мировоззрение, у текста (здесь необязательно говорить об авторе). Потенциальная аннотация к тексту тут сделалась бы его либретто.

3. Соответственно, тексты с меняющейся идентичностью. У текста заведомо нет фиксированной идентичности. Дело житейское, идентичность плавает у всех – см. предыдущий пункт. И у текста она может быть одна в начале, потом другая, потом еще какая-то.

Затеялась трагедия, а потом – бабах! – и она сделалась фарсом. Дело привычное, особенно когда цирк падает в печаль (например «Ария мистера Икса»: «Снова туда, где море огней…» и т. д.), но вариантов много (существуют же не только фарсы и трагедии), а еще можно детальнее, отбивая (или разукрашивая) именно такие переходы. Главное – делается именно это. Реализуется вот эта фишка, такая установка. Можно дергать и жанры: из «широка страна моя родная» в канкан. Будет весело.

4. То же в упрощенном варианте (писать проще) – текст с изменяющейся идентификацией автора. Начинает писать один автор, затем он же делается другим. Проще потому, что не надо удерживать себя в том виде, в котором начинал текст, а уж как идет. Это физиологически естественно. А когда такое поведение не раздолбайство, но фишка, то это уже конструктивно.

Фишка известна в варианте изменений состояния/статуса рассказчика. Это не только реальное искусство (например, «Цветы для Элджерона», Дэниел Киз), такое и в детективах бывает (рассказчик окажется убийцей). А еще так: идут, идут рассуждения о культуре, истории и обо всем сущем, но постепенно (впрочем, быстро) становится понятно, что автор – мудак. Такое часто встретишь на образовательных сайтах.

5. Вскрытие субъекта. Исходно есть некий субъект (одушевленный или нет, но субъект, то есть нечто заведомое отклеившееся от своего фона, каким бы тот ни был). Текст так и сяк его вскрывает (фактчекинг, восстановление фона и связей с фоном, выяснение интенций и степени осознанности формирования субъектности – много методов). Ну а кого вскрыли, тот уже не субъект, а объект. И дело интересное, и результат доходчив.

Так пишутся почти все биографии, в частности. Методика почти типичная, но когда ловится именно момент ликвидации субъектности, а текст движется вдоль границы, разделяющей субъект и объект, – это другая история. А если здесь пришел на ум «Человек без свойств», то это лишнее – там изощреннее: там сделана сама линия этого движения. Но об изощренном тут речи нет.

6. Отчасти обратный вариант: имеется группа людей (или некая тема), в нее входит (по жизни) множество всяческих обстоятельств, отношений, информации. Теперь они (группа людей или тема) участвуют в определенной истории, и постепенно в конкретике развития самой истории весь этот громоздкий бэкграунд оказывается ни при чем.

Тут не экзистенциальная мораль – технологическая: даже небольшой банальный эпизод всасывает в себя громадный массив фактур и т. п., а по ходу нарратива все обнуляется и текст переходит почти в считалку. Сам массив остался, но как-то уже и стушевался. Прямо беда какая-то (это уже экзистенциальное сожаление) – реально же все обнулилось, ничто ничего не значит и, выходит, никакой ценности и не имело.

Конструктивность в том, когда и как это исчезает. Одна штука обнуляется, следующая и т. д. В таком отпадении свойств есть и элегичность – если это отслоение подчеркивать – ну Joseph Haydn, Symphony No. 45, Abschiedssymphonie (общеизвестные примеры привожу для наглядности). Только здесь все и не затухает в ноль, а доигрывается – уж чем осталось (должен же текст чем-то закончиться). Или же отпадение происходит незаметно, а потом сразу факт: ничего не осталось, все исходники сами собой потерлись, в итоге просто некая байка. Отчасти это вариант пункта 5, только без презумпции субъектности участников (одушевленных или нет).

7. Здесь фишка в том, кто как что воспринимает в зависимости от своего бэкграунда, личной истории, сообразительности – это вроде бы вторично, но если все раскладывать, то получится основательно. Можно делать разводки, прямо указывая, кто (в зависимости от чего) как будет воспринимать очередной абзац.

Выглядит навязчиво, но последовательность даст художественный эффект. Мало того, заодно (надо же как-то градуировать условного читателя) тут еще и скрытая тема – классификация живых существ, которая, разумеется, может оказаться в тексте главной, а никто и не сообразит, во что влип, поскольку будет озабочен тем, как именно он там что-либо воспринимает. Здесь есть беллетристический потенциал с явным детективным уклоном: коль скоро даже абзацы могут/должны восприниматься по-разному, то как же там на самом деле и о чем это все?

8. Магнитики. Изготовление текстовых объектов принципиально сувенирного типа. Никакой упомянутой плавающей идентификации текстов или автора, а как будто для магазинчиков при галереях современного искусства и музеях. Вот, скажем, названия текстов Борхеса из книги «Коллекция» (СПб.: Северо-Запад, 1992): Хаким из Мерва, красильщик в маске. Пурпур. Бык. Леопард. Пророк под покрывалом. Жуткие зеркала. Лицо. Вавилонская библиотека. Бессмертный. Лотерея в Вавилоне и так далее. Был бы повод, а текст может быть небольшим.

Не таким, чтобы снимать Борхеса в ноль, он что-то связывает, о чем-то думает – без всего этого, а чисто личное: первый поцелуй, любимая игрушка, школьный коридор, успехи в карьере, клейкие листочки (личные чувства при виде оных). Любое желание, воспоминание, единица ощущения годятся и как секретик, и как талисман, и повесить на шею. Красиво, а можно даже глубокомысленно (добавляя, например, «так и жизнь/люди/природа/etc.» – как мораль). Но именно серией. Раньше тоже так писали, но именно магнитики теперь оформили жанр.

Плашка, магнитик – Борхес гарантирует, что все сложится. В разных городах магнитики со своими Главными видами, но техник-вариантов всего семь-восемь, а все довольны. Разумеется, сама серийность тут ничего не определяет. У Снытко, например, есть короткие высказывания, еще и сведенные вместе. Скажем, в подборке «Центр элемента» («Сноб», декабрь 2016) их восемь. Они и не отдельные, и серийность не выщелкивает каждое следующее: допустим, они у него отчасти маркируют происходящее где-то еще. Это совсем другое дело, там постоянно работающие ловушки для собирания еще кое-чего, и они не захлопываются по окончании текста.

А предлагаемой фишкой никто ничего не ловит, а сразу предъявляет: вот же какая красота. Небольшая, зато много. Поставить артхаусные магнитики Борхеса на поток несложно. Искусства будет тем больше, чем тупее каждая плашка. Это даже можно считать концептом.

9. Тексты, персонажем, актором которых является действие. Например, Чума в «Дневнике Чумного года» Дефо.

10. Тексты, где персонаж, а то и герой вообще кто угодно. Термин, формула, время года. Не только описательные тексты (как в энциклопедии), они могут быть и нарративами. Нет проблемы обращаться с ними (термином, формулой, временем года) как с обычным персонажем. В конце концов, октябрь уж наступил, ну и роща тоже действует – отряхает. В прозе так тоже можно.

11. Немного упрощенный вариант предыдущего, когда это (термин, формула, время года или книга) уже во плоти. Пришел Муму. Тут безо всяких «как»: не пришел кто-то, который как «Муму», а сам рассказ сделался им – и вот он тут. Никаких уподоблений, сравнений, аллюзий и т. п. Пришел человек, а он – рассказ «Муму», конкретный. Нежный такой персонаж, слегка несчастный, противоречивый. Или человек, являющийся сборником анекдотов, – в жизни достаточно распространенный вариант, но это скучно. А вот встретились как-то раз «Преступление и наказание» с «Войной и мiром»?

12. Игра на отношениях поля и действий в поле. Это расплывчатое предложение, примерно как № 23 у Гильберта. В текстах всегда есть поле действия и действие (еще есть некий актор, но здесь считаем его производной – от них – функцией). Обычно в текстах поле действия задано по умолчанию – вроде это реальность, которая вокруг, одна на всех. Там происходит действие, которое выдавливает из окружающего/излагаемого некие смыслы.

Но можно иначе: поле исходно не задано, а строится по ходу текста. Что такое «строится»? Это фактически просто описание, но чуть больше, чем только оно, разумеется, с пониманием, что именно делается (выстраивается поле текста). А в поле будет еще и действие.

Возможен вариант, когда поле и строится действием (или же им выясняется); возможен вариант, когда выстраивание (или изменение) поля и является действием в тексте (варианты как будто похожи, но нет: например, «Естественная история разрушения» во втором случае и «Таинственный остров» в первом). Это не совсем просто, но Верн и Зебальд справились же как-то.

А у Iванiва, например, поле может выглядеть сколь угодно знакомым и даже привычным, но оно не ровно реальность, а реальность плюс некая добавленная часть: он что угодно может превратить во что захочет. Даже и не превратить, а просто обособить некоторые элементы этого чего угодно, отчего оно сделается уже не чем угодно.

У Шатыбелко («обратные сновидения») такой вариант (отчасти схожее было у Богданова в «Записках о чаепитиях и землетрясениях»): сразу предъявлено что-то цельное. Понятно, оно предъявляется постепенно, хотя то, что целое, понятно сразу. Но исходно непонятно, как это устроено, да и что именно происходит, – тоже. Практически предъявлена некая субъектность, которая начинает выяснять, кто/что она такая. Поле и действие тогда неразделяемы даже в принципе. Написать трактат в этом варианте каждый сможет, а вот чтобы оно само фурычило…

Понятно, эти примеры – großartig-ходы, но оппозицию поля и действия можно дергать и бесхитростно (по-разному), работать все равно будет.

13. Доведение текста (какого угодно) до иссякания, а он при этом продолжает барахтаться. Это не вариант № 6 с обнулением бэкграунда, наоборот, полное его использование. Конечно, тоже не вполне массовый пример. Вот история из 80-х: Рига, концерт в джаз-клубе – не в рамках фестиваля, как-то иначе. Чуть ли не днем, или он вне программы произошел, но народу было немного (зал там хороший, теперь в доме Армия спасения, а тогда был ДК строителей, что ли). Играл Чекасин со своим Вильнюсом: Вишняускас и Лабутис – саксофоны, Вишняускас – ударные, Молокоедов на клавишных.

Сначала шли отдельные куски, а потом начался один непрерывный и длинный участок. Они уже и так и этак – не заканчивается. Чекасин тут пополз по сцене на четвереньках, стуча по всему подряд – по стойкам, по полу, по кулисам. Не как-то драматически продлевая тему – пафоса там не было; вообще не было так, что непременно требовалось как-то конкретно закончить. Поди пойми, зачем он это делал: то ли звуков ему все еще не хватало, то ли – имхо – ничего уже не осталось, все сыграно, а оно длится и длится, ничего не поделаешь. Надо что-то производить.

Да, случай не из этого списка, но тут же как: если так попробовать, то и он в список попадет. Потому что фишка заявлена, а она задаст действие и – исходя из этого – текст как практически паралитературу.

14. Вариант, суммирующий предыдущие. Сделать героя типа геракла-монтекристо, чтобы у него вышеперечисленные 13 подвигов оказались в одном тексте. Он получает конкретную задачу, перебирает мировоззрения, вскрывается как субъект, производит магнитики, общается с действиями, взаимодействует с чем угодно, выясняет, где находится, у него обнуляется все, он никак не может остановиться.

Разумеется, он соотносится со всеми этими пунктами, например, с ними борется. Допустим, он решил, что если оказался в состоянии зависимости от этих механизмов, то можно выйти из-под их влияния и добыть себе Реальную Идентичность. Аркадный квест. Конечно, ему этого не сделать, он же создан из них, этих 13 пунктов. Он может стать только 14-м пунктом (в чем фишка и состоит), а «реальное» – это когда непонятно, что откуда взялось и что оно такое вообще. Безусловно, это «реальное» ad def не имеет отношения к тому, что тут изложено, – именно потому, что уже изложено.

Но тут другое: если возиться с тем, что непонятно, то между делом будут отслаиваться ходы, которые удлинят данный список, поэтому он может удлиняться. Вот уже два дополнения, очень простые.

15. Берется какой-либо роман (или фрагмент или не роман, а что-либо покороче), внутри которого автор действует уже сам. Здесь не осовременить (или разыграть) классику (если взята классика), а именно что врезать внутрь (даже внутрь главы/фрагмента) другой, свой текст. Сразу начнут натягиваться какие-то несуществовавшие связи, вообще не предполагавшиеся. Невесть какие. Они станут взаимно согласовываться, чисто судоку какое-то – и при написании, и при чтении. Отчасти даже само собой.

16. Тут словами не пояснить, требуются картинки, надо гуглить по словам «Tilt-Shift». Tilt-Shift – оптическая фича, когда в резкости оказывается небольшая зона изображения, остальное размывается. То, что на изображении, начинает выглядеть отчасти игрушечным, почти как из лего.

То есть если охватить как можно больше всего, но сделать четким небольшой выделенный участок, то в сумме получится лего. А это ровно реалистические романы, вот что. Широкий охват пространства, времени и обстоятельств, в центре – главные герои, они прописаны, а остальное в той или иной степени размыто. В итоге по факту лего или даже 8-битные картинки.

А тогда возможен следующий ход: делать две такие точки четкости. Одна – ладно, персонажи со своей наррацией, а другая может быть произвольной. Любой предмет, группа предметов, хоть что. В принципе это традиционно – отчужденные описания природы или какие-то заданные идеи – типа романа «Мать», но фишка в том, что вторая точка четкости выбирается не загодя, а возникает по ходу текста, как в голову придет. Ну вот бывает то, что называют лирическими отступлениями, а тут без лирики и в общем-то без автора. Вдруг конкретно уйти в описание (заведомо чрезмерное для текста) какого-то возникшего там предмета и т. п. Конечно, никакой связи со следующим абзацем. Естественно, тип, фактуру второй точки резкости можно менять. А можно ввести три точки и т. д.

17. Например, 16 точек, как у меня тут. Если будет много точек резкости (шестнадцати хватит, но и меньше, наверное, сработает), то рационально связать их друг с другом почти нельзя, но связь будет ощущаться: по крайней мере, они же почему-то вместе, и тогда о чем все это? Вот тут что-то непременно отщелкнется – и откроется дырочка куда-то.

Это и будет 17-я фишка. Но и в ней нет ничего такого, она тоже попадает в этот список, потому что здесь же не понятно, что, как и о чем, а конкретная дырка куда-то. Мало ли какие у кого «куда» и что у него там. Полно таких дыр, почему бы не производить их намеренно, бытовое дело.

Расщепление Отера

Отер (назовем его так: одно «т») листал «Твиттер». У него он разноязычный – английский, немецкий, польский. Русский тоже, понятно, но и португальский. Не все эти языки он знал так, чтобы читать (португальский вообще возник из временной симпатии), но там же ссылки на картинки, на проекты с картинками. Самый удобный способ видеть, как что меняется. Потому что картинка – и понятно. Они там, вменяемые или нет, постепенно появятся все. С книгами же сложно, там языки, и неясно, кто теперь реальный; музыка разошлась онлайн и требует времени слушать, а кино он не любил.

Теперь попался проект Anxtii (от «Anxiety»): «Anxti’s are lost, apprehensive, creatures. Anxiety sufferers of the world let’s unite!» То есть тревожность не состояние, а персонаж. Олицетворенное состояние. Работы выставляются в «Твиттере» и «Инстаграме». Первый, понятно, @Anxtii. Мэйл автора anxtimail@gmail.com. Есть и работы заинтересовавшихся. Непонятно даже, один ли человек исходный Anxtii или группа. Одиночка, скорее. Придумал персонажа и представляет его в разных видах и обстоятельствах – никакое особо и не искусство.

Персонаж вроде смайлика в 3D. Кукла с зажигалку величиной. Овальная тушка, она же голова. Огуречик – руки-ноги, человечек. Лицо сделано неплохо: две точки глаз – вот и все, а и в самом деле получилось тревожно. Anxtii есть и в плоском виде (граффити, стикеры, даже значки). Ничего этакого, разве что обычно такие штуки – внутригрупповые фишки, понятные только своим, а тут – с заявленным общим смыслом. Впрочем, это сложно – изобразить состояние, а сделать состояние персонажем тем более. Хорошая затея – извлечь из себя свою тревожность, персонифицировать ее и с ней работать, рисуя, разрисовывая, фотографируя там-сям. Придумано в Лондоне (основное сгущение картинок приходится на Кэмден, Шордич, Далстон). Есть австралийские виды: Great Ocean Road, Перт. Фотография стикера или фигурки на местности. Есть испанские снимки, канадские. Ольстер.

Практически развлекают тревожность видами. «Выгуливать свою печаль» – это оно и есть. Такие штуки известны, но тут и предложение разделить проблему, если ее ощущаешь. Ты не одинок. Вряд ли все делает один человек, но это и не массовое увлечение. Может, даже социальная программа, как-то попалась какая-то сумка с Anxtii (холщовая с ручками, обычная; стикер, надпись Mental Health Day), но неважно, от организации он или нет. Вот персонаж – тревожность олицетворена и распространяет себя в наглядном виде. Вид этот неплох: тревожность не отталкивающая, а милая. Сразу помочь хочется. Фигурка может работать талисманом, еще ее тискать можно в ладони, унимая свою Anxiety.

Дурацкая, конечно, затея. Сделать хоть что-нибудь – и станет лучше. Застенчивый проект, тихий. Вполне милая тревожность, будет жаль, если сломается. А если потеряется, то и сама тревожность исчезнет, но разве плохо, если она пропадет? Да, получается как-то не очень хорошо, ее будет не хватать. Но тогда она и сама, без фигурки, не так и ужасна, а вполне нормальный приятель, который иногда с тобой? Можно придумать еще какие-то штуки, олицетворив еще что-нибудь, что при тебе постоянно, – чувства или представления, прикидывал Отер. Но это не всегда возможно. Например, иногда бывает ощущение дрожи, еще не сама дрожь, а потенциально вот-вот возможная. Не тремор, но чрезмерная активность, вовсе не отвечающая ситуации. Мелкая немотивированная суетливость. Вероятно, что-то физиологическое, но не к врачу же идти, с ними только начни. Да и ощущение нелогично, причину не зафиксируешь и его уход не отследишь. Может, оно и возникает потому, что непонятно, с чем связано. Есть внутри какой-то человек, который иногда залезает в тело и ведет себя так, будто очень спешит, отчего суетится. Или ему просто холодно. Как такое вывести в персонажа?

Но даже если ощутить его так размыто, он появляется и начинает вести себя почти осознанно – черт знает, что у него там, где живет и откуда появляется, что за причины дрожать. Возможно, в том мире у него есть причина нервничать. Не так, что Отер здесь раздвоился, но тот, немотивированно для него нервный, стал существовать как-то отдельно. Вот сидишь, например, в кафе, а кто-то ходит мимо. У него свои дела, маячит близко, но в отношения не вступает. Или как шумный холодильник у соседей за стенкой – снова он включился. Или «Скорые помощи» – в районе травматологическая больница – завыли, приближаются, проехали. Так и этот: откуда-то куда-то проходит мимо, сквозь тебя или как-то сбоку. Кто-то тут мимоходом воздействовал.

Если хоть один подобный случай, это уже подключение к теме. Один такой появился и прошел мимо, на его место тут же выскочил следующий – совершенно нелепый, из сна. Потому что Отер проснулся недавно, наступило утро, а он во сне часто терял рюкзак. Раз в месяц-два ему снились какие-то перемещения, иногда он оставляет где-то рюкзак, затем его ищет. Отер даже научился осознавать: опять рюкзак, надо проснуться, а то так искать и будет. Рюкзак – как у него сейчас, действующий: зеленый, походный, годящийся в салон самолета. Но он никогда не оставлял его так, чтобы потом искать, вообще не оставлял, потому что там обычно документы, деньги, компьютер. Но кто-то во снах ходит и забывает. Персонаж, ведший себя во снах вполне как сам Отер: он вспоминал какие-то его слова и действия, те были логичны и вполне ему свойственны. За вычетом вот этого: еще чего – оставлять где-то рюкзак.

Следующий пришел конкретный. У Отера иногда выпадали некоторые слова или термины. Например, есть определение постоянно и бессмысленно острящим людям. Точнее, их манера связывается с наличием физиологических проблем в мозгу. Такое самопроизвольное, как гной, остроумие. И у этого явления есть термин, который Отер все время забывал. Даже записал однажды, но тем не менее забывал. Теперь можно и найти, но вот же – постоянные выпадения именно этого словосочетания. Притом что таких вокруг много. Термин присутствовал у В. Франкла в «Психотерапии на практике», тот ссылался еще на двух венцев, которые вроде термин и сформулировали. Сейчас-то проблемы не было: праздное остроумие, точнее, синдром праздного остроумия. Зато теперь, прикинул Отер, выпало другое: как называются вот эти, синие-голубые, непрочные, которые надевают на ботинки, чтобы не пачкать пол? Вот дацан в Старой Деревне – будто больниц и поликлиник ему мало – там их тоже надевают, чтобы войти в зал, где боги и т. п., там все бордовое, золотое, синее, светло-зеленое. Голубые, скрученные парой, сжатые резинками, 5 рублей надо было положить за них; голубые, рвущиеся. На выходе урна для использованных. Какое тут может быть олицетворение, когда это конкретно личная недостача. Но вот кто-то, отвечающий за пропажу слов (или только этого слова), будто зашевелился, встал и вышел. Бахилы они называются. Почему именно это слово, может, какие-то давние проблемы с лечебными учреждениями? Времен, когда бахилы там стали использовать.

Потом еще люди. Такой, сякой. Но это не мультфильм и ля-ля-ля, потому что был, например, которого резали в больнице. Сначала был неясен смысл, не могли определить точно, но стали резать, а Отер, пока не провалился в общий наркоз, переживал, как испражняться после операции (полостной). Ладно, это могло прицепиться к бахилам. Но уже следующий персонаж оказался всего лишь в такой-то связи с тем-то (характер связи неважен, это было не воспоминание): откуда он взялся теперь, тут никакой логики не было. Что же – в некоем пространстве эта связь продолжается? С чем-то, что было другим концом этой связи? И этот эпизод был абсолютно никаким, как попутчик в плацкарте, так что появление очередных персонажей регулировала не какая-то их важность (тогда приходили бы совсем другие). Но да, все они были именно разными.

И они продолжали предъявлять себя. Точно приходили знакомиться к начальству. Не знакомиться даже, а напомнить о своем существовании, засвидетельствовать его. Этак как перед Новым годом или в день рождения. Всякий из них, по характеру и обстоятельствам, узнавался в лицо, словно тут слет дальних или близких, но давно не встречавшихся родственников. Ну лицом к лицу не подходили, молча следовали мимо, будто не заметив, но получалось так, что подходили и вот именно засвидетельствовать свое наличие. Отер ощущал себя отчасти как Зевс какой-то на троне, перед которым проходят прочие боги, помельче, многочисленные. Но из его же прайда: все они были знакомы друг с другом. То есть это он был знаком со всеми, о них этого сказать было нельзя. Скорее нет. Разумеется, в разные моменты управляющим именем «Отер» становился кто-то из них, но именно данный Отер теперь ощущал себя Зевсом.

Тогда уже другое непонятно. Вот теперь здесь человек, 20 лет назад часто заходивший в галерею «Борей». Отер не заходил туда давным-давно. Что произойдет, если туда зайти: опять появится тогдашний, который теперь вылез из Отера, или же он будет уже другим («Борей» сохранился и работает). Снова сделаешься им или же нынешний Отер станет им заново, свежим вариантом? Вообще, тут полно долговременных обстоятельств и отношений, а всякое из них тоже производит какого-нибудь такого, ремейк. Это кто?

Он не додумал, потому что появились нечеткие варианты. Человек, у которого возникло ощущение (ну вот такое ощущение), что из темной и невнятной стены тут и там высовываются разноцветные, аккуратные, круглые в сечении палочки хороших акварельных цветов. Все это в темноте или сумерках, не очень холодно, но и не лето; может, запах дерева, сырости. Точнее, этому экземпляру Отера сначала показалось, что все это само по себе, но потом он сообразил, что эти палочки просто как окна домов в темноту, ничего особенного. Что это был за персонаж, он точно разовый – для этого ощущения или же нет?

Также и человек, который учил, но не доучил немецкий, но все же мог читать статьи и объясняться. Куда-то он делся, однако какие-то части его навыков, хотя бы фонетических, каким-то образом были доступны и Отеру, словно в общем пространстве этих его персонажей были накрошены все эти ä, ö, ü, sp, shch и chtch, а также kennen lernen, grüß Gott и т. д. Также и тот Отер, который однажды с утра был согласен с тем, что Земля стоит на слонах и черепахах, а все они – на трех китах (или наоборот). Или тот, для которого мироздание с утра задавалось группой Can. А у другого Отера с утра мироздание будто Витгенштейн набросал или, мало ли, Розалинда Краус. Может, они тоже уже прошли тут мимо, их-то как опознать?

Определенному количеству отеров был интересен курс доллара или евро. Множеству персонажей требовались расписания самолетов-поездов-автобусов; конкретно опознать удалось того, который искал поезд из Коимбры в Порту и выяснял, из какого из двух Коимбр-вокзалов он выходит (из Coimbra-B). Это произошло недавно, но не настолько, что недавний отер будет крупнее, тот, который попал в ментовку на Лиговку 25 лет назад, был не мельче. Стыривший Аполлинера («Малые литпамятники», темный хаки) из библиотеки (МГУ, ГЗ) также опознавался. Ну а человек на разных похоронах – разные люди, и человек в разных страстях или болезнях, пусть болезни и повторялись.

Прагматика уменьшала отеров. Пошел следующий слой, и опилки становились мельче. Персонажей делалось все больше, они уже не из более-менее постоянной тусовки, а непонятно кто – не каждого и вспомнишь, куда уж понять, о чем это было. Но раз он появился тут, то и он был Отер, как иначе. Будто мимо несли большую банку с леденцами… Нет, те слипаются, а тут все отдельные. Как мешок с горохом, рисом, просом, геркулесом, колесиками от часов, копейками, табачными крошками, вперемешку. И если тут что-либо имело отношение к чему-то серьезному, то фиксировались факты, а вовсе не тот отер, с которым факт был как-то связан.

Но вот человек, который однажды понял что-то чрезвычайно важное, после чего куда-то делся, – пришел и он, непонятно откуда. Тоже присутствовал там, где толпятся эти дробные и мелкие сущности, никуда не уходил? Но как можно запомнить человека, который понял что-то важное и ушел, когда тот понял и ушел? Причем от его понимания в этом облаке не осталось ничего, не как в случае с немецким.

Процесс вышел из-под контроля. И так-то бесконтрольный, но сначала можно было вспомнить и как-то соотнестись, а теперь не соотнестись никак – очень их много. Они тут, внутри Отера, были им когда-то, он временно ими был. Которому в руку отлетела головка спички. Который упал затылком об лед в детстве на катке. Рисовавший елочку на Новый год – таких несколько, потому что в школе елочку рисовали каждый декабрь, пока было рисование. Который приехал однажды по адресу, а там никого нет, но потом все же пришли. Который ел снег как закуску. Который нашел почти рощу подосиновиков, но они были уже обмякшими. Который нашел отрезанную индюшачью лапу на ступеньках церкви в Генте. Который случайно увидел N и сообразил: да это же N!

Они становились неприятными, вылезая куда-то из него уже просто как стадо – треугольником из него. Не из живота, не из затылка, непонятно откуда, но из него. Тараканы какие-то уже, уловить смысл каждого следующего невозможно. Их истории такие мимолетные, что и сам персонаж не мог успеть сформулировать хотя бы минимальное основание своего появления, – разглядывай его не разглядывай. Вот кто-то сидит в троллейбусе, протаивает в инее окна пятно, чтобы видеть остановки. Не узнать даже город, какое это имеет отношение к теперь?

Некая площадь заполнялась персонажами, с которыми имел отношения, не вспомнить ни их, ни обстоятельства. Но и этим не закончилось, стали появляться совсем уже мумии, присутствие которых в Отере выглядело бредом, который приходилось признавать. Как он хотел добиться этого или сделать то-то: совсем замухрышки, будто ссохшиеся червяки. Или уже вовсе древние, вообще не имевшие сознания, как заспиртованные младенцы из Кунсткамеры.

Появился какой-то вообще без облика, как клякса Роршаха, или же Отер стал этой кляксой. Описать его возможно только набором кракозябр, будто по дороге сбилась кодировка или же он по жизни в другой кодировке. Этот, похоже, и не девался никуда, он явно умел прикидываться отсутствующим. Отер стал им теперь, когда уже все ушли на эту площадь, в какое-то место, где теперь толпились. Таким он стал сейчас, и это получалось общим для всех его вариантов: громадная площадь, края не видны, все отеры сгрудились на ней для того, чтобы Отер нынешний произвел с ними массовую акцию – скажем, поднять руки вверх и подпрыгнуть, закричав: «Вжих! Хэй-хэй! Имхо!»

О каждом из них можно написать историю: пересмотреть всех и записать. Заодно возник бы каталог; тот, скорее всего, уже не олицетворяем в принципе, и это могло бы стать точкой надежности его мира, подумал теперь Отер, желавший найти способ конвертировать кодировку. Но тут он был неправ: после этой мысли и он сделался таким же олицетворением и тоже отправляется на площадь, пусть даже как распорядитель мероприятия.

Отер теперь уходит к остальным, как технический субъект. Он уже персонаж, который выполнил эту историю, выставив всех из себя. Как рыжий человек, у которого последовательно не было волос, лица и т. д. Он отправил свои детали в текст, ну вот и исчез. Остается путаница случайных объектов и слабо связанных чувств в виде употребленных здесь букв. И непонятно, о ком идет речь. Уж лучше мы о нем не будем больше говорить.

Вот арка Деламота – другое дело. Там же существовала то ли тайна, то ли нет, но попасть внутрь было нельзя. Так что тайна. Арка красивая, но арок в городе много, впрочем, эта над водой. Но не поэтому, а как-то все изолировано и скрыто, стены над Мойкой, темно-красные кирпичи. Что-то такое, тайна. Теперь все открыли: внутри каток, музыка; водоем с краев подо льдом, в снегу; в середине большая полынья. Сбоку треугольная условная елка из бордовых шаров. Их 3-2-1, если смотреть с любой из сторон, а по слоям 6-3-1. Арка видна изнутри. Не то чтобы ликвидировали тайну, просто было место, где неизвестно что и как, теперь аннулировано. Не то чтобы там оказалось пусто, просто место обнародовано. Ну да, кто-то там внутри всегда был, но это не их история; они, хоть и находились внутри, ни при чем.

Так или иначе, что-то же там имелось и, следовательно, перешло теперь в какое-то другое место, поскольку нет никаких оснований этому не существовать. Может, это место и неолицетворяемо никак. Что, возможно, славно.

Content

Андрей Левкин
Голые мозги, кафельный прилавок

О прозе Андрея Левкина

Гентский барашек как дорога Варшава – Вильнюс

Вселенская форма Каунаса

English holly, common holly

МСК и СПб / СПб и МСК

Ночное вламывание кошки Ч

Птица для R. D. Laing’а

А Hommage to Jakob Böhme, частному лицу

Голые мозги, кафельный прилавок

Freeware: 17 ходов/фишек для текстов

Расщепление Отера