Сухбат Афлатуни

Глиняные буквы, плывущие яблоки

© Афлатуни С., текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глиняные буквы, плывущие яблоки

Часть первая

Алейг. Яхиль.

Сардош. Марафлион. Вараам.

Уже почти всё забыл, скребу затылок и не вспоминаю. Зачем ему нужны были эти буквы? Какую роль сыграла в этом женщина в желтой маске?

Кто-то из ангелов на небе это знает. А может, даже он не знает.

Юрудж, Шафхор, Барфаид. Осс, Кижжир, Юприхам, Форфур…

Каждый вечер перед сном я повторяю эти звуки. Иногда я зову семью, мы пьем воду и читаем эти записки. Дети зевают. Жена водит сухим платком по лицу. Где-то поют птицы, летучие мыши, сверчки.

Хукут, Ёриол, Катахтам.

1

Он пришел к нам вместе с дождем. Мы все удивились, когда он пришел.

Но шел дождь, и мы решили, что приход этого человека – тоже добрый знак.

У нас ведь жизнь какая? От дождя – до дождя. Не нравится такая жизнь – до свиданья, за руку не хватаем.

Или, как русские говорили: «Пусть на твоей дороге скатерть валяется».

Хорошо говорили, мастера слова. Только потом все состарились и стали друг друга хоронить. Нам не доверяли, вера у них другая, хотя зря – Бог один, они тоже так считают.

Если честно, у нас один бог, это – вода. Другого нам природа пока еще не придумала.

Теперь – попрошу: закройте глаза.

Закройте, не бойтесь, ничего плохого не сделаю. Для рассказа нужно. Закрыли?

Дерево!

Дерево, яблоня: серая, как камень, можете все ветки ощупать – ни листика. Может, вы еще какое-нибудь яблоко от него захотели? Забудьте. Я уже вспотел одно и то же всем повторять: нет, нет, нет у нас воды. От этого и яблок нет. И если у вас в кармане еще и стакан спрятан, выбросите лучше. У нас не любят тех, кто со стаканами ходит. По-нашему это называется: «умничать».

Устали представлять себе дерево? Это только начало.

Дерево стоит, сухое и беспомощное.

У него четыре главные ветки и несколько подчиненных. На одной главной ветке сидит Золото и смотрит на небо через бинокль, в котором нет ни одного стеклышка. Стеклышки давно отправились в отцовские очки, их туда кузнец из соседнего села вместо треснутых приделал. Но без этих стеклышек бинокль тоже работает. Он теперь, как замочная скважина в двери у Председателя, только еще лучше. В двери одна скважина, и на небо сквозь нее не посмотришь, а тут – вот тебе небо, подсматривай на здоровье.

Золото разглядывает небо, пытаясь найти на нем что-нибудь интересное. Дождь, например. Вы знаете, такие облака есть: на вид ничего особенного. А подплывают – такой дождь начинается, что вся школа бежит чайники и ведра набирать. В суматохе можно даже подраться от радости, в мокрой глине поваляться.

Веткой выше висит клетка с беданой[1]. Клетка замотана платком, чтобы бедана не хотела из нее уйти, не портила себе о прутья крылья, а сидела внутри и распевала задумчивые, лиричные песни. У нас в селе эту птицу очень уважают.

Пропускаем две пустые, ничем не знаменитые ветки и попадаем на последнюю.

На ней висит радио, похожее на клетку с беданой. Когда-то радио умело петь и передавать новости. Теперь оно только шуршит – как осенний виноградник, после того как с него срежут все недоклеванные птичьей жадностью гроздья.

И наконец наверху, к тому месту, где обрезанный ствол трется о шершавое небо, прибита вертушка. Ей, конечно, кроме ветра, ни до чего другого дела нет. Ну, этого богатства у нас просто горы: постоянно что-нибудь дует.

Пока я буду рассказывать, вертушка будет крутиться. В один момент, конечно, перестанет, но я об этом тут же вам громко скажу: смотрите, вертушка! И вы посмóтрите.

А пока – тыр-тыр одно от нее, и никаких других впечатлений.

Золото поет какую-то взрослую песню и болтает ногами, как спортсмен.

«Тип, тип-тип», – подпевает ему из-под платка бедана. Всем хочется пить.

К этому дереву он вначале и подошел.

Лил дождь. Дерево, наглотавшись воды, стало черным. Клетку с беданой чьи-то шустрые руки успели унести, а радио еще продолжало качаться и передразнивать своим шипеньем дождь.

Он посмотрел наверх, где под ливнем гордо крутилась вертушка.

Потом сделал несколько шагов, удивленно обходя чайники, ведра и кастрюли, которыми было заставлено всё пространство. Люди ловили в них дождь.

У него не было зонта, и ливень делал с ним всё, что хотел.

Брюки, в которых он приехал, уже давно намокли; то же самое сделали и трусы. У человека с мокрыми трусами, даже если они намокли не по его вине, лицо виноватое.

На лице у него тоже было много воды. Она текла по лбу, просачивалась сквозь брови и бежала вниз, используя нос в качестве желобка.

Нос у него был прямой. С такими носами, по правде сказать, в дождь неудобно.

И тут его, чужака, увидел Золото. Испугавшись, бросился домой. Его крик просачивался сквозь глиняные стены: «Отец, отец, там чужой пришел!»

Дом затих, заглатывая и переваривая эту новость.

Зачавкали калоши.

Отец Золота, Сабир, вышел, осторожно улыбаясь.

Потом они о чем-то поговорили и вместе исчезли за мокрым забором.

2

Слух о приезде нового учителя щекотал всё село. Люди выходили на улицу, вглядываясь в ослабевший дождь.

Хотя все и так уже знали, что он сидит в гостях у Сабира, его мокрую одежду сушат женщины, а Сабир дал гостю халат. Учитель не имеет права быть голым.

Мы вышли на улицу; над селом стояла музыка из ведер и кастрюль, люди наполняли свои колодцы. Потом мы подошли к бывшему арыку, посмотрели, как в нем мусор плавает. Всем не терпелось поговорить об учителе.

Разговор как-то не начинался. Выходила только тишина и хлюпанье по грязи. Вообще, я заметил – после дождя разговаривать бывает трудно.

Наконец шурин Председателя сказал:

– Говорят, у него светлые волосы.

Мы все посмотрели на шурина. Эх… И двор у него двенадцать соток, и три коровы, одна недавно отелилась, а как начнет говорить – просто смеяться и убегать хочется. Какая, скажите, разница, какие у учителя волосы? Это разговор парикмахера, а ты всё-таки шурин Председателя, понимай свое положение.

Но кто-то вдруг сказал:

– М-да, к светловолосому учителю я своих детей не отдам…

И кто это сказал? Бездетный Муса.

Любит он над своим горем шутить. Мы тоже рассмеялись, нехорошо было после шутки молчать. Я похлопал его по плечу:

– Муса, тебе надо в город поехать, там наука чудеса делает. Говорят, из плевка ребенка могут сделать или даже из волоса. Главное – чтобы пробирка была. В газетах это «генная инженерия» называется. Надо только помолиться, чтобы через эту инженерию тебе чего-нибудь чужое не подсунули. Молитва большие дела делает.

– Да! – кивнул Муса, глядя себе под ноги с таким упорством, будто хотел до центра Земли доглядеться.

Помолчал. Потом еще раз согласился:

– Да. Еще бы таким богатым стать, чтобы в город спокойно ездить.

– А ты у учителя спроси, – посоветовал кто-то. – Он только что из города, может, об этих детях слышал или даже видел, как они из пробирки вылезают. Учителя с врачами часто общаются.

– Да, профессии похожие, – согласились все. – А всё-таки учителя со светлыми волосами тяжело себе представить.

В такой приятной научно-популярной беседе мы дошли до яблоневого сада.

Сад был бывшим.

Яблони, которые когда-то стояли в нем, были любительницами воды. А ее у нас на людей не хватает, куда еще на любительниц тратить?

Говорят, в то жаркое лето разум деревьев помутился. Некоторые вдруг стали просить милостыню, деревянным своим шепотом. «Води-и-ии… Во-ди-ии…» Муса слышал, ночью мимо проходил. Некоторые яблони, обшарив корнями почву и не найдя в ней ни капли, стали нападать на людей. Которые мимо с водой двигались, особенно на женщин. На старую Хабибу напали, когда она из соседнего села, от родственницы, воду несла и подарок семье. Веткой ее по голове ударили, ведро из рук выскочило, вода прямо на корни пошла. Дереву – удовлетворение.

Поэтому пришлось всё это мелкое хулиганство вырубить. Яблони и так наполовину умерли, яблок от них давно даже под микроскопом не видали. Одно дерево на память оставили. Я уже о нем рассказал – что про него, сухое, еще скажешь? Вертушку держит.

А вот те, которые вырубили, – их души привычку взяли к сельчанам ночью ходить, даже исрык[2] от них не помогает. Придут, ветви на всю комнату разложат, а вместо яблок у них какая-нибудь гадость болтается. Приходится немного воды в кружке ставить на ночь, тогда, говорят, спокойнее.

Я, кстати, этому не верю. Если бы у деревьев была душа, наука бы это давно обнаружила и через газету объявила. Ничего такого я в газетах не встречал. То, что летающие тарелки в природе бывают, об этом и американцы интервью дают, и фотографии есть. Про скорый конец света тоже много хорошего написано. А про деревья никаких новостей не поступает. Жалко всё-таки для какой-то гипотезы воду в кружку на ночь ставить, лучше бы сам выпил или ребенку дал.

3

Пришли к Сабиру; там уже народу, как в кинотеатре. Человек десять, две женщины; все на учителя смотрят. Такой народ странный: что смотрите, это – учитель, детей учить будет, от вас не убежит. Еще насмотритесь на него – самим тошно станет. Как пришли, тут же на него прямо глазами лезут.

Мы, конечно, тоже сразу посмотрели.

Нет, не светловолосый.

Чувствую, все с облегчением вздохнули. По себе чувствую.

Ничего, парню еще повезло. Про предыдущего учителя такой разговор шел, что у него сзади хвостик. Серьезные люди это утверждали, не какие-нибудь оборванцы.

Меня, кстати, тоже спрашивали. Ты, говорят, человек грамотный, в русской школе в райцентре учился и четыре года у русской библиотекарши по ночам гостил, рассуди – может у учителя быть хвостик? Я, помню, тогда полчаса сидел, молчал: и школу вспомнил, и библиотекаршу, какая она была даже в постели образованная и культурная женщина…

И говорю: нечего здесь собрание по поводу хвостика устраивать. Это – интимное право гражданина. Один говорит: надо Министру Образования написать, чтобы учителей осматривал тщательнее, а то если учителя с хвостиками пойдут, чему они детей с ними научат? А другой задумался: «А вдруг у них министр… тоже, а?» Хорошо, Банный день скоро был, устроили около мокрого учителя целую экскурсию, и успокоились. Тот, бедный, не понимает, что это к нему, как к святым местам, такое внимание со всей Бани… Повесился на другой день.

Одно жаль, его рядом с библиотекаршей похоронили, а я хотел сам с ней рядом лечь. Мне отвечают: мы таким способом только самоубийц хороним, а вы пока живой человек, постыдитесь. Я в тот вечер не стал выставлять кружку с ржавой водой. А, пусть деревья приходят. Не пришли.

В комнате происходило знакомство с новым учителем.

Я даже подумал, что сейчас удобный случай вас тоже познакомить с нашими людьми. Но настроение куда-то пропало. Да и удобно ли высыпать на вас сразу все эти имена? Все эти звуки мусульманского алфавита, всех фахриддинов, маруфов? Это для памяти непросто – сразу такую толпу имен запомнить. Вон учитель на все эти имена-фамилии улыбается и руки жмет, а загляни ему в череп: много там у него имен запомнилось? Так-то.

Я посмотрел на нового учителя.

Он пил маленькими глотками чай, и его лицо мне понравилось. Лицо ведь самая важная часть тела. Весь человек на нем как на ладони.

Устав, наверно, от жадности наших взглядов, учитель приподнялся:

– Большое спасибо, мне нужно сходить к Председателю.

Это он очень хорошо сказал; все одобрили. Председатель, конечно, мог и сам прийти к Сабиру, немного демократического чая с людьми попить. Но – раз не пришел, значит, нужно было идти к нему.

Когда он поднялся, все увидели, что у учителя аккуратная фигура; даже что-то спортивное в ней промелькнуло. И за что парня с такой городской внешностью к нам прислали? Наверно, не удалось там, в городе, начальству понравиться. Я снова подумал о том, какая судьба могущественная штука и какие мы в ее руках слабые муравьи.

Но выйти из комнаты не удалось.

В дверь с охами, кашлями, скрипами и другими внушающими уважение звуками вошел новый гость.

4

Вообще-то новых гостей было трое.

Двое из них значения не имели. Один совсем молодой, даже о женитьбе его родители пока не думали. Второй, конечно, взрослее. Но мозги у него еще в детстве остались, ум на тройку с минусом работает. Жена есть, дочка есть, машину тоже водить может. А сам, вместо того чтобы машину водить или с женой что-нибудь сделать, чтобы воду не воровала, – с мальчишками футбол гоняет. Несолидный парень.

Зачем они пришли? Сами бы не пришли, смущение бы их сюда не пустило.

Со Старым Учителем пришли.

Слова «Старый Учитель» я бы хотел подчеркнуть жирной красной ручкой; сейчас поймете зачем.

Футболист Учителя под локоть поддерживает, волнуется, на лице целая лужа пота. Улыбка тоже такая, кусок электропровода под напряжением. Вот-вот замкнет. Волнуйся, волнуйся. Это тебе не мячик ногами мучить, здесь культура требуется.

Второй рукой Старый Учитель опирается на палку, при виде которой на многих в комнате нахлынули разные детские воспоминания.

Большой педагогический эффект в свое время эта палка имела.

Теперь она, как и ее хозяин, на пенсии. Редко когда она подскочит и станцует андижанскую польку на чьей-нибудь несообразительной спине. Учитель проводил часы своей старости у себя, в доме, который когда-то сам и построил. Глаза его привыкли к темноте, слух – к неторопливому шуршанью крыс. Крысы его палки не боялись, возможно, даже посмеивались над ней в глубине души.

Выходил Старый Учитель редко, но торжественно.

Последний раз случилось это на похоронах учителя-самоубийцы.

Вообще-то хоронят у нас всегда с каким-то философским удовольствием, но народу тогда пришло немного. Некоторые не одобряли эту смерть: хотя в смысле хвостика учитель себя оправдал, но какой пример он своим повешением школьникам показывает? «Да, не подумал, – кивали другие. – Завтра, глядишь, все дети с веревкой начнут экспериментировать».

Вот тогда старик и пришел, и таких наговорил нелицеприятных молний, что многим на этих похоронах испортил всё настроение.

Но эту историю можно и в другой раз рассказать, а сейчас Старый Учитель усаживается на курпачу[3], и я как раз оказываюсь где-то между ним и новым учителем.

Кроме футболиста, который, усадив старика, стоял и не знал, что дальше с собой делать, около Старого Учителя болталась еще одна фигура.

Безусый агрономовский племянник.

Не одна нога в комнате мысленно потянулась дать ему пинка. Но, во-первых, в нем, несмотря на всё шалопайство, текла кровь дяди-Агронома, и ссориться с этой кровью никто не хотел. А во-вторых, он с Учителем пришел и прижимал к животу большую клетку. Из нее глядела сова.

Так пришедшие и расположились.

Футболист.

Старый Учитель в тюбетейке. Оглядывает присутствующих, словно перекличку производя.

Дальше – сова сонно моргает.

В конце всего этого зрелища сидит агрономовский племянник.

Стало тихо, не считая икоты, которая вдруг овладела футболистом. Вот бедняга! Если от стыда умирают, он был при смерти.

Старый Учитель пошевелил бровями. Его густые белые брови напоминали бороду, выросшую не в том месте.

Отложив знаменитую палку, старик сложил ладони молитвенной лодочкой.

Народ замолчал еще сильнее.

Однако лодочка поплыла совсем не в сторону молитвы. На внезапном русском языке старик крикнул:

– Печально я гляжу на наше поколенье!

Комната вздрогнула; футболист икнул и покраснел.

– Его грядущее иль пусто, иль темно! – продолжал Учитель, разгораясь. – Меж тем, под бременем страданья и сомненья…

И посмотрел на нового учителя.

Бремя страданья. Бремя сомненья. Который год, как вода бросила нас. Ушла, оставив растресканную землю. Растресканные руки. Растресканных женщин. Мужское семя падает в их трещины и гибнет. Бедный Муса… Бедные и те, чье семя не гибнет, и от него рождаются дети – для жажды. Для жажды. У них маленькие сухие рты и глаза пришельцев. Возможно, у них уже не будет детей вообще. Их семя будет извергаться сухой белой пылью, и напрасна будет целая ночь трудолюбивых совокуплений. Приблизится к ним утро, и женщина станет сипло рыдать, и мужчина ударит ее, чтобы не заплакать самому. Под бременем страданья. И сомненья…

– В бездействии состарится оно, – ответил новый учитель. И покраснел.

– Да… состарится, – согласился старик и поднял палец. – Эти строки написал Михаил Юрьевич Лермонтов!

На лица в комнате легла печать тоски.

Почти все побывали когда-то в учениках у Старого Учителя и его палки, и дорогое имя Михаила Юрьевича намертво въелось в их головы.

Все помнили, что это был русский космонавт, которого уважал и чтил Старый Учитель. Кто-то мог вспомнить такие подробности, что Учитель встречался с Михаилом Юрьевичем во время своей командировки в Ташкент… Хотя что делал в Ташкенте Михаил Юрьевич, если он всё время пропадал у себя в космосе, никто толком не знал. Главное, что, гуляя по площадям Ташкента, Михаил Юрьевич Лермонтов диктовал Учителю приходившие ему в голову стихи, а потом разбился где-то над Кавказом, – с тех пор там идет война.

Покойная жена Учителя жаловалась соседям, что в день рождения этого Лермонтова ее супруг сам не свой; приходят какие-то русские, приносят ему водку и гитару. А что творится дальше, она не знает, поскольку от греха убегает в одной калоше к старшей сестре поплакать.

Воспоминания о Лермонтове затопили комнату.

– В бездействии состарится… – повторил Учитель, не в силах расстаться со стихотворением. – Какой скрытый смысл в этих строках?

Строго поиграл морщинами. И сам задумчиво ответил:

– Глубокий…

Футболист икнул и, не выдержав, стал торопливо пробираться к выходу.

– Жизнь, – продолжал Учитель, постукивая палкой, – это действие, это борьба с недостатками. Так закалялась сталь, так много хороших вещей раньше закалялось… Шла война, лепешки не хватало, а люди всё-таки – действовали! Ни один душман им не мог из-за куста крикнуть: эй, печально я гляжу на ваше поколенье!

Последние слова Учитель произнес таким козлиным кваканьем, что все прямо увидели этого душмана и почувствовали к нему глубокое нерасположение.

– Строки Лермонтова, Михаила Юрьевича, призывали к борьбе и исправлению недостатков. Он написал Пушкину: «О-о, погиб поэт, невольник чести…» Тот тогда, действительно, как раз погиб… И не смог прочесть эти обращенные к нему стихи. Вдова Пушкина прочла вместо него. Сирот вокруг усадила, читала им, плакала… Как ты полагаешь, хотел Михаил Юрьевич Лермонтов посвататься к вдове Пушкина?

И посмотрел на нового учителя.

Тот, всё так же глядя в скатерть, ответил:

– Михаил Юрьевич хотел посвятить себя… созданию стихов и подвижничеству… овладению тайнами литературы… как его духовный наставник Байрон.

Перевел дыхание.

– На этом… огненном пути он принял безбрачие… Даже если он испытывал к вдове солнца русской поэзии… то, что может испытать мужчина, подумав о женщине… он, наверно, не стал бы… он не мог бы… просто…

Все замерли, слушая беседу ученых людей.

– Да, – сказал Старый Учитель, – я тоже думаю, что они испытывали друг к другу только товарищеские чувства. А что они вот испытывают?

И оглядел красными глазами комнату.

Они, то есть мы, испытывали печаль и томление. Ничего хорошего такие прыжки от Михаила Юрьевича к нашей пыльной действительности не обещали.

– Что они испытывают? – еще раз сказал старик, жаля взглядом толпу своих бывших учеников, у многих из которых уже болталось пузо и имелась собственная седина. Постучал палкой:

– Они испытывают бездействие, тупость, тунеядство, любовь к негативным явлениям! Я учил их, как быть товарищами, подругами, пополам делиться, а что они вместо этого стали делать? Они едят друг друга, они в мыслях только и занимаются, как готовят друг из друга разные супы, пирожки и конфету! Их грядущее – пусто и темно, и никому бы из них Михаил Юрьевич даже за два километра руки не подал… Спроси, что они сделали с этим дурачком, у которого от женщин мозги засорились, с предшественником твоим, учителем?

Началось…

– Что они в Бане с ним сделали, спроси! Спроси их, как он у них потом туда-сюда в петле болтался – вместо того чтобы быть живым, уважаемым человеком, детей с мелом в руке к будущему вести… Кто ему женщину подсылал, спроси! Стой, не спрашивай… Пусть у них на том свете спросит наш покойный председатель Расуль-ака, духи наших механизаторов-стахановцев и первая женщина-тракторист нашего района Хабиба-ханум, с алым, как заря, орденом на груди! Они их спросят, они их вызовут на том свете к адской доске! Или вы думаете, Михаил Юрьевич там за вас заступится?

Со всей силой ударил палкой; чашки на столе подпрыгнули, выплюнув испуганные фонтаны чая.

– Не заступится!!!

5

Мертвое дерево обсыхало от дождя. По веткам проносился теплый ветер, слизывая остатки капель.

Золото уже успел вылить весь дождь из ведер и тазов в колодец и снова сидел на своей наблюдательной ветке.

Хотя всё уже кончилось. Люди неторопливым фаршем выползали из дома, покачивая тюбетейками. Лица у них были грустными и скользкими от пота.

Старый Учитель шел, всё так же опираясь на палку и Футболиста.

Агрономовский племянник болтался рядом. Клетка с совой была подарена новому учителю. Как символ мудрости и как средство от крыс, «которые грызут книги без всякого уважения». Ради вручения этого подарка он, старик, оказывается, и приходил «на это высокое собрание».

Вообще, топнув сапогом и пообещав всем большую адскую сковородку, Старый Учитель немного остыл и под конец даже рассказал один забавный случай из жизни Лермонтова. Но всем было тоскливо, даже Футболисту, который всё интересное проикал во дворе, щипая себя, по рецепту тетки со стороны отца, за локти. Локти болели, а икота не прошла.

Вышел новый учитель: шел к Председателю. Сова пока осталась у Сабира, и младший братишка Золота уже играл с ней, пугая ее пальцами.

Поравнявшись около дерева со Старым Учителем, остановился.

– Как тебя зовут? – спросил старик, тоже остановившись.

– Ариф.

– У меня был друг Ариф, – медленно сказал Учитель. – В молодости. Но ты на него не похож. Ты слышал, что я им сказал?

Старческий лоб, сморщившись, стал похож на изъеденный крысами учебник.

– С ними нельзя быть женщиной, нельзя быть слабым. Как только они разнюхают твою слабость, они начнут откусывать от тебя по кусочку… По ма-аленькому кусочку в день… Ты не заметишь, как однажды утром проснешься в их липком желудке. Никакой Чернышевский, год рождения 1828-й, год смерти 1889-й, тебя оттуда не вытащит. И от них не спасет. Они такие люди. Воды нет, света почти нет, газа тоже… Одна радость у них осталась – страх. Страх заставляет забыть беды. Страх примиряет их с этим акулой, с нашим Председателем. Сейчас они влюблены в тебя, надеясь, что ты откроешь им какие-то особые способы страха. И отдадут тебе своих детей, чтобы ты обучил их страху…

Старик закашлялся. Ветер подхватывал его кашель и швырял, как грецкие орехи, на подсыхавшую землю.

Пока длился кашель, Ариф – да, именно так звали нового учителя – смотрел на остатки уходившей толпы. Потом на Футболиста с агрономовским племянником; они гоняли неподалеку что-то ржавое и громкое. Вот Золото смуглой птицей спрыгнул со своей ветки и влился в игру вратарем…

Потом снова посмотрел на Старого Учителя, который уже растратил свой кашель, только губы кривились. И сказал:

– А мне показалось, Учитель, что они – святые.

– А? – переспросил старик. – Кто святые? Они – святые? Почему?

Последний вопрос он буквально выкрикнул; футболисты замерли.

Ариф молчал.

Старик рассмеялся. Звук его смеха походил на кашель:

– Ты, оказывается, Ариф-жон, шутник большой, юмор любишь! Святые… Подожди, нанюхаешься их святости! Полный нос у тебя их святости будет. Ха-кха… Э, голова! Чему сейчас в столице учат… Позор! А я ему еще подарки бегаю-приношу, сову от сердца оторвал… Чтобы назад ее мне принес… слышишь? через неделю, раньше тебя видеть не захочу. Пусть тебе твои «святые» каких-нибудь воробьев дарят…

Смех окончательно стал кашлем; казалось, старик сейчас начнет разваливаться на сухие куски.

– Шухрат… Азиз…

Футболисты бросились к старику; он оперся на одного из них, а по второму на ходу принялся фехтовать палкой:

– Повторяй… повторяй за мной… Славная осень! Здоровый, ядрёный… воздух усталые! силы бодрит! Лед неокрепший… кхе-кхе… лежит!

– Бодрит! ай, лежит! Ай, не надо! Ай, силы усталые! А-а… – выкрикивал агрономовский племянник, увертываясь от палки.

– Правда, учитель, Азизка смешно кричит? – к Арифу подошел Золото. Он уже почти не боялся нового человека и даже хотел его потрогать.

– Что? – спросил Ариф.

– Азизка агрономовский, смешной у него крик, он некоторые буквы говорить не умеет, язык вверх ногами растет. Раньше вообще еле-еле говорил, даже отец его не понимал. А потом его к Учителю отвели, Азизку, теперь он и кричать, как человек, научился, и разговаривать немного… Спасибо Учителю, он из всего села человека сделал.

– Около леса… как в мягкой постели… – стонал вдали Азизка. – Ой, не бейте, опять два дня сидеть не получится… выспаться можно, покой и просто-о-ор… А-а…

– И Учитель – святой, – тихо сказал Ариф.

Посмотрел на Золото:

– Расскажи, как пройти к Председателю.

– Товарищ учитель, не стоит беспокоиться! – прозвучал мужской хор.

Ариф обернулся.

Рядом с забором стояли мы.

Образованные люди этой местности, сливки сельского общества. Три мужские фигуры, одна из которых, первая слева, была моей. А еще Муса и Иван Никитич.

– Мы вас проводим, – сказал Муса. – А по дороге будем наслаждаться беседой. Я вам расскажу разные факты о своих детях.

– У него нет детей, – пояснил я, и мы засмеялись.

6

Учитель проявил себя молчаливым человеком. Хотя, конечно, мужчине и не идет языком в разные стороны размахивать.

Но беседы, которая накормила бы наш мозг новыми идеями, не получилось. Говорили всё время мы, а учитель только соглашался и свою точку зрения скрывал.

Выяснилось, кстати, что он не слышал о детях, полученных с помощью науки. Он, кажется, и насчет производства обычных детей не очень-то был подготовлен.

Ему двадцать четыре года.

Муса заскучал и остаток пути рассматривал глину под ногами, в которой уже не было никаких следов дождя. Скоро глина вернется в свое родное сухое состояние и станет пылью.

Мой краткий доклад о призраках яблоневых деревьев, не буду хвастаться, всё-таки учителя больше заинтересовал. Я и пару фактиков привел. Что, возможно, это не деревья, а просто такие лучи. Или энергия. Потому что энергия в последнее время большое значение получила. И что если изобрести такой термометр, который можно будет в эти призраки быстро вставить, когда они со своими ветвями придут, то наука обогатится. Можно будет попросить Нобелевскую премию, на нее провести в село воду, а около сельсовета посадить розы.

С этим даже Иван Никитич выразил согласие: Нобелевская селу бы не повредила. А то, куда ни плюнь, никакого прогресса и кучки мусора. Хотя, если даже и пришлют эту премию, то Председатель сразу ее к себе в карман положит и скажет, что она у него там всю жизнь валялась.

Не любит Иван Никитич Председателя; тот к нему тоже без всякой любви относится.

А я, наоборот, Ивана Никитича всегда уважал. Потому что он уважаемый человек, а уважаемого человека нельзя не уважать. Особенно если он твое уважение ценить умеет, и еще бывший ударник труда. То есть он, наверное, и сейчас ударник, если под прежним углом зрения посмотреть. Только кто на него сейчас так смотреть будет? Председатель смотреть не будет, первым отвернется или вид сделает, что навоз на своих калошах разглядывает.

В общем, много я могу хорошего рассказать о друге Иване Никитиче, но надо и про учителя не забывать. Всё-таки главный герой у нас он, а Иван Никитич просто проходит вокруг него красной нитью.

Поговорив о призраках, вернулись к нашим сельским мозолям. Тут мне снова пришлось взять слово и рассказать о селе и его процессах. В этом я, правда, замахнулся на хлеб Председателя, ему ведь тоже захочется удивить учителя какой-нибудь необычной цифрой. Поэтому я больше на историю напирал, тем более что о нас вообще можно целый учебник написать.

Чтобы сразу всё стало ясно, скажу, что мы происходим от Александра Македонского и его воинов. То, что они здесь побывали, помнят все. Конечно, никаких надписей об этом не сохранилась, ни на заборах, ни на других местах. Греки народ культурный; на заборе, хоть им сто рублей пообещай, не напишут. Потом, сколько на заборах ни пиши, греческого здесь до сих пор никто не знает. Они тут на местных красавицах женились, а для этого даже тоненького русско-узбекского разговорника вполне хватает.

В общем, историки из центра всё нам научно объяснили. Как у древних греков происходило оплодотворение покоренных народов и какое прогрессивное значение это для всех имело.

А то, что мы от Александра, так это еще наши деды рассказывали. И просто в зеркало или даже лужу можно посмотреть: глаза у нас светлые и зубы как у их статуй.

Кстати, одну статую здесь недалеко раскопали, лет двадцать назад. Но нам даже пощупать ее не дали, сразу увезли изучать в Москву. Мы все ждали, ждали, когда они там статую в покое оставят, нам вернут, чтобы мы наконец могли почувствовать, от кого происходим. Даже место ей в сельсовете освободили. Потом, когда Москва нашей столицей быть расхотела, решили мы эту статую хотя бы за вагон бахчи выменять, тогда еще вода была, и пожертвовать арбузами возможность имелась. Но наши ходоки нигде в Москве эту статую не нашли, хотя приметы мы им сообщили точные, размер груди и горловины на листочке написали…

Тут я прервался, потому что мы уже дошли до сельсовета.

Иван Никитич сказал, что вовнутрь не зайдет, потому что – чего он там не видел? Мы с Мусой, наоборот, имели дела к Председателю и хотели, пристроившись к новому учителю, их решить.

7

Нам повезло – Председатель оказался на месте.

Сельсовет, он же Правление, он же Музей А. Македонского, – одноэтажное здание с надписью «Добро пожаловать» на двух языках, причем транспарант с русской надписью висит вверх ногами. Получилось это нечаянно и провисело так дней десять, пока кто-то не обратил внимания и не выступил с рационализаторским предложением повесить русское «Добро пожаловать» как положено, ногами вниз. Председатель, как обычно, сказал, что разберется. Еще двадцать дней он разбирался, потом сказал, что отношения с Россией сейчас неопределенные, поэтому пусть пока висит, как повесили. А на предложение некоторых «вообще снять это приветствие» Председатель сощурился и ответил, что, поскольку отношения с Россией сейчас неопределенные, пусть висит.

Впрочем, учитель не обратил на пожелание добро пожаловать никакого внимания. Кажется, какая-то невеселая мысль, как случайно проглоченная косточка, застряла в нем.

– Стоять!

У нас даже рты от удивления раскрылись.

Ноги, как колеса тормозящей машины, сделали пару бессмысленных шагов и остановились.

– Стоять, кому сказал!

У входа в сельсовет сидел наш Участковый с канцелярской книгой и неизвестной большой собакой.

Собака, в отличие от Участкового, улыбалась и показывала язык.

Рядом стояла какая-то конструкция, подпертая табуреткой и партой, чтобы не упасть. Если присмотреться, это был выломанный откуда-то дверной косяк. Можно было даже прочесть накорябанное на нем нелитературное слово.

На подпиравшей косяк табуретке сидела жена Участкового, дородная, с синими от усьмы[4] бровями. Она тоже улыбалась. Перед ней красовалась другая табуреточка, на которой лежали сигареты, несколько помятых конфет, насвай[5] и другие продажные вещи.

Мы с Мусой переглянулись. Ничего такого здесь еще неделю назад не замечалось.

Участковый, прогуливаясь подозрительным взглядом по нашим лицам, сказал:

– Документы – мне, драгоценности и всё, что звенит, – ей!

И ткнул своим откормленным пальцем в сторону супруги.

Муса, который вообще среди нас самый непримиримый борец, возмутился:

– Искандер-акя, это что такое? Какие документы? Ты, что ли, с моим двоюродным братом со стороны отца в одном классе не учился, тройки вместе с ним не получал? Меня не знаешь, что ли? Какие я драгоценности должен твоей супруге отдавать?

– Тихо стой! – перебил его Искандер-Участковый. – А то сейчас собаке на тебя доложу, она тебе рот откусит.

Собака завиляла хвостом. Искандер вытер пот:

– Не нужны моей жене твои паршивые драгоценности… Инструкция такая! Сдашь государству – через пять минут оно их тебе в личные руки вернет. И другие изделия: ключ-млюч, протез-велосипед… Террористов ждем, понимаешь?

– Каких террористов?

– Обыкновенных. Телевизор глазами смотреть надо. В телевизоре – всё сказано.

– Искандер-акя, ты же умный человек, знаешь, что у нас давно света нет: какой телевизор без света работать согласится?

– Откуда я знаю, я что тебе – телемастер, что ли? Может, террористы вам телевизор на батарейке подарили, сейчас техника на всё способна… Говорю: инструкция.

– Искандер-акя, может, кто эту инструкцию писал, с моим братом не учился и к дяде моему, у которого на войне ногу оторвало, гостить не ходил. Но ты же учился и ходил, и меня знаешь, и его вот тоже…

И Муса показал на меня.

– А этот молодой человек – кто? – Участковый наконец проявил давно скопившееся любопытство в отношении учителя.

– Он – наш новый учитель! – крикнули мы с Мусой. – Не слышал разве?

Собака разлеглась у ног Участкового.

Хорошо, инструкция есть инструкция.

Мы мрачно ковырялись в карманах, вытаскивая какой-то металлический мусор, проволоку, гайку… Весь этот позор складывался в миску, которую держала жена Участкового. Бедному Мусе даже пришлось снять металлическое изделие в виде ремня, отчего брюки сразу поехали вниз.

Голые ноги Мусы, конечно, на конкурс красоты не отправишь.

– Ханифа-опá! – крикнул Муса, чуть не плача. – Вы бы отвернулись, как женщина!

– Я теперь Безопасность-опа, – сказала супруга Участкового. – А твои ноги я сто раз видела, когда ты на них в детстве из нашего огорода убегал.

Ремень, свернувшись позорным червяком, лег в миску.

Наконец Участковый записал все наши фамилии и стал пропускать по одному через дверной косяк.

Учитель, который до этого находился в своих мыслях, неожиданно спросил Участкового, показывая на косяк:

– Извините, акя. Этот… прибор. Вы его уже проверяли, хорошо работает? Я просто хотел сказать, я в столице один раз проходил через это, но оно другое немного было.

– Так то – в столице! – сказала Ханифа-Безопасность. – В столице, когда я один раз была, я такие вещи повидала… Под землей, как принцесса, ездила; в театре прохладительный напиток пила!

– Да, у нас тут не столица, – согласился Участковый. – В столице, наверное, и террористы нормальные, и всё как положено. Хорошо еще, что-то похожее вместо этого прибора нашли, а то бы начальство мне голову отрезало и на моих же глазах из нее бешбармак приготовило.

Ханифа повернулась к мужу и, прикрыв рот рукой, зашептала:

– Вы им, Искандер-акя, расскажите, куда Председатель со своей мафией настоящий прибор и собаку настоящую подевал, а нам вот эту дворняжку необразованную подкинул, корми ее, и пьет как ненормальная, полколодца уже у нас своей наглой пастью выпила… А Председатель и его мафия нам говорят: «Нечего импортную технику на наших террористов расходовать, обойдутся!» Муж согласился, думал, Председатель, если прибор и собаку хорошо продаст, как честный человек поделится, нам ведь сына женить надо, все знают. А Председатель: я, говорит, прибор дома проверил, он некачественный, моя внучка сквозь него спокойно взрывчатку пронесла; а у него такая внучка, товарищ учитель, – вы бы ее видели… Короче, сидим здесь почти забесплатно, стыд такой, – если настоящие террористы придут, не знаю, как им в глаза смотреть. Да еще эту собаку откармливай – а она только нашу воду пьет и карман разоряет… Может, купите чего-нибудь – конфеты есть, ручка?

Покупателей среди нас не оказалось.

Стали проходить через дверной косяк, который Участковый, несмотря ни на что, уважительно называл «рамкой», а Муса в отместку за свои падающие штаны обозвал «стеной Искандера».

Правда, когда проходил Муса, всё было в порядке, а мне не повезло.

Только стал проходить – Ханифа вытащила откуда-то велосипедный звонок и стала трезвонить. И такой еще звон злобный, будто скворца за ногу дергают.

– Вот! – обрадовался Участковый. – Иди обратно.

– Не понимаю… – говорю. – Я весь свой металлолом в миску сдал.

– Значит, что-то от государства утаил, посмотри еще, – советует Участковый, и супруга тоже кивает.

Пощупал я себя – никакого металла.

– А может, ты проглотил чего-нибудь? Металл из живота тоже звенеть может.

– Да, тогда операцию придется делать, – сочувствует Ханифа. – У моей сестренки один раз значок «Олимпиада-80» из живота достали…

От этих разговоров я совсем расстроился. Топчусь около рамки, и еще оскорбительное слово, которое на ней нацарапано, в глаза лезет.

– Не расстраивайся, акя, – говорит Ханифа. – Может, всё-таки чего-нибудь купишь?

Уф, так бы сразу и сказала… Купил я у нее жвачку, дети давно по жвачке скучали.

Стал проходить – опять тридцать три несчастья. Косяк этот, или как его, – упал.

Хорошо еще меня не придавил. Кто бы тогда дальше все наши дела на бумагу записывал? Муса бы точно не стал, у него получилось бы только: «Дети, дети, мои дети».

В общем, рамка валяется, собака лает, у Ханифы табуретка с товаром пострадала; «Террорист!» – кричит.

Пришлось нам задержаться, помочь им рамку поднять-установить. Столько времени из-за этого терроризма потеряли…

8

Странно, что Председатель не вышел посмотреть на этот шум. Он ко всем людям и звукам с подозрением относится, думает, наверное, что сейчас на него нападут или жалобу напишут.

Мы шли по коридору.

Хотя наш сельсовет был еще и музеем, ничего в нем выставлено не было. Только пара стеклянных витрин из бывшего сельмага, сохранявших вечный запах маргарина. И еще в одной витрине лежала фотография Председателя, под которой было написано: «День сегодняшний».

Тут же стояла пустая тумбочка для греческой статуи с надписью: «Предок».

Этой тумбочкой музей и заканчивается.

Около двери в кабинет Председателя дежурили два брата, погодки.

Один сидел на диване и пытался завязать пальцы на ноге в узелок.

Другой, изогнувшись, подсматривал в замочную скважину и говорил шепотом, чтобы его не слышали по ту сторону двери:

– Акя, я уже долго стою, теперь ваша очередь.

Но второй не спешил расстаться со своими пальцами и делал вид, что не слышит.

Честно сказать, я этот обычай, который Председатель утвердил, не приветствую: ребят около кабинета ставить, специально чтобы в дверь подглядывали. Поглядывать, не подглядывать – это добровольное дело, нельзя к этому принуждать, всё удовольствие теряется.

Председатель по-другому решил. Он в молодые годы сам за предыдущим председателем подглядывал, часами мог около двери как заколдованный стоять, в знак уважения. С той стороны двери это знали, делали вид, что ничего не замечают, и даже в веселом настроении могли подойти к двери и пустить в замочную щель ветры.

Потом Председатель стал Председателем и решил внести в этот процесс формализм и бюрократию. Повелел нарисовать график дежурства сельской молодежи около этой самой скважины, «График передачи опыта». Самое обидное, что молодым людям запрещалось сообщать о подсмотренном опыте даже самым близким родственникам. От этого юноши желтели, а у одного даже произошло краткое психическое расстройство; правда, через месяц он снова стоял на своем посту.

Братья наконец нас заметили.

Тот, что был на диване, перестал изучать свои пальцы; второй с радостным облегчением оторвался от двери, хотя не сразу смог разогнуться.

Поздоровались.

– Один? – спросил Муса, показывая на дверь.

– С Агрономом сидят…

Парень осекся, сообразив, что выдает государственные секреты.

Я осторожно постучал.

Кабинет ответил хриплым: «Да!»

9

Председатель сидел за своим обычным столом и играл с Агрономом в нарды.

При виде нас швырнул кубики.

– Та-ак. Шесть-пять! – сказал он, поднимаясь из-за стола.

Я смотрел, как он приближается, соображая, как бы описать этого необычного человека. Мы за эти двадцать лет к нему, к его животу, ногам, ушам, так привыкли, что, наверно, описания не получится.

Например, какое можно получить понятие о Председателе из факта, что у него есть живот? Живот всегда председателю нужен, а во-вторых, сам по себе живот – это просто орган, тем более скрытый рубашкой или пиджаком. Важно не это, а то, как ты свой живот носишь, как ты им себе светлый путь в жизни прокладываешь.

Нет, невозможно описать Председателя.

Интересно было бы заглянуть в голову учителя, как он, пришелец, можно сказать, почти из космоса, видит сейчас Председателя. Как у него сейчас в каждом зрачке по маленькому Председателю отпечаталось, с маленькой тюбетейкой, с маленькой богатырской рукой, которую он для рукопожатия протягивает… Как из глаз учителя Председатель попадает учителю в череп и как там, всё такой же маленький, пахнущий водкой (початая бутылка на столе поблескивает), деловитый Председатель умещается на какой-нибудь извилине. И как эта извилина начинает думать: «Председатель… с точки зрения науки… это такое существо в галстуке…»

После долгого ощупывающего рукопожатия с учителем Председатель почему-то начал его с нами знакомить.

Мы хотели сказать, что уже познакомились, но Председатель сразу намекнул, что это было, так сказать, недействительное, а возможно, и незаконное знакомство. А сейчас он нас познакомит, как положено, сейчас каждому характеристику даст. Чтобы учителя не вводили в заблуждение разные умные слова, которыми некоторые наловчились размахивать и хотят, чтобы им за это золотую статую ставили и воду вне очереди давали.

У нас с Мусой сразу как будто кислое яблоко во рту появилось. Есть у Председателя манера – над человеком подшучивать, разные про него несуществующие истории десятилетней давности вспоминать. Учитель как человек новый, можно сказать – с иголочки, – может и поверить.

Председатель снова уселся за стол; сидит, характеристики дает. Даст – и на Агронома смотрит: «Правильно я говорю?» Тот как соловей смеется, надеется, что председательские шутки сегодня только нас обрызгают, а Агроном беленьким останется.

Тут он, конечно, просчитался. Наговорив про нас с Мусой, что мы регулярно государство обманываем, и если бы не Председатель с его сердцем, уже давно бы в тюрьму уехали, Председатель сказал:

– А вот это – наш Агроном… Хороший специалист, пять лет обещает придумать такое растение, которое без воды расти умеет. Опыты проводит на своем участке, всю сельскую воду туда тратит, растения пока не видно.

Агроном принялся разглядывать желтевшие перед ним нарды и мысленно проклинать себя, что, выпив, потерял над собой контроль и стал Председателя обыгрывать. Полностью выигрывать он никогда не осмеливался, даже пьяным.

– А советы какие дает! – продолжал Председатель. – Часами слушать можно, даже водки не надо, потом всё равно голова болеть будет. Отправили мы его один раз в столицу, там агрономы иногда собираются, за государственный счет чай пьют, плов едят, городскую девушку за ногу трогают. Вернулся он оттуда и говорит: в столице сейчас пальмы популярны и елку везде сажают. Насчет, говорит, елки не знаю, дерево неместное; ему, чтобы хорошо расти, Россия нужна и Кремлевская стена, а с пальмой попробовать можно. По количеству солнца мы давно всю республику обогнали; давайте, говорит, поле пальмами засеем, потом в столицу продадим…

В глазах Агронома засеребрилась слеза; Председатель, довольный достигнутым результатом, подвел итог:

– Так что, в отличие от тех, кто просто любит умными словами побренчать, Агроном наш – человек уважаемый. И воду себе на участок обеспечил, и о пальмах думать успевает… И государственные разговоры с ним вести приятно. За это мы его и держим и водку иногда даем. Правда?

– Правда! – крикнул Агроном так радостно, что джигит, подглядывавший за дверью, подскочил и ойкнул.

За окном запахло сумерками. Набрав полный рот песка, запел сверчок.

Председатель собирал всех около водки. Учитель отказался, и Председатель, вопреки своим обычаям, не заставлял; а вот нам пришлось принять участие.

Водка показалась мне колючей, и вообще боюсь, что с алкоголем, особенно когда он по кишкам до мозгов доберется, рассказывать будет тяжелее. А Муса, когда много выпьет, плакать начинает, час плакать на спор может, никто его в селе не переплачет.

По волшебной палочке Председателя появились лепешка, курт[6] и дыня. Агроном резал и ломал всё это, а Председатель весело пытал учителя, кто у него отец-мать, откуда они родом, кто бабушки и дедушки, и дядя, откуда они родом; наверно, какую-то таблицу родственников на учителя хотел составить. Учитель скромно отчитывался по всем своим кровным связям, но мысли у него опять куда-то улетели, и он говорил, как робот.

Только один раз спросил Председателя:

– Акя, а как ваш отец?

Лицо у Председателя сразу на свежий асфальт стало похоже; мы быстро переглянулись, а у Мусы чуть водка изо рта не выскочила.

– Та-ак, – сказал Председатель, заметив наше немое кино. – Что значит «ваш отец»? Мой отец, что ли? Спасибо. В другой мир ушел… Эй, что вы тут глазами друг другу азбуку Морзе передаете – думаете, не вижу? Что вы ему наболтали, а?

Мы, конечно, учителю ничего не рассказывали. Просто образованный человек, наверное, сам что-то своими мозгами почувствовал.

– Образованный – это хорошо, – сказал Председатель таким голосом, что стало ясно: образованный – это плохо.

Все замолчали. Только чтобы смягчить ситуацию, я поднял чашку за Председателя и его успехи в жизни. Водка уже не была такой колючей и вошла в живот аккуратно, как лимонад.

Потом я сказал, наверное, очень громко:

– Председатель, там во дворе Иван Никитич, бывший ударник труда, на скамейке сидит. Может, я его схожу-позову? Всё-таки уважаемый человек, чтó он там просто так пылится… И когда водку видит – анекдот рассказывает, всем сразу приятно…

– Нет, – отвечал Председатель, брызгая дыней. – Слышать о нем не хочу. На всю жизнь он мне настроение испортил! Сколько я ему добра делал! Даже дома мне говорили: не делай ему столько добра, меньше делай… Знаешь, Абдулла, что я им ответил? «Буду делать». А что я за это «буду делать» от него взамен получил? Критические замечания. Ты мне честно, как на бывшем партсобрании, скажи: разве это – добро? Если ты вместо хлеба своей семье критические замечания приносить будешь, это – добро? Нет, он сам себя обидел!

Когда Председатель выпьет, в нем целый театр просыпается. Стоит, руками машет, и такой огонь из глаз, что сейчас нос начнет обугливаться.

Для истины скажу, что никакого добра он Ивану Никитичу не делал. Но такое у Председателя творческое мышление. Если не пакостит человеку, не отнимает у него ничего – значит, добро делает.

А вот насчет критики – тут я согласен. Неприятно взрослому мужчине, когда на него с критикой лезут. Это как будто, извините, с тебя штаны снимают и школьной указкой в разные щекотливые места тыкают. А вокруг – цыканье языков, ха-ха и барабаны позора.

Вот… Слышали? В голове шум начинается… Раскаянье, раскаянье! Больше водку в рот не впущу, а то такое сейчас расскажу… Язык свой надо под контролем держать, как ядерное оружие.

Под влиянием водки у меня в груди распускались черные цветы… Джинны, то есть инстинкты, превратили мои кровеносные сосуды в духовые инструменты и выдували из них траурные слизистые звуки…

Я вдруг увидел кабинет как бы чужими, надетыми по ошибке глазами.

Он стал большим, как площадь. Доска с нардами взлетела и огромной деревянной бабочкой стала биться в окно.

Хуже всего, что оттуда, из окна, невзирая на задвижку, стали заходить люди, и на губах у них шевелилась песня.

Сердце так и ошпарило страхом.

Они шли, как императорские пингвины из старинной телепередачи моего детства.

Я знаю, кто они. Они – это я; вместе мы – люди листопада.

Листопад этот обрушился на нас в то первое лето без воды. Всё, что росло, вдруг стало желтым, ветви плодовых культур сделались похожими на сборище старых газет.

В день летнего солнцестояния мы наблюдали листопад.

Женщины собирали листья и читали молитву. Они просили, чтобы листья воскресли из мертвых. Одна женщина укололась о тело мертвой пчелы. Над пчелой тоже прочитали молитву.

За ними по горячей пыли шли дети, прося дать им воды. Одна добрая женщина, у которой в груди было молоко, стала поить им детей. Они лезли к ее груди, чужие дети, они искусали своей жадностью ей всю грудь, женщина упала на сухие листья и стала отгонять всех ногой. У нее начался жар, она крикнула: «Пейте то, чем вы мочитесь!» Потом заплакала и сказала: «Нет, не пейте это».

А Председатель с Агрономом заперлись в сельсовете. О том, что они живы, мы узнавали только по звуку падающих из окна пустых бутылок.

Не в силах вынести этот позор, мы, мужчины, ушли из села. Мы ушли в мир, чтобы принести из него воду. Остались старики и мальчики без усов. Мы боялись, что они умрут и обмыть будет нечем.

Когда через два дня мы вернулись, оказалось, что кто-то приходил в село и всех напоил. Старики подтвердили. Один сказал: «Это были граждане ада, и вода, которую они нам принесли, была водой ада». Кто-то спросил: «Разве в аду есть вода?» – «Есть, – подтвердили старики. – Это вода, от которой еще больше хочешь пить, и если выпьешь ее много, умрешь от жажды».

Они больше не приходили. Мы называли их «люди листопада». Иногда мы называли так себя. Зло превращалось в добро, и обратно, не меняя своей химической формулы. Как игра в нарды: белые и черные кости меняются местами. Любимое развлечение Председателя.

10

Ад закончился. Люди забрали свою песню и ушли.

Я потянулся плачущими пальцами к графину с водой.

Но воды не было. И здесь – воды не было.

Во рту ворочался и кусался соленый огонь. Язык был не моим, приклеен ко мне от незнакомого человека. И жажда такая, как будто толченым стеклом объелся.

Всё от нехватки воды. У нас мозг растрескивается, как земля. Носим в голове глину, песок. Еще на каких-то грунтовых водах думаем-чувствуем, но плодородие из головы ушло. А если водкой такой мозг накормить, то вот эти, с «милым августином», на тебя идут.

Я посмотрел на Мусу. Вот у него, кажется, с августинами всё в порядке. На щеках красовались обычные винно-водочные слезы. На учителя я боялся смотреть.

А Председатель уже на другого ишачка пересел: цифрами поливает. Земли две тысячи гектаров, столько-то дворов, столько-то в них скота, телевизоры встречаются.

Смотрю, мимо меня комар проплыл; поздно, значит. Пора уже из гостеприимства этого вырваться и домой по-человечески пойти. Говорю Председателю:

– Как насчет моего дела?..

Он поморщился, как будто я его луковицей угостил: так и быть, приходи завтра… И цифры всё свои разворачивает. А потом вдруг торжественным голосом:

– Но нашим людям не хватает главного… Веры! Им нужна вера. Мы с Агрономом дадим им веру.

Тут даже Муса плакать перестал.

Ничего не понимаем. Председатель на должность муллы примеривается? Или явился им с Агрономом какой-нибудь зеленый ангел, новую религию по секрету прошептал?

Председатель замолчал и стал похож на памятник. Агроном тоже молчал, хотя и не так значительно. В отличие от Председателя, который от водки только трезвел, Агроном был уже под огромной мухой и всё время улыбался.

Накупавшись в потоках всеобщего изумления, Председатель сказал:

– Город! Наше село должно получить название города.

Муса не выдержал и снова заплакал.

Председатель стоял и рисовал прекрасные картины. Эти картины сопровождались киванием Агронома и всхлипами Мусы; во дворе выла собака, которая устала, наверное, сидеть в ожидании террористов.

– Город поможет нам решить вопросы с водой. Для города правительство всегда воду найдет. Оно пошлет сюда технику и выкопает глубокий колодец. Там обязательно будет вода, прозрачная, как… как…

– Водка, – подсказал Агроном.

– Нет! Еще прозрачнее. Может, в этом колодце еще и нефть найдут. У нас ведь нефть, кажется, не искали?

– Мне мой отец покойный говорил, что, когда он в школу ходил, геологи здесь что-то искали, землю царапали, – сказал Муса, всхлипывая.

– Та-ак. Ну это когда было? За это время уже столько нефти образоваться могло… Нет, только город. Вот увидите, как город решит наши проблемы. У вас даже глаз моргнуть не успеет… Широкие проспекты, тенистые сады с шашлыком и мороженым.

– И пальмы? – спросил Агроном.

– Пальмы? – На лбу Председателя возникли государственные складки. – Это мы посоветуемся. Если найдут нефть, не только пальмы… райские деревья сажать можно будет. И девушек из столицы организуем, чтобы они вокруг этих деревьев плясали.

Посмотрел на учителя:

– Что, хорошие в городе девушки? Или гордые?

– Разные, – признался учитель.

– Да, пока девушки, они разные… А как с мужиками дружить начинают – куда из них это разнообразие уходит? Есть у нас тут одна… Та-ак. Ладно, учитель, я не об этом хотел сказать, ты, кажется, еще сам как девушка. Я хотел спросить насчет одного изречения. Когда в школу я еще ходил и пятерки разные получал, мы один стишок учили. Называется «Город-сад»… Кто поэт, написавший его? Нет, не Михаил Лермонтов, ты, Агроном, молчи лучше, совсем меня своей болтовней утомил. Михаила Лермонтова я на всю жизнь запомнил; знаешь, какая у меня за него жирная пятерка в журнале сияла? Даже моих родственников этот старый скандалист в школу пригласил, говорит, вашего сына надо в столицу отправить, чтобы он Лермонтова изучал. Нет, Лермонтов про женщин в основном писал и еще – как он в виде шайтана над землей летал: увидит красавицу – давай на нее пикировать: та-та-та-та-та! люблю! хочу! ножка! ручка! губка!.. Нет, это другие стихи, без женщин…

Председатель закрыл глаза и стал раскачиваться:

– Через четыре года – здесь будет город-сад.

Открыл глаза. Я даже поперхнулся: такие они стали у него добрые, правый глаз даже светился. Как бы мне на этом добром выражении глаз его поймать и с просьбой обратиться?.. Не откажет, наверно.

– Через четыре года – здесь будет город-сад… Как поэт сказал, а? Мог ведь «через десять лет» сказать! Мог. А он – «нет, через четыре». Конкретную цифру назвал. Этот… та-ак… поэт…

– Владимир Маяковский, – сказал учитель.

– Да! Маяковский, правильно. Молодец, проверить тебя хотел. Да… в России хороших поэтов много, в России вода есть. А наши поэты… эх. Научились от Лермонтова про разную женскую ресничку-кудряшку складно писать… Чтобы женщин бесплатно завоевывать. Если, говорят, городской какой-нибудь прочитать стихотворение про то, какие у нее ножки, то она теряет разум и не торгуется… Но это ты правильно подчеркнул: Владимир Ильич Маяковский. Город-сад. И мы его построим. Несмотря на нашу жизнь. Люди ведь у нас сердечные, трудолюбивые, последнюю рубашку с себя готовы снять и на блюдечке принести… Каждое утро со слезами благодарности о них думаю. И за всех молюсь… Молитва прямо из глубины, откуда-то отсюда поднимается…

И Председатель похлопал себя по животу. Там действительно что-то забурчало.

– Та-ак. За каждого регулярно… молюсь. И за него, – ткнул в Агронома, – чтобы ума у него прибавилось и в нарды как положено играть научился, и за племянника его, чтобы этот старый колдун его своей палкой не прибил… И за тебя, Муса, вытри слезы, – чтобы тебе Бог детей послал… Чтобы эти дети толковее тебя, Муса, были, потому что когда дети умнее родителей, это для общества полезно и прогресс происходит.

Притянув к себе плачущего Мусу, влепил отеческий поцелуй.

– Даже за этого безбожника, за Старого Учителя, тоже молюсь, чтобы, когда Небо его карать будет, не сильно это делало, а так, для профилактики… И чтобы всё село это видело и уроки извлекало. И о воде молюсь, чтобы не воровали ее у государства. А последнее время, друзья, о городе стал молиться. О котором поэт такие хорошие слова сочинил… Через четыре года – здесь будет город-сад. Город-сад, ясно? И будет, я сказал!

И с такой силой ударил кулаком по столу, что бутылка водки бросилась на пол – хорошо еще, пустая была.

Да, недаром говорят, что Председатель со Старым Учителем – дальние родственники, хотя оба это скрывают. А что скрывать? Даже среди близкой родни разные люди попадаются. Кабил и Хабил[7] тоже родственниками были.

11

Возвращались в темноте. Учителя надо было отвести в дом самоубийцы, он как раз недалеко от меня. Этот дом государство специально для учителя строило, кирпич крепкий. Там раньше Старый Учитель жил, пока новый дом себе не построил, где он сейчас вместе с крысами проживает.

Домом самоубийцы он стал из-за прежнего учителя. До сих пор его висящая фигура у меня в голове не укладывается.

Иван Никитич с Мусой тоже с нами пошли. Иван Никитич, пока мы с Председателем беседовали, на скамейке уснул, поэтому времени накопить обиду у него не было – зато был здоровый образ жизни без водки и Председателя, чего о нас с Мусой не скажешь. Правда, заметив на нас следы водки, Иван Никитич, конечно, задумался.

А Учитель умудрился совершить еще один поступок. Забрал у Участкового собаку.

Даже купил, можно сказать. Когда мы выходили, Участковый как раз воспитывал ее табуреткой, и, не подойди мы, собака бы смертельную дозу этого воспитания успела получить. Ханифа-опа, которая, как женщина, была обязана иметь более мягкое сердце, на это избиение глядела даже с каким-то удовольствием. Собака, оказывается, украла у нее курт и спокойно им угощалась. Тут Муса, который успел все свои золотые слезки выплакать у Председателя, возмутился и напомнил, что собака – друг человека. Участковый стал кричать, что этот друг его без штанов оставит, а ему еще сына женить.

Вот тут учитель и предложил Участковому сделку.

Теперь собака шла рядом с нами, иногда облизывая ушибы, заработанные от табуретки.

Иван Никитич грустно посматривал на учительскую собаку.

– Ты, Ариф, чем поить ее собираешься?

Сам-то он прошлым летом своего Пончика отравил из-за этого. Из-за воды. Переживал, даже привычку курить вспомнил. Я, говорил, будто сына отравил. Такая любовь к собаке была. Потом ему настоящий сын из России сто долларов прислал, Иван Петрович всё на насос потратил. Когда электричество дают, накачает воды – уже жизнь есть. Вода, конечно, соленая, на вкус кровь напоминает. Но мы такой воде тоже счастливы. Я иногда сам или через детей у Ивана Никитича воды прошу, он с удовольствием дает. А новую собаку не хочет заводить – Пончик у него в сердце сидит.

Учитель ответил, что он что-нибудь для собаки придумает.

А Муса сказал, что он тоже не против собак, но отец ему перед смертью завещал собаке доверие не оказывать, потому что его отец, дед Мусы, из-за собаки большие неприятности имел.

Он пастухом был, а тут овца в стаде исчезать стала. Стадо у него пес один охранял, которому прадед доверял, как своей душе. А стадо исчезает, и от односельчан, чьи овцы в стаде были, черные тучи приближаются. Хорошо, как-то во сне его ангел-хранитель стал сапогами пинать: вставай, иди-смотри, какой фокус там твоя собака показывает. А к стаду волчица как раз пришла, и пес, как ее увидел, обрадовался, подбегает к хищнице и приветствует. Потом пристраивается к ней сзади и начинает быстро супружеские дела делать. Волчица стоит, оглядывается, не возражает. Потом пес блаженной походкой отходит, на заслуженный отдых под кустик устраивается. А эта волчица – к стаду, к стаду, самую сочную овцу выбрала и домой собралась. Тут мой прадед ее камнем убил и потом сельчанам ее вместо овец показал. А пса смолой облил и поджег. Жалко было смотреть, как пес в пламени умирает, а что делать, сам во всем виноват.

– А что, он ее просто убить не мог? – спросил Иван Никитич, которому эта история не понравилась.

– Мог, конечно, – согласился Муса. – Но я же объясняю: любил он эту собаку. От большой любви маленькая жестокость не рождается. Только большая.

– Когда любишь, прощать надо, – сказал Никитич.

– Нет, акя. Прощать – это тоже жестокость, только по отношению к себе. Себе убыток делаешь, себя огнем сжигаешь. А всё для чего? Прощать – это обман. И себя обманываешь, и других. Говоришь: «прощаю», а за словами совсем другое настроение прячется. На самом дне сердца – никогда не простишь. Даже если и сердце простит – какая-нибудь печень, селезенка не простит, яд собирать будет. Ты вот, Никитич, говорил, что Председателя за его поступок простил, а сам сейчас с нами не пошел… Яд в себе чувствуешь, правильно?

Иван Никитич хотел что-то возразить, но тут учитель сказал:

– А я другую сказку про собаку слышал.

Вечер потемнел и стал ночью. Небо покрывал лунный пожар.

Жара сменилась ледяным ветром, волос до луковички промерз.

Учитель рассказывал.

Шел один добрый нищий человек по улице. Видит, собака раненая лежит, а рану ее черви едят. Отрезал человек от себя кусок мяса и положил рядом с собакой. Черви переползли на это мясо, и собака испытала облегчение.

– Да уж… герой, – сказал Муса.

…А для собаки устроил шалаш. Пока она поправлялась, он кормил ее своим мясом. Когда об этом узнали люди, было уже поздно. Собака поправилась – человек умер. На похоронах-поминках собака присутствовала, выражая скорбь, и от пищи отказалась.

Потом собака пропала. Через пару дней ее нашли на кладбище. Она разрыла могилу, сорвала с тела саван и доела остатки мяса.

– Тьфу, – сказал Иван Никитич. – Ну и дурак тот человек был… Ты, Ариф, смотри, детям такие сказки не рассказывай.

– Для детей у меня другие, – ответил учитель.

Мы с Мусой шли молча. Что-то надломилось в сердце от этой сказки.

– Скажи, учитель, – спросил наконец Муса, – Бог его наградил? Когда этот человек пред Богом предстал, что произошло?

– Нет, – сказал учитель. – Об этом в этой сказке ничего не сказано.

12

Шли в тишине. Водка прошла, только сухая горечь корябала десны, как камень.

Потом учитель остановился и, показывая куда-то в сторону холма, спросил:

– Это мечеть?

Мы улыбнулись:

– Это Баня. Не слышали о нашей знаменитой Бане?

Учитель о знаменитой Бане не слышал. Нет, сейчас темно и Баня закрыта, но показать ему, конечно, можно. Подняться, правда, надо на холм.

Два тяжелых купола.

Суховатый запах воды. Запах человеческого тела, делящегося с водой своей пылью-прахом. Все эти запахи, волоски, все эти маленькие, как недоношенные бабочки, чешуйки кожи – за тысячелетия пропитали здесь стены и землю.

Не считая греческой статуи, которая валяется в Москве, Баня – наш единственный ручеек в великое прошлое.

– Когда в село советская власть пришла, собрала всех бедняков, задала им вопрос: «Какие четыре вещи вы хотите, чтобы я в селе сделала?» Бедняки обрадовались: «Мечеть новую хотим! Стену хотим вокруг села, с двумя воротами, на въезде и выезде, красным знаменем украшенные, чтобы мы, батраки, на тех воротах стояли и с буржуазии для Владимира Ильича Ленина дань собирали. Потом хотим крытый базар, иначе к нам эта проклятая буржуазия ездить не будет. И еще хотим, чтобы дорогая советская власть нам Баню починила, потому что в нашей Бане никто после Александра Македонского ремонт не делал, а это, кажется, очень давно было».

Это я рассказываю, пока мы обходим еще теплые стены, двигаясь к главному входу. Под ногами хрустит мертвая трава, ящерица иногда по стене ручейком пронесется. Лунный свет нам помогает, всё, как в кинотеатре, видно.

Послушала советская власть эти пожелания, записала себе в блокнотик.

Только вместо мечети построила нам сельский клуб, вместо базара – школу, вместо крепостной стены с воротами – библиотеку с библиотекарем; думали, он будет дань собирать, а он, наоборот, всем книги раздавал, еще на коленях упрашивал: читайте книги – источник знания.

И только Баню советская власть, как обещала, починила.

Согнала сюда всё село, сказала: ура, у нас коммунистический субботник! Раньше в Бане мылся только бай и мулла, а теперь будет мыться простой дехканин! Весь субботник, конечно, этому только улыбался, потому что говорил это с трибуны сам бывший бай, который раскаялся в своем происхождении и подался в большевики. И ни он, ни бывший мулла в Бане не мылись – только один день в году, и то тайно…

Мы подошли к главному входу.

Да, закрыт. До Банного дня еще месяца три.

– Как же у вас происходит Банный день, если воды нет? – спросил учитель.

– На Баню у нас всегда вода найдется, – ответил за меня Муса.

Такой он человек – то горько плачет, то слова сказать не дает.

Собака завыла.

Обнюхала банные ворота и завыла. Вой у нее был, как у оперной певицы, – громкий и неприятный. Мы поежились.

Учитель сел перед собакой на корточки, погладил. Успокоилась.

– Да, – сказал Муса. – Я от деда слышал, что здесь собаки воют, а кошки вообще… Поэтому сюда их не берут.

– Ну, еще кошек в Баню брать, – усмехнулся Иван Никитич.

– Александр Македонский здесь, – сказал я, показывая на землю, – в царство мертвых спускался, за живой водой. По преданию. Наши деды-прадеды рассказывали.

Из-за купола выглянул пылающий глаз луны.

…Там источник раньше был, щель в земле. Туда Македонский и спускался. Один. Так джинны потребовали. У них тоже своя бюрократия: кого пускать, а кого – извините.

Когда вернулся, оттуда стал бить теплый источник. Люди обрадовались: о! мечеть построим, омовение совершать очень удобно.

Тогда один дервиш пришел, волосы до колена болтаются, попробовал воду и выплюнул: «Люди, для мечети она неподходящая». Люди говорят: «Поняли, не плюйся. Говори, для чего подходящая?» Он своими святыми мозгами подумал, говорит: «Для бани подходящая. Грязь смывать, сопли разные. Раз в год, в такой-то день. А пока я не вернусь, воду, которая оттуда идти будет, не пейте». – «Так-так, – сказали люди. – А когда ты вернешься, о волосатый?» – «Не знаю… Когда с безоблачного неба дождь пойдет и когда сухая земля воду родит. А теперь меня убейте». – «Как же ты вернешься, если мы тебя убьем?» Его еще поотговаривали немного: давай, мол, постригись и у нас жить оставайся. Потом убили. Неудобно гостю отказывать.

Снова завыла собака.

– Смотрите… – сказал Иван Никитич.

Сквозь щель в закрытых воротах Бани наметился свет.

– Это, наверное, луч луны сквозь дырку в куполе проходит, – сказал похолодевшим голосом Муса.

А учитель сказал – я отчетливо это услышал благодаря тишине:

– Юприхам.

– Что? – переспросил я.

– Буква «ю» – «юприхам»… От детей узнаете. Идемте отсюда.

13

– Вот что, Ариф, – сказал Иван Никитич, когда мы подходили к дому учителя, – что тебе сейчас в этой темноте вселяться… Заночуй у меня или у них. Или давай к Сабиру, где вещи оставил. Он на ночевку с радостью пустит.

– Я тоже с радостью пущу, – обиделся я.

– А у меня хоть каждую ночь ночевать можно, – сказал Муса. – Дети возражать не станут… Хулиганить над гостем не станут.

В другой раз мы бы над этой шуткой посмеялись. Но сейчас смотрели на учителя – как он идет; как собака с ним рядом бежит.

– Спасибо, – сказал учитель. – Но мне нельзя уступать страху. Если мои ученики об этом узнают, не смогут уважать. А вот один, кстати… Здравствуй, Золото!

Золото стоял недалеко от двери учительского дома, в халате отца, настоящий карлик. Рядом с ним темнели какие-то предметы. Собака бросилась их обнюхивать.

– Учитель, – сказал Золото, поздоровавшись с каждым холодной ладонью, – отец вам вашу сумку прислал и подарок Старого Учителя, ночную птицу. Мы ей уже еды дали, она очень смешная.

– Отойди, – сказал учитель собаке, которая интересовалась совой и пыталась засунуть в клетку лапу, для знакомства.

– А еще, учитель, – по-хозяйски продолжал Золото, – отец вам лучинки дал и коробочку спичек. Чтобы вам, когда в этот дом войдете, светло и приятно было. И вот, веточку исрыка, если мертвый учитель придет, который перед вами нас учил, а потом сам себя убил. Хотя он совсем не страшный, добрый был, хорошую оценку мне ставил и воду давал. Старый Учитель страшнее. Но раз отец сказал, вы эту веточку исрыка зажгите, это от мертвых помогает.

– Спасибо, – сказал учитель. – И Сабиру-акя, и тебе – спасибо.

– Хорошая смена отцу растет, – одобрил Иван Никитич. – Сам Сабир – парень добрый, и дети у него – уважительные.

– Не побоялся в темноту прийти, – добавил я.

От таких приятных слов Золото смутился и склонил бритую голову. В лунном свете ежик волос казался седым. Собака подошла к Золоту и стала изучать носом его колени.

– Учитель… вот еще бидон, отец сказал, чтобы у вас на первое время вода была. Это от сегодняшнего дождя осталось. Учитель… я только два глотка уже оттуда взял. Пока здесь стоял-ждал, очень пить от холода захотелось. Но там, учитель, много осталось, я рукой проверял. Если девять глотков в день делать, долго жить можно. А вам еще другие родители воду приносить будут, чтобы вы из нас людей делали.

– Да, спасибо, – учитель погладил Золото по бритой макушке.

Я тоже погладил. Хотелось убедиться, что волосы у мальчика не седые.

Дом учителя был открыт.

Что закрывать? Такие дома как смолой обмазаны, никакое любопытство сюда не затащит.

Дворик, две высохшие яблони. Виноградник, тоже неживой. Да, тут топором похозяйничать надо. И дрова зимой будут. Зимой у нас – как Сибирь, только снега мало.

Собака, к счастью, не стала выть. Наоборот – бегает, территорию изучает.

От ветра дом издавал глиняный шелест. Стекла позвякивали.

– Да, – сказал Иван Петрович. – Сюда бы хозяйские руки, и конфетка получится.

– Верно, акя, – согласился Муса. – Сейчас тут от конфетки далеко.

В комнате всё было как при прошлом учителе. И как при позапрошлом. И позапозапрошлом. Менялись учителя, учебники, алфавиты. Школьники оканчивали школу, женились и умирали. Рождали новых школьников. И те уходили из жизни, давая жизнь новым.

Только комната учителя не рождала и не умирала. Железная кровать; стол с клеенкой, полочка с книгами. Голая, безо всяких выдумок, лампочка под потолком. Иногда будут давать свет, и комната станет желтой, электрической.

А сейчас такое лунное освещение, что всё видно, не промахнешься.

– Повесился он не здесь, во дворе… – начал Муса.

– Тихо ты, Муса, – зашипел Иван Никитич. – Ты сейчас к своей Марьям побежишь, а парню здесь всю ночь маяться… Ариф, может, всё-таки передумаешь? Тебе и отдохнуть с дороги надо, а тут… Сам видишь, какое для отдыха место необорудованное.

– Спасибо, Иван Никитич. Здесь останусь.

– Ну смотри, Ариф, как бы ты о своих спасибах жалеть не стал. Идемте, что ли.

Я запалил лучину. Комната наполнилась тенями.

– Э, смотрите-ка, богатый человек наш учитель, – улыбнулся Муса, доставая откуда-то керосиновую лампу. – Завтра керосином поделюсь, совсем светло будет, никакой труп не придет.

– Муса!

– Всё, Никитич, молчу-иду… Я бы, честно, может, сам хотел бы этого… прежнего учителя, короче, встретить. Чтобы только один вопрос ему, как представителю потустороннего мира, задать.

– Знаем, что за вопрос, – сказал уже со двора Никитич. – Ты лучше медицине этот вопрос задай. Нечего здесь народные суеверия разводить.

Во дворе Золото с собакой играли в какую-то тихую игру.

Учитель вышел за нами с миской. Налил в нее воды, подозвал собаку. Та радостно заработала языком.

– Да, недолго тебе так воды хватит, учитель, – сказали мы.

Хорошо, когда человек интеллигентно к собаке относится, но…

Поколотив еще языком по миске, собака отбежала в конец двора.

– Смотрите, она конуру нашла, – сказал Золото. – Хитрая!

– А я не знал, что в учительском доме конура есть, – сказал Муса. – У прежнего учителя собаки не было, у предыдущего. У Старого – тоже не помню, чтобы кто-то лаял…

– Сам он на всех хорошо лаял, – заметил Никитич.

Мы засмеялись.

– Зря вы так говорите, – сказал Муса. – Мой дед рассказывал, когда Старый Учитель только пришел после училища, другой человек был. Застенчивый. И носовой платок постоянно к щекам подносил. А щеки, говорят, как у киноартиста, нежные были. Это многолетний педагогический опыт его таким лающим скорпионом сделал.

Стали прощаться.

Не знаю, как другим, – мне уходить не хотелось. Ноги к порогу прилипли. Смотрю на Арифа. Смелый парень, но хрупкий – как веточка исрыка. Ладонь у него еще такая – ребяческая, жмешь ее – как будто птичье крыло пальцами мнешь.

– Идем, – торопят меня. – Что на учителя влюбленными глазами таращишься? Раньше тебя к мужчинам не притягивало.

– Сейчас тоже не притягивает! Просто душа за него боится. Ладно, Ариф! До свидания.

И ноги мои отходят от двери.

– До свидания, – кричит вслед учитель и закрывает дверь.

Я еще на секунду останавливаюсь и слышу, как впереди Муса говорит:

– …как сейчас помню, как он висит. На лицо смотреть не стал, на пятки ему всё время смотрел. Мне сейчас эти пятки прямо в глаза лезут. Маленькие, пыльные – как у живого человека. Сильно он меня этими пятками ужаснул, в самое сердце…

– …ты, Муса, грамотный человек, вокруг чего тут ужасы разводить? Труп – это та же кукла, только не дети с ней играются, а взрослые. И похороны, и кладбище с поминками, если посмотреть – просто игры такие. Поиграли – спрятали.

– …э-э, безбожник ты, Никитич… Думаешь, твой русский бог тебя за такие разговоры по голове погладит? Лопатой он тебя за это погладит, ковшом экскаваторным.

– …ну уж, прямо ковшом!

Вздохнув, стал их догонять.

14

Не смог у себя дома пробыть. Даже двух часов не смог. Выбежал.

Не было раньше такого с моей душой. Очень она меня в ту ночь удивила.

Я свой дом люблю. Половину дома личным горбом строил. Сам глиняные кирпичи лепил. В каждый кирпич кусочек сердца клал, как фарш. Дом добром разным наполнял, женой, детьми. Мебель в комнате для гостей имеется. Телевизор фирменный. Двоюродный брат со стороны матери из столицы приезжал, телевизор мой хвалил: у меня, говорит, даже в столице такого нет. Сейчас телевизору, конечно, без электричества плохо. Но телевизор – не баранина, не испортится. Пусть стоит. Может, мои внуки еще им пользоваться будут.

В ту ночь я, несмотря на привычную обстановку, места не мог найти. Как будто это в моем доме кто-то, не приведи, повесился или еще что-то тревожное совершил.

Жена-дети спали уже; постоял над ними, их лицами хотел себя успокоить. Всегда радовался, как это у них получается губами во сне разные улыбки делать и бормотать что-то на языке спящих.

А тут – смотрю-смотрю на них, а половина головы об учителе думает, что с ним там творится. В таких домах нельзя людей оставлять. Учитель и так чем-то весь день огорчен был, и взгляд такой, как будто через телескоп на нас смотрит, мы – чужая планета. И улыбка такая. И что теперь с этими глазами и улыбкой происходит…

Но увидел я почему-то другое.

Увидел разбегающиеся обрывки пара… Скользкий пол, выложенный опасным для жизни мрамором, – каждую секунду такое фигурное катание может случиться, что без черепа на всю жизнь останешься… Пар. Топот и скольжение голых пяток, десятков пяток по плывущему под ногами мрамору… Обжигающему мрамору, будто по сковородке вместо яичницы бегаешь… Пар. Десятки теней бегут сквозь пар; чья-то тень падает, борется с тенью хлынувшей из нее крови…

Наконец, замотанные в банные тряпки, врываемся в «номера», пещерки для тел начальников и другой белой кости… Здесь пар еще гуще, верблюжье одеяло какое-то, не пар… Впереди все толпятся, не пролезешь, хоть по скользким головам скачи, хоть между ног, как в мясном лесу, продирайся…

Сквозь языки пара вижу прежнего учителя…

Он не может найти свою тряпку, ползает на четвереньках. Толпа нависла над ним глазными яблоками, налитыми любопытством. По мокрым, красным рукам тех, кто спереди, ходит – нет, прыгает – вырываемая друг у друга находка: женский лифчик, белая скомканная бабочка. Кто-то прикладывает ее к впалой волосатой груди. Кто-то на голову даже надевает, шутник: «Идет мне эта тюбетейка?» Смех. «Это две тюбетейки – эй, поделись». Смех.

«Здесь была женщина; мы знаем, знаем, кто она, – гудят все. – И она, наверно, еще недалеко». Учитель сидит, пытаясь скрыть лицо в худой домик из своих ладоней. По тому, как вздрагивает живот, можно понять, как колотится его мокрое сердце.

«Вон, вон она!» – кричит кто-то. «Ловите ее… Чем мы хуже столичных… Чем мы хуже учителя», – кричат тела, бросаясь в погоню. Я успеваю прижаться к стене. «Стойте! – слышан детский голос учителя. – Послушайте… Она не такая, как вы думаете!»

Табун уносится. В «номере» остаемся мы вдвоем.

Я, почти растворившийся в скользкой стене.

И учитель, рисующий что-то на полу из крови, которая бежит у него из носа.

Поднимается с пола, находит, наконец, проклятую тряпку. Обматывает запретную территорию тела, от пупка до колен. Идет в мою сторону. Плохо идет.

Как будто всё на нем идет по отдельности, еле-еле хватаясь друг за друга: живот за грудь цепляется, короткая шея – за голову, узкие, как знак «минус», глаза – за лицо… Идет. «Тема нашего сегодняшнего занятия, дети…» – говорит он кровавыми губами.

Я отслаиваюсь от стены и делаю шаг к нему по кипящему мрамору.

Бывший учитель приближается – и проходит сквозь меня.

Потому что в прошлый Банный день меня в Бане не было. Я лежал, больной, у себя во дворе. Смотрел, как мои дети пускают на крыше бумажного змея. Когда змей вырвался из их детской власти и улетел, я пропотел и выздоровел. О том, что голое село натворило в Бане, мне рассказал Муса.

Рассказ у него смешным получился, у меня от смеха голова на подушке прыгала.

Больше всего он и другие сельчане на хвостик упирали. Что хвостика не оказалось. А про то, как ловили учительскую гурию… Так не поймали же. Что зря рассказывать.

Но меня в Бане не было.

Поэтому неудивительно, что бывший учитель прошел сквозь меня. И я ничего не почувствовал – даже когда его соленый от крови подбородок через мое горло прошел.

Странно было другое. Когда я обернулся, то вместо прежнего учителя, уходящего в тяжелые банные облака, я увидел спину и затылок нового… Нового учителя.

15

– Учитель, откройте!

Завела свою сторожевую песню собака.

Ничем, кроме собачьего лая, темнота не откликалась.

Казалось, лай издавал сам дом. Лаяли окна. Лаяли сухие яблони. Я понял – они подражают адскому дереву заккум, у которого, как сказал однажды мулла, плоды в виде голов свиней и собак.

– Кто это? – зашаркали изнутри.

Жив. Слава тебе… Жив.

– Это я, учитель. Я, Абдулла.

Дверь открылась. Учитель, в той же одежде, в какой мы бросили его здесь, смотрел на меня. Даже строчки удивления нельзя было прочесть на его лице.

– Я принес вам керосин, – сказал я, болтая вонючей канистрой. Не мог же с пустой рукой прийти.

Он поблагодарил и пригласил войти.

Лампа оказалась исправной, на свет тут же прилетели всякие ночные червяки.

Мы воспользовались чайником самоубийцы и остатками заварки. Чайник был маленький, жестяной. Я показал, как можно на керосиновой лампе чай нагреть.

Учитель достал печенье, которое привез с собой.

– Да, – сказал я, вонзая зубы в городское печенье, – сейчас, наверно, в городе люди электричеством наслаждаются. Да что – в городе! В соседнем селе раз в неделю обязательно или электричество, или воду дают. Один раз даже газ по ошибке дали. А причина обыкновенная. Председателя им хорошего бог дал. Из образованной семьи.

– А почему наш Председатель огорчился, когда я об отце его спросил?

– А вы разве не знали, когда спрашивали? – спросил я, хитро пережевывая печенье.

Нет, он не знал. Откуда ему знать… Нет, Сабир-акя ничего не рассказал об отце Председателя. Почему он именно об отце осведомился?

– Знаете, – сказал учитель, – привычка у меня есть. Когда какой-то человек мне злым кажется, я его маленьким начинаю представлять, каким он мог быть в детстве. Может, это немного смешно для вас, но я уже так натренировался, что очень похоже представляю; потом, когда детские фотографии этих людей встречаю, сам испытываю удивление, такое сходство. И еще родителей этого человека себе представляю, как они с ним, маленьким, возятся.

Учитель перевел дыхание. Не умеет долго говорить, бедняга.

– А с Председателем… – продолжал. – Его самого представил, такой толстощекий рыжий мальчик в синей кофте.

– Точно! – Я чуть не опрокинул чайник. – Председатель в детстве рыжим был, потом волос обычным стал.

– Потом матушку его представил… Маленькая, сухая.

– И это угадали! Ее наши женщины Мышкой называли: «Мышка, Мышка!» Учитель, у вас талант, его наукой исследовать надо! Как вас с такими способностями из города отпустили…

– А вот отца Председателя не смог представить… Поэтому и спросил.

Так-так. Рассказать – не рассказывать?

– Насчет его отца, учитель… Конечно, то, что про него болтают, это для уха образованного человека – чушь и мифология…

В пиалу ко мне упала маленькая серая бабочка. Упала на крылья и прилипла к воде. Спас ее из пиалы пальцем, облачко пыльцы всё равно на чае осталось.

– Рассказывают, что в войну саранча к нам часто заглядывала. Целое стадо саранчи по небу скачет, скачет, потом с неба на поле прыгнет и всё поле съест. Я такое один раз сам видел – в мирное время, конечно; во время войны еще мои родители детьми были… Знаете, такое страшное, обидное для человека зрелище – пустота вместо урожая. И такие они, шайтаны, организованные – солнца не видно, когда на посадку идут. Главное, убежать сразу. А то на тебя сядут. Может, заразят чем-нибудь. Они ведь как крысы, только с крыльями. Поэтому бежать с поля надо. А старики говорят еще: отец-саранча прийти может.

– Отец-саранча?

– Да, это как у пчел – пчеломатка, только в сто раз хуже, потому что от пчелы человек мед имеет, и пчела то растение, на которое приземляется, не ест, а, наоборот, с цветка на цветок зародыши переносит. Вот, пчела… О чем я говорил? Да, отец-саранча. Это их начальник. Роста он, говорят, крупного – с маленькую собаку или курицу. Сам не видел и наука его, по-моему, еще не открыла. Он в середине стаи летит. На поле сядет – его не видно, у него вокруг – охранники, заместители, витязи. Самое, говорят, неприятное, что он на человеческих женщин иногда налеты делает. Саранчихи ему своим прыганьем надоедают, вот он, развратник, и плюет на законы биологии… Да, это как собака из сегодняшнего рассказа Мусы, которая с волчицей… Только эту собаку с научной точки зрения еще понять можно. Всё-таки волки с собаками – это просто как две разные национальности. У людей тоже – если две разные национальности на одной койке встретятся, то, кроме простого химического процесса, они еще удовольствие от расширения своего кругозора получают…

Учитель покраснел. Я сам понял, что слишком глубоко в биологию заехал. Это воспоминания о библиотекарше во мне, наверное, прорываются.

– Короче, эта Мышка, мать Председателя, мужа на войну отправила, сидит, ночью спит или плачет, днем на поле работает. Так год прошел, и вдруг она побледнела. Еще полгода прошло, и всё село видит, что она беременная. А оказывается, она один раз на поле оказалась, как раз когда там саранча обедала. Тут к ней отец-саранча и подкрался. Она, конечно, кричала, но ее подруги по кустам на корточках спрятались, тоже боятся с саранчой дело иметь. Что селу делать? Отвезли ее к мулле и к секретарю парторганизации; те одно и то же сказали: «Безобразие, но что поделаешь – война; всё для фронта, всё для победы; главное, чтобы, когда муж вернется, не прибил ее, вместе с ее кузнечиком; а может, еще муж погибнет, и тогда вообще вопросов и мордобоя не будет». Вот муж, к счастью, и погиб. Если так можно сказать.

Допил сухие остатки чая.

– А когда она рожала, говорят, всё село прибежало и в окно лезет, интересуется. Одни говорят: будет наполовину наш, наполовину – с крылышками-лапками, другие говорят – нет, она сейчас просто яйцо снесет, как это саранчи любят делать, и это яйцо надо государству отдать, на военный анализ… А родился Председатель.

16

Мы лежали в темноте, не считая куска лунного света на полу.

Меня уложили, как старшего, на учительскую кровать. Я, конечно, возражал против такого почета. Но бороться с вежливостью учителя было бесполезно.

Сам учитель свил себе из одежд ночлег на полу. Сову он выпустил погулять, и теперь она где-то хлопала своими ночными крыльями.

– Вы еще у нас привыкнете, – я слегка зевнул. – Мы, конечно, немного необычные люди, всё-таки Греция в наших сердцах течет. Истории разные любим – это тоже от греков перешло. А с другой стороны… у нас самые простые, повседневные люди. Только в жизни и совершают важного, что рождаются-умирают. Умирают-рождаются. Посередине – свадьба, карнай-сурнай. Такие люди. Обслуживающий персонал своего счастья.

Пару раз пролаяла собака, гремя цепью. Видимо, к ней прилетела сова, и собака выражала ей свое удивление.

– Учитель… Как собаку хотите назвать?

– Не знаю, – отозвался учитель засыпающим голосом. – Человеческий язык беден, чтобы найти собаке подходящее имя.

Я задумался. Человеческий язык беден… А у кого он не беден, у коровы, что ли? У коровы тоже, наверное, беден. Не говоря про какую-нибудь некультурную воробьишку.

Всё-таки человек, что с ним ни делай, как ни пинай, – царь природы. И язык у него вполне этой должности соответствует.

– Учитель…

Он спал.

А из меня уже весь сон вытек. Лежу совершенно бесполезно. Так спать не хочется, что тело ноет. Это всё от луны и впечатлений.

Еще койка тарахтит, как мотоцикл. Трык-трык. Пат-пат…

Я поднялся. Постоял, не зная, зачем поднялся. Подошел к подоконнику, где белели какие-то бумаги учителя, которые он перебирал до моего прихода. Нехорошо чужие бумаги смотреть. Но если твое тело бессонница сосет, это почти уважительная причина.

Поверх других бумаг лежала таблица. Внутри разные черточки изгибались. Под черточками – надписи. Стараясь поймать листком как можно больше лунного света, стою-читаю.

Алейг. Яхиль. Сардош.

Что это? Наверно, иностранный язык. Сейчас иностранный язык человеку большую пользу приносит… марафлион вараам юрудж гатип зарзаур…

А, понял. Азбука. шафхор барфаид только осс почему такие странные буквы, не латинские кижжир форфур юприхам, а такого у нас языка в школе не было, может, хукутс – это дох новый язык? рафтия… ёриол… И какое странное, щекотное чувство в груди, когда читаешь эти бессмысленные слова и черточки видишь…

И тут по мне как будто из таблицы ток пробежал.

Я увидел, как тихо открывается калитка.

В лунный двор заходит фигура и осторожно идет к дому. Я успеваю заметить, что на ней женская одежда, хотя лицо в платке.

Она подходит к дому, и я вижу ее глаза. Глаза приближаются.

Залаяла собака. Заметалась, гремя цепью. Откликнулся собачий хор из других дворов.

Фигура вздрогнула и устремилась обратно.

Я бросился к двери, споткнулся, запутался. Открыл.

Двор был пуст, не считая лающей собаки, луны и ветра.

Закрыл дверь. Сердце стучало, как сумасшедший кузнец. Дук-дук. Подошел к кровати, сел. Дук-дук. Капля пота проползла холодной улиткой по лицу. Дук-дук. Я весь состоял из стучащего сердца. Из стучащего сердца и лающей собаки.

А учитель – спал!

Я лежал, и сон поглощал меня. Он, отец-сон, помиловал меня, когда я уже терял надежду. Моя железная люлька стала скрипеть тише; закончила свою невыносимую арию собака. Где-то уже приветствовали утро петухи. Я засыпал. Скомканные страницы пара. Женская фигура, бегущая по бане. Дождь, текущий в ржавые глотки ведер. Собака. Седые волосы Золота становятся рыжими волосами Председателя. Эти волосы пытаются съесть террористы, но у них для этого нет саранчи. А учитель улыбается, и начинают течь яблоки. Алейг. Вода… Вода…

Часть вторая

1

Прошло месяца два. Или четыре. У нас не город – календари на каждой стенке не висят. И время свои сельские особенности имеет. Сколько дней-месяцев после приезда Учителя набралось, точно не считал.

Я ведь тоже не какой-то писатель-специалист, как в городах. В городе у писателя удостоверение есть; если даже председатель или участковый скажет ему навоз-селитру разгружать, он сразу это удостоверение показывает: оп! Те уже вопросов не имеют, «извините, желаем успехов», и писатель спокойно уходит писать роман. Садится за стол, включает электрический свет; может, даже побалуется: включит-выключит. Откроет в кране воду, чтобы звук бегущего ручейка слух радовал. И сидит, книгу пишет, на удостоверение ласково поглядывает.

А у меня – что? Ну, дом. Ну, немножко мебели есть. Ну, телевизор для внуков. Жена с детьми. Виноградник, который, можно сказать, своей кровью поливал. Корова туда-сюда ходит. И хозяйство, которое тебя целиком съедает и косточку выплевывает.

Куда в это всё еще и творчество засунуть? Не засовывается.

Только иногда в трудовом графике время выкрою и на бумагу сердце выплескиваю.

Ночью в основном.

Сидишь, тихо; даже мысли от такой тишины слышнее становятся.

Так я свои записки о первом дне Нового Учителя написал и почувствовал гордость и приятный ветерок в душе. А также желание, чтобы мои записки прочитало поскорее человечество.

Начал я с Ивана Никитича.

Хотел Мусе дать, но тот со своей Марьям уехал в соседнюю область к суфийской могиле – ребенка выпрашивать.

А Иван Никитич вначале придумывал разные хитрые отговорки, чтобы избежать чтения, зато потом долго тряс мне руку. Только, говорит, у тебя, Абдулла, какой-то русский язык вымышленный. «Слова вроде русские, и запятые с точками в правильные места вставляешь. А всё-таки русский язык у тебя какой-то… в тюбетейке».

После этого я ночью плакал крупными слезами, а супруга гладила меня по руке: «Не огорчайтесь, Абдулла-акя. Вы столько страниц написали! Редкий мужчина столько написать сможет. И почерк у вас такой, я даже детям показывала, чтобы они как образец брали. Вот еще крышу в коровнике перекроем, и всем Иван Никитичам нос утрем».

Под утро я заснул, и мне приснился русский язык в виде большой белой лошади с крыльями. Эта лошадь обнюхивала меня и насмешливо хлопала голубыми, как русское небо, глазами. «Славная осень, – говорила лошадь, – здоровый, ядрёный воздух усталые силы бодрит… Слушай, Абдулла, надень ты на меня покрепче эту тюбетейку, а! Не видишь – с уха сваливается!» – «Лошадочка, – шептал я, натягивая на нее наш национальный сувенир, – миленькая, только не бросай меня… Я свой сочинительский язык улучшу, он у меня теперь правильнее станет. Только не бросай!» Лошадь смеялась и подмигивала горевшим из-под тюбетейки голубым глазом.

Так что снова пришлось мне по ночам становиться писателем и шлепать калошей разных бабочек. Правда, наступала осень, и с каждой ночью бабочек и других отвлекающих насекомых делалось меньше.

А событий, наоборот, становилось всё больше, хотя внешняя жизнь и текла еще по-прежнему. Всё тем же голосом мычали коровы, всё ту же неизменную дань собирал Председатель, всё так же не хватало «прозрачного золота» – воды. За окном распевала свои хриплые старушечьи песни осень; приближался Банный день.

2

Начался учебный год. На линейке выступил Председатель и пообещал детям город-сад. Дети похлопали и преподнесли Председателю по традиции бутылку водки с этикеткой, которую раскрашивали своими руками: с цветами и райскими яблоками. Председатель, прихватив Агронома и водку, растаял на фоне осенней природы, а дети с Учителем зашли в школу – начались уроки.

Какое-то время школа работала без приключений. Новый Учитель весь ушел в своих учеников и учебный процесс; я заходил к нему несколько раз, но поговорить про летающую тарелку и конец света не получалось. Учитель был рассеян, стол был завален школой, книги-тетрадки. Железную кровать Учитель выставил во двор, а сам спал на полу на матрасе от нее. Голая кровать стояла, как наказанная, во дворе, и на ней отдыхала собака. Собака так и продолжала жить без имени и даже растолстела.

Я пару раз спрашивал своих детей-школьников про уроки и Учителя; дети улыбались. От жены узнавал, что Новый Учитель им нравится, как добрый и необычный человек.

Потом из школы поползли загадочные известия. В селе стали поговаривать, что Учитель не только не бьет детей, но даже ленится кричать на них. Надо сказать, ленивых и кто по тяп-ляпски работает в нашем селе не любят. «Что же он тогда делает на уроке?» Вопрос оставался без ответа, спросить самого Учителя народ не решался. Новый Учитель, конечно, и с палкой не ходил, и Лермонтовым не угрожал, но – кто знает… Чужой человек с чужими мыслями. С Председателем почти как с равным разговаривает. И тот это вроде терпит и бровями гнев не выражает.

Кто-то даже сходил за советом к Старому Учителю. Но оказалось, что старик заболел и никого не впускает, кроме Азиза, агрономовского племянника. Тот приносил ему, как ангел, хлеб и воду, и сам себя колотил палкой под руководством старика, у которого уже не было на это сил. Кстати, в первой половине дня Азиз ходил со всеми в школу. Так что, кроме хлеба и воды, он приносил старику и разные донесения о Новом Учителе и его новшествах. Что старик при этом говорил, какими словами ругался, никто не знал. Азизка, когда его допрашивали и даже обещали жвачку, прикидывался дурачком и читал стихи.

Причем Новый Учитель, кажется, знал и о шпионстве Азиза, и о болезни старика. Как-то он повел все младшие классы, человек тридцать, к Старому Учителю с разными подношениями в виде рисунков, поделок и прочей детской фантазии. Делегацию впустили во двор, к ней вышел Азизка и, следуя командам старика, доносившимся из дома, забрал с поклоном школьные дары. Потом вынес гордо из дома пыльную книгу Чернышевского и передал Учителю, попросив обратить внимание на дарственную надпись. Учитель не только обратил внимание, но даже зачитал вслух.

«Учиться, учиться! Стать полезным сыном планеты Земля! Это – долг. Я дарю вам эту книгу, а сам-то тяжело болею. Пусть она вас ведет. Положите эту книгу в школе на видное место и протрите с нее пыль, а я это сделать не могу, потому что старенький и проклятые крысы съели тряпку.

Целую вас, о дети, своими слабеющими губами. Ваш дедушка Учитель».

Школьники похлопали.

После этого культпохода позиции Учителя в селе на какое-то время укрепились. Конечно, старик не подпустил его к себе и книгу дарил не ему лично, а школе и родине. Но к таким чудачествам заслуженного человека уже привыкли; зато стало ясно, что между ним и Учителем существует какая-то связь.

Вообще Учитель часто водил детей куда-то во время уроков. «Это он вместе с детьми уроки прогуливает, бездельник», – говорили в селе. Куда он их водил, тоже было под покрывалом загадочности. Школьники возвращались после таких походов сытыми и не просили пить. Объяснить, куда они ходили, дети не могли. «Там красиво было». «Птицу слушали». «Дерево нашли. Смотрели, как на нем яблоко растет». Куда же вы ходили? «Учитель знает».

То, что дети возвращались сытыми и напоенными, смягчало родителей. Ну, ходят куда-то. А тут осень, к зиме готовиться надо, кизяк запасать, хлев утеплять, чтобы корова раньше времени в мороженую говядину не превратилась…

А еще весь месяц сухой простоял, капли дождя из себя не выдавил. Опять пришлось посольство в соседние села отправлять, тайком от Председателя трактор с водой просить.

Председатель с их председателями был в политической ссоре и нас с ними тоже ссориться агитировал. Пока мы, говорит, тут с вами от Александра Македонского происходим и жемчужины культуры сохраняем, – эти грубые кочевники нашу воду пьют и нашу землю своими тракторами топчут. «И еще, не забывайте! они наших жен хотят насиловать. Этому они даже своих детей в школах учат, я эти учебники видел!» Артист-человек, его хоть на сцену Большого театра поставь – зрители даже не заметят, что перед ними вместо «Лебединого озера» наш Председатель руками машет.

Каждый раз у него какие-нибудь новые истории про соседние села с языка сыпались. То скажет, что соседнее село заболело заразной болезнью, от которой под ногтями заводятся беленькие человечки, говорящие только по-китайски, а по-нашему ни бум-бум. (Многие сельчане тут же бросались разглядывать свои ногти.) То расскажет – как раз в год, когда в том селе бахча уродилась, – историю про одну их семью, которая какое-то американское удобрение в землю положила. А когда сняла выросший арбуз и стала его резать, то этот арбуз на семью набросился, и съел ее всю, и только косточки выплюнул: пю-пю-пю-пю-пю.

Не ограничиваясь пропагандой, Председатель иногда собственноручно устраивал облавы, объезжая с Участковым границы села. Нарушителям устраивалась политинформация с элементами кулачного боя и отбиранием излишков скота.

Спасало то, что Агроном или Участковый успевали, за установленную цену, предупредить село. Пострадавших почти не было.

В нормальные же дни мы свободно ходили в соседние села, у многих там были родственники или приятели. Эти родственники-приятели служили, так сказать, бесценными водопроводными кранами, которые спасали нас в безводные времена. Их села находились к Каналу ближе, до них вода еще как-то доползала. В прежние времена воды и на нас хватало. У нас и свой Гидротехник имелся. Теперь он только в ведомостях сохранился, по которым сын Председателя себе зарплату забирает.

Короче, стали тайком с другими селами договариваться, скидываться на трактор с цистерной. Учитель, кстати, тоже скинулся. Это опять не понравилось – прежних учителей село поило. Ладно, помусолили один вечер этот факт, пошлифовали языком и махнули рукой. Не до этого.

Но тут из школы новая загадка просочилась.

3

Кто-то заглянул в школьную тетрадь, куда обычно только сами дети заглядывают. Там палочки какие-то, кружочки, форфур какой-то – мало ли, какая глупость может в школьной тетради оказаться. Пусть Учитель в этом учебном навозе ковыряется и оценку ставит. А родителю главное, чтобы из этого навоза человек вырос с дипломом о среднем образовании. А эти палочки-кружочки и «три яблока плюс два пальца» пускай дорогой Учитель кушает.

Так бы тетрадка, попавшая в мозолистую родительскую руку, и легла обратно на стол… Если бы не легкая дрожь, которая в этой руке вдруг началась при виде этих самых форфуров и палочек. Дрожь была приятной, но странной. Пока шло чтение, этой дрожью успело заразиться всё тело. Рука закрыла тетрадку и стала задумчиво скрести затылок.

Через день затылок скребло уже всё село, отчего воздух наполнился зловещим шорохом. Теперь детей прижали к стенке и стали махать у них перед лицом тетрадками: это что, а? Это что за палочки вы за спиной родителей в тетрадках рисуете, а?

Много всяких «а?» посыпалось на несчастных школьников.

У детей глаза стали с обеденную чашку. Они нас не понимали.

Это же алфавит!

Что?

Алфавит!

Буква «А» – «Алейг», «Б» – «Барфаид»…

«А, барфаид? – говорили, кричали, шептали родители. – Какой барфаид? Когда мы учились, никого барфаида не было! Никакого форфура!»

И снарядили ходоков к Председателю. Он человек хитрый, государственный, – пусть во всей этой азбуке и разберется.

Ясным октябрьским днем ходоки прошествовали под повешенным вверх ногами «Добро пожаловать» и были досмотрены мужественной Ханифой-опой на предмет терроризма: Участковый оказался в отлучке.

Позвенев немножко в «рамке» и купив у Ханифы носки и жвачку, ходоки добрались наконец до Председателя.

– Та-ак, с чем пришли? – спросил Председатель, мрачно поглаживая себя по животу. Гладил он против часовой стрелки, что было дурным предзнаменованием.

Ходоки объяснили: такой барфаид, что полный форфур.

Председатель уставился на злосчастный алфавит. Рука на животе замерла.

Ходоки разглядывали облупившийся пол, на котором тоже мерещились черточки новой письменности. Из углов поблескивали пустые водочные бутылки.

– Да… – сказал Председатель. – Еще когда в первый день он отказался со мной выпить, я тревогу почувствовал. «Такой, – думал я, – человек и дом может поджечь, и алфавит какой-нибудь придумать, и даже…» Кстати, он детей насчет меня ничему не учил? Ничему? Что молчите? Вы – народ, вы – демократия, вы должны интересоваться, что у вас в школе творится – агитирует учитель против меня или нет… Почему, почему я один всё должен узнавать-решать?!

Народ съежился.

– Почему я тут ночи не сплю, семейного счастья не чувствую, а вы… вместо того чтобы честно, с веселым настроением трудиться, – разные интриги против меня выдумываете? Что, опять хотите жалобу писать? Что, разве я вас обдираю? Отнимаю что-то у вас?

Ходоки стали клясться, что не отнимает.

– А если и отнимаю, – перебил Председатель, – то только для вашей пользы. Потому что я – не только простой председатель. Я – учитель. Этот парень, как его, Ариф… он детей-подростков учит, а я – я вас учу, вас воспитываю, вам светлый путь показываю… Или я вам в плохое место светлый путь указываю? Я – Учитель, а?

«Учитель… Учитель…» – пыльным эхом откликнулись ходоки.

Стало слышно, как во двор сельсовета въехал, откашливаясь, трактор.

– Почему тогда, – снова включился на полную громкость Председатель, – не живете по моему учению?

Пожелтевшие губы ходоков молчали.

– Почему вы плетете грязные делишки с соседним селом, а?!

В коридоре нарастали шаги; у двери затихли. Забормотали дежурные по замочной щелке: «Бу-бу… жу-жу…»

– Заходи, Искандер! – крикнул Председатель, не дожидаясь вежливого стука.

В кабинет ввалился Участковый.

– Перехватил? – спросил Председатель, начиная поглаживать живот по часовой стрелке.

– Перехватил! – притопнул Искандер-Участковый.

Во дворе темнел трактор с прицепленной цистерной. Возле цистерны, отливая воду, хозяйственной птичкой порхала Ханифа. Увидев выходящих, быстро задвинула ведро с водой и заулыбалась.

– Ух, вредители, – говорил Председатель, обходя цистерну. – Ух, скорпионы в овечьей шкуре… Кто за рулем, говоришь, был? Да, вода… Вода, я уверен, вся отравленная. У них в селе вообще почти вся вода – отравленная. Удивляюсь еще, как они со своей водой не умерли все. Наверное, им террористы противоядие присылают. А уж нам они точно отравленную воду продадут… Или там, в кабине, – противоядие лежит? Загляни-ка. Нет? Хорошо посмотри! Совсем нет? Та-ак. Так я и думал. Вода отравлена! Искандер! Отвезешь ко мне и сольешь в запасные баки. Через два месяца, может, врач придет, я ему на анализ покажу… А вы что смотрите? Не видите, как я тут вашу жизнь спасаю? Я ведь мог вас и покарать рукой закона за эту самодеятельность!

Председатель глядел, моргая, на лица ходоков. Лица были светлыми и пустыми, как на кладбищенских фотографиях. В цистерне тихо плескалась их надежда. Эту надежду теперь куда-то увезут и продадут на анализ.

У Сабира – того самого, у которого был в первый день Учитель, – по щеке ползла оса; он не чувствовал. В его тощих коленях вдруг сработал какой-то механизм, и Сабир упал.

Сабир упал и пополз, как большое насекомое, к ногам Председателя. «Акя… Акя! жена умирает… дочка умирает… корова умирает… воды нет, один песок остался…»

– Эй, Сабир! – отпихнул его Председатель. – Ты что, голову бесноватой овцы съел? Вставай… уходи.

«Жена умирает… дети умирают… умрут, обмыть нечем… от воды – песок один остался… песок пьем…»

– Сабир… Да поднимите его, шайтаны! Что встали…

Несколько рук впилось в извивающееся тело. Запрокинулось лицо. Сабир пытался поймать председательские ноги, но ловил только поднятую пыль; его оттащили.

Прижав к земле, плеснули в лицо из кружки.

– Вода… – улыбался Сабир, слизывая с губ мокрую глину.

Председатель развернулся и направился обратно в сельсовет.

Под кумачовым «Добро пожаловать» он остановился и поглядел из-под тяжелых век назад.

Люди возились с Сабиром – тень рассудка возвращалась к нему… Участковый, прислонясь к цистерне, ковырял в зубах. Ханифа следила, как бы не стащили ее ведро.

И Председатель засмеялся.

Смех болтался в нем и выскакивал маленькими отрыжками наружу; Председатель даже сам не мог понять, откуда в нем накопилось столько веселья. Люди смотрели на него выпуклыми муравьиными глазами.

– Что, – смеялся Председатель, утирая слюну, – думаете, хе-хе, мне воды жалко? Мне вас жалко! Как там – сардош, форфур? Ладно, рассмешили. Так и быть, отлейте себе немного из цистерны… Я сказал – немного! По две пустые бутылки от водки из моего кабинета бегом взяли… и из цистерны. Ладно, не благодарите. От двух бутылок не подохнете, наверно…

Ходоки, оставив Сабира, бросились в сельсовет.

Остатки смеха гасли в Председателе.

– Стойте.

Бегущие замерли.

Председатель кисло поиграл губами:

– Что, Проститутка не объявлялась?

Толпа замотала головами: «Нет, акя… нет ее… мать-сестры говорят, не живет у них… наверно, опять в столицу уехала, к своей сладкой жизни…»

– Ладно, – медленно сказал Председатель. – Кибла ей в четыре стороны света[8]. Позор своих родителей.

– Точно-точно, – заработала откуда-то из-за мужских спин Ханифа. – Так ей, бесстыднице, и нужно.

Ходоки молчали. Или они уже мысленно переливали воду в неудобные водочные бутылки, стараясь не пролить… Или свой взгляд на бесстыдницу имели… Пойми их!

– А насчет Учителя, – сказал Председатель уже почти в дверях, – я разберусь.

По селу шла удивительная толпа. Она молчала и несла водочные бутылки. По две, наполненные отравленной водой. Стараясь не расплескать. Не подарить ни одной капли пыли, которая ползла у них под ногами.

Позади, всё время отставая и разговаривая о чем-то, шел Сабир. Ему перепало даже три бутылки: кто-то подарил ему свою воду. Но руки его дрожали, и две бутылки он уже разбил. Оставшуюся, наполовину пустую, у него забрали. «Мы донесем ее и отдадим около твоего дома». Сабир кивнул. Разум вернулся в его голову и придавил раскаленным камнем забот.

Конечно, завтра должна подойти еще вторая цистерна, но вдруг ее тоже перехватят? Конечно, перехватят. А впереди еще Банный день…

Вечером соседи слышали, как напившийся Сабир гонялся за своей семьей. Выскочил из дома, бегал за Золотом вокруг сухой яблони. В руке у Сабира был нож, держал он его почему-то за лезвие.

Ствол яблони мешал погоне, над головой качалась клетка с беданой. Крутилась вертушка.

Сабир кричал, что он – Иброхим[9], и созывал соседей на жертвоприношение.

«Не надо!» – выл Золото, измазанный отцовской кровью.

Вырвавшись, убежал к Учителю.

4

– Он вообще никогда не пил, – всхлипывал Золото, пока Учитель отмывал его от крови и глины. – И молитву каждый день читает…

Учитель кивнул. В комнату вошла собака.

Учитель сидел за столом, отодвинув остатки ужина и проверяя тетради. Золото выглядывал из учительской постели, разложенной на полу. Даже круглые отличники не могли о подобном почете мечтать – запросто лежать на таком удивительном месте. Себе Учитель постелил во дворе, на железной койке, на которой хорошо прыгать, а спать – не очень. И еще во дворе холодно, нос мерзнет. Но Учитель такой человек. Себя закаляет.

Учитель отложил проверенную тетрадь. Кажется, неплохо с новым алфавитом дела продвигаются. Только медленно. А времени остается всё меньше…

Посмотрел на Золото. Бедняга спал. Спал и вздрагивал.

Под взглядом Учителя или по другой причине сон Золота постепенно разгладился. Даже улыбка на лице наметилась.

Пора!

Учитель влез в чапан, погасил лампу; засунул ее и еще что-то в мешок. Тихо вышел. Золото пробормотал что-то и перевернулся на другой бок.

Странный сон приснился ему. Проснувшись утром, Золото почти сразу всё забыл. Вспомнил и рассказал мне этот сон позже, когда всё уже произошло.

Учитель остановился, борясь с одышкой. Он уже наполовину поднялся на холм.

Ночь шла на него со всех четырех сторон. Невидимой собакой пробегал ветер и рвал зубами чапан. Иногда вспыхивала луна, и собака-ветер разражался хриплым воем.

Учитель почти пришел.

До Бани оставалось шагов сто.

Девяносто девять.

Восемьдесят.

Перед Баней уже заметны какие-то приготовления к Банному дню. Свален у стены мусор – пол подогревать. Транспарант с Александром Македонским прислонен к стене. Учитель уже видел его. Древний царь с лицом Председателя и горшком на голове, изображавшим шлем.

Всё это красуется снаружи, внутрь еще не наведывались. Значит, вовремя пришел.

Двадцать четыре шага. Двадцать два.

Учитель стоял возле двери. Здесь голос ветра стихал, наступало царство банных запахов. Теней запахов – сами запахи за год выдохлись. Тень мочалки. Тень хозяйственного мыла. Тень сбриваемых волос.

Учитель прислушался. Нащупал замок. Ладонь покрылась ржавчиной.

Достал ключ.

С четвертой попытки замок щелкнул. Дверь открылась.

Острый запах серы хлынул на Учителя, перебив остальные.

Из мешка возникла керосиновая лампа. Зажглась. Зажелтел низкий дверной проем и несколько шахматных квадратиков предбанника. Чиркнула над головой летучая мышь.

– Есть кто-нибудь? – крикнул Учитель и, нагнувшись, зашел.

Слева забелели шкафчики для белья. Лет тридцать назад предбанник пережил ремонт – исчез крылатый лев над входом, зато шкафчики появились.

Справа темными провалами приближались три двери. Учитель перевел дыхание.

– Это «ю», юприхам… А где же предыдущая?

Каждая из дверей вела в разные залы: Солнца, Луны и Земли.

Зал горячей, холодной и теплой воды.

Над дверью в Зал Луны блеснули изразцы. Дева-Луна сидела сутулой птицей на ветвях и смеялась неслышным тысячелетним смехом.

– А это уже… катахтам. Где же буквы, которые между ними?

Ведя с собой такую беседу, Учитель вошел в дверь, ведущую в Зал Луны.

Чьи-то руки схватили его сзади за горло и прижали к стене.

В ухо ударил хриплый голос:

– Стой… Не шевелись! Так. Теперь отвечай – тебя прислал Председатель?

Учитель тяжело дышал. Он как будто не испугался – лампа в его руках даже не дрогнула. Но и высвободиться из выросших из темноты рук не пытался. Сдавленным голосом, с трудом выталкивая каждое слово, ответил:

– Отпусти горло, Ойниса… Или тебе мало одного удавленного?

Пальцы ослабли. Учитель смог немного повернуть голову.

Из темноты на него глядела маска.

– Ты здесь одна? – спросил Учитель.

Маска кивнула и убрала руки от учительского горла.

– Вот как ты меня встречаешь, Ойниса… А я ведь тебе принес твое украшение.

Достал что-то. Маска молчала; только глаза влажно светились в прорезях картона.

– Держи.

На ладони – свернутая золотая цепочка. С каким-то, кажется, камнем.

– Ты ведь ради нее в первую ночь приходила? Да? Испугала моего соседа, потом полночи уснуть не мог, бедный. Тебя ведь могли увидеть.

Маска взяла украшение, отделилась от стены и прошла вглубь коридора… Высокая, стройная женщина. Длинный волос скручен змеей, собран на затылке.

– Зачем ты пришел? – Остановилась. – Только за этим? Или тебе нужна женщина?

Голос был низкий, шершавый, чуть шепелявый. Как будто из глины слова лепила.

– Нет, – ответил Учитель. – Это мне не нужно.

Ойниса рассмеялась:

– Тогда ты третий мужчина в моей жизни, кто отказывается от моего тела!

– А кто первые двое?

– Мой покойный отец. И Старый Учитель… который тоже скоро… Ты знаешь, что я была его любимой ученицей? О-о… какие надежды он на меня возлагал, бедный!

– Ты жила последнее время у него? – спросил Учитель.

Ойниса задумалась.

– Это село состоит из ушей и глаз. Разве в нем спрячешься… Тебя точно не подослал Председатель?

– Нет.

– Интересно, кто меня выдал? Азизка. Паршивый Азизка, из-за которого я снова в этой тюрьме… Это же тюрьма – какая это баня? Я уже один раз в такой сидела. Но в той хотя бы сигареты были.

Учитель порылся в мешке:

– Я принес для тебя сигареты.

Ойниса выхватила пачку:

– О-о! На пол не валит, сигаретками кормит! Подожди, давай – в зал, там дырка в крыше; а здесь куревом пахнуть будет, люди догадаются, маму бедную закусают…

Схватив за руку, потянула его за собой.

Они сидели в Зале Луны.

«Крыша с дыркой» оказалась огромным куполом; кое-где уцелели львы с телом рыбы. На вершине купола была башенка с окнами; лунный свет спускался по стене и натекал лужицей на дне пустого бассейна.

Вокруг бассейна древний мастер устроил каменные скамьи. На одной из них курила Ойниса. Дырочка для рта в ее маске как раз была в толщину сигареты.

Учитель сидел на соседней скамье и разглядывал купол.

– Ты бы слышал, как он ругался, когда меня выгонял этот раз! – говорила Ойниса, затягиваясь второй. – Да, Старый Учитель… А всё этот противный Азизка… Он мне, кстати, про тебя тоже рассказывал. Нет, даже не думай, я не спала с этим ребенком! Ему еще двенадцати нет… Не знаю, зачем старик с ним так обращается. Ну не может Азизка стихи как диктор выговаривать. И кому он тут эти стихи потом читать будет? Курам-баранам? Председателю?

Ойниса закашлялась. Волосы, теснившиеся в клубке на затылке, вдруг прорвали невидимые шлюзы и хлынули на плечи. Ойниса смахнула пару прядей с маски.

– «Неть, я ни Байрон, я дыргой…» – просюсюкала, изображая Азизку. – Он «Байрон» как «баран» произносит; старик – за палку: «Ты и есть баран»: бах-бах… Потом ко мне в комнату приползет, Азизка этот, на спинке синяки: «Тетя Ойниса, пожалейте!» Я жалела. Ка-аждый синячок ему целовала…

– Доброе дело совершали, – сказал Учитель.

– О-о, да… Если еще добавить, что, пока я его целовала, он иногда запускал свои лапки к себе в штаны, там, спереди… На этом добром деле нас старик и застукал…

– Зачем ты это рассказываешь? Грязь это.

Ойниса выпустила в лунный луч несколько дымных змеек:

– Везде грязь. Ты вот мелом пальцы пачкаешь. Отец мой в машинном масле…

– Это всё смыть можно.

– Всё смыть можно. Ты бы видел, Арифчик, в каких я ваннах в Эмиратах валялась: мм-м… Это сейчас я Муськой трехрублевой с этим хозяйством стала…

Помотала сигаретой около маски.

– Хотя… Бурику даже нравилось, всё шептал: «Моя маска, маска моя».

– Кому нравилось?

– Бурику. Бурибаю то есть. Который до тебя учителем работал.

Да, конечно. Бурибай. Круглое, почти монгольское лицо. Живот, выпирающий из тощих ребер. Хвостик. Банный день. Веревка. Пятки. Его звали Бурибай, Волчий князь. Не клеилось к нему это имя, отлипало, как этикетка. Бурик.

– Бурик даже один раз, представляешь, стал просить снять ее. Я не стала, конечно. Зачем маленьких пугать. И так, бедный, со мной постоянно от страха дрожал… Дрожит, на дверь поглядывает, а сам: оп-оп, оторваться от меня не может. Правда, когда первый раз к нему пришла – это, конечно… пионерское поручение было.

– Председателя?

– Ага. Ненавидел он Бурика. А я – секретное оружие, адская соблазнительница.

Ойниса спрыгнула со скамьи и прошлась, напевая что-то, по залу.

– За что он его ненавидел, Ойниса?

– Ла-ла… А? За слабость, наверное. Ла-ла-ла… И этот слух про хвостик Председатель пустил. И идея меня Бурику подослать его была. В селе об этом знали, кое-кто даже скинулся, представляешь? Умеет развлечения для народа придумывать. И в бане он подстроил, хотел и меня уничтожить… Не получилось. Ла-ла-ла…

Остановилась.

– Ненавижу!

Крик взлетел под купол и стек вниз, дробясь на капли-эхо…

Пошатнулась, ногти бессильно царапали побелку:

– Ненавижу, слышишь!

Над ее головой поблескивал лев с телом рыбы и криво улыбался.

– Ойниса…

Учитель стоял перед ней, в пятне восторженного света.

– Ойниса, твое лицо может к тебе вернуться.

– Мое лицо? – Ойниса провела рукой по маске. – Пластическая операция? О-о… это космические бабки, малыш. Ты столько за две жизни не заработаешь.

– Я не обещаю… Но это возможно. И ты сможешь вернуться в столицу к своему любимому человеку. Он ведь ищет тебя, Ойниса!

– О-о… А это ты откуда узнал? Значит, в селе всё знали… Нет, конечно, никто не знал… – Ойниса задала сама себе еще несколько невнятных вопросов; потом как-то по-новому, внимательно посмотрела на Учителя.

Он улыбался, лунный, ненормальный Учитель.

– Ойниса… Мне нужна твоя помощь. В этой бане спрятан один алфавит. Он как бы проступает сквозь стены. Точнее не могу сейчас объяснить. Но когда тебе покажу, ты поймешь. Я уже нашел четыре буквы: две на входе, две здесь. Это – очень мало. Я, конечно, еще на учеников своих надеюсь, у детей глаза чище, они буквы отчетливей видят. Вот… А этот алфавит – он, если правильно от буквы к букве идти, в молитву складывается… Что ты на меня так смотришь?

– Хватит. – Она отшатнулась от Учителя. – Хватит… Ты, ты – не святой. Ты обычный шизофреник. «Лицо вернется!» Сволочь, в самое больное бьет!

– Я не бью, Ойниса…

– Бьешь! Хитрая, подлая шиза… Ты, ты в сто раз хуже, чем они! Чем Председатель! Тот просто валил меня на пол, ему было наплевать на мое лицо, есть у меня лицо, есть у меня вообще голова или нет! А ты… зачем ты про лицо, зачем про столицу, зачем про моего самого любимого человека говорить начал?! Сволочь!

Зашагала прочь.

– Ойниса… – схватив лампу, Учитель бросился за ней.

– Оставь! Не подходи! – Она почти бежала, размахивая руками. – Не трогай меня! Всё, всё, не трогайте меня! А-а, уберите руки, больно! Уберите бритву!

– Ойниса!

Коридор, еще коридор.

– Уйдите! Мама! Мама! Мама, мне больно! Лицо! Не режьте, а-а! Глаза… нет! Нет! А-а, личико мое… Мамочка! А-а-а!

– Ойниса!

Золото закричал и проснулся. Позвал маму.

Вспомнил, что он у Учителя.

– Учитель!

Тишина.

Полежав немного, Золото снова заснул. Но предыдущий сон уже не продолжался; вместо него снились яблони, наклонившие к воде свои насыщенные урожаем ветви… Яблоки, падающие в воду и плывущие куда-то… Медленно уплывающие яблоки…

5

Через день нас Муса к себе позвал. Учителя, Ивана Никитича и меня.

Он только что со святой могилы вернулся, рассказать, наверно, хотел, похвастаться. Правда, на обратном пути его ветер пробрал, Муса заболел, чем, конечно, испортил себе впечатление от поездки. С ветром лучше не шутить.

Хотя Муса был болен, но выглядел хорошо, святые места ему на пользу пошли. Про детей перестал шутить. Значит, надежда в человеке загорелась.

Марьям, его супруга, тоже повеселела. Даже рассмеялась один раз. А что? Глядишь, их молитвы и дойдут куда надо. Люди еще не старые; может, успеют покачать люльку.

Муса, взволнованный, сидел, прислонившись к стене. Расспросил, какие тут события творились в его отсутствие.

История с водой и трактором его возмутила.

– Может, – говорил он, вытирая тряпкой лоб, – эта вода действительно отравленная, но нельзя ее у людей прямо из кармана вырывать!

– Ну уж прямо – отравленная, – усмехался Иван Никитич. – Это Председатель у нас отравленный. От него отрава и идет. А вы его еще облизываете в разных местах…

– Нет, Никитич, – возражал Муса. – Это всё не Председатель, а Участковый виноват. Такой он ненасытный к материальному благополучию. С моим двоюродным братом в одном классе учился, к моему деду домой ходил, его как гостя там всё обнимали-кормили… а ему всё мало. Если у человека сердце волка, его на трон начальника сажать нельзя.

– Да брось ты – сердце волка! Сердце овцы у него, я же его знаю. Волком и не пахнет. Обычный местный парень. Ну да, держится за свои погоны, хитрует. Тут ему еще жена, наверно, в уши свои претензии шепчет…

– Да, Ханифа – это, конечно, его главнокомандующий, – согласился Муса. – Что говорить… Жена – пила на всю жизнь!

– Ну уж, кому бы жаловаться. Твоя-то Марьям – кусок золота.

Марьям, которая как раз ставила чашки, улыбнулась.

– Да… – Муса снова вытер испарину. – За водой она вечером идти хочет. Когда стемнеет. Воды у нас совсем мало. К бывшей библиотеке, где Председатель себе запасные баки сделал. Оттуда, слышал, вечером люди воду тайком носят.

– Это опасно, Муса-акя, – сказал Учитель. – У меня ведро воды осталось, поделиться могу.

Мы тоже сказали, что хоть каплю, а пополам разделим.

– Да я сам бы сходил, только не могу… – отказывался Муса. – Встану – земля под ногой сразу кружиться начинает, как на глобусе.

– Два раза схожу, Председатель нищим не станет, – снова улыбнулась Марьям.

– Ну уж, нищим, – сощурился Иван Никитич. – Да на этого куркуля хоть сам Али-Баба и его сорок разбойников напади – а нищим не сделают! Всё разворовал, развалил и еще дань собирает.

Муса покачал головой:

– Эх, Никитич… Горький у тебя язык. Всю жизнь здесь с нами живешь, а наших простых вещей не понимаешь! Начальник – он от Бога. Если начальник плохой, значит, Бог о тебе помнит, тебя из космоса наблюдает, испытать хочет…

Иван Никитич только усмехнулся, а Муса с разговора о Боге и начальнике перешел на свое путешествие и разные красочные впечатления. Рассказывал он возбужденно, его длинные пальцы так и мелькали в воздухе.

Святой, к которому ходили Муса и Марьям, похоронен в горе; там – колодец. Не прямой, а с какими-то извилинами. Бросаешь ведро в колодец, оно там по разным извилинам грохочет, пока до воды не доберется. Ведро воду наберет… Потом медленно-медленно его снова по этим извилинам поднимаешь, и молитву про себя читать надо. Потому что ведро под разным наклоном оказывается, а вода к нему не приклеена – понятно, выливается. Вот так вытягиваешь ведро, смотришь в него; люди вокруг толпятся, тоже туда от любопытства смотрят. И насколько ты хороший человек, настолько ведро полное. И эту воду выпить надо.

– И насколько у тебя полное было, Муса? – спросил Никитич.

– Не хочу хвастаться, друзья… И у меня, и у Марьям-хон – почти полное ведро вышло, еле выпили!

Мы засмеялись.

– Ну, это я тебе и безо всякого ведра мог сказать, – похлопал Мусу по плечу Иван Никитич, – что ты хороший парень… только в Председателя очень влюблен.

Снова смех.

– А у одного парня там, я видел… – рассказывал Муса. – Такой, зажиточный парень, ботинки качественные, перстень солидный… Так у него почти пустое ведро вернулось. Две-три несерьезные капельки на дне болтаются… Он от стыда сразу убежал, бедняга.

– Да, – посмеивался Никитич. – А у нашего Председателя и ведро бы назад не вернулось. Или ведро бы пришло, а в нем гадость какая-нибудь сидит: «Привет, Председатель!»

– Царевна-лягушка, – смеялся я.

– Какая лягушка! – возмутился Муса. – Говорю вам, что святое место. Там эта святость так чувствуется, кажется – прямо из воздуха ее вынимать можно. И люди, которые там за могилой смотрят и приходящих приветствуют, – святые люди… Один из них, кстати, так на вас, Учитель, похож – у меня чуть тюбетейка не свалилась! Смотрю, думаю: вы – не вы? Марьям-хон тоже очень удивилась, говорит: может, у нашего Учителя здесь брат-близнец работает, а мы не знали, он бы нам помощь оказал, покровительство…

И посмотрел на Учителя.

Нет, у него нет близнецов.

– Что ж, – заметил я, – науке и газетам такие вещи известны. Называется «раздвоение личности». Например, одна моя личность сейчас здесь с вами беседы ведет, а вторая – где-нибудь в столице сосиску ест.

– А еще, – продолжал Муса, не заинтересовавшись разговором о двойниках и сосиске, – нам бесплатно дали духовные книги… Марьям! Марьям-хон!

Марьям разложила перед нами книжки.

Они были тонкие, какого-то простоватого вида. Я рассеянно пролистал парочку. Кое-где – шрифт арабский. И зачем людям столько алфавитов?

– Это всё про святых суфийских, – говорил Муса. – Один, кстати, тут у нас бывал, тот самый…

– Странная книжка, – сказал я. – Название необычное. «История ада».

– Как? – переспросил Муса.

– «История ада». И автора нет.

– Я не заметил ее, – сказал Муса.

– Она в другую вложена была… И обложка самая обычная, ничего потустороннего не нарисовано.

– Может, это тот самый суфий, который там похоронен, написал? Много страниц?

– Всего десять.

Я посмотрел на Учителя. Он снова был где-то в своих отдаленных мыслях, словно оставил это улыбающееся тело вместо себя.

Не помню, кто предложил прочесть эту книжку. Может, Муса. Может, Иван Никитич, который интересовался историей и читал разные книги про русских царей, их победы и любовниц.

Читать вслух пришлось мне.

Там было много богословских изречений, которые я пропускаю.

А суть у книжки такая, что у ада тоже есть, оказывается, своя история. И развивалась она одновременно с историей человечества и прогрессом техники.

Говорилось, что история ада – это как бы подкладка человеческой истории.

Потому что самого ада как специального места для грешников, оказывается, нет. Всё это давно делается на Земле.

– Это как же… – пробормотал Муса и начал тереть глаза.

Иван Никитич, почувствовав подкоп под авторитеты, хитро прищурился.

Я продолжил чтение.

История ада, говорилось в книжке, имеет три части: прошлое, настоящее и будущее. Как и история людей.

Прошлое и настоящее – это Огненный ад.

Он возник с низвержением Адама и его супруги из рая, после чего Адам стал добывать огонь. Первый огонь был чистым, чистым был очаг, чистым пламя свечи. В этом огне горел только воздух.

Но уже при правнуках Адама пламя не было чистым. В нем незримо горели души умерших, искупая совершенные при жизни проступки. Свеча, пожар, печь горшечника или хлебопека – все эти полезные для человечества вещи стали одновременно полезными орудиями ада. Звуки огня – хруст, гудение и прочее – суть жалобы этих душ, терпящих страдание и убыток.

По мере того как росло число людей на Земле и совершенствовались орудия сжигания, разрастался и ад, поскольку для возрастающего числа грешников уже были тесны пламя масляной лампы или огонь в горне сельского кузнеца. Добыча и использование нефти открыли новую эру в истории ада. Каждый автомобиль успевает за день поджарить до двух тысяч грешных душ, скоростные автомобили – и того больше.

Оглянитесь вокруг себя, призывала книжка, и вы увидите, вы услышите… Вот горит электрическая лампа – кто там стонет на ее спирали? Вот проехал, вскрикнув, автобус… Зажглась, вздохнув, газовая горелка… История ада, его настоящее, совершается на наших глазах.

Но запасы горючего на Земле не вечны. Будущее – за Безводным адом. Некоторые называют его Сухим адом. Ибо в прошлом и настоящем воздушные тела грешников, намучившись на огне, спешат погрузиться в пресную воду, дабы утешиться. Соленая вода, из-за их греховности, их не утешает. По мере того как на планете будет оставаться всё меньше пресной воды, всё больше грешных душ будет обречено на Сухой ад.

– «И так – до Судного дня», – дочитал я и закрыл книжку.

– М-да… – сказал Иван Никитич. – Экология какая-то.

Мы посмотрели на горящую на столе керосиновую лампу и поежились…

– А «Истории рая» там, в книжках, нет? – спросил Никитич.

«Истории рая» не оказалось.

– Наверно, современный автор писал, – предположил я. – Двигатели знает.

– Мне отец, – сказал Муса, – говорил, что ад под землей находится, а вход в него – под нашей Баней. И я отцу своему верю.

– А мне понравилось, – усмехнулся Иван Никитич, – как автор про безводный ад изложил. Всё как у нас. Очень жизненно нарисовано. Как считаешь, Ариф?

Учитель сидел с каким-то удивительно мрачным лицом.

– Я… – вздохнул. – Я жалею… Человека, который эту книгу писал, жалею. Что он испытал – он ведь в свою душу заглянул! И расхохотался. На целую книжку. Это – святой хохот, но… Не стоило такую специальную книгу писать. Не так всё. Не так. Про добро и зло не написал – почему? Это же… главное! И еще – чудо. Зло побеждает добро, потому что зло сильнее, умнее, красивее добра, но происходит чудо, и зло оказывается в убытке. Чуда этот писатель не чувствует, одну только технику. Техника ему всё загородила… Напрасная книга!

Говоря эти путаные слова, Учитель поднялся, быстро попрощался и, пожелав Мусе выздоровления, ушел.

– Да… – сказал я. – Так про алфавит его и не спросили.

Посидев еще немного, разошлись. Часам к восьми Мусе стало хуже. Стал бредить, кричать, что его тело сжигают, и просить пить. Пить. Пить!

Пить!!!

Марьям взяла ведра и, стараясь не греметь, пошла в сторону бывшей библиотеки.

6

Воздух стал тугим от сплетен.

«Учитель пошел туда. Учитель пошел сюда». Стало известно, что он водил детей в Баню, на подготовку смотреть. Странная вещь для смотрения! Баня – не детское место. Что еще он там делал? Завел детей в Зал Солнца. Купол показывал, опять про свой алфавит говорил, бесстыжий. Он бы еще их туда в Банный день привел! А на куполе, между прочим, женское лицо есть; зачем такие вещи детям показывать? У детей еще голова не окрепла, а он по ней – женщиной, женщиной! Будущих развратников для родины воспитывает. Куда смотрит Председатель? Обещал же разобраться, а он такие обещания, когда кого-то наказать надо, всегда сдерживает.

Такие вот ползли разговоры; хотя во многих домах Учителю сочувствовали, а из одного дома даже отправили к нему ночного гонца – убедить Учителя скорее уезжать, пока не произошли беда и несчастный случай. Гонец вернулся ни с чем.

За этими слухами колесо времени стало крутиться быстрее. Осень уже добежала до середины, сухая, солнечная. Всё село стояло сплошным Залом Солнца – красное утром, желтое днем, золотое вечером. Ночью зажигались звезды с кулак величиной; люди сидели в своих глиняных гнездах под этими звездами и на все лады обсуждали Учителя. Пошел туда. Пошел сюда. Загадки!

Новый слух прокатился по селу и занял рты и языки на пару вечеров – умирал Старый Учитель.

Новый Учитель посетил его. На этот раз один, без детей. Старик лежал совсем плохим, бубнил какие-то стихи из учебника «Родная речь», постоянно сбиваясь на Письмо Татьяны. Над умирающим стоял верный Азизка. Он топал ногами и шипел, распугивая воображаемых крыс.

У изголовья кровати были выставлены бутылка водки «Столичная» и портрет Лермонтова с приделанной к нему пластмассовой розой; тут же стояла гитара.

День рождения поэта.

В былые годы старик поминал душу гения вдохновенным стаканом водки и гитарной импровизацией – играть на гитаре он не умел. Теперь всё это стояло рядом, тщательно вытертое и невеселое.

Приходу Арифа старик не удивился и попросил его поиграть на гитаре. Учитель отказывался, поскольку тоже не владел этим инструментом; когда, повинуясь воле умирающего, взял гитару, оказалось, что на ней нет струн.

– Это всё крысы, – сказал старик, забыв, что струны исчезли после того, как гитара была пару раз использована вместо знаменитой палки.

Учитель поставил гитару на пол и, покраснев, спросил про Ойнису. Старик нахмурился и отвернулся к стене. Потом сказал, что не простит, что эта женщина – предатель в юбке.

– Женщина должна быть другом, а не ездить в разные Эмираты на заработки. Я что, для этого ее в школе, как дурак, учил, дополнительные диктанты ей задавал? Вот ей там лицо ее прекрасное порезали… из зависти, такая красавица, такая звездочка была, сахар! Никогда ее не прощу.

Учитель еще о чем-то говорил со стариком – Азизку отправили на полчаса отдыхать; Учитель пообещал, что сам будет топать и шипеть, если придет крыса. О чем говорили два учителя, Азизка не знал, потому что так устал бороться с невидимыми тварями, что даже не стал подслушивать, а уснул.

В конце Новый Учитель дал Старому какое-то лекарство. Тот его пить отказался, а потребовал себе водки за здоровье Лермонтова, которого он как бы созерцал стоящим пред своим смертным одром.

После ухода Учителя старику стало совсем плохо, он начал стонать и грызть одеяло. «Читай!» – кричал он Азизке; тот бледнел и читал:

– Тютьки небесные, ветьные стьянники!

– А-а! А-а! – стонал старик.

– Тютьки небесные, ветьные стьянники! – пытался перекричать Азизка.

– А-а! Умираю! Михаил Юрьевич! Николай Гаврилович! А-а… – звал старик своих незримых архангелов.

– Тютьки небесные, – плакал Азизка, видя, как учитель кусает ртом воздух. За окном беззвучно шумел закат.

– Воду! Все жертвуем воду на Банный день! Жертвовать никому не лень! – кричал карлик-водовоз, объезжая село. На водовозе была маска в виде птичьей головы и остроконечная шапка.

Рядом шагал Участковый, помахивая плеткой.

С тех пор как иссяк в Бане горячий источник, каждый должен был жертвовать на Банный день половину запасов своей воды. Тех, кто жадничал, следовало десять раз воспитывать плетью. В последние годы эту почетную обязанность брал на себя Участковый.

Вода собиралась плохо. Люди жадничали.

– Мы этой водой даже Зал Луны не наполним, – жаловался карлик. – Вот раньше, помню, воды было – утонуть. Хоть на подводной лодке в нее ныряй!

Участковый молча махал плетью.

– Воду! Завтра Банный день! В день великой чистоты – с неба падают цветы!

Участковый заходил в дома, заглядывал в колодцы, проверял баки, угрожал, проводил разъяснительные беседы. Пару раз даже высечь пришлось… Жадные хозяева подставляли немытые спины, но воду на традицию предков не отдавали.

Из некоторых дворов выходили какие-то слабые, высохшие люди; их сухие щеки шевелились на ветру, как ветошь. Плач поднимался и плыл невидимым дымом…

– Воду! Солнце уходит из дома Весов, дом закрывает на засов! Кто не успел, того Скорпион съел. Все жертвуем воду на Банный день! Завтра Банный день!

Последним был двор Учителя.

Тот, издали услышав завывания водовоза и скрип подводы, стоял с готовым ведром.

Участковый, играя плетью, сощурился на ведро, потом на Учителя.

– Это – всё, – сказал Учитель.

– Нет, Ариф-жон, это – не всё, – ухмыльнулся Участковый. – Тебя Председатель видеть желает. Скоро в Бане будет, готовность проверять. Пойдешь с нами.

– Вот раньше воды было, – говорил карлик-водовоз, повернувшись к Учителю, – не знали, куда девать. Откроют кран и расходуют. Не для полива, а просто так – теки, водичка. И смотрят, как она любопытно по земле ползает и ветвится. И как песок ее без надобности проглатывает. На такое отношение – не только вода, любой обидится.

Мимо, покачиваясь, проплывало село. Ворота Ивана Никитича с пустым почтовым ящиком. Для чего ему был нужен этот ящик, если последние десять лет в него, кроме пыли и снега, ничего больше не падало?

– Потом деревья на нас обиделись, – продолжал водовоз, болтая маленькими ногами. – Это вообще страшно было. Один раз ко мне ночью пришли деревья. Сели надо мной на свои деревянные корточки, советуются. Что со мной сделать, если я воды им не дам. Дух вишни говорит – ветками проткнуть. Дух яблони слово берет и возражает. Лучше, говорит, яблоком его угостить, которое в кишках само зажигается, как салют. Я так этой беседы испугался, всю воду им отдал… Хорошо, последнее время деревья перестали приходить. Это, кстати, старики с вашим приходом, Учитель, связывают. Говорят, вы такие буквы знаете, что при виде них у этих ходячих деревьев ветви отваливаются. А без ветвей им приходить к человеку неудобно. Еще говорят, что вы, Учитель, хотите нашу Баню взорвать и новую построить. И в новой бане будете учить детей языку рыб!

– Тихо! – Участковый замахнулся на карлика плеткой.

– Молчу, молчу, Искандер-акя. Вот вы Учителя в тюрьму за колдовство усадите, когда я еще с ним в такой непринужденной обстановке встречусь?

– У нас в тюрьму за колдовство не сажают, – нахмурился Участковый.

– Да? И что – колдуй, сколько хочешь? Нет, государство должно бороться с колдунами. А то они сами всё государство заколдуют. Вот американцы нас заколдовали – у меня в один год сразу шесть кур скончалось. Кстати, Учитель, когда будете детей языку рыб обучать, возьмите меня тоже за парту… Э, кто это бежит? Наверно, еще один заколдованный. А, это наш Муса. Привет, Муса!

Сияющий Муса подбежал к подводе. Наскоро поздоровавшись, забормотал:

– Учитель, я искал вас… У нас радость! Не хотел прежде срока говорить, но не могу один такое счастье в себе носить… Ведро… Учитель, мне судьба расцвела – Марьям-хон ребенка ждет! Помогло святое ведро! Ребенок будет!

И разрыдался, бедный.

Зашумели поздравления. Даже Участковый спрятал куда-то свою плетку и обнял Мусу. Молодец, Муса! Пятнадцать лет целился и вот прямо в цель попал! Ты всегда был молодцом, Муса, у тебя такая же открытая душа, как у твоего двоюродного брата, с которым я в школе за одной партой сидел, как у твоего дяди, который меня, как отец, баловал… Не плачь, Муса! Вот какие чудеса святые места в человеческом организме производят…

Водовоз свою птичью маску снял, расцеловал Мусу. Лицо водовоза оказалось тоже птичьим – нос-клюв, шея длинная и подбородок от нее почти не отгорожен… С таким лицом можно даже маску не надевать.

– Поздравляю, Муса, – говорил Учитель. – Рад за Марьям-хон. Ей сейчас, наверное, ваше присутствие необходимо.

– Да, разумеется! – уже смеялся Муса. – Учитель, а вы сейчас куда?

– Меня везут к Председателю.

Муса посмотрел на Учителя:

– Ариф-жон, извините… У вас лицо сегодня какое-то желтое – вы не заболели? У меня дома какая-то таблетка есть – отец покойный когда-то из столицы привозил. Тогда хорошо лекарства делали. Хотите, принесу?

– Спасибо, Муса, не стоит. Всё эта буква… Не хватает только одной буквы, Муса. Извините, заговариваюсь. Пройдет. Заботьтесь о Марьям-хон, не оставляйте ее одну…

Муса хотел что-то ответить Учителю, но новая волна радости сорвала его с места; он бросился бежать, выкрикивая: «Конечно! Я буду заботиться! До свидания! У меня будет ребенок!»

Остановившись, он вдруг начал танцевать. Он подпрыгивал и кружился. Пыль поднималась от его ног, и он танцевал в ее желтом облаке.

7

Работы перед Баней кипели и плевались торопливыми пузырьками. Водружался портрет Александра Македонского с лицом Председателя. Слева от него явилось новое произведение – большой портрет жены полководца, писанный, за неимением другой вдохновляющей модели, с жены Председателя. Сходство было поразительным; областной художник не зря краску потратил.

Под портретами супругов Македонских возился Агроном. Он руководил высадкой двух пальм. Это был звездный час Агронома; он был трезв и в галстуке. Одну пальму, как дерево в наших краях новое, посадили вверх ногами и теперь пересаживали заново.

Двое полуголых мужчин в каких-то лохмотьях прибивали к Бане лозунг «Через четыре года – здесь будет город-сад» с еще одним портретом Председателя, уже не в виде Александра Македонского, а в виде самого себя.

Сам Председатель ходил по Бане, проверяя готовность и щедро раздавая пинки и подзатыльники. Когда Участковый привел Учителя, Председатель как раз разгуливал по Залу Земли. Заметив, что рука Председателя поглаживает живот против часовой стрелки, Участковый быстро исчез.

Впрочем, едва увидев Учителя, Председатель одним волшебным движением распустил свою свиту, и она, шелестя, вытекла из зала. В зале остались только двое.

Глаза облепило сумраком. Зал Земли. Он же – Зал теплой воды. Находится ниже двух других залов. Почти под землей. Холодная вода из Зала Луны вытекает из змеиной пасти и смешивается с горячей – из Зала Солнца. Та течет из улыбающегося льва. В глубоком бассейне вода-лев борется с водой-змеем. Из их поединка возникает теплая, приятная для тела вода.

Купол в Зале Земли низкий, снаружи не видно. Украшений – только два отверстия, для освещения. Днем свет приходит из Зала Солнца, а в светлую ночь – из Зала Луны.

Сейчас свет затекал из Зала Солнца. Луч был тяжелым и мутным.

Председатель смял Учителя в объятьях; прошелся поцелуями по впалым учительским щекам.

– Та-ак. Давно тебя не видел. Совсем нас забываешь! Зашел бы, пообщался. Научил бы нас немного жизни.

– Не хотел вас от дел отвлекать…

– Зря! Посоветоваться с образованным человеком мы всегда время найдем. Образованный человек – это как дерево в пустыне, под ветви которого приходят и тигры, и газели… и председатели. Правильно? А твоих ветвей мы что-то давно не видели. Или недостойны?

Учитель молчал. Председатель прошелся по залу:

– Как тебе банька? Неплохо, а? Кирпича здесь сколько, мрамора всякого… Последний год всё это хозяйство стоит.

– Хотите ее разрушить?

– Э, зачем «разрушить»? Реставрировать! Это всё, конечно, придется снести… Тяжеловато, правда, будет. Еще в прежние времена историки приезжали, проверку делали, говорят: в раствор яйцо добавлялось или даже сперма – для крепости. Ничего, современной технике и прогрессу – всё по плечу. Потом точно такое же построим, не хуже. И спермы у нас на это хватит. Правильно?

– Зачем же тогда разрушать…

– Та-ак. Сразу видно, в твоей голове ни одной государственной извилины нет. Разрушаешь – весь этот исторический стройматериал, кирпич-мирпич, мрамор-мозаику списываешь как строительный мусор. Так? Клиент на него уже есть, даже иностранцы приезжали. Иностранцы как сюда зашли: ах, ох, обморок. Антик! Пятнадцатый век! Я им говорю: э, мистер, какой пятнадцатый, это еще ваш Македонский тут строительно-монтажными работами руководил, это минимум десятый век или восьмой какой-нибудь. Но цену всё равно хорошую назвали, просто – очень приятную для настроения цену.

Председатель зажмурился и произвел губами такое движение, словно собирался поцеловать воздух.

– Я уже среди больших людей с кем надо договорился-пообещал… Делиться придется, у них наверху такой аппетит – акула от зависти умрет. Ну, ничего. Сейчас они приказ разрабатывают, эту баню сломать и так отреставрировать, чтобы красивее прежнего было. Художника даже нашел, который вместо испорченных рисунков новые накрасит, и недорого. Видал, как он Македонского изобразил? Правда, красиво?

Председатель сделал еще один круг по залу; как будто ноги у него были связаны с языком какими-то шестеренками, и как только начинал крутиться язык, тут же отправлялись в путь и ноги.

– Так что ты очень ошибался, когда думал, что я про город-сад только для болтовни говорю. Я его всем здесь устрою! Весной всё забором перегородим, стройку начнем. В качестве чернорабочих буду село использовать, они за миску супа на всё согласятся, родную мать мне принесут. Я им скажу: унесите мать обратно, работать надо, родине свой труд посвящать. Вам за это большая награда будет, скажу. Миска супа и премия. И воду государство даст, для стройки вода нужна, а остатки воды буду людям давать. Они, конечно, песок-цемент научатся воровать и со мной делиться, хорошо жить начнут. Здорово? Всё село у меня от благодарности под калошей ползать будет.

Учитель молчал.

– Как новую древнюю баню построим, начнем туриста привозить. А турист сувенир любит. Он ради этого сувенира только везде и ездит. Вот я производство сувениров организую, будем разные пионерские значки и матрешки с портретом Александра Македонского продавать. На этом село еще сильнее обогатится! Соседним селам их варварский нос утрем! Наука и прогресс придут к нам, Ариф-жон… Со средневековьем попрощаемся!

Председатель резко остановился.

Луч освещал плечо Учителя и часть шеи с артерией.

– А теперь… – Председатель мрачно помассировал губы друг об друга. – Теперь скажи, что можешь предложить им ты, оборванец? Что можешь дать им, кроме своего алфавита?!

Молчание.

– Я ведь справки о тебе наводил, всё о тебе знаю. Одного не могу понять. Тебе предлагали в городе учебу продолжить… Ты к нам попросился. У тебя болезнь нашли, в больнице отдохнуть предлагали… Ты вместо больницы к нам приехал. Каким медом для тебя здесь пахнет, а? Молчишь? Что ты за азбуку здесь проповедуешь? Что ты в этой Бане всё вынюхиваешь, а? Тебя подослали, скажи? Тебя подослали! Мои враги – тебя подослали! Мои враги мешают мне работать! За каждым моим шагом следят, шакалы недоверчивые! В тарелку мою залезают, кровать мою подслушивают! Слухи гадкие про меня народу рассказывают… А теперь мне Баню благоустроить мешать будут, музей под открытым небом мне портят! Не дождутся!

Лицо Председателя стало похоже на несколько плотно прижатых друг к другу кулаков. Кулаки щек, кулак лба. Кулак подбородка. Казалось, сейчас какой-то из этих кулаков вырвется из перекошенного лица и убьет Учителя.

Учитель улыбнулся:

– Акя, меня никто не посылал. А завтра, если я только найду одну букву…

– А завтра, – перебил Председатель, – если за сегодняшний день ты не расскажешь, кто тебя подослал, и не назовешь фамилии… то завтра будет твой последний день! Всё село считает тебя колдуном, и достаточно одной ма-аленькой спички, чтобы люди увидели в тебе главное зло и виновника их проклятой жизни. И завтра эта спичка чиркнет о коробок их терпения… И я не смогу защитить тебя от самосуда толпы, хе-хе…

Луч стоял на Учителе, вынимая его из темноты целиком. Даже последние слова Председателя не согнали с его лица улыбки… Пора заканчивать.

– Искандер! – закричал Председатель. – Куда провалился, собака? Куда вы все провалились?!

В зал снова хлынули люди.

Участковый, схватив Учителя, поволок его прочь.

– Учителя арестовали! Учителя в тюрьму арестовали! – Золото бежал по притихшему селу. – Нашего Учителя!

Лаяли и выли собаки. Осторожно открылось несколько ворот. Кто-то вышел. Кто-то, наоборот, стал дрожащими руками закрывать на задвижку.

Иван Никитич, выйдя из ворот, долго смотрел вслед убегающему Золоту.

– Сохрани нас, Царица Небесная…

А Золото всё кричал:

– Лю-уди! Учителя арестова-а-али!

В тот же вечер по домам прошелся Участковый.

С населением профилактическую беседу имел.

8

Утро было солнечным и мертвым. Ветер как будто вообще из природы исчез. Ничего не дует.

Как всегда, шествие к Бане началось с яблоневого сада. С той самой сухой яблони с беданой и вертушкой, что возле дома Сабира. На крыше его дома уже стояли карнайчи и дули в свои длинные, как телескопы, карнаи. Наигрыши карнаев комьями перекатывались в безветренном воздухе.

А вертушка на бывшей яблоне не крутилась.

Всё село уже почти собралось.

Детей только не было. По приказу Председателя их заперли в школе. С Ханифой, для порядка и дисциплины.

А вертушка не крутилась!

Правда, толпа на эту вертушку и не смотрела. Хватало, на что смотреть. Около сухого дерева стоял Участковый в парадной форме. Но даже не он притягивал взгляды и расширял глаза. А то, что находилось рядом с Участковым.

Это был Учитель.

Но это был уже не Учитель.

Он был усажен задом наперед на паршивого ишака; рот Учителя был завязан, на груди болталась фанерка с буквами проклятого алфавита. Руки его тоже были связаны за спиной, на лице темнели ушибы.

Разглядеть эти ушибы было, однако, непросто: преступника отделяло от толпы приличное расстояние. Словно черту какой-то невидимый, но очень авторитетный палец провел. И пересечь эту черту никто не пытался.

Только пару раз нарушила эту черту собака Учителя. Как она всё разузнала и прибежала – непонятно. Своей собачьей душой что-то почувствовала. Скулит и к Учителю рвется. Участковый себе мысленно локти кусает, что Учителю эту собаку продал. А она оскалилась – сейчас Участкового за локоть цапнет.

Тут, к радости Участкового, в толпе крикнули, что собака – не кто иной, как сам шайтан, который в собачьем платье Учителю прислуживает. В собаку полетели камни. Отогнали. Отбежав, собака продолжала выть, но ее вой уже был не слышен – карнайчи загудели громче: к толпе на коне подъехал Председатель, и шествие тронулось.

Впереди шли карнайчи со свадебным наигрышем «Ер-ер», хотя свадьбой никакой не пахло, а только смертью Учителя и последующей баней.

Следом шло село – серое, с приплюснутыми к земле взглядами. Кто-то еле-еле подгребал сухими ногами. Многие мечтали, войдя в Баню, просто упасть на мрамор и напиться. Всю баню выпить. Море выпить. Океан им принесут – тоже выпить. Скорее бы вся официальная часть с казнью закончилась…

Как звонко поют карнаи! В самое ухо кричат, глиняные лица хотят развеселить.

Справа от толпы на отличном белом коне гарцует Председатель.

Даже те сельчане, которые в душе желали Председателю разных язв, червей и другие неприятные вещи, не могли не любоваться им сейчас. Одетый в золотой бухарский халат, Председатель плыл над толпой на своей белой лошади, затмевая солнце. Его причесанная голова казалась головой великого мудреца, которая каким-то чудом выросла на крестьянском теле. Иногда Председатель подъезжал поближе к толпе и с кем-то шутил, хотя глаза у него при этом были не шутливые – государственные были глаза. Потное лицо отливает бронзой, седина – серебром, халат – вообще золотом!

По левую сторону хромой ишачок бывшего Учителя везет.

Рот завязан, чтобы колдовать ртом не мог. Так несчастный глазами колдовать пытается. В небо смотрит. Небо, конечно, сегодня непривычное – металлическое какое-то, хотя облаков нет, и откуда этот металл взялся – непонятно. Ты, шутят в толпе, не на небо, под землю давай смотри, у своих подземных покровителей помощь проси.

Учитель давно, оказывается, еще задо-олго до своего приезда начал против нашего села работу вести, воду от села отводить.

А еще, говорят, когда Участковый в доме Учителя обыск делал – целый ящик фотографий наших сельчан нашел. И у кого на фотографиях ослиные уши пририсованы – с теми несчастье случалось. Или Председатель кулаком угостит, или жена ссору устроит, или ведро с водой из рук выскочит. Откуда же он эти фотографии брал? Э! Говорят же – он еще в городе эту работу начал, а в городе какие хочешь фотографии найти можно.

Были, конечно, и сочувствующие Учителю голоса. Но эти голоса молчали.

Все эти разговоры смешивались с шутками Председателя, пением карнаев и лаем учительской собаки, которая продолжала следовать за шествием. Но как только она приближалась, в нее летели камни.

9

Около Бани уже было всё подготовлено.

Со стен улыбались своими древними улыбками Александр Македонский с супругой. Зеленели пальмы. Внутри Бани, в подземных печах, весело трещал кизяк и прочий мусор, раскаляя мрамор в Зале Солнца; над Баней приплясывал дымок.

Председатель слез с лошади и уселся в президиум – длинный стол, заваленный всякой едой, которой Председатель тут же начал наслаждаться. Это вызвало в толпе улыбку надежды – когда Председатель наедается, всегда угощает остатками.

Всех только удивило, что за его спиной объявилась пара каких-то незнакомых фигур. Их лица были такими непраздничными и даже свирепыми, что, казалось, эта свирепость стекает по их лицам и болтается жирной каплей на подбородке.

Кто эти люди в черном? Никто не знал.

Учителя тоже сняли с ишачка и поставили перед небольшим обрывом.

За ним темнела равнина, укрытая тяжелым одеялом зноя.

Между Учителем и толпой была организована груда камней, чтобы все желающие могли принять участие.

Карнаи загрохотали сильнее – и замолкли. Председатель встал из-за стола и, дожевывая, отправился на трибуну.

Как всегда, он привел на память несколько цифр. Посоветовал работать еще лучше. А в конце вообще заявил, что человек отличается от обезьяны тем, что он – гуманный, и просто так самосуд не совершает и камнями не швыряется. И что, может, вместо того чтобы в Учителя камнями кидать, его надо, наоборот, как-нибудь возвеличить и даже посадить на его, Председателя, место.

– Мне уже пятьдесят пять лет, и я всё чаще думаю о том, как дать дорогу молодым. Может, лучше сейчас этому симпатичному парню дать дорогу, а? Может, он, осознав ошибки, бросит свое колдовство, не будет нам вредить… Может, он чистосердечно раскается в том облучении, которому он наших детей подвергал… Да! Он проводил на них опыты и угрожал им, чтобы они молчали, медицина подтвердила… Он избивал, он насиловал их – и при помощи колдовства делал так, что вы ничего не видели… Короче, я прошу отпустить его, бедненького, и сделать вашим председателем!

И стал спускаться с трибуны.

Завыла собака.

Толпа затрещала, задымила, как сухой хворост: как – отпустить? …наших детей… нет, мы видели, что наши дети… смерть ему! Смерть ему!

Кто-то уже потянулся за камнями.

– Стойте!

– Стойте, люди!

На трибуне стоял какой-то седой человек… Как он туда попал? В суматохе проскочил, наверное.

– Люди! Опомнитесь!

Вдруг кто-то крикнул:

– Эй, это же наш Муса!

– Точно, Муса… Эй, Муса, где седую голову взял?.. Уходи, Муса! Нет, пусть говорит, раз на трибуне… Седой какой… Не смотрите, это он седым притворяется… Нет, говори, Муса… Говори!

Будь Председатель на месте, он бы, конечно, не допустил такого безобразия, как Муса на трибуне. Но Председатель с двумя людьми в черном успел удалиться, чтобы избежать присутствия при самосуде. Он не был любителем таких неаппетитных сцен; кроме того, какой-нибудь тайный шакал мог в суматохе швырнуть булыжник и в него самого… Короче, Председатель скрылся в Бане, где у него был свой кабинетик. За старшего был оставлен Участковый.

Но как раз Участковому выдергивать Мусу с трибуны было совсем неинтересно. Да еще перед всем селом, которое знает, с кем Участковый за одной партой сидел и в чьем доме от голода спасался. Послать тотчас за Председателем означало получить сотрясение мозга за то, что захват трибуны прозевал… И Ханифы рядом нет, не посоветуешься! Может, еще всё обойдется, народ успокоится…

Участковый тяжело вздохнул и сделал вид, что ничего не видит. И вообще небо рассматривает. Безоблачное металлическое небо…

– Люди! Не берите грех на душу, опомнитесь! – говорил с трибуны Муса. – Какой он колдун? К вам человек с неба пришел, буквы от всей души вам принес, а вы… Вы волки! Уже один раз наши предки святого человека здесь убили – вам мало…

– Кого тут убили?.. – заволновалась толпа. – …А, это он о том дервише, который баню здесь строить приказал… У которого волосы длинные были… Э, Муса! Тот дервиш сам просил себя убить! Его не хотели убивать, сам попросился…

Муса горько засмеялся:

– Сам попросил, да? Да вы – вы если Учителя сейчас убьете, тоже потом скажете: не знаем, не видели, сам попросил!

Перевел дыхание. Толпа недовольно гудела. Муса заглотнул воздух и закричал:

– Вы знаете, люди, что я недавно на святую могилу путешествие совершил. И там мне вот что рассказали. Что святой, которому я там поклонился, – это учитель нашего дервиша… И в летописи написано, что этому дервишу ангел во сне новые буквы сообщил и сказал сюда их принести – буквы счастья. И баню сказал здесь построить. А наши темные предки подвергли этого святого дервиша тяжелой смерти! Да еще лгать стали, что святой сам того хотел!

Народ напряженно молчал. Люди Председателя заволновались:

– Да что же Участковый молчит? Муса, уходи с трибуны! Тоже – мулла выискался, с трибуны выступает… Когда муллой стал, Муса?

– Я уйду! – задыхался Муса. – Только последнюю вещь скажу вам, мои дорогие… Вчера узнал, что ребенок будет у меня, по селу от радости носился, вы видели… Вот, думал, после стольких лет бесплодной жизни – ребенок у меня будет, не напрасно к святой могиле ездил-тратился… Люди! Я сегодня ночью Марьям-хон из петли еле вытащил! Еле успел! Умереть хотела… Когда воду со старой библиотеки брала, ее…

Муса осекся, словно боясь продолжать. Закрыв лицо руками, прокричал:

– Ее Председатель изнасиловал! Марьям-хон!

Толпа окаменела.

Муса, шатаясь, сошел с трибуны. И пошел к тому месту, где стоял Учитель. Люди пропустили его. Подойдя к Учителю, Муса сказал сорванным голосом:

– Теперь… кидайте ваши камни… Жить я уже не могу. Пусть с ним умру… Не хочу среди вас жить. Учитель…

Улыбка появилась на его губах. Он стоял с Учителем.

К Мусе подбежала собака и стала облизывать ему руки.

– Та-ак!

Люди вздрогнули. Председатель шел к президиуму, лицо его горело темным огнем.

– Та-ак… Опять без меня не справились. Ладно! Ты, Муса, сам себе приговор подписал. Не хочешь жить? Так и запишем, Муса-жон. Такой будет урок тем, кто свою бабу слушает, а не меня, своего Председателя, который столько тебе, Муса, добра сделал! Ты даже не захотел узнать от меня, как всё на самом деле было… Впрочем, Муса, я тебя позорить не буду… Я тут про многих жен мог бы кое-что рассказать. Не буду, люди, не буду. И принуждать никого бросать камень не буду. Это – как сердце вам подскажет, только как сердце… если мозгов у вас нет.

Голос Председателя громом прокатился над толпой:

– Слушайте меня! Все, кто верны мне! Кто не хочет потом рвать на себе одежду и жрать пепел! Кидай!

Несколько рук схватили камни.

Первый булыжник, пролетев, упал около ног Мусы.

Второй был послан точнее – ударил Учителя в плечо. Учитель покачнулся, но, подхваченный Мусой, устоял…

И вдруг – новый голос ударил в толпу:

– Священным именем Михаила Юрьевича Лермонтова!..

Старик подходил, поддерживаемый Азизкой. На нем болтался пиджак с фронтовыми медалями, звеневшими и пылавшими на солнце.

– Шайтан старый… – заскрипел зубами Председатель.

Народ смутился. О существовании старика как-то вообще забыли. Был слух, что умирает, а может, даже умер… Похорон, конечно, не было, но Старый Учитель считался таким необычным человеком, что никто бы не удивился, узнав, что он переселился в иной мир вместе со своим телом и всей домашней библиотекой. И вот теперь уважаемый покойник явился в самое неподходящее время, воскресшим и при медалях.

– Именем… Юрьевича Лермонтова – остановитесь! Уф, успел я всё-таки. Что, думали, сдох старик, и можно теперь как на большой переменке себя вести, да? Что, если ваши родители не могут из могилы выползти и выпороть вас как следует, можно такие безобразия устраивать? Ах вы, позорники, паразиты… двоечники!

Двоечники стояли, уткнувшись горячим от смущения взглядом в песок.

Председатель тоже молчал: в его мрачных извилинах рождался новый план.

А старик уже был рядом с Учителем:

– Спасибо, Ариф-жон, помогло мне твое лекарство, не стал меня пока Михаил Юрьевич к себе забирать… Эх, Ариф, Ариф-жон, предупреждал я тебя: эти люди только страх понимают, только страх любят! А ты: святые, святые! Вон сколько камней они для тебя приготовили, шайтаны. Я-то всё знал: и как ты на все деньги для детей еду покупал, как воду им в бутылках из города заказывал… Видишь, как они тебя благодарят!

Старик качал головой. Вдруг нахмурился:

– Э, Ариф-жон, да у тебя рот, оказывается, завязан! И руки! Муса, ты куда смотришь, второгодник несчастный? Или, думаешь, человек закрытым ртом разговаривать умеет? Двойку тебе по анатомии ставить за такое надо было…

Муса с Азизкой быстро развязали Учителя.

Но говорить он после допроса мог только шепотом; каждое слово шипело у него в горле, как раскаленный уголь.

Зато голос Председателя заставил всех повернуться.

– Та-ак… Два раза я вас проверял – не поддались на провокацию, молодцы! Я ведь сам в своем выступлении просил-умолял вас: отпустите Учителя! не устраивайте самосуд! Всё должно быть по закону, правда, Искандер-акя? Закон – это основа нашей демократии. Наш Участковый тоже так считает.

– Не слушайте этого мерзавца! – крикнул Старый Учитель.

– И по закону, – продолжал Председатель, – судить Учителя, конечно, должен только суд!

– А за что судить? – спросил кто-то.

– А вот суд и придумает, за что судить! – нахмурился Председатель. – Это уже не наше дело. Мы только передадим Учителя на весы правосудия, а они уже как хотят, пусть так его и взвешивают. А сейчас – наш дорогой Участковый арестует Учителя и увезет его в город. И пусть только кто-то попытается оказать сопротивление. Сколько по закону дают за сопротивление представителю органов правопорядка?

– Пять лет тюрьмы! – радостно выкрикнул Участковый.

– Слышали? Пять лет. Подумайте о своих семьях… А мы, – Председатель улыбнулся, – закончим нашу официальную часть и перейдем к неофициальной… Что же вы стоите, друзья? Вот стол, ваши любимые лакомства… Перед баней нужно подкрепиться! Налетайте! И для детей отложите…

– А что для них откладывать? – крикнул Муса. – Вон они сами бегут!

По холму к Бане бежали дети.

Бежали, руками размахивали.

Позади детей шел Иван Никитич, который и выпустил их из школы. Пролез утром в школу через окно. Подошел к Ханифе и что-то сказал ей задумчиво. Ханифа обмякла и стала плакать, что Председатель и его мафия из нее бешбармак приготовят и она сына никогда не женит. «Не переживай, Ханифулечка, – успокаивал ее Никитич, пока дети с радостными криками выбегали из школы. – Чуть-чуть скромнее свадьба будет, никто в тебя за это не плюнет…» – «Я сама тогда в себя плюну, – плакала Ханифа. – Свадьба хорошенькая должна быть, с певицей, с юмористами…»

Дети подбегали к Учителю, обнимали его, о чем-то спрашивали… «Учитель, а правда вы от нас не уедете? А что у вас с лицом, Учитель? Вы на землю упали, да? А букву узнали, Учитель? Учитель, Ханифа-опа на нас так ругалась, не уезжайте, ладно?»

И гладили его по плечу. Собака носилась среди детей, радостно скулила и лизалась.

– Да что же это такое?! – закричал Председатель. – А вы – что?

Обернулся к двум неизвестным фигурам, темневшим позади него. Двое неместных парней; квадратные щеки, волчьи глаза… Толпа поежилась.

– Вы что стоите, дармоеды, скоты? – шипел на них Председатель. – Я для чего вас нанимал? Быстро… притащите мне сюда этого подонка, Учителя этого… И прирежьте на моих глазах…

Черные люди кивнули и выхватили ножи. Замелькали лезвия.

Толпа выдохнула и осела.

Собака Учителя бросилась на одного… И тут же отлетела в сторону, облитая кровью.

Лес тел расступился; черные люди с пляшущими молниями в руках прошли сквозь него. Закричали дети. Замахнулся своей бесполезной палкой Старый Учитель.

– Эй, ребя-а-ата… – пропел хриплый женский голос.

Все, включая двоих в черном, – обернулись.

Лезвия замерли.

С порога Бани спускалась совершенно голая женщина.

Если не считать желтой маски.

Казалось, движется античная статуя. Та самая статуя, которую увезли…

– Ребя-ата, – качая ожившим мрамором, Ойниса приближалась к толпе. – Бросайте ваши ножички, идемте ко мне… Идемте, уединимся в Бане… Там есть одна подземная пещерка. О-о, редкое наслаждение ожидает вас…

Черные люди опустили ножи и распахнули рты, полные слюной предвкушения.

– Бесстыжая! Она бесстыжая! При мужчинах! – закричали в толпе. – Голой! При мужчинах!

– А я, – Ойниса повернулась к толпе, – не вижу здесь ни одного мужчины!

Мужчины задохнулись.

– А дети? Перед детьми не стыдно, шлюха!

– Дети? – Ойниса склонила голову; волосы заливали ее плечи, спину, грудь. – Дети простят бедную тетю. Бедную сумасшедшую тетю. Дети умеют прощать.

Подошла к черным людям; положила ладонь на плечо одного из них; прошептала:

– Ну что, ребята, сколько вам заплатил этот Председатель? Ночь со мной стоит гора-аздо дороже…

– Хорошо, красавица… – черные люди спрятали ножи и отошли в сторону.

Народ вздохнул.

Кто-то уже заботливо накидывал на Ойнису халат.

– Эх, Ойниса, Ойниса, разве я тебя этому учил? – качал головой Старый Учитель. – Она была моей самой-самой лучшей ученицей… да простит ее Небо! Только пример с нее не берите. Примеры надо из литературы брать!

Когда Председатель успел спуститься из своего президиума?

Он стоял перед толпой – темный пылающий зверь. Даже золотой халат как будто выгорел и обуглился.

Кулак лба. Кулак подбородка.

– Прекрасно, – сказал он словно самому себе. – Хорошая компания. Колдун, Спятивший старик, Импотент и Проститутка. Очень хорошая, очень достойная и уважаемая компания. И ваши дети – рядом. Очень педагогически. Прекрасно.

Закричал:

– Кто со мной? Ко мне!

И стал обрастать людьми. Вот кто действительно колдун! За его плечами, как у дракона, стали вырастать другие головы…

Искандер, достающий из кобуры пистолет; возится, спуская предохранитель.

Ханифа, со своей обычной торговой улыбкой.

Агроном, не желающий расставаться со столь удачно начатым пальмовым бизнесом.

Всё семейство Председателя.

Еще несколько ухмыляющихся лиц из его свиты…

Участковый взвел курок.

И снова толпа расступилась. Пройдя по этому пробитому страхом коридору, Председатель подошел вплотную к бунтовщикам.

И снова преградила дорогу Ойниса.

Председатель усмехнулся:

– Ты меня тоже хочешь соблазнить, тварь? Забыла, что я тебя уже…

– Ну что ты, милый! – сухо рассмеялась Ойниса. – Я и не собиралась предлагать тебе свое тело… Я хотела тебе предложить только это!

И сорвала маску.

Председатель отшатнулся…

Отхлынула, побелев, свита. Выронил оружие Участковый…

Изуродованное, исполосованное лицо глядело на толпу и скалилось.

На этот раз онемели все. Всё село. И Муса. И Старый Учитель. Не в силах оторваться от адской маски, которая когда-то было чарующим лицом Ойнисы.

И только Учитель, который казался всем уже просто живой измученной мумией, вдруг подошел к Ойнисе и радостно посмотрел в ее лицо.

– Буква… – прошептал, нежно и удивленно проводя пальцем по багровому рубцу на левой щеке. – Рафтия… Буква стыда и перевоплощения…

Подозвав дрожащего Азизку, что-то тихо сказал ему.

Азизка кивнул – и неожиданно громким голосом, произнося кругло и ясно каждую букву, крикнул:

– Внимание, школа! Слушай мою команду! Равнение – на лицо тети Ойнисы!

Голос его звучал так, как будто говорил Азизка сразу в три микрофона:

– Буква рафтия, после буквы алейг… Перед буквой осс… Начали!

10

…И дети тихо запели.

Сначала стыдливо и недружно. Косясь на бледные лица родителей в толпе. С усилием глядя в страшное лицо Ойнисы. Боясь смотреть на раскаленное лицо Председателя.

Но вдруг их глуховатые голоса зазвучали чище и тоньше. Как будто не они пели прекрасные непонятные слова, а эти слова сами пели себя с помощью детских языков и обветренных губ.

Пению помогала странная музыка, вдруг проснувшаяся где-то рядом.

Где, откуда она текла – прозрачная, влажная, как шелест яблони после дождя… Удивленно переглядывались карнайчи, вертел головой скептический Иван Никитич… Одним казалось, она шла из Бани; другим – что спускалась на крыльях-невидимках из пустого пыльного неба…

Музыка светилась и текла; дети, удивленные своим новым голосам, пели, пели и бесшумно хлопали в ладоши. Пение окутывало всех вокруг; музыка проникала сквозь самые грубые, забитые гноем повседневности уши.

Вздрогнули жесткие губы старика-учителя.

Подпевал на какой-то церковный лад Иван Никитич.

Пел, запрокинув голову и глотая слезы, седой Муса. Подхватывала хриплым, дрожащим голосом безобразная Ойниса.

Вот уже запела Ханифа, тряся головой, словно пыталась стряхнуть с губ неожиданную песню. Подвывали сиротскими голосами люди в черном. Даже Участковый, наклонившийся было за пистолетом, так и застыл, вздрагивая, – песня просачивалась сквозь его плотно сжатые губы…

Пели все – кто радостно, кто скорбно, кто в бессильной ярости. Но и их голоса звучали всё чище и торжественней.

Это необъяснимое наукой явление продолжалось, наверное, недолго. Поднявшись на ту сияющую ступень, дальше которой – обморок, пение прервалось. Было слышно, как под куполами Бани еще разносится и оседает алмазной пылью эхо.

– Смотрите! – успел крикнуть кто-то, показывая наверх.

Небо дрогнуло.

Гигантской трещиной вспыхнула молния.

Откуда она взялась на безоблачном небе? Все застыли с запрокинутыми лицами.

И пошел дождь…

– Этого не может быть, – говорили люди, ощупывая свои влажные затылки и плечи, подставляя недоверчивые ладони под капли.

– Дождь! Дождь! – закричали дети и стали танцевать.

Даже окровавленная собака зашевелилась и стала ловить капли высунутым языком.

Дождь падал с безоблачного неба прозрачными плевками на все законы природы; летел и смешивался с солнцем.

И прервался… Новая молния разорвала небо и ударила куда-то недалеко от Бани.

Люди вскрикнули. Кто-то бормотал молитву.

Земля на месте удара молнии задымилась, посыпались вниз с холма камни.

И хлынула вода. Прямо из земли. Вода…

Хлынула из сухой земли вода.

Из земли – вода…

– Вода… вода… вода… – закипели губы, зажглись глаза, зашелестели обметанные жаждой языки.

Поток затоплял ложбину под холмом и блестел на солнце…

– Вода-а-а-а! – закричали люди. – К нам вернулась вода!

И бежали вниз, туда, где уже бурлили волны.

– Это всё колдовство… – хрипел Председатель. – Этого ничего нет!

– Может, и тебя, Председатель, нет? Может, ты – колдовство? – смеялись люди. И бежали вниз.

Первые ряды уже вбегали в воду:

– Пресная! Люди, вода пресная… О, какая сладкая!

Вода уже растеклась небольшим озером, поток всё бил из земли, поднятый песок быстро оседал. Вот уже всё село было у воды; люди падали прямо на берегу и горячими глотками втягивали в себя влагу. Напившись, сбрасывали верхнюю одежду, забегали в воду, брызгались, обезумев… Снова пили, боясь, что вода пропадет, исчезнет, уйдет в землю, оставив мертвый налет соли…

Но вода не исчезала. Кто-то уже кричал из озера: «Осторожно, здесь глубоко». И смеялся… Все смеялись. Старый Учитель, умыв лицо, отчего на его мохнатых бровях затрепетала радуга, вытянул дрожащую руку к озеру и зашептал:

– Прощай, свободная стихия! В последний раз передо мной… Ты катишь волны голубые…

И спрятал лицо в ладони.

По берегу ходила Ханифа, водя за руку бледного Участкового, и падала на колени:

– Люди! Простите нас! Ой, простите нас, люди! Это всё Председатель и его мафия нас заставляли… Мы с мужем никого обижать не хотели, непроизвольно это получалось… Приходите к нам, я вам и курт, печенье подешевле продам, и носки импортные новые, сто процентов хлопок… Простите нас! Нам просто сына женить надо, вон какой сыночек вырос…

Сыночек – волосатый толстяк с двойным подбородком и девичьей грудью – резвился в воде, брызгая на убегавших от него девушек.

– Простите… – глухо подпевал жене Участковый.

Конечно, их прощали.

Вдруг кто-то крикнул:

– Смотрите! Люди, смотрите!

И вот уже десятки голосов закричали:

– Люди! Ойнисе-хон лицо вернулось! Люди, лицо!

Ойниса медленно шла по щиколотку в воде, в мокром халате, который на нее надели еще там, на холме. Безумными пальцами она ощупывала свое лицо, не находя на нем прежних шрамов. Рядом шли и подбегали люди, желавшие увидеть еще одно чудо этого дня и прекрасное лицо Ойнисы…

А Ойниса всё недоверчиво гладила свои щеки и бессмысленно улыбалась.

Вдруг, не выдержав, упала и хрипло разрыдалась; школьницы, подоспевшие женщины склонились над ней, гладили ее и целовали:

– Ойниса-хон, зачем плачете? Такое вам счастье расцвело, веселиться надо…

– Да-да, веселиться, – кивала Ойниса, всхлипывала и строила забавные рожицы, привыкая к своему новому прежнему лицу.

За этими чудесами и явлениями природы об Учителе как-то забыли. Потом вспомнили, конечно. Но его не было ни внизу, у озера, ни наверху, около Бани… Искали и в самой Бане – Учитель исчез.

Исчезли, правда, и Председатель, и люди в черном – но за Председателя никто не волновался, а об исчезновении бандитов с их ножами – никто не горевал. А вот Учитель…

Люди стояли около Бани; ветер, обычный наш ветер теребил их, бросал щепоть песка в их недоумевающие лица. Внизу живым изумрудом горело и густело озеро. Стоял нетронутым стол с лакомствами, шевеля на ветру скатертью. Каменным позором топорщилась груда булыжников. Учителя не было.

Только собака Учителя подползла к людям, оставляя кровавый след, и заскулила.

Ее, по просьбе Золота, Сабир забрал. Может, еще выживет.

11

Я стою около яблони. Всё на ней, как и раньше. Качается на ветру клетка с беданой, пленной нашей певицей. Шумит о своих старческих хворях радио. Крутится вертушка.

Золото уже не сидит на ветке, не смотрит в свой любимый бинокль. Потерялся куда-то бинокль, да и кому он, без стекол и увеличения, нужен. А сам Золото…

– Здравствуйте, Абдулла-акя! – приветствует меня, подходя, Золото. – Как здоровье, как дома? Заходите к нам, зачем здесь просто так стоять? Самое неудобное дерево – отец даже срубить хотел, потом решил оставить: пусть оно как дедушка другим деревьям останется.

«Другие деревья» – это молодые яблони, посаженные на месте старого яблоневого сада. Вот такие зеленые внуки.

– Как ты вырос, Золото! – по-стариковски качаю головой, привычка такая недавно появилась. – Сколько тебе уже, пятнадцать?

– Шестнадцать.

– Ай молодец какой! Отец еще женить не хочет?

– Я сам еще не хочу. Буду в педагогический институт в городе поступать, дело Учителя продолжать.

Молчим.

– Дядя Абдулла, может, всё-таки к нам зайдете?

– Спасибо, Золото, я тут еще постою немного, бедану послушаю…

Золото смотрит на меня. Он всё понимает. Он уходит.

Да, так мы и не нашли Учителя. Как будто его водой от нас смыло. Когда кто-то из наших в городе был, стал семью его искать, ему сказали: они уехали. А куда уехали – туман и разные соседские гипотезы. И главное, зачем из города уезжать? – там и газ у них есть, и лампочка горит.

Председатель ведь тоже исчез. Вот уж точно тема для какой-нибудь химической диссертации! Как в воздухе растворился. Правда, представить, как Председатель с его пузом и килограммами растворяется в воздухе, конечно, трудновато даже для научной мысли. Поэтому кто-то говорил, что Председатель, увидев такое обидное для него окончание Банного дня, вскочил на лошадь и полетел в столицу. И вроде в столице его потом издали кто-то из наших видел, хотя добавлял, что видимость была нечеткая и вообще в столице много таких людей, похожих на нашего Председателя.

Еще ходили слухи, что, прискакав в столицу, Председатель упал кому надо в ноги и омочил слезой в каких надо кабинетах ковры. И что, кроме слезы, в ход были пущены и более убедительные и свободно конвертируемые доводы.

Только дальше ручеек слухов как бы раздваивался. Одни говорили, что, тронутые председательскими слезами и прочим, в высоких кабинетах Председателю предложили какую-то уважаемую должность – в столице водой заведовать, кажется. Другие говорят: нет, должности ему там не предложили, а предложили, когда он на колени встал, освободить помещение.

Самую неправдоподобную историю рассказывал Азизка.

Будто вечером Банного дня, направляясь в поисках Учителя в соседнее село, он видел издали идущего куда-то Председателя. Будто в это время он услышал на небе какое-то дребезжание, поднял голову – стая саранчи летит. И прямо на Председателя спускается. Чуф! Снова взлетела. А Председателя уже нет.

Село почему-то именно этому слуху больше всего доверия оказало. Ага, говорят, объявилась у них в стае вакансия отца-саранчи. Вот они и вспомнили, что у них тут царевич в виде нашего Председателя имеется. Они за ним и прилетели. Тяжело им теперь, конечно, Председателя таскать-кормить будет. А может, они его уже в саранчу перевоспитали, и он теперь среди них кузнечиком скачет… Темный вопрос.

Семейство, главное, председательское – тоже быстро съехало. Что-то распродали, что-то так бросили. Мы их не сильно уговаривали остаться. «Произведение искусства, – говорим, – только возьмите. С Александром Македонским и его супругой. Мы себе лучше другого Александра нарисуем». Уехали.

А вот те двое в черном, кстати, через некоторое время в соседнем районе всплыли. За какие-то прежние хулиганские художества попались. Участковый туда ездил, с ними разговаривал. Удивительную вещь потом рассказал. Оказывается, эти двое, когда дождь пошел и вода хлынула, конечно, убежали, но потом про слова Ойнисы-хон насчет «ночи любви» на досуге вспомнили и решили Ойнису-хон найти. И вроде явился им во сне какой-то дервиш с длинными волосами и посоветовал про «ночь любви» и другие детские глупости забыть, а не то их какой-то «безводный ад» ожидает. И я, говорит дервиш, вас, как заступник, спасти не смогу. И такой убедительный сон оказался, что парни свое бандитское мировоззрение поменяли, а поймали их вообще на каких-то старых делах. И вскоре отпустили.

Еще говорят, что американцы про нашу историю узнали, как лицо Ойнисы-хон село спасло, и кино по мотивам этого сняли. Родственник мой видел; говорит, одна американка нашу Ойнису-хон играет; очень хорошо играет, старательно. Такая вот честь нашей землячке выпала.

Сама Ойниса-хон в столицу уехала и вскоре замуж вышла. Давно, оказывается, одного человека там любила. Наши на свадьбу ездили, Ойниса-хон автобус с удобствами организовала. Я не ездил, дела срочные были. А кто на свадьбе был, очень довольны: такую еду ели и лакомства, что теперь будет что внукам рассказывать. И еще, говорят, когда Муса от наших поздравление в микрофон говорил и Учителя упомянул – у Ойнисы-хон фата дрогнула… А может, просто так дрогнула, кто знает?

Муса… У него ведь сын родился, забыл сказать. Вылитый Муса! Ну как будто наш Муса, только маленький и кричит. Муса до последнего дня напряженный ходил, всё, наверно, маленького Председателя себе в качестве ребенка представлял, и тут: фокус-покус! личный его, Мусы, ребенок на свет появился, как через копирку. Ой, что с Мусой творилось! Если от счастья умирают, то он, наверно, при смерти был. Ничего, хороший мальчик растет, только вспыльчивый – весь в Мусу.

Старый Учитель вскоре умер – тихо и спокойно, с книжкой Некрасова на груди. Хоронили всем селом. Когда могилу засыпали, вышел Азизка и объявил, что, выполняя волю покойного, должен сейчас что-то сказать. Мы, конечно, помня обычаи Старого Учителя, подумали, что критика сейчас начнется. А Азизка вытер слезы и начал: «Выхожу один я на дорогу… Сквозь туман кремнистый путь блестит… Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу…»

Много слез тогда упало на могилу – целый дождь. По завещанию старика – хотя и похоронили его на мазаре, как мусульманина, – потом поставили по русскому обычаю каменный памятник. И первое четверостишье по надгробному камню арабской вязью выбито. Что удивительно – через какое-то время рядом с могилой начал дуб расти – дерево у нас непривычное. Как сказано, а? «Пустыня внемлет Богу»! Лучше про нашу пустыню не напишешь. Да будет могила твоя просторна, да будет омыта дождем и снегом, Старый Учитель…

После этих похорон как-то очень задумчив стал Иван Никитич. Начал философские разговоры о смерти и ее последствиях для человека заводить. Стоит иногда возле своих ворот, в пустой почтовый ящик смотрит. А потом вдруг сын к нему, Сережа, Сергей Иваныч, из России приехал: собирайся, папаша! Никитич говорит: ладно, погостить поеду, а там посмотрим. Уезжать туда насовсем не хочу, здесь у меня всё, и умру здесь. Вот только на березки и рябинки в конце трудовой биографии хочу поглядеть… Азизка, кстати, с ним уехал – там свое счастье искать хочет…

Что еще сказать? Выбрали мы нового Председателя. Им оказался Агроном. Правда, держит он себя скромно, прежняя дурь про пальмы вроде из головы у него выветрилась. Пока толковые вещи делает. Не обирает сильно и демократию соблюдает. Участкового на нас не натравливает; а тот сына своего наконец женил и немного успокоился. Древнюю Баню Новый Председатель пока не трогает, только ученые разные стали чаще приезжать. Я с некоторыми беседовал – истинное духовное наслаждение получил.

При новом Председателе от озера канал прорыли, вон за деревьями блестит, за яблонями. Ветви с яблоками прямо к воде лезут, скоро урожай снимать пора. А то в прошлом году от ветра яблоки в канал посыпались и уплыли непонятно куда. А для чего каналу – яблоки? Яблоки человеку нужны.

Бедана замолчала.

Сидит, наверное, в своей клетке, свои птичьи мысли в порядок приводит.

Я тоже, наверное, пойду.

До свидания, старое дерево. До свидания, бедана. До свидания, вертушка…

До свидания.

2005

Пенуэль

Часть первая

Яков и его правнук

Можно уже говорить?

Да.

Родился я в одна тысяча восемьсот девяносто девятом году.

Как недавно объяснили, год Кабана. При чем тут Кабан? (Молчит.) Говорят – звезды. Не знаю. Когда родился, Кабана не было. Потом появился Кабан. Когда советский человек в космос. Гагарин, потом Титов. Герман Титов. Не знаю.

Сто шесть лет. Теперь все, конечно, уважают, и цветы: «А, вам столько лет! Нате подарок». Врачи ясность сознания у меня выявили. Один даже хотел диссертацию, с конфетами всё лез. На мне диссертацию. Ничего не написал, зря на гостинцы тратился. Всё восхищался организмом. Пульс щупал, конфеты со мной это самое. Диссертацию так и не писал, наука, потом говорит, бессильна. Зачем старался? Заранее не знал, что бессильна? Ясность сознания. Могу жить полностью независимо. Большую и малую нужду – всё самостоятельно. Так что могу вот этим гордиться.

Родился где? В городе Ташкенте, в новой части. Ташкент, он тогда уже был. Маленький, правда. Не то, что сейчас: о! дура огромная. Тогда всё поблизости. Переводится: каменный город. Таш – камень. Кент – каменный город. По-русски то же самое: Таш-кент. Удобное для всех название. Детство прошло как бы в сумерках.

В сумерках?

Да. Сейчас человек не успеет из матери выбраться, его уже на фото. На дорогую пленку, как он ползет или матом «а-а!». Ты вот мне объясни: зачем на это деньги, а? Он сам потом стесняться таких портретов станет.

Всё-таки фото, оно дело основательное, на всю жизнь и после, для истории. Сосредоточиться нужно, волосы водой пригладить. У меня от всего детства одна только карточка. Зато от нее воспоминания все, какие требуются. Вся семья на ней в лучшее оделась, в самую парадную одежду, из сундука. Отец – лицо серьезное, кулаки на колени; мать к нему голубкой прижалась. И меня, как продолжение рода, рядом посадили.

Вот это вижу отчетливо, у фотографа, и как мать душилась, чтоб красивей выйти. Как фотограф под черную тряпку лез. Вспышку помню… Остальное хуже. Помню, иду. И люди вокруг тоже идут. Одеты как? По царской моде тогдашней. Сейчас в такое не одеваются. Может, только в сумасшедшем доме.

Хорошо, не буду отвлекаться. Любознательный. Всю жизнь интересовался, чем мог. Газеты с киоска килограммами таскал.

Раньше как? Другой мир был. Наверху царь, под ним главный министр. Под министром – народ, как муравьи такие: тип-тип-тип. Кровь и слезы проливали, да оркестр играл. Родители брали нас оркестр смотреть. Труба! Очень тонкий инструмент. Неправильно дунешь, и всё, уже не звук, а гороховая каша. Что улыбаешься?

Войска ходили. Мимо типографии, где отец с матерью. Отец наборщиком, мать на другой работе, потише. На службу меня не брали, строгости. Только разок. А мимо солдаты, с винтовкой. Про царя поют и прохожим улыбки. Я в гуще шапку к небу бросаю. Так кричал – горло заболело, голоса лишился.

Болел тогда много, из ушей вода. Медицина была слабая: одна касторка и порошок, в рот не взять. Порошок тайно плевал. Хотел офицером. Из винтовки стрельнуть и на трубе: па-па-па. Вперед, за мной! А меня, наоборот, в одеяло. Одеяло у узбеков купили, жаркое, чужой душой пахнет. И козьим молоком.

Благодаря одеялу и выздоровел, столько из меня пота вышло. А на трубе так и не поиграл, случая не было. И детей своих на трубе не подготовил, хотя при советской власти каждый на трубе мог учиться сколько хочешь. Школы были, и дамы в них сидели музыкантши.

О братьях расскажи.

А что рассказывать? Трое их было, я четвертый. Все умерли. Еще сестра была. Вышла за одного за нашего железнодорожника, с Бородинских. Сейчас где депо. Сам с Поволжья. Как там голод поднялся, говорит ей: всё, везу родителей, пусть здесь кормятся-выживают. Прыг от нее на поезд – и как канул в бездну.

Девочка надулась, как матрас для плавания, и поплыла. От обиды. Над нагретым асфальтом. Позвякивали сандалики.

Мы шли с Яковом мимо этой девочки, шли очень быстро. Всё время ее обгоняли, чем только нагнетали обиду. Ей хотелось обогнать нас, но это было невозможно.

Ее губы шевелились от зависти. Тонкие ноги с грязными коленками пытались идти быстро. Можно было, конечно, побежать. Полететь, пронестись мимо нас, обдав ветром превосходства. Но бежать было не по правилам, а девочка любила правила. Она любила правила, как мороженое, как запах из маминой пудреницы. Как кота, который терся об ее тонкие ноги, за что получал колбасу и ласку.

Она снова отстала. Дрожали губы.

Но Яков не видел девочку и ее горе. Думаю, что он не видел даже меня.

Считалось, что он меня любит.

«Коля! Слава! Рустам! Паша!» – долго звал он меня именами других правнуков. Он не мог запомнить моего имени. Оно выскальзывало из его памяти и плыло серой рыбой. Он смотрел на уплывающее имя и повторял: «Коля. Слава. Рустам».

Меня назвали в честь него. Яковом. Чтобы позвать меня, ему было достаточно повторить собственное имя.

Игорь! Паша! Азизка!

Я подходил.

Он облегченно улыбался пустым ртом.

Мы шли гулять. Яков с Яковом. Мужчина с мужчиной. Русский с русским – по подогретой, как вчерашний ужин, ранней улице.

Мы шли так медленно, что нас перегоняло даже солнце. Когда мы доходили до конца улицы, был уже закат. Небо горело, сознание покрывалось пленкой страха. К счастью, конец улицы был моим домом. Нам мыли руки и запускали за огромный стол, ужинать.

Но девочка не могла нас обогнать. Яков ее вообще не видел. Когда я рассказал ему о ней, он только спросил: «Внучка?» Люди делились для него на внуков-правнуков и всё остальное, несущественное для него человечество.

На то чтобы понять, что жизнь уходит, – уходит целая жизнь. Яков стучит указательным пальцем по клеенке и диктует свое прошлое.

Он может умереть каждую секунду. Но вместо этого продолжает вспоминать.

Закрываю глаза и вижу, как в церкви съеживаются свечи, потом седые женщины выдергивают комочки из золотых гнезд и бросают в ведра.

Я открываю глаза и снова вижу Якова и его стучащий палец с темным ногтем.

…Сестра, она, конечно, ждала и справки о муже всё пыталась. А что пытаться, кругом поезда не ходят. Блокаду сняли, а толку. Блокаду Туркестана. А толку нет. А тут она со своим мужем и мокрым платком. На нее, кстати, как на одинокую, сразу нашлись кандидаты. Из своих же, железнодорожных. Но сестра себя держала и, если что, могла кулаком объясниться. Я ей тоже помогал: одного кандидата, который перед ней всё крутился, чуть не пришиб. Он потом со мной долго не здоровался. (Смеется.)

А я уже тогда жил отдельно, вечером на гармошке. Были тогда в моде гармошки, девки их любили и гармонисту фору давали, мы и старались.

(Разводит руками и шевелит пальцами.)

Работал в Бородинских. Паровозы красил. Красные звезды через трафаретку. День звезды трафаретил, вечером отдых и гармошка.

Ты скажи мне, гармоника-а. Где подруга моя. Где моя сероглазынька. Не помнишь дальше? Где моя серогла-а-азынька.

(Кашель.)

Молодость. Самое любопытное время биографии. Хотя сифилиса было, с фронтов сифилис вагонами везли. А я… ничего. Средство одно знал. Съешь – и как рукой. И давай дальше с гармошкой.

А тут вечером прихожу, гармошку шмяк и сапог с ноги пытаюсь. Гляжу, в темноте моя сестра родная. Она ведь на той же улице. Сидит и на меня неясно так глядит.

Поздоровались. Сидим, молчим, керосин зазря в лампе тратим. Она молчит, я тем боле. Раз пришла, сама пусть первая и докладывает.

Она и начала. «Я пришла, Яков, чтобы ты меня снасильничал».

«Что?» Я аж подпрыгнул.

«Вот, что слышал. Не могу больше. Сон видела. Что стою у окна, занавесочку мну и Митеньку своего жду. Тут ты прямо из окна и одежду с меня рвешь. И чтобы не кричала. Потому что, объясняешь, как с тобой это сотворю, так твой Дмитрий Алексеевич и вернется».

У меня от этого рот как на пружинах открылся. Где такое написано, чтоб братья сестер?

А она говорит: «Цель благородная».

Так если, говорю, кто узнает, разговор пойдет – и в тюрьму.

А она говорит: кто ж узнает? Клянусь, говорит, лежать тихо, без маневров. Главное, мужа верни, и точка.

А если, говорю, не вернется?

Она молчит, внутри себя борется. Тогда, говорит, жизнь кончу. И снова молчание.

Легли.

Лежим деревянные, потолок разглядываем.

Помнишь, говорю, как мы с тобой лавку краской красили?

Она кивает: помню, ты весь перемазался и еще, дурачок, радовался. И мне волосы помазать хотел.

«Вот именно», – говорю.

Лежим, не знаем, что друг с другом делать.

«А помнишь…» – говорю.

А она: «Яша, если у тебя мужское затруднение, то я немного водки с собой».

Нет, говорю, тогда это уже совсем некультурно будет. Устал просто сегодня, а так я пружинистый.

Она лежит, плачет, кажется. А я не знаю, с какого места начинать. Может, ей, дуре, поцелуй требуется для разогрева дизелей. Хоть голая, всё-таки не чужая. И вообще. С разбегу такие дела не делаются.

Чую, прижались мы друг к другу на моем лежаке. Ладно, думаю. Зажмурился, как перед горьким порошком, и обнял ее, родную, мокрую от страха.

Тут в ворота и постучали.

Муж приехал?

Он самый. Шурин. С матерью своей на спине. Мать легкая, оголодавшая. Как дитя, только седое.

Да, такая вот радость. Елки-палки. Хорошо хоть одеться успела, грешница. А я вроде больной, из постели здороваюсь.

Пошумели, поплакали, ушли. Лежу, думаю: вернутся. Так и есть, здрасте еще раз. У сестры вода кончилась, а у меня, как назло, целое ведро. А шурин с дороги пыльный, вшей привез зоопарк целый, воды ему подавай. Стала сестра его моей водой мыть. Воду на него, скелета, расходует и всё задом перед ним крутит. А на мне, на лежаке то есть, его мать сидит и смотрит. Легкая, кости одни.

Потом ушли, мне мать оставили и лужу от помывки. Мать уснула, ее на сундук, был у меня сундук как раз ей по размеру.

А я встал водку искать, от сестры аванс. Не нашел. Значит, унесла. Обидно стало, думаю, сейчас разбужу эту на сундуке, к ним пусть катится. А то сейчас у них там любовь, а мне эти кости на сундук накидали, и спасибо. Потом думаю, нет, пусть лежит, я ж не животное.

А шурин, как отъелся, стал сестру снова обижать. Она всё прибегала защитника себе искать. Вот, думаю, не надо было купать его так сразу моим ведром. Тусклый он мужик, и мать у него, как ни зайду, абрикосовые косточки колет.

Вот так.

Ты скажи мне, гармоника: где подруга моя?

Где моя сероглазынька, с кем гуляет она?

Ташкент казался мне большой сковородкой. Плоский, жирный, с буграми подгара.

Вдоль горизонта бежала девочка: «Они посмотрели на наши трусики! Они на них смотрели!»

И ослепли, наверное.

Я медленно шел по сковороде. Сверху текло солнце, смешанное с хлопковым маслом. Деревья не спасали. Тень от них такая же горячая, обжигающая тень.

Плюс сорок пять по Цельсию. Такой шутник этот доктор Цельсий. Выдумал температуру, при которой плавятся деревья и испаряется трава. А сам жил во влажной Европе, хранимой добрым ангелом Гольфстримом.

Ангел Гольфстрим, машущий голубыми атлантическими крыльями. Виновник нежных газонов и облаков из клубничного йогурта. Плюс сорок пять? Вы шутите, доктор. Такого не бывает. Шутите, говорю вам.

Рыжее солнце шумело в ушах.

Пра открыл калитку. Забыл сказать, «Пра» – так мы звали его, Якова.

Длинное, как обгоревшая спичка, лицо.

Мне всегда страшно обнимать старых людей. Вдруг они умрут в моих руках? Старость в плане смерти непредсказуема. Я обнимал их осторожно, как аквариум с водой и беременными рыбками.

Я стоял, обнимая Пра. Яков обнимал Якова. Молодость прижимала к себе старость, изучая на ощупь свое сухое морщинистое будущее.

Он отделился от моего тела.

Стоял напротив, солнечный и хитрый. Выловил из кармана вставную челюсть. Облизал, пристроил на десны.

«Ты кто?» – спросил он меня.

«Я – Яков».

«Я – тоже, – обрадовался Пра. – Заходи».

14 июля 1918 года в парке Свободы города Ташкента состоялось собрание киргиз-казахов.

Шевелились обветренные губы, вверх и вниз двигались руки, не попадая в такт наползавшему полонезу.

Стучала быстрая степная речь.

На собрании было решено создать в Ташкентском уезде организацию коммунистов-большевиков из киргизов. 24 беднейших киргиза вступили в партию.

Им горячо хлопали.

В тот же день, 14 июля 1918 года, в саду военного клуба Самарканда состоялся городской митинг, на котором коммунист товарищ Гуща призвал вести борьбу с заговором буржуазии.

Было жарко, но слушали внимательно. С деревьев на митинговавших падали муравьи и сухие листья. Муравьев давили ногтями, как вошь.

В тот же день была распущена Андижанская городская дума.

В тот же день Председатель Туркреспублики товарищ Колесов составил радиограмму вождю товарищу Ленину: «В момент смертельной опасности жаждем слышать Ваш голос. Ждем поддержки деньгами».

Радиограмма была отправлена на следующий день. Она выползла длинной вермишелиной в накуренном, как мужская уборная, Кремле.

Молодая республика была в опасности.

В тот же день в районе Кувинского участка селения Кара-Тепе было совершено нападение басмачей. Раскаленный воздух прорезало несколько пуль австрийского производства. Глиняный дом горел медленно. Уже не дом, а труп дома. Люди бежали, роняя громкие сухие звуки. В самом доме еще можно было видеть лежавшего на полу человека. Он лежал в позе зародыша, поджав к подбородку бурые от крови ноги. Во дворе горел виноградник и лаяла, задыхаясь от дыма, привязанная собака.

В тот же день в Ташкенте состоялось открытие Практической школы ремесел. В школе имелось семь отделений: дамского пошива, мужского пошива, шляпное, корзиночное, переплетное, сапожное и промышленно-художественного рисования.

В тот же день в Ташкенте были поставлены первые опыты по лечению летаргии. «Борьбу с этим заболеванием, – сообщали газеты, – считавшимся при царской власти неизлечимой, объявили красные ташкентские медики».

В тот же день Яков открыл глаза и увидел часть своего носа и потолок.

Окно было открыто, на нем сидела кошка цвета мокрой глины и вылизывала когти.

14 июля 1918 года мой девятнадцатилетний прадед поднялся с лежака и потянулся, растопырив руки, так, что пальцы чиркнули по стене и на подушечках осталась побелка.

Комната была длинной, как коридор, который никуда не вел.

В конце коридора сидела мать и двигала иглой.

«Проснулся, странник?»

Подвижная нитка зачеркивала ее лицо по диагонали.

Яков зевнул и пошел во двор.

А мать осталась в комнате с ниткой. Моя прапрабабка с ниткой. Надо спросить у Якова, как ее звали. У нее должно было быть тяжелое, как сахарница, русское имя. Лукерья? Аграфена?

В восемнадцать лет себе невольно нравишься.

Даже когда у тебя в руках грязным ребенком надрывается голод. И ты прижимаешь его к пустому животу, и по всему организму слышно эхо.

14 июля 1918 года для облегчения мук голода имелись деревья с яблоками, персиками, грушами и другими дарами красного Востока.

Яков умывал лицо. Оно оказалось таким грязным, что не хватило умывальника и пришлось доливать из ведра, в котором плавал шмель.

Пальцы Якова выловили шмеля за желтое брюхо.

В потревоженной воде качалось лицо Якова, шея и плечи. Потом всё это перелилось в умывальник. Шмель остался лежать на земле.

Когда Яков состарился, он попросил себе женщину.

Постель его была длинна, как ночь. Он ложился в одном ее конце, просыпался в другом. Там, где он ложился, пахло вечерней старостью. Там, где он просыпался, пахло утренней старостью.

Подушка была набита камнями, смазанными жиром, чтобы они не стучали друг о друга ночью. Но камни всё равно стучали, и Яков просыпался.

«Ты здесь? Ты здесь?» – спрашивал Яков Бога. Он боялся засыпать без Него.

Ночь молчала. Только по слабым признакам догадывался он о Его присутствии. Шепот невидимой птицы. Наплыв ветра. Внимательный взгляд ящерицы.

Где-то в темноте спал и вздрагивал мелкий рогатый скот.

Якову становилось холодно. Вначале начинали зябнуть ноги. «Зачем вы зябнете? – разговаривал Яков со своими ногами. – Разве вы не укрыты одеялом? Разве вы не прогрелись днем, бродя по песку?» Ноги молчали.

Холод двигался по телу. «Что это за земля, где женщины начинают рожать в глубокой старости, а у мужчин…» – и Яков бормотал что-то про мужчин. Но то, что он говорил, слышали только его ноги. И кончики пальцев – они тоже начинали мерзнуть. «Ты здесь? Ты здесь?» – повторял Яков. Камни под головой шевелились.

Утром Яков умылся и объявил всем свою волю.

«Мне нужна девица», – сказал Яков.

«Я не буду с ней спать», – добавил Яков и оглядел толпу.

Толпа состояла из рабов и родственников и молчала. Якову не нравилось это молчание. Когда евреи молчат, это не к добру.

«Она будет согревать мою постель», – закончил Яков и закрыл глаза.

К старости вся мудрость скапливается в веках. Весь холод – в ногах.

Ночью под одеяло к нему просочилась женщина. «Я самая теплая из дочерей Вениаминовых», – поздоровалась она.

Яков не слышал. Он спал.

Я тоже родился 14 июля. Но это не имеет никакого значения.

В день, когда я родился, ничего не произошло. Все события моей жизни были истрачены Яковом. Проглочены им, как хлебная пайка.

Иногда маленьким меня приводили к Якову и забывали у него, на день или два.

Яков лежал на большой кровати с газетами. Ноги Якова были раскинуты буквой «Я». У кровати был церковный запах. Я залезал к Якову, его ноги были моей крепостью, ступни – башнями. Солдатики двигались по ногам Якова. Шел бой.

У Якова жила молодая некрасивая женщина. Я иногда встречался с ней на кухне. Передвигаясь по квартире, она топала. «Почему она топает?» – спрашивал я, выглядывая из-за крепостных рвов и башен.

«Жизнь у нее была тяжелая», – говорил Яков, переворачиваясь на другой бок, отчего мои крепости рушились, неприятель вторгался и убивал людей. Я падал лицом в песок и думал о зареве мирового пожара. Улыбка Ленина грела меня через покрывало с черными точками песка. Женщина, наполненная до краев тяжелой жизнью, топала между кухней и верандой. Я кусал покрывало, отчего оно делалось мокрым и противным, а изо рта долго не выплевывались волоски.

Нет, это подлинные письма.

Я списал их из книги «Письма трудящихся Туркестана В. И. Ленину». Иногда мне хочется всё списать из книг, потому что в книгах хоть что-то происходит.

У меня не происходит ничего, кроме черно-белого движения строки.

Ничего. Только эта любовь, которая хлынула на меня, как груда пыльных детских вещей с верхней полки.

Джизакский исполком на экстренном заседании 1 сентября 1918 года, обсудив телеграфное известие о покушении на апостола коммунизма товарища Ленина со стороны паразитов пролетарского тела в лице буржуазии, объявляет террор капитализму и смерть посягателям на вождей.

Первое краевое совещание заведующих женотделами мусульманских секций, приветствуя вождя мировой революции тов. Ленина, выражает твердую уверенность, что в деле раскрепощения женщины-мусульманки заложен прочный фундамент. Пробуждающиеся от вековой спячки труженицы Туркестана не останутся в стороне от общего дела! Да здравствуют освобожденные от векового рабства женщины-мусульманки!

Красное знамя, гордо развевающееся над Туркестаном, не дрогнет в руках красного Ташкента. Красный Северо-Восточный фронт вместе со своим горячим приветом далекому Центру шлет из своих запасов к празднику второй годовщины Октябрьской революции в подарок детям-школьникам красной Москвы: сухих фруктов 230 пудов, рису 200 пудов, муки 1000 пудов, 1 цистерну хлопкового масла.

От исполнительного комитета советов Самаркандской области Туркестанской АССР. С отъезжающими на съезд заведующими коммунотделами послать тов. Ленину в подарок ящик виноградного вина разных сортов и 10 пудов кишмиша. Да будь счастлив и здоров, дорогой Ильич!

Познакомились мы на вечеринке.

Лето. Стоим, сидим и лежим в каком-то дворе. Измученно цветут розы. С виноградника летят опьяневшие от солнца муравьи. Вся скатерть в муравьях, все тарелки с бедным студенческим пловом, всё в муравьях. Выпив, некоторые стали есть муравьев. Они были кислыми и вызывали пьяную жалость.

Она стояла в конце двора: лицо испачкано вишней.

Я давно уже шел к ней. Шел и не мог дойти. Постоянно натыкался на чью-то рюмку. В рюмке обязательно плавал муравей, я чокался и пил. Она стояла в конце двора возле крана, из которого текла теплая вода.

Раскосая, темная, в белой майке. На майке, чуть ниже груди, сидел кузнечик.

Я осторожно снял его.

Кузнечик оказался сухим виноградным листком.

«Я думал, что это кузнечик», – говорил я, растирая пальцами листок.

Из пальцев текла лиственная пыль.

Кстати, звали ее Гуля.

«Ты всё еще пионерка?» – спросил, глядя на красный значок на ее майке.

«Это мой любимый человек».

«Кто?»

«Ленин».

Я посмотрел на Гулю и ее любимого человека.

«Ты любишь Ленина?»

«А ты?»

«Мне больше нравится Че Гевара», – сказал я, глотая пиво.

«Да, его легче любить».

«Легче любить?»

Потом мы целовались возле грязного канала, обросшего ежевикой. Когда прижимались, ее значок врезался в мою грудь. Попросить снять я не мог: губы были заняты. Под конец мы потеряли равновесие и чуть не упали в вонючую воду.

Встречались почти каждый вечер. Пачкались мороженым. Она рассказывала мне о Ленине; я слушал и болтал ногами.

Ленин был прелюдией. Говорила она о нем торопливо, во всем обвиняла Крупскую: недоглядела старуха. Весь детсадовский эпос, все эти снегири и лесные гномы, которых кормил дедушка Ленин, – всё это вываливалось на меня снова, между поцелуями и кока-колой. Постепенно ее дыхание становилось частым, взгляд плыл. Мы целовались. Недоеденное мороженое таяло рядом на скамейке, и подбегавшая собака слизывала его.

В остывающих паузах она снова вспоминала о Ленине.

Как он проваливался под лед Финского залива, и изо рта у него вырывались теплые, смешанные со слюной пузыри.

В восточном вопросе съезд примет все меры, чтобы перебросить стальной мост мусульманским массам, уничтожить всякое господство недоверия. Съезд уничтожит все язвы, продолжающие поныне мешать нашим историческим заданиям. Мы всё швырнем к ногам пролетариата, и последний наш вздох будет за социальную революцию. За освобождение многострадального, порабощенного Востока громкое, могучее ура!

Пятая конференция горняков Туркестана шлет горячий привет вождю рабочего класса и великой пролетарской революции тов. Ильичу. Горняки Туркестана чувствуют ту боль, которую переживает тов. Ильич при постигшем Поволжье несчастье, и обещают напрячь все силы для облегчения этой боли.

Да здравствует великий вождь пролетариата тов. Ильич!

В знак преданности и признательности мы, члены Ферганского областного комитета партии коммунистов: Бедняков – председатель, члены: Щебланов, Эйнгорн, Исеев, Ходжаев, Саясов – секретарь, шлем Вам 30 фунтов сушеного изюма (по-фергански кишмиша), 30 фунтов урюка (который так обилен в Фергане) и 30 фунтов риса.

Просьба наша, еще раз обращаемся к Вам, не забывать о нас, далеких соседях Востока.

«А ты в его Мавзолее была?»

Мы шли уже где-то в наступившей осени. Деревья наполнялись лиственным мусором, в лужах темнели каштаны.

Сезон поцелуев и колы исчерпал себя; мы молча стояли перед пропастью. Пропасть была неширокой, но прыжок всё откладывался. От летних встреч на губах остались болячки.

«Нет, не была».

О чем она? А, Мавзолей… Я спросил о Мавзолее. Спросил, чтобы о чем-то спросить. На краю пропасти нужно разговаривать, общаться, так легче.

Мавзолей, часовые с замороженными глазами. Гуля смотрела под ноги и пинала листья. Нет, она не была в Мавзолее. Зачем ей там бывать? Для нее он жив по-другому.

Мы двигались по Пушкинской. Куда-то шли. Просто гуляли.

Я вспомнил, как однажды в детстве шел здесь с Яковом. У него была длинная тень, я всё время наступал на нее и извинялся, а он смеялся. Иногда встречные мужчины вынимали ладонь из правого кармана, готовясь к рукопожатию с Пра. «Пра, ты это построил, да?» – показывал я на Саларский мост. «Я строил», – говорил Пра, снова подкладывая мне под ноги свою тень.

Никаких мостов он не строил.

«Мы все были тогда строители», – говорит Яков, стуча ногтем.

В дождливый день она позвала меня к себе. В районе «Ганги». Семья уезжала в Газалкент. Гуля срочно придумала себе сердечную боль. Ей сунули валидол и включили телевизор, который она ненавидела.

Я видел, как они выходили из девятиэтажки и залезали в «жигуль». Большая узбекская семья. Папашин рот сиял золотыми коронками.

Я наблюдал за ними из подъезда, сквозь первые капли дождя.

«Жигуль» поехал, угостив на прощанье кислым дымом.

Я стоял перед прямоугольником сухого асфальта, оставленного уехавшей семьей. Прямоугольник быстро темнел.

Я думал, что вся ее комната будет обклеена Лениным.

Не была.

Гуля лежала в углу, маленькая, в маленьком халате, от которого пахло другой женщиной, возможно, ее матерью.

Стены были голыми, в веселых цветочных обоях. Я склонился над ней, мы бесшумно поздоровались губами. Из ее рта пахло валидолом.

Мы лежали, за окнами качался дождь. Гуля рассказывала о смерти Ленина. Потом перешла на телеграммы, которые посылали Ленину трудящиеся Туркестана. Помнила их наизусть.

«Ну как?» – спрашивала она после каждой телеграммы.

«Класс, – отвечал я. – Только это же всё пропаганда».

Она отворачивалась к стене. К пестрой стене в мелкобуржуазных обоях.

Ташкентский уездный съезд Советов, состоящий исключительно из рабочих и дехканских масс, выслушав доклад о Вашем выздоровлении и начинании управлять рулем мирового корабля для угнетенных народов, избрал Вас единогласно почетным председателем съезда и приветствует в Вашем лице весь мировой пролетариат и угнетенные народы Востока.

«Ну как?»

Вспомнил, как ждал ее в метро. Станция была пустой, качались вывески. Рядом пристроилась пара, я сидел к ним спиной. По голосам догадался, что они держатся за руки.

Он говорил на непонятном языке. Она отвечала по-русски.

«Дымдымдым», – сказал парень.

«Стол», – ответила девушка.

«Жимжим?» – спросил он.

«Собака», – подумав, откликнулась она.

Урок иностранного языка. Он проверял, как она запомнила «дымдым» и «жимжим». И держал ее за руки.

«Гымгымгав?»

«Я хочу есть».

«Пить!»

«Да, пить».

«Я хочу есть – будет: хымхым-ау».

«Я знаю», – резко сказала девушка.

Они замолчали. Пришел поезд, вылезли люди. Поезд уехал, качнулись вывески.

«Фуфумымы».

«Меня зовут Лена».

«Бубубушиши».

«Я живу в Ташкенте».

«Нет».

«…Я живу в Москве».

«Нет!»

«Я… Я живу…»

«Нет! Нет!»

«Я никогда не выучу это долбаный язык!» Она вскочила, вырвала руку и понеслась к эскалатору.

Он тоже вскочил: «Лена! Лена, мышиши хы гвым-гвым!»

Она остановилась.

Снова бросилась к эскалатору, ошиблась дорожкой. Наконец эскалатор подхватил ее и потащил наверх.

Парень вернулся на скамейку, сунул тетрадку в пакет. Пробормотал: «Хрышиши… пушиши…»

«Они скоро приедут, – сказала Гуля и оттолкнулась от меня, как от лесенки в бассейне. – Идем куда-нибудь».

Она отплывала, качаясь в сырых сумерках.

Я разлепил глаза.

Каким клеем сон успел заклеить мне веки на этот раз?

Иногда это был едкий канцелярский клей, иногда – вкусный ПВА. Иногда сон просто проводил по векам своим языком, как по конверту.

Веки уснувших летаргическим сном склеены клеем «Момент» с надписью «Беречь от детей!».

Комната успела потемнеть. Гуля стояла у открытого шкафа, из которого падала одежда.

«Скоро они придут. Идем куда-нибудь».

«Куда?»

Я быстро оделся. Одежда успела стать чужой. Направился в туалет, и еще причесаться.

Она всё стояла около шкафа. Одежда продолжала тихо падать.

Весь туалет был в гномиках. Я стал крутить в руках освежитель «Яблочный» и читать инструкцию на украинском. «Чудово усувае неприемни запахи». Показалось, что они, ее родители, поднимаются по лестнице.

Выскочил в коридор. Гуля прикалывала к груди звездочку с Лениным: «Идем?»

«Куда?» – снова спросил я.

«Куда водят тех, кого лишили невинности?»

«В кафе “Буратино”», – ляпнул я и прижался щекой.

Асфальт затянуло пленкой воды; мы утрамбовались под зонт и мокли по бокам. От ветра спицы били по затылку. По пути мы заходили в подъезды и помогали друг другу согреть сырые, закоченевшие губы.

До «Буратино» так и не дошли. Устали от дождя и луж, упали в первую кафешку. Официантка с сиреневыми ногтями принесла обернутое в мокрый полиэтилен меню и уксус для шашлыка. Потом тряпку и стала размазывать слизь по столу.

«Раньше этой тряпкой протирали гильотину, – сказал я, принюхиваясь холодным носом. – Пойдем отсюда».

Но официантка уже шла на нас с охапкой дымящихся палочек.

В воскресенье ездили на Чарвак.

Поездку придумала Гуля, я вяло протестовал. Купаться холодно, что еще делать у водохранилища? Можно целоваться, но после той субботы поцелуи вдруг стали безвкусными, словно промытыми кипяченой водой.

И всё же мы целовались. И довольно озверело. Горный воздух, наверное. Воздух дрожал между нашими губами. Мы пересекали его, как реку Чаткал, протекавшую где-то неподалеку.

«А от поцелуя можно стать инвалидом?» – спросила Гуля.

Постояли возле памятника козлу. Козел весь в завязанных на счастье грязных тряпочках. У меня только платок; и вообще, мне не нужно козлиного счастья.

Это я пошутил, чтобы Гуля улыбнулась, а то стоит вся грустная.

Около Юсупхоны спустились к воде. Воды было мало, долго шли по бывшему дну. Наконец дошли до воды. В ней, несмотря на осень, носились головастики.

«Морозоустойчивые головастики», – сказал я.

«Это мальки».

Я посмотрел на Гулю и пошевелил обкусанными губами.

«Я биолог», – сказала Гуля.

До сих пор уверен, что это были головастики.

На обратном пути зашли к Гулиной подруге. Подруга жила недалеко от плотины и работала на ней. Звали ее Эльвира.

Это имя ей так же не шло, как и ее ставшее бесцветным за тысячу стирок платье. Как большие ладони и узкие глаза. Говорила она громко, с шорохом, как будто в складках вылинявшего платья припрятан микрофон.

Я смотрел, как она бодро, с хрустом обнимает Гулю.

Заведя нас в комнату и почти запихнув за стол, Эльвира исчезла.

Стол украшали чайник и печенье «Зоологическое».

«Эльвира – святой человек», – сказала Гуля.

Вернулась Эльвира с пионерским галстуком на шее.

«Тот самый?» – спросила Гуля.

«Тот самый», – кивнула Эльвира и стала разливать чай.

Пиала была надтреснута, стали просачиваться капли. На клеенке заблестела лужа.

«У меня есть немного водки, – сказала Эльвира, посмотрев на меня. – Могу принести».

«Не надо», – ответил я.

«Я всегда для гостей держу. У меня ведь мужчины тоже бывают», – добавила она и покраснела.

До этого я не замечал, как краснеют смуглые люди.

«Я вот тост хотела сказать и чокнуться, если не возражаете».

«Говори, Эля, никто над тобой смеяться не будет», – сказала Гуля и строго посмотрела на меня.

«Может, проголосуем?» – спросила Эльвира.

Мы подняли руки, чтобы Эльвира сказала тост.

Другими, свободными от голосования руками мы держались под столом и ломали друг другу пальцы.

«Кто продолжает заботиться об этой плотине, носившей его имя? – говорила нараспев Эльвира. – Кто продолжает заботиться о нашей планете? И мы понимаем, как важно сегодня любить этого человека… За Ильича!»

Эльвира выпила залпом чай, задохнулась и со стуком поставила пиалу на стол. Заела зоологическим печеньем.

«Жаль, у меня уже ленинских книг почти не осталось, – говорила Эльвира, дожевывая кролика из печенья. – Последний раз, как течь в плотине ночью почувствовала, схватила остаток от полного собрания в сумку – и бегом к плотине. Обидно, конечно. Хотела “Материализм и эмпириокритицизм” на черный день оставить, да что уж там».

«И что вы сделали с книгами?» – спросил я, устав от своего молчания.

«Что сделала? В воду покидала. Потом водолазы в то место спускались. Да, говорят, всё заделалось».

«И вы в это верите?»

Эльвира встала и вышла из комнаты.

Тут же вернулась, держа миску с мытым виноградом и кувшин с молоком.

«Когда любят, – громко сказала она, – приносят себя в жертву. Я всю жизнь любила двух мужчин – Ленина и своего мужа Петю. Ленина духовно, а Петя аквалангистом работал и получал премии».

«А в Бога вы верите?»

«Верю», – сказала Эльвира.

«И в Ленина?»

Эльвира кивнула и быстро поцеловала галстук.

«А то, что Ленин приказы отдавал людей расстреливать?»

«А если человеку ночью сено в рот засовывают и поджигают, что ему делать?» – крикнула Эльвира.

«Какое сено?» – спросил я.

Эльвира отвернулась.

«Разве ты поймешь? Ты не женщина, и муж от тебя не бежал, и на плотине не живешь. Только скажи, честно мне скажи: жалел ты его в детстве, когда о смерти его узнал? Жалел или не жалел?»

Перед глазами стучал паровоз, ползли шпалы. Раздваивались, разбегались, снова срастались. И снова ползли.

Ветер вырывал из трубы дым.

…службы пути и телеграфа, г. Ташкент. Под гром аплодисментов собрание постановило пожелать Владимиру Ильичу скорейшего выздоровления, встать на корабль СССР, взять руль в свои руки и довести его до светлого и цветущего коммунизма…

…рабочие самаркандского узла, как маленькая частичка всего рабочего мира, надеются, что ты в скором будущем с нашей незначительной для тебя помощью вступишь на работу и поведешь за собой к светлому будущему…

В поезде ехал гроб. Он качался и вздрагивал на стыках.

Ни гром аплодисментов, которые посылали ему из Ташкента, ни пожелания от маленькой частички из Самарканда, ни другие пролетарские знаки внимания не могли разбудить вождя, заснувшего тяжелым зимним сном.

Проносились ветви. Ветвились и качались шпалы.

Я сидел возле теплого телевизора с перевязанным ангинным горлом. А поезд всё ехал, всё вез холодное тело из точки А в точку Б.

В точке Б торопливо готовились траурные речи и обед для своих. Сушеный ферганский урюк. Тарелки с кишмишем и чищенным грецким орехом. Всё обдавали кипятком, борясь с дизентерией.

Я жалел Ленина.

«А зачем сейчас от своего детства отказываешься?» – спросила Эльвира.

Два раскосых глаза смотрели на меня, обдавая невидимым кипящим маслом.

«Поздно уже, – поднялась Гуля. – Ехать пора».

Эльвира вышла в мужских туфлях, она нас провожала.

«Там была его голова», – говорила она, тыча пальцем выше плотины.

Голова Ленина на бетонном кубе. Рельеф или барельеф, всегда путаю. Потом сняли, теперь на месте головы зияла большая ленинообразная дыра.

«А я даже рада, друзья, что его сняли, – сказала Эльвира. – Чем меньше изображений, тем лучше. Изображения – это идолопоклонство. Я вот ни одного портрета у себя не держу, всё в воду побросала. А теперь зато около этого места открылась белая дыра».

«Кто?» – переспросил я.

«Не кто, а что, физику учить надо. Есть во Вселенной черные дыры, а есть, значит, и белые, которые счастье приносят. А Земля – часть Вселенной, у нас, значит, тоже эти дыры есть, и черные, и белые, и еще, может, какие, которые пока от науки скрываются. А вот там, где раньше его голова стояла, там белая. Я там свадьбы сейчас организую».

При слове «свадьбы» Эльвира с надеждой посмотрела на нас.

«Ладно, приезжайте еще, – остановилась она. – Ты, товарищ Яша, рыженький наш, Гулю люби и защищай. А когда будешь целовать, то на губы сильно не напирай, а лучше поцелуй ей по отдельности каждый глаз. Потом возьми руку, между пальцами на руке поцелуй и ее грудь не оставь без внимания…»

«Эльвира!» – сказала Гуля.

«Гулечка, я же как старший товарищ советую. Главное, Яша, от детства не отрекайся, детство – самое коммунистическое время жизни. Гуль, ты расскажи ему потом о стеклянном человечке, который детство ворует. Жил здесь такой, еле прогнала. Не забудь рассказать, обещаешь? Целую. Целую вас крепко, товарищи. И тебя, Гуля, в глаза целую и в грудь, и тебя, рыженький, туда же… А что? Товарищи мужчины тоже любят, когда им грудь языком тревожат. Приезжайте!»

Больше мы туда не приезжали.

Эльвира напомнила другую женщину. Самую первую.

Мы ехали в одном троллейбусе. Троллейбус умирал и оживал и всё тащился по направлению к «Дружбе». Мы дергались, приклеившись ладонями к поручням.

Она покачивалась рядом, с большими базарными сумками.

Несколько остановок по мне двигался ее взгляд.

Вначале я почувствовал его на затылке. Потом он скатился по шее и пополз по спине, всё более нагреваясь. На пояснице он уже был таким горячим, что я повернулся и посмотрел на нее.

Так взрослые ищут взглядом маленького идиота, пускающего в лицо солнечные зайчики.

«Пойдем со мной», – сказал ее голос.

Мы вышли из троллейбуса. Я нес ее сумки.

Когда мы вошли в лес девятиэтажек, она положила мне на глаза ладонь. Она не хотела, чтобы я запомнил дорогу. Ладонь пахла сумками и поручнями троллейбуса.

Стали подниматься. Она вела меня, как слепую лошадь.

Мы вошли в квартиру, она сняла ладонь. В коридор вышли дети: «Это наш новый папа?» – «Да, на сегодняшний вечер это будет ваш папа», – строго сказала женщина и стала доставать из сумок продукты.

Потом мы сидели на кухне и слушали, как шипят котлеты. В котлетах отблескивала кухонная лампа.

Потом я звонил домой и лгал, а она вытирала руки о халат.

Потом я помогал ее детям собирать железную дорогу. Поезд носился по рельсам и сбивал маленьких человечков, которых мы укладывали на его пути.

Наконец я отлепился от детей и зашел в спальню. Она стояла над кроватью и трясла простыней. «Как тебя зовут?» – спросил я. Она посмотрела на меня и опустила простыню. Простыня вздулась воздушным куполом и медленно осела.

В спальню заглянули дети.

«Что смотрите? – сказала женщина. – Несите скорее презерватив. Или вы хотите еще братика или сестренку?»

«Нет, лучше собачку!» – крикнули дети и бросились выполнять поручение.

«Они знают, что такое… пре…?» – спросил я, замерзая.

«А они еще и на английский ходят».

Потом мы замолчали, потому что говорить было не о чем.

Утром мы наблюдали мокрый снег. Я увидел длинный кухонный нож у изголовья кровати. «Если бы мне было с тобой пресно, я бы тебя убила, – объясняла она, заправляя кровать. – И если бы слишком сладостно – тоже».

Я посмотрел на нож, на нее, потом на свой голый живот. В окне продолжался снег.

«А как тебе со мной было?» – спросил я. И получил сырую тишину вместо ответа.

И снова ее ладонь была на моих глазах – она уводила меня из своего дома. И дети громко прощались с балкона и кидали вслед какую-то дрянь. А я всё зачем-то пытался поцеловать эту ладонь.

Больше мы не виделись. Через день я заболел и врал родным, что наелся снега. Постепенно сам стал верить, что это я упал в снег и медленно его кусал, пережевывал и заглатывал. И снег таял во мне, превращаясь в весеннюю воду.

Я думал, что у всех мужчин в первый раз это происходит так же. Очень долго так думал.

Шла осень. Нам с Гулей нужно было где-то встречаться. Нужна была какая-то точка в мировом пространстве, желательно с кроватью. Я ломал голову; Гуля смотрела на меня и поднимала с земли листья. Наполовину желтые, наполовину зеленые. Как будто борьба осени с летом шла внутри каждого листа.

«В Ташкенте надо создать специальный парк для влюбленных, – говорил я. – С кабинками. Назвать Садом радостей земных».

«Такие парки уже есть. Только называются не так красиво».

«Где? Ты знаешь адрес?»

«Не знаю, – отворачивалась Гуля. – Тебе надо, ты и узнавай. У меня до сих пор всё болит».

Золотистый Ленин с укором глядел на меня с октябрятской звездочки.

И тогда я вспомнил о Якове.

У Якова в доме было четыре комнаты.

У Якова были глуховатые, забитые песком времени уши.

Яков радовался моим редким приходам. Ему нравилось, как я пью с ним чай. Ему нравилось мое ухо, куда безболезненно укладывались его километровые рассказы.

Я хотел записать его на диктофон. Молодость Якова прошла под гул сражений и войны с тифом. Он писал на паровозах «да здравствует», прикладывая трафаретку. По вечерам он болтался с гармоникой, и узбеки глядели на него со смуглым любопытством.

Я привел к нему Гулю без предупреждения. Гуля стояла причесанная, блестя сразу двумя значками, пионерским и октябрятским.

Калитка была открыта, мы вошли в грязный плодоносящий сад. На земле гнили и пузырились мухами яблоки. На смоковнице объедался соседский мальчик. Увидев нас, с достоинством слез и удалился.

«Яков! – позвал я. – Яков!»

Тишина.

«Яков! Я-я-яков!»

«А какое у него отчество?» – спросила Гуля.

«Не помню».

«Странно всё-таки у русских. Придумываете всем отчества, а сами их не любите».

Во дворе потемнело. Погасли золотые Ильичи на груди.

«Может, уснул, – сказал я. – Уснул или…»

Я представил, как мы заходим и натыкаемся на его опустевшее тело. Как я начинаю куда-то звонить, путая цифры.

«Какое у него всё-таки отчество?» – сказала Гуля, оглядывая двор. Мальчик подсматривал из-за забора, чтобы снова вернуться на дерево, где ему было хорошо и интересно.

Надо было войти в дом. Вместо этого я обнял Гулю. Ткнулся носом в ее щеку. У нее были какие-то новые духи: сухие, осенние, с запахом айвы.

Пра стоял на пороге и смотрел на нас.

Мы отшатнулись друг от друга.

Яков подтянул брюки и стал искать в кармане инструмент речи.

Мы пили чай с тортом и сухарями. Торт принесли мы. Яков посмеялся над тортом, но на стол его допустил.

«Гостите. Гостите и делайте, что вам там надо. Комната у меня – о! – цыганочку плясать можно. Только не прибрано, Клавдия вон обещает мне всё субботник, а не дождешься. И крыша шалит, протекать стала».

Я махал руками: ничего, сойдет.

«Родился я в одна тысяча восемьсот девяносто девятом году», – сказал Яков, глядя на Гулю.

«Да, у меня дедушка тоже очень долго жил. Всё из-за горного воздуха. Дышит и живет. Когда, ругается, уже умру? А сам всё горным воздухом дышит».

Яков слушал внимательно. Несколько раз подносил к губам чашку, но не пил.

«А вы видели Ленина?» – спросила Гуля.

«Я его голову на поездах рисовал. Хороший был вождь. За это Каплан в него палила из пушки. Всё от бабьей ревности».

Он снова посмотрел на Гулю.

Спросил ее что-то на узбекском, который я не знал. Гуля улыбнулась и ответила. Еще вопрос. Ответ, улыбка. Вопрос. Они засмеялись.

«Пра, Гуля прекрасно говорит по-русски», – попробовал я проникнуть в их беседу.

Они не обращали на меня вниманиея. Они разговаривали.

В середине разговора Яков заснул.

Гуля стояла и рассматривала картинку. Картинка была вырезана из журнала и криво приклеена скотчем к стене. Часть скотча отошла и почернела.

Я с детства знал эту картину с желтым голым мальчиком на красном коне.

Раньше не понимал, почему конь такой красный, а мальчик такой голый и не стесняется. Потом я узнал, что и лошади могут быть красными, и мальчики – не такими, как нас заставляли быть с детства. Но я был обычным – раздевался только под шумящим душем, когда никто меня не видел, и никакие лошади не дышали в мое мокрое плечо.

«Ты на него чем-то похож», – сказала Гуля, проведя пальцем от уха мальчика до его впалого, напряженного живота.

Там, где прошел ее палец, краски стали ярче. На кончике пальца застыл полумесяц пыли.

Мы бесшумно вышли из комнаты.

Спальня состояла из динозавра железной кровати и двух книжных полок. На полках темнели банки с огурцами.

Кровать была расстелена и горько пахла свежим бельем. Когда Яков успел постелить эти простыни? Они были наждачными от крахмала и брезгливо отталкивали человеческое тело. Я снял их, они были не нужны.

Гуля стояла с простыней и смотрела, как я сдираю с себя рубашку и борюсь с рукавами.

Яков проснулся от холода. Потрогал скатерть.

Где-то хлопали рамы. Надо включить телевизор. Глядя в телевизор, Яков немного согревался.

Правда, звук из телевизора давно исчез. Испарился куда-то, вытек. Яков пробовал принять меры; пару раз стукнул по нему кулаком. Когда Яков был нестарым и сильным, это помогало. Теперь телевизор смеялся над его кулаками.

Тогда Яков притащил к телевизору радиоприемник и стал включать их вместе.

«Нет, это не дело, – сказал Яков. – Радио телевизору не товарищ. Попрошу этого… пусть он стукнет. Молодой, кулаки свежие».

Мы стояли в дверях и смотрели, как он дует на пальцы, пытаясь их согреть. Хотя в комнате было тепло, изо рта у него шел пар.

Я бил по телевизору кулаками.

Не помогало. Мелькали кадры немого кино. Ползли и раздваивались какие-то рельсы.

«Молодежь, с техникой обращаться не умеет», – говорил Яков. Гуля сидела в шали, которую опустил на ее плечи Яков, и пила чай.

Прорезался звук.

«Вот теперь – другое дело. Айда последние новости слушать».

Шел прогноз погоды. Потом стали показывать фильм про человека, который ходил и охранял мосты.

«Такие фильмы делают для того, чтобы их не смотрели», – сказал Яков и потянулся к выключателю.

Изображение исчезло, уступив место отражению комнатной лампы и отпечатку ладони посреди экрана.

Я нащупал под столом Гулино колено и сжал его.

Яков растянул гармошку.

«Нам пора идти», – сказал я.

Гуля кивнула: «Отец за опоздание ругать будет».

Я вспомнил золотые зубы.

«Что, отец гармонь не любит?» – нахмурился Яков.

«Любит», – неуверенно сказала Гуля.

«Тогда скажи ему, что тебе дедушка Яков на гармонике романсы пел».

Гармошка чихнула пылью; красный в прожилках глаз Якова подмигнул Гуле.

«Ты скажи мне, гармоника: где подруга моя?» – запел Яков.

Вставная челюсть вылетела из поющего рта и упала в остатки торта.

Соседские дети, подглядывавшие в окно, засмеялись.

«Провод на заборе намотаю и ток пропущу, – говорил через несколько минут Яков, вернув себе дар речи. – Леденцами кормить не буду!»

Выходя от Якова, натолкнулись на женщину. Она стояла в воротах, расширяясь и зорко глядя на нас. Резкая тень от нее тоже, казалось, смотрит на нас снизу.

Мы обнялись.

«Навещать приходил? – строго поглядели женщина и ее тень. – Или домом интересуешься?»

Я сказал, что просто навещать.

«Смотри, а то старик еще не помер, дай бог ему здоровья и спокойной смерти, а наши уже зашевелились, дележку устраивают. А я адвоката наняла, тоже не дура, правильно? Что, я буду ждать, когда дом от меня уплывет? Я ж в эту недвижимость кровь и пот свой вкладывала, правильно? А остальные думают: с тортом сегодня пришли, завтра они наследники. Я правильно говорю?»

Я вспомнил ее. Тетя Клава. Золотая тетя Клава.

Работала в кассе цирка, проводила нас, сопливых, с заднего входа на елки. В благодарность мы целовали ее щеки, похожие на апельсины из елочного подарка.

Мы попрощались с ней и пошли, а она всё кричала: «Я ведь правильно говорю? Правильно? Или нет?..»

Я проводил Гулю до дома. До девятиэтажки.

До квартиры не стал. Мерещился ее отец, лязгающий золотыми коронками.

Мы устало целовались перед лифтом.

Двери то закрывались, то открывались. Гуля нажимала на кнопку, ее палец просвечивал красным.

«Можно, я буду называть тебя Солнышко?» – спросил я, прощаясь.

«Можно. А я тебя – Ильич».

«Почему Ильич?»

«Да так… Месячные всё никак не начинаются».

Она шагнула в лифт и поплыла сквозь этажи, закрыв лицо ладонями.

…Приветствуя Коммунистическую партию, собрание женщин-работниц Самарканда шлет свой сердечный привет великому вождю мирового пролетариата Владимиру Ильичу Ленину и от всего сердца пролетариата желает ему скорейшего выздоровления. Мы ждем Ильича снова у руля мирового пролетарского корабля.

Да здравствует международная солидарность пролетариата!

…Привет вождю мировой революции шлет красная молодежь Бухары. Выздоравливай поскорее да и за работу!

«Я, кажется, ошиблась с подсчетами, – говорила она на следующий день. – Они завтра начнутся».

Мы стояли в ее подъезде, я вытащил ее звонком, сонную, в час ночи.

«Послушай, Ильич, иди домой. Мои все спят».

«Идем, я скажу им, что мы женимся».

«Дурак, они тебя убьют, расчленят и спустят по частям в мусоропровод. Кто ночью такие вещи делает?»

«Хорошо, я подожду утра».

«Утром они на работу».

«Днем!»

«…на работе».

«Вечером…»

«…смотрят ящик – не оторвешь».

«Когда?»

«Никогда! Никогда. Они мне уже определили жениха».

Провела рукой по моему свитеру. У меня заболела кожа, как будто пролили смолу. Так было со мной один раз, когда наверху смолили крышу. С неба упала черная капля и застыла на голой коже.

«Он сейчас в Штатах, на приданое вкалывает».

Теперь капли смолы летели на меня дождем.

«Лакей мирового империализма…» – сказал я.

«Да, типичный лакей и ревизионист. Недавно мешок помады прислал. Я теткам раздала».

Мы озверело целовались.

Внезапно я потерял ее губы.

«…Зачем ты меня превращаешь в животное, зачем ты превращаешь меня в животное, зачем?..»

Слезы соленым молоком текли по ее щекам, губам, подбородку. Я тихонько слизывал их.

«Солнышко, я не превращаю тебя в животное».

«Нет, превращаешь, зачем, я не хочу животным…»

«А кем ты хочешь быть?!»

Эхо разносило мой крик по этажам.

Гуля замолчала. «Никем. Маленьким листиком. Маленьким-маленьким листиком».

«Я буду твоим деревом».

«Ты будешь костром, в котором я буду долго-долго дымиться».

Она еще рассказывала про свою семью, но я ничего не запомнил.

Ночь закончилась снегом.

Я вышел из Гулиного подъезда и оказался среди беспокойного пространства. В воздухе трудились тысячи кристаллов.

По тротуару двигалась дворничиха. Она сметала снег и пыль в масонские пирамиды.

«Знаете, что я делал всю ночь? – спросил я вольную каменщицу листвы, снега и мусора. – Целовался в подъезде».

«Одолжи, сколько не жалко», – сказала она.

Я сунул ей какие-то бумажки и пошел в сторону метро, ловя языком снежинки.

За ночь понаросло глиняных заборов со спрятанными в глубине птицами. Ржавыми голосами пели петухи.

Дорога в метро оказалась долгой, вся в заборах и петушиных криках. Или десяток мужчин перекрывали путь, неся на плечах скелет паровоза. Один из них, солдат, проводил меня долгим женским взглядом.

Наконец я шагнул в какую-то яму. Это и было метро. Подошел состав. Темные трубы тоннеля всосали меня, и я полетел, вжав лицо в колени.

Я представлял, как отвожу Гулю к врачу.

Врач – мой ровесник, даже похож на меня. Постепенно я понимаю, что он специально стал похож на меня, перенял мой голос и перекрасил в мой цвет волосы. Всё для того, чтобы я верил и не ревновал. Многие не выдерживают. Под его белым халатом шрам от ножа, след птицы-ревности. Врач гримируется под тех мужчин, которые приводят к нему своих больных женщин.

Он просит Гулю раздеться.

Я смотрю, как она снимает через голову платье, как ее лицо на секунду исчезает в скомканной материи. Он тоже смотрит и пишет в истории болезни. Потом подходит к раковине, долго моет лицо и полощет рот. Берет спирт и протирает свои губы и кожу вокруг них. Подходит к Гуле. Смотрит на меня. Прикасается губами к Гулиной спине. «Дышите!» Гуля дышит. Я тоже для чего-то дышу. «Задержите дыхание». Задерживаем. Он водит губами по смуглой, в мурашках ужаса, Гулиной спине. «Дышите». Теперь его губы у нее на груди. Я вижу слой грима на его лице. Ему очень хотелось выглядеть, как я.

«У вас в легких – посторонний воздух. Это не воздух современности, – говорит он Гуле. – Вам не стоит прятать его там».

Теперь он прослушивает губами сердце. «У вас сердце человека, сорвавшегося с отвесной скалы», – говорит он Гуле.

Гуля кусает губы и смотрит на таблицу для проверки зрения. Таблица выключена из розетки, буквы в темноте. Потом она закрывает глаза – он трогает своими сухими медицинскими губами ее веки. «Глядя на предметы, вы пытаетесь увидеть их прошлое, их историю. Отсюда нагрузки на зрение. Чаще занимайтесь зрительной гимнастикой. Глаз вверх-вниз! Вправо-влево!»

Он опускается на корточки. «Теперь я должен исследовать ваш мавзолей». Прикасается губами к животу.

«Нет! – кричит Гуля, отшатываясь. – Не дам!»

Я прихожу ей на помощь и сбиваю врача с ног. «Вы должны мне за осмотр! – кричит он с пола. – И за грим! Я так старался, чтобы быть похожим на вас, чтобы между нами возникло доверие!»

После аборта я отвез ее к Якову.

Яков стоял во дворе и кормил леденцами двух чумазых эльфов. «Возьми еще! Русский дедушка дает, брать надо».

Увидев нас, Яков обрадовался и стал прогонять эльфов. Хрустя леденцами, они упорхнули.

«Убили они меня. Весь сад съели. Еще дедушкой называют. Гитлер им дедушка».

Мы сидели за столом.

Напротив меня всё так же висел мальчик на красной лошади. След от Гулиного пальца на теле мальчика еще не затянулся пылью.

«Сам виноват, – говорил Яков. – Радуюсь им, детям. Глядеть на них люблю, как они ручками по-деловому работают и глазками моргают. Сладкие… На моих яблоках-грушах растут, оттого и сладкие. Животики маленькие, внутри – о! прорва ненасытная. Весь мой сад уже в этих животиках. Родители их нарожают и забрасывают ко мне, на самое плодоносящее дерево. Знают, что я добрый и даже шлепок по заду у меня ласковый, детям только нравится».

Я посмотрел на Гулю. Надо срочно менять тему.

«Пра, лучше расскажи, как ты мусульманином был».

«Кем?.. Да, смотрю на эту саранчу голозадую, детей этих, и губу кусаю: почему я такую сейчас настругать не могу? Почему я, хрен старый, такую малютку произвести не умею, чтобы своя кровинушка мою яблоню обдирала, а не чужая саранча?»

«Пра, у тебя же были уже…»

«Были и сплыли! Сплыли все. По заграницам они теперь, важные люди, все с пузами. Карточки с этими пузами шлют, как они там, на пляжах. Вот я их для чего кормил-воспитывал – для пляжей. С американской горки они теперь ездят, потом карточку покажу. А кто в Ташкенте залип, еще хуже: по норам сидят, тайком от меня пьют и детей рожают. Да. Нарожают, вырастят, а мне только взрослых подсовывают, когда они уже не сладкие козявки, а дылды, бо-бо-бо басом мне тут. А мне же не это бо-бо-бо нужно, мне ручки тоненькие нужны, чтобы в них светилось, чтобы глазки были».

Гуля глядела в стол и медленно крутила чашку.

«Одна надежда на вас, молодежь, – сказал Яков, вставая. – Когда только пришли и пошли вон в ту комнату, мне прямо детьми и запахло. Вот, думаю, кто ребеночка в мой сад приведет, пока эти саранчи все деревья не сгрызли. Я даже ангелу помолился и всё ему изложил…»

Гуля быстро вышла из комнаты.

«Что это она, а? – нахмурился Яков. – Ты смотри, ее не обижай!»

Я выбежал во двор: «Гуля!»

Заметался между калиткой, сараем, кустами дикой смородины. Снова калитка. Снова кусты. Паутина с летящими в лицо пауками. Ветви яблонь – все в слепящем зимнем солнце.

Споткнувшись, упал.

Я упал и лежал.

Не ушибся, или совсем немного. Просто подумал: зачем вставать? Зачем останавливать кровь с подбородка?

Она тихо подошла. Я смотрел в землю.

«Ушибся?»

«Подбородок», – ответил я, не поднимая головы.

«Зачем ты меня искал?»

Красные капли падали на потерявшие цвет листья. В глине отпечаталась маленькая ступня.

«Как себя чувствуешь?» – спросил я голосом из старого фильма.

«Прекрасно. Как будто удалили сердце. Как думаешь, они могли удалить сердце? Ну, не сердце, а что-нибудь похожее. Я же под наркозом, они могли сделать всё».

«Это хорошие врачи».

«Ага. Добрый доктор Айболит. Приходи к нему, волчица. Всех излечит, исцелит…»

«Тысячи женщин через это проходят…»

«…добрый доктор Айболит!»

«Но тебе нельзя было рожать! Ты сама говорила, родители».

«Спасибо».

Я повернул к ней лицо. Снизу Гуля казалась огромной, как мягкая статуя непонятно кого.

Сегодня на ней впервые не было никаких значков.

Она помогла подняться. Болел подбородок. Я обнял ее. От нее пахло лекарством. Наверно, этим лекарством их убивают.

Потом я услышал, как бьется ее сердце.

«Слышишь, оно бьется?» – сказал я.

«Кто?»

Оно билось так, как будто о чем-то спрашивало: «Тук? Тук?»

Тук?

Новые люди входили во двор. Впереди, с черной собакой, двигалась тетя Клава. На собаке была кофточка.

Их было много. Разных людей, разной формы, с разной длиной рук и ног, разным цветом одежды.

Только глаза были как под копирку. Бухгалтерские глаза тети Клавы.

Мы здоровались. Мелькали и исчезали ладони. Собака тоже дала лапу. Потом стала обнюхивать забрызганные кровью листья.

«Ну что, – сказала тетя Клава, – начинаем субботник?»

В руках у пришедших были тряпки, веники и другие инструменты пыток.

У ног тети Клавы поблескивал пылесос.

Яков швырнул гармонику. Она ударилась об асфальт, пошевелилась и замолкла.

«Какая такая уборка? У меня чисто. Только голуби, дряни, сверху это самое. А так чисто… Запрещается уборка!»

Тетя Клава рассмеялась и поставила ногу на пылесос.

«Дедуля, я же тебе два дня назад вот этими руками звонила, правильно? Про уборку тебе говорила, ты еще кивал: да, надо, надо. Ну и что это ты теперь гармоникой тут раскидался? Не рад? Я вон помощников сколько притащила, все твои правнуки, правильно говорю? Они сейчас мигом весь сор выметут, потом шашлычок замастырим, Яшку с его сожительницей угостим, не жалко. Ну, ребята, начинаем!»

Ребята тоскливо начали. Зашумели веники, заскреблись железными зубами по бетону грабли, залаяла собака.

Яков убежал в дом.

Выбежал снова: «Уведи их, Клавдия! Уведи, где взяла. Не нужен мне здесь твой зверинец!»

Грабли и веники замерли. Только в саду продолжали пилить ветви.

«Продолжаем, что встали?» – скомандовала тетя Клава.

Снова всё зашумело, заскрипело; Яков что-то кричал тете Клаве, она водила пылесосом по коврику возле двери, всасывая скорлупки жуков, седые волосы Якова, пыльные леденцы.

Я снова искал Гулю.

Вырваться из субботника, увезти Гулю к себе, сочинить что-нибудь для родителей или даже сказать правду. Пусть схватятся за сердце, пусть вспомнят, что у них взрослый сын с личной жизнью.

Ворота были заперты на замок. Уйти Гуля не могла. Я бродил среди субботника. Это были бывшие дети, с которыми меня водили на елку. Выросшие, тяжелые. Мальчиков звали Славами; у девочек были еще более стертые имена. Гули нигде не было.

Яков ходил за пылесосом: «Убери их, Клава. А то сейчас лопату возьму, слезы будут!»

«Дедуля, это потомки твои, кровь твоя и плоть!» – перекрикивала пылесос тетя Клава.

«А вот и не моя плоть!»

«Твоя плоть!»

«Это того клоуна плоть, с которым ты любовь-морковь!»

Тетя Клава выключила пылесос: «Между прочим, он был заслуженный артист республики. А про твою морковь тоже могу кое-чего рассказать».

И снова принялась всасывать пыль.

Я ушел в дом. Гуля.

Гуля.

Гуля сидела на высоком стуле.

Стул был с длинными ножками, вроде стремянки. На него залезали осторожно подкрутить лампочку. Иногда сажали наказанных детей. Дети не могли слезть, плакали и падали.

Теперь на стуле сидела Гуля и читала вслух газету. Читала и рвала.

Под стулом ползала девочка и подметала обрывки газеты.

«Пятого июня, – медленно читала Гуля, – банда Мадамин-бека произвела налет на старый город в Андижане, захватила в плен 18 человек и, ограбив население, отступила в село Избаскент, где учинила кровавую расправу над пленными».

Обрывок полетел на пол.

Девочка вздохнула и стала заметать его в совок. Посмотрела на меня: «Скажите тете, чтобы она не кидалась газетой. У меня ручки устали».

Еще обрывок.

«Грузинские коммунисты опубликовали Воззвание к грузинам и грузинкам Туркестанского края с призывом встать на защиту Великого Октября».

Я подошел к стулу.

«Гуля…»

«В Намангане создан профсоюз мусульманских женщин – ткачих и прядильщиц. Председателем союза…»

«Гуля, пойдем домой!»

«…избрана Тафахам Ахмат Хан-гизи, товарищем председателя…»

«Гуля, ты меня слышишь?»

«…Орнамуш Мигдуск Уганова».

«Гуля!»

«Все члены президиума – неграмотные».

«Уведи их! – кричал Яков. – Маленькими были, ты от меня их прятала, а теперь бери и ешь их обратно».

«Прятала? – откликалась тетя Клава откуда-то с крыши. – Когда я тебе их маленькими тогда привела, ты что с ними устроил, а?»

«В гражданскую войну играл».

С крыши сыпались комки сгнивших виноградных листьев вперемешку с землей.

Собака, поиграв с гнилыми листьями, подошла к Якову. Яков плюнул.

«И собаку уведи! Я ее сейчас побью… Слышишь, я уже ее бью. Клава! Ну убери ты их, твой дом будет, твой. Клянусь тебе!»

И почему-то подмигнул мне.

«Уходим, уходим, – говорила тетя Клава, спускаясь по лестнице. Ее юбка покачивались над двором, как колокол. – И не надо собаку бить, собака больших денег стоит».

«А шашлык?» – спрашивали дети.

«Дома шашлык!»

Подростки вздыхали и вытирали руки.

Около валявшейся гармоники сидела собака и отбрасывала длинную тень.

Я закрыл глаза. Точно такая же собака могла сидеть на месте расправы Мадамин-бека с пленными. Именно такая собака. Может, только та не понимала команд на русском языке. Сидеть! Лежать! За годы советской власти в Средней Азии количество собак, понимающих русские команды, значительно возросло. А теперь их всё меньше. На горизонте маячит тень последней собаки, понимающей «Сидеть!». Старой, бредущей куда-то собаки с пушкинскими бакенбардами.

«Яшычка!»

Тетя Клава стояла в воротах, в холодном вечернем солнце.

«Яшычка, мы пошли. Следи хорошо за стариком, хотя дом всё равно не получишь, понял? Я вон, видишь, с каким выводком в своей клетушке проживаю, или я домик не заслужила?»

«Заслужили», – сказал я.

«В цирк приходи, у нас программа новая с собаками, обхохочешься. Билет льготный организую».

Собака стояла около тети Клавы и вытирала об нее слюни.

«Это собака моего адвоката, – гладила ее тетя Клава. – Я ее выгуливаю, а он мои права на дом доказывает. Дай лапку! Умница!»

Я вернулся в дом. Нужно было забрать Гулю.

На плите извергался чайник. Я осторожно поднял крышку. Бросил ее и вошел в комнату.

В центре, как и прежде, стоял высокий стул. Под ним ползали на сквозняке обрывки газет. В углу, на железной кровати, лежала Гуля. Над ней сидел Яков и дул на чашку с паром.

Он говорил на узбекском. Заметив меня, нахмурился и перешел на русский.

«Вот. Тогда приказ вышел, и нас, бородинских, стали в армию. Меня, как художника, долго не трогали, потом тоже это. Край, говорят, в блокаде, не стыдно тебе тут кисточкой, когда товарищи кровь свою? Побежал, с кем надо простился, родня в слезы, руки ко мне тянет. А я уже митинг стою-слушаю, потому что пригнали в Парк Свободы. За дело Ленина! За свет с Востока!.. На вот, попей».

Яков понес дымящуюся чашку к Гулиному лицу.

Я слышал, как она глотала.

«Я потом тебе расскажу на ухо секрет этого чая. На, унеси… Как тебя? Осип? Венька?»

«Яков», – напомнил я.

«И меня тоже Яков. Хорошее имя, революционное. Был такой Свердлов Яков Михайлович, человек с большой – да просто с огромной – буквы! Мы его именем паровоз назвали, я его революционными птицами по трафаретке, премию получил за это и паек с жирами. За Якова Михайловича. И ты туда ж – Яков. Яков-Яшка, вот те чашка».

Я нес чашку. На дне ее темнели травинки, веточки и муравьи.

На кухне кипел чайник, обливаясь горьковатым паром.

«…Стояли мы в трех верстах от селения Яга, такое название. Потом ему, кажется, другое дали, подходящее: имени Кирова или там Светлый Путь. У города и села должно быть такое название, чтобы душе приятно. Чтобы душа пела. А если живешь в Яге, что она тебе, душа, петь будет? “Фу-фу-фу”, – петь будет. Фу-фу-фу. А тогда мы расположились около нее, и лошади с нами. Вода в речке – стеклышко, а хлеба нет. Местные свое попрятали, запасы. Мы их так-сяк: проявите, дорогие товарищи сукины дети, солидарность. Ни в какую. Плачут, лицо царапают: нет ничего, сами умираем. И на землю ложатся, артисты. Там еще басмачи шалили, вот. Знаешь, что такое басмачи?»

«Да, – пошевелилась Гуля, – у меня дедушка басмачом был».

«А… Хорошо. Значит, знаешь. Вот они нас и разбили тогда, под Ягой. Мы-то голодные, только лошадей резали и с зеленым этим виноградом. Началась эпидемия поноса. И так бойцы от голода слабые, а тут еще виноград в кишках подрывную работу ведет. А басмачи, они сытые. Вот и победили. С гор спустились, мордовороты – о! давай нас, как мух. А я как раз в кустах страдал из-за винограда. Со спущенными штанами по этому поводу. Поднимаю голову: враги с лошадей смотрят. Кто такой? Я говорю: великий русский художник, умею звезды похоже красить. Они говорят: понятно. Взяли в плен. А могли и секир-башка. Потом слышал, что у них учение такое есть: срущих не трогать, только в плен. Потому что когда Последний суд будет, то эти, убитые, так на корточках и воскреснут, со всеми этими… А ангелам смотреть каково? Хорошее, если разобраться, учение. В плену они меня в свою веру и сагитировали».

«Пра, мы пойдем, – сказал я. – Гуле надо домой».

«Никуда не надо», – сказал Яков. И стал говорить ей по-узбекски.

Я вышел из комнаты.

Жалко, что тетя Клава не успела сделать шашлык.

Наконец споткнулся о гармонику.

Звук.

Я поднял ее. Гармонь была грязной, с листьями. Стал нажимать на кнопки и растягивать перепончатое тело. Вместо музыки лезла пыль.

Я чихнул и смотрел, как рассеиваются и опадают маленькие капли.

Гуля стояла уже одетая.

«Пошли, идем».

Она держала в руке маленький веник.

«Как ты себя чувствуешь?» – спросил я.

«Если ты еще раз спросишь, как я себя чувствую, я тебя задушу».

Я положил гармонику на пол и натянул куртку.

Несколько недель ее не было. Как назло, возникла пустая квартира: уехал брат.

Я поселился у него бесплатным сторожем.

Первые дни я обрастал пустыми бутылками. Пустые бутылки обрастали пылью. На десятый день, разглядывая свое стеклянное имущество, я увидел на дне паука. «Это к письму», – сказал я, вытряхивая паука в ванну. Хотел вытряхнуть его в унитаз, перепутал место погребения.

Вместо письма зазвонил телефон.

Я стоял возле ванны с пауком и пытался угадать, кто звонит. Если звонили долго, то это родители. Они жили в соседнем доме и тихо радовались моему отсутствию. Питались одними сосисками, чтобы не отвлекаться. До сих пор влюблены. Когда я приходил по своим делам, разговаривали со мной из постели. Иногда – через закрытую дверь спальни. Иногда вообще молчали.

Поэтому мы договорились, что будут звонить. Когда они сосисок по рассеянности больше сварят. Приходи, поешь. Но только со звонком.

Долго звонят. Значит, родители. Значит, сосиски.

Я снял трубку, соображая, какое ухо подвергнуть истязанию: правое или левое? Правое или левое?

«Алё».

В трубке оказался одноклассник.

«Привет, как дела, – сказал он. – Деньги нужны?»

«Нет», – сказал я.

«Ха-ха. Смешно».

Ухо разбухало, как пельмень в кипящей воде.

«Я сменщика ищу», – сказал одноклассник.

Потом позвонили родители и вызвали на обед.

Я сидел за их столом и трогал ложкой суп. В супе отражалось мое лицо. Я зачерпывал лицо и отправлял по частям в себя.

Отец курил у открытого окна и стряхивал пепел.

Суп был пакетным, из прошлогодней рекламы, где сначала едят, потом поют и танцуют. Я набрал полную ложку и втянул в себя.

Отец докурил и пошел в спальню, хлопая тапками.

Он не любил смотреть, как я ем. Ему казалось, я издеваюсь над едой, а не еда – надо мной, как это было в действительности.

«Ты поливаешь там цветы?» – спрашивает меня мама, как всегда, в ночнушке.

Говорю, что поливаю цветы регулярно. Слово «регулярно» произношу с нажимом, чтобы больше не вынуждали меня так мелко и позорно лгать.

Спрашиваю маму, как она относится к Владимиру Ильичу Ленину.

«Делом бы ты занялся», – отвечает мама и начинает мыть посуду.

Я давно заметил, что мытье посуды вселяет в женщин чувство правоты. Раковина кажется им маленьким алтарем, на котором они мокрыми руками приносят в жертву свои лучшие годы. И еще гладильные доски.

«С завтрашнего дня я выхожу на работу», – говорю я, отодвигая тарелку.

Мама меня не слышит. Шумит вода, лучшие годы уплывают в канализацию.

«Мама, почему бы вам не завести кошку? Она бы доедала за вами лишнее. И вам бы не приходилось звать меня для этого».

«У отца на котов аллергия», – говорит мама, и ее голос пахнет средством для мытья посуды из еще одной рекламы, где тоже поют и танцуют.

Говорю спасибо за обед и ползу обратно.

Вернувшись, иду поливать цветы. Все засохли, только кактусы похорошели. Начинаю всё яростно поливать. Неожиданно вспоминаю Гулю. Останавливаюсь, наблюдаю, как из горшков вытекает вода и причудливо течет по подоконнику и обоям.

Расскажи, как ты был мусульманином.

Вначале, когда в плен взяли, увели в горы. Тяжело в горах. Жду всё время. Когда убьют и каким способом. Тебя вот в мирные годы сделали, ужасов не знаешь. А я столько крови вот этими вот глазами, удивляюсь, как они у меня не это после этого. Помню, был один набег, целую семью к сардобе привели. Сардоба у местных вроде колодца с каменной крышей, воду хранили. А эта сардоба, которая та, пустая, только лужа, и всё. Эта семья водой в сардобе руководила, и она с водой что-то такое. Или отраву бросила и бегом оттуда, или врагу продали. Ну, воды нет. Семью выловили, к сардобе, давай резать. Я говорю: «Может, пойду? Тяжело с непривычки видеть». Они мне: нет, нужно, чтобы русский зритель был. Зрителя из меня хотят сделать. А сами детей.

Это когда ты в плену был?

Какая разница. Всё тогда перепуталось. Это только на картинках война понятная, а я внутри нее был. И детей резали. И кровь их в сардобу. А главу семьи не трогают, стоит связанный, всё на его глазах. Тоже чтобы зритель. Детей его на его глазах. И стекает всё туда на его глазах. И эти глаза у него, вижу, сейчас выскочат. Потом стали из жен его и сестер кровь, в сардобу. И так всю семью. А его пока нет. Так сардобу и наполнили. Кровью. И местные вокруг стоят, нос зажимают и от мух отмахиваются. Потому что местных тоже для агитации привели. А глава семьи стоит и в сардобу смотрит, конец, думает. Так и есть. Бросают его со связанными руками в сардобу, в самую кровь, для того и старались. Он тонет, ногами дергает и крик поднимает. Люди ему: тони уже с богом, не позорься! А он всё орет и брызгается. Пока не захлебнулся. Видно, до последней секунды жизнь была ему это. Ну, потом все разошлись. Только два старика остались, говорят, колдуны, у них в таких местах свой интерес.

Вот я первые дни в плену об этом думал, какую мне смерть мои изобретатели изобретут. Они тоже не знают, как со мной. С одной стороны, убить руки чешутся, с другой стороны – художник. Как-то я на камне углем льва нарисовал. Честно скажу, на собаку получилось похоже. Ты не улыбайся, я ж до того по трафаретам всё, а в горах какие трафареты? Только моим всё равно понравилось, оценили, сволочи. Посмотрели на льва, пощурились: жить, спрашивают, хочешь? Этого, отвечаю, все очень хотят. Они говорят: правильно. И льва ты хорошо нарисовал, царский характер в нем правильно выразил. Так что давай-ка в нашу веру. И жизнь пока при тебе останется, и, как безбожников прогоним, уважаемым мастером тебя сделаем. Будешь наши дворцы львами украшать. И вера у нас самая правильная, станешь нашим – сам почувствуешь.

Я, конечно, схитрить хотел: дайте испытательный срок, товарищи. Они: вот тебе испытательный срок. И плетью по спине. По голой. Ладно, говорю, что размахались?

В общем, перешел. Прощай, думаю, святая Русь и сто грамм этого. Стал к их вере приглядываться. В душе, конечно, надеюсь, что Красная Армия отобьет. Но пока не происходит. Молюсь понемногу вместе с ними. Про себя иногда шепотом «Отче наш», а то и к самому Ленину Владимиру Ильичу в уме обращусь.

А к Ленину зачем?

А для надежности. Я ж его именем столько раз паровозы подписывал и еще халтуру брал транспаранты писать, спиртом рассчитывались. Молюсь ему: построй, сокол, скорее мировое государство справедливости и освободи меня. В горах-то не сахар. Ну еще одного льва им нарисовал, на собаку уже почти не похожего. Так критики набежали, говорят: «Ты зачем русского льва рисуешь? Ты нам нашего льва рисуй». А какой он, говорю, ваш лев, так его сяк? А они сами толком не знают, какой лев; ну, говорят, такой… потолще немного. Всё-таки почтенный зверь, его надо с уважением.

Дулю вам в рот, отвечаю, а не зверя почтенного. Вы сначала условия обеспечьте. И плетку вашу уберите, нечего мне ею тыкать. Если выпить не разрешаете, то хоть бабу организуйте. Человеческую. Чтобы я с ней понятно чего.

Они руками: да ты что, мастер, какие бабы в походе, мы тут сами скучаем. Вот когда твоих прогоним, будут тебе и бабы, и всё такое с музыкой, а пока – упражняйся в рисунке.

А другой душегуб, который добрее, говорит: ладно, придумаем кое-что. И бельмами загадочно так вращает.

Ну, сижу ночью, льва нового обдумываю и их это «кое-что» жду. Тут тот, который добрее, из темноты на меня и еще что-то впереди подталкивает. Ну, говорит, утешайся. Только потом в благодарность мой дом, в котором сейчас неверные свою проклятую школу устроили, львами и райскими птицами разрисуешь.

Я говорю, подожди, дай ощупаю, что мне привел, – темно было. Тык-пык, всё на месте, косы, брови намазанные, дыхание такое.

И вдруг, мать честная, понимаю, что парня они мне подсунули. Мальца даже, может, ему тринадцать или еще. Только в женский халат засунули и косы прислюнявили для порядка.

Это, говорю, что за шуточки? А мой этот: не шуточки. Это, говорит, война. Тяжелая артиллерия и сам видел что. И настоящих женщин мы от этого всего оберегаем. Это ваши русские пери из пушек стреляют и с солдатами крутят. Поэтому вот, говорит, тебе Наргис: он подруга послушная, еще и пляшет, если подзатыльника дать.

Да не нужно, говорю, мне мужских, говорю, танцев, мне баба нужна, а не это вот с косичками. Не привык, говорю, к такому. А тот мне: ну вот, говорит, теперь и привыкай. Давай, Наргис, покажи мастерство.

Да, кричу, провалитесь вы с вашим мастерством!.. А он уже ушел и с этим чучелом меня наедине оставил.

Заплакал я тогда. Честно скажу. Лучше, думаю, сразу бы в крови утопили, я бы себя держал и ногами бы не это. Песню бы обо мне на нотной бумаге написали. А теперь – для чего я живой? Ни водки, ни бабы, ни советской власти, только чучело это рядом ресницами своими хлоп-хлоп.

Сидим вот так. В общем, взял себя в руки, слезы ликвидировал, спрашиваю: как ты, малец, до такой жизни докатился? Не стыдно перед товарищами?

А он говорит: умерли товарищи. И отец-мать умерли. И братья умерли. И ты умер. Какая теперь разница?

Как же, говорю, я умер? Живой я, вон пощупай. Нет, не здесь… Вот здесь щупай. И сердце потрогай.

А он мне: сегодня жив, завтра умер. И я умер. Какая разница?

Нет, говорю, разница бор[10]. Огромная разница бор. Ты, говорю, молодой, к рабочему классу должен примкнуть, с передовой молодежью.

А он отвечает: и рабочий класс умер. И передовой молодежь умер. Какая теперь разница?

Я даже рассердился: что заладил одно и то же? Кто тебя такому учил?

А он: трава научила. Дерево научило. Баранья кость научила.

Какая еще, говорю, баранья кость?

На дороге лежала, говорит, подобрал. Теперь с ней разговариваю. У нее голос моей матери. Она меня учит.

Тут на меня такая злоба напала… Что, думаю, он мне тут сказки, я потомственный рабочий, грамотный.

А он отскочил от меня и стоит, боится. А потом… Потом руки свои поднял и – вот те крест – плясать начал, кругами так, кругами. И всё зло во мне прошло, и слезы, которые не успели из глаз вытечь, прошли: сижу дураком и пляской любуюсь.

Дух у него в пляске был, дух, понимаешь? Никогда больше столько духа в пляске не видел. Другие – тело показывали, душу разливали, до духа не доходило. Я одно время к народным здешним артистам присматривался: тьфу эти народные рядом с дружком моим непутевым. В общем, простым словом это не сказать – я даже львов своих устыдился… Наплясался он, сел рядом, кашляет. Я ему говорю: вот лепешки кусок у меня есть, возьми. Он взял, отщипнул немного, остальное вернул: мертвые много не едят.

Вот, думаю, охота ж ему в мертвого поиграть! Подползаю к нему: слушай, как освободят нас, давай вместе держаться, я на гармошке буду, ты плясать, нас мастерами искусства оформят и такой паек назначат – в живот с трех раз не уместится.

Ты скажи мне, гармоника… Где подруга моя… А? Согласен, говорю, что ли? Уговор?

Смотрю, а он уже спит, только кусочек лепешки изо рта выглядывает. Устал от плясок, сны теперь смотрит.

Положил я ему на живот голову, чтобы помягче было, и сам заснул.

Потом только пару раз его, Наргиса этого, видел. Издали. Из другой банды люди прибыли, он перед ними плясал. А потом они его… В нашей банде люди всё-таки культурные были, меру в непотребствах знали, а те как с цепи сорвались. Кровь из него пошла, ну и… Медицины никакой, а тут еще обстреливать нас, то есть их, начали. Положили мы нашего танцора под куст, говорим: не скучай, может, еще выживешь. А он тихо так: а какая разница?

Так мы и ушли. Что смотришь? Холодно мне. Мерзну. Мне бы вот…

Работа, которую мне предложил Алиш, была даже веселая.

Караоке.

Ставить населению любимые песни, давать ему в потные руки микрофон.

Алиш стал таким толстым, что я его не узнал. Объяснил, куда чего нажимать. Говорил про экран. На экране должны выскакивать разные картинки, стимулирующие процесс пения.

Вокруг нас вяло полз Бродвей. Время было раннее, только студенты-юристы с задумчивыми лицами будущих взяточников бежали на занятия.

«Понял?» – спросил Алиш.

Алиш меня любил со школы. Я давал ему списывать, хотя сам был троечником. Теперь, когда все одноклассники отвалились, Алиш остался единственным другом.

Правда, для меня и этого слишком много. В детстве мне всё внушали, что нужно дружить. Но никто не объяснил, для чего это нужно. Для того чтобы попить иногда вместе пиво, дружить, по-моему, не обязательно. Или эти прокуренные посиделки с лужами возле бутылок и улетающими куда-то пакетиками от сухариков и есть дружба? Надо же как-то обозначить это размякшее состояние, которое между мужчиной и женщиной заканчивается постелью, а между мужчиной и мужчиной – еще одной бутылкой.

Я смотрю на Алиша. Хочется спросить, есть ли у него женщина.

Ближе к вечеру я начинаю глохнуть. Наплыв подростков. «А-ы-у-ээээ!!!», лезут губами в микрофон мои пубертатные соловьи.

Тогда приходит Алиш и сменяет меня.

Я ухожу неохотно: самое хлебное время, вечер.

У Алиша есть женщина. Она старше его на четыре года, у нее пацан от первого брака. Алиш любит детей, но с этим пацаном ему приходится быть строгим. Почему? Чтобы он ко мне не привыкал, говорит Алиш. Если он ко мне привыкнет, ему потом будет тяжело. Когда – «потом»? Когда он ее оставит.

«Она русская, старше меня и с ребенком, – говорит Алиш, пересчитывая выручку. – Родители узнают – убьют. А зачем мне эти проблемы?»

Я хочу рассказать ему о Гуле, но подходит стайка вечерних клиентов и заказывает песню Чебурашки.

Я иду по Бродвею и покупаю пиво.

Пиво на Броде дорогое и кислое. Я его сознательно покупаю. Напиток Вечной Тупости. Тупость помогает растворить страх в желтой жиже со всплывающими пузырьками.

У входа в метро мне вдруг становится жалко женщину, с которой живет Алиш. Жалко ее ребенка. Жалко милиционера, который плюет на асфальт. Жалко асфальт в чешуе плевков. Жалко нищенку, которой я сейчас не подам, потому что никогда не подаю нищим.

Я вхожу в метро.

Ненавижу слово «пацан». После него язык и нёбо в мелких царапинах.

Метро. Если вдуматься, большая электрифицированная могила. Мрамор, запахи. И ветер, свистящий сквозь залапанные створки «дохВ» и «дохыВ».

Я вхожу в метро. В метро вхожу я. Этот «я» – уже не я. Как будто от меня остался контур, как на раскраске. И бездарный ребенок скребет карандашом, вылезая за контур и оставляя внутри меня белые пятна.

Ко мне подходит милиция и смотрит в лицо. Мое лицо раскрашено желтым карандашом, включая глаза и губы. Я вытягиваю из кармана паспорт. Милиция рассматривает мою фотографию, сверяя с моим неряшливо раскрашенным лицом, обведенным черным контуром.

Я тоже рассматриваю милиционера. Хорошо бы угостить его мороженым и расспросить о разном. Есть ли у него женщина. Старше она его или младше. О чем они говорят в тоскливые осенние вечера – или просто обмениваются нечленораздельными звуками.

Милиционер читает мой паспорт, как детективный роман. Напряженно листает страницу за страницей: чем там всё закончится?

Когда уничтожат всю литературу на земле, последней книгой останется паспорт. Пока его не заменят пластиковой карточкой или другой дрянью.

«Иди», – говорит милиционер, начитавшись.

Мне не хватает воздуха.

Ташкентское метро – одно из самых красивых в мире.

Я, плохо раскрашенный контур, плыву по эскалатору. В руках трещит банка пива. Контур моей руки сжимает ее, выдавливая невкусные капли.

Сойдя с эскалатора, я смотрю на станцию.

Она пуста. Только в середине стоит большой черный казан. Из казана с любопытством выглядывает голый человек. Милиционер и уборщица пытаются развести под казаном огонь. Слышно, как они забавно путают русские слова. Человек в казане морщится, но не исправляет.

Яков сидел в холодном шатре и играл с лучом света. Луч был длинным и острым. Яков вытянул язык, пытаясь дотянуться до луча. Дотянулся. Тысяча маленьких радуг возникла на кончике языка.

Холод всё равно не проходил. С высунутым языком стало даже холоднее.

Яков спрятал язык и вытер слюну, набежавшую на подбородок.

А ведь когда-то Яков был гладким. Кожа была голой, светлой и излучала неяркое жидовское сияние.

Теперь он почти как брат его Исав, у которого даже на губах росли волосы.

В шатер вошел человек в одежде слуги.

«Господин, к вам пришел Ангел».

«Зови».

Слуга пошевелил ушами и выбежал.

Вошел Ангел в женском платье. Сел на край лежанки.

Яков приподнялся на локтях и попытался поцеловать гостя.

Ангел созерцал движения Якова с обычной, принятой у его племени, улыбкой.

Яков заметил, что глаза Ангела постоянно меняют цвет. То голубые, то теперь – карие.

«Постарел ты, Яков, – сказал Ангел. – Как-то вы, люди, стареете быстро. Только подружишься с человеком, а его уже заворачивают и уносят».

Яков присел под одеялом: «Не ангелы мы, мы стареем. Это вы всё как огурчики».

Глаза гостя стали серыми. «Мы тоже меняемся. С нашей первой встречи я стал старше на одну десятитысячную вечности».

Яков закрыл глаза и попытался представлять себе десятитысячную вечности.

«Люблю я тебя, Яков, – сказал Ангел, – за твою простоту. Что принимаешь меня просто, как я есть, и чудес не требуешь».

«А кто требует?»

«Пока никто, – сказал Ангел, – а потом начнется: и сияние чтоб было, и пение, и чтоб по воздуху летали».

«Зачем по воздуху?»

«Сам не знаю, – сказал Ангел, – зачем по воздуху. Мы же не птицы».

Вошел слуга с подносом. На подносе был наспех разогретый вчерашний ужин.

Ангел взял кончиками пальцев хлеб с мясом и поднес к правому глазу. Подержал возле глаза, бросил. Потом поднял чашу с вином, поднес к левому глазу. Подержал немного – выплеснул.

«Вкусно живешь, Иаков, – сказал Ангел, смахнув слезу. – И умирать тебе, наверное, не хочется».

«Холодно мне», – тихо сказал Яков.

«Да уж. Старость – холодное время жизни. Хочешь наше народное средство? Пусть тебе девицу приведут и рядом положат».

«Стар я с девицами под одеялом играть».

«А я не про играть. Ты-то, думаю, уже и помочиться без молитвы не можешь, а? Пусть просто по соседству с тобой лежит девица».

«Стыдно мне».

Ангел встал с лежанки, отряхнул с платья перья и крошки.

«Ну, пошел я. Весело с тобой беседовать. Но, сам понимаешь, не могу вечность на разговоры тратить. Я ведь что приходил? Сказать тебе одно слово. Умрешь ты скоро, Яков. Такие новости».

Яков пошевелил сухими, как шкура ящерицы, губами и посмотрел на гостя.

«Ну, – усмехнулся Ангел, – что смотришь? Настроение испортил, да? Извини. У меня вон тоже от твоего угощения изжога, и не жалуюсь».

Яков смотрел, как гость надевает сандалии и выходит из шатра.

«Ты здесь?» – прошептал Яков.

«Ты здесь?!» – крикнул он со всей силы, так что упала чаща с вином и густая влага разбежалась по подносу, залив хлеб.

Из-за завесы показался слуга.

«Вот что, – сказал Яков. – Нагонишь того, кто сейчас от меня вышел, и пустишь в него три стрелы – две в глаза, одну в рот. Понял? Потом найдешь для меня… Нет, об этом тебе позже. Теперь догоняй того и возвращайся, ждать буду».

Слуга кивнул и исчез за пологом.

Яков наклонился к подносу и погрузил лицо в разлитое вино. Размокший хлеб прилип к подбородку.

Слуга держал перед собой поднос с тремя окровавленными стрелами. На конце одной стрелы висело, качаясь, глазное яблоко.

«Господин, я убил его, – сказал слуга. – Но он улетел».

«Улетел?» – спросил Яков, вытирая лицо.

«Улетел. Вылетел из мертвого тела на крыльях и поминай как звали».

«Странно. Птицы летают… Но думаю, теперь он понял, как меня огорчил».

«Да, – кивнул слуга, – теперь точно к нам не сунется».

Яков посмотрел на слугу и швырнул в него подносом. Ему хотелось побыть одному.

Часть вторая

Слепой адвокат

Мое пребывание в раю с пустыми бутылками подходило к концу: возвращался брат. Я сонно собирал вещи, путая свои с чужими.

Я – яблоко, раздавленное бульдозером скуки.

Алиш не может жениться, потому что боится родителей. Я не могу жениться, потому что боюсь детей. Родители ни при чем, они даже не заметят. Вылезут из спальни, послушают Мендельсона и обратно залезут.

В детстве они гнали нас с братом спать в восемь часов: режим! Голос отца: «Сейчас ремень сниму»; хотя был уже в трусах. Откуда ремень, если трусы? У него вообще не было ремня. Но мы с братом летели под одеяло, как торпеды. Через две минуты заходила мама, проверяла рукой. Брат спал. Я притворялся. «Ну что?» – слышал я сквозь влажное, надышанное одеяло. «Как мертвые», – говорила мама и шла к отцу. А брат спал.

Сейчас у брата семья. Я сам слышал, как он обещает детям снять ремень. Ремень у него есть. Позорный ремень из кожзама. Но дети всё равно боятся и исчезают.

Я учу узбекский язык.

Сижу на фоне убиенных растений, листаю школьный учебник. Натыкаюсь на Ленина. У него умные раскосые глаза.

Думаю о Гуле.

Один раз я слышал, как она говорила во сне. На узбекском. Разведчик выдал себя. Люди спят на родном языке. И видят кошмары на родном языке. И все эти порнографические фильмы, которые крутятся в ночных мозгах. Всё на родном языке.

А я молчу во сне. Мой родной язык – тишина.

«Бу киши – ишчи. Этот человек – рабочий».

Закрываю учебник и повторяю несколько раз.

Бу киши – ишчи.

Бу киши – ишчи.

Бу киши – ишчи.

Когда я звоню, она поднимает трубку. Молчим. «Гуля», – говорю я.

Короткие гудки.

Бу киши – ишчи.

Рабочий в учебнике, жирный черный контур, сжимает гаечный ключ. Рядом нарисован другой человек, в галстуке и с телефонной трубкой.

«Бу киши – хизматчи. Этот человек – служащий».

…хизматчи.

…хизматчи.

Учебник старый.

«Этот человек – рабочий» давно ушел с завода. Он решил стать «Этим человеком – бизнесменом». Покупал-продавал. Иногда сам не понимал что. Просто какие-то люди что-то ему привозили. Пили с ним чай-водку, пытались его надуть. И он пытался. И надувал.

Одного из этих людей он знал и доверял ему больше остальных. Это был «Этот человек – служащий», их когда-то нарисовали на одной картинке в учебнике. Встретившись после разлуки, они обнялись как старые друзья. «Ташкент – большой город», – сказал бывший сосед по учебнику. И, подумав, добавил: «Зеленый и благоустроенный». – «Да», – согласился человек-бизнесмен. И разыскал свой ржавый гаечный ключ, чтобы вспомнить молодость.

Поговорив на тему «Моя семья», друзья решили начать совместный бизнес. Бывший человек-рабочий купил мебельный цех, а человек-служащий – который, кстати, так и оставался служащим и теперь занимался озеленением «Ташкента – большого города», – стал выдавать разрешения на вырубку лишних деревьев и лишних ветвей. Отрубленные ветви и стволы везли в понятно чей мебельный цех, где из них производилась стулья, табуретки и другие предметы из темы «Моя комната».

Правда, зелени в «зеленом и благоустроенном» становилось всё меньше, а деревья с обрубленными ветвями выглядели так, что даже птицы от них шарахались. Зато два лучших друга, потягивая коньяк, делали устное изложение «Как я провел лето» (Майорка, Биарриц, Анталия…). «А хорошо бы часть древесины пустить на учебники для школ, – предлагал бывший рабочий, поигрывая платиновым гаечным ключом, усыпанным изумрудами. – Мы всё-таки должны производить себе подобных», – добавил он, вспомнив картинку в учебнике, с которой когда-то всё начиналось… «Бу киши – ишчи!» – громко сказал он и ударил себя в грудь. Рюмка с коньяком опрокинулась, пятно расплылось по скатерти.

Сидевший напротив «бу киши – хизматчи» тонко улыбнулся.

Смысл этой улыбки стал ясен через неделю, когда бывшего рабочего вызвали в первый раз в прокуратуру. А чуть позже мебельная фабрика перешла во владение к его прежнему партнеру по бизнесу. После чего человек с гаечным ключом исчез.

Впрочем, это исчезновение не было полным. На пожелтевшей странице школьного учебника он всё так же гордо сжимает орудие производства, пока его сосед по картинке, располневший, с серебристым мобильником, повторяет спряжение глагола «брать» в прошедшем, настоящем и будущем временах.

Что я скажу Гуле? «Бу киши – хизматчи»?

Ничего не скажу. Не видимся уже месяц. Да, сегодня ровно месяц. Круглая дата, можно праздновать.

Швыряю учебник на пол.

Из него вылетает облачко пыли.

Я быстро нагибаюсь к учебнику и глубоко вдыхаю эту пыль в себя.

Несколько таких ингаляций, и я усвою весь учебник. Жизнь станет радостной, и я буду разговаривать со смуглым Ильичом на родном для него хорезмском диалекте.

Я снова на Бродвее, снабжаю население песнями.

Нет, правда, весна. Торговка сувенирами в соседнем ларьке ударилась в беременность. Как она умещается там со своим животом и грудой глиняных старичков на осликах? Старички блестят на солнце, но расходятся медленно. Некому покупать. Туристов не навезли, они пока греются у своих каминов в Европе, потягивая из кружек пенистую мочу ангелов.

Утро. Сувенирщица медленно красит губы в цвет пожарной машины. «Бабайчики, бабайчики есть», – говорит она и смотрит на меня.

Чуть дальше, за стеклом, закружились куры-гриль.

Гуля возникает неожиданно, с детской каталкой. В каталке трясется круглый ребенок и дергает пуговицу на курточке.

«Привет, – говорит Гуля и плюхается в песенное кресло. – Вот, пришла попеть. Почем за песню?»

«Откуда у тебя ребенок?» – я гляжу на каталку.

«Ребенок? Какой? А, этот… Нравится? Племянник. Гуляем. Рустам, скажи здрасте».

Рустам вертит пуговицу.

«Я звонил тебе», – говорю я.

«Слушай, я пришла попеть… Поставь что-нибудь».

«Что?»

«Не знаю. Выбери сам».

«Ты это серьезно?»

«Что?»

«Ну вот это всё».

«Да. И скажи, сколько будет стоить».

«Бесплатно».

«Почему?»

«Потому».

«За то, что была честной давалкой, да?»

Соседние лавки оживленно подслушивают. Продавщица бабайчиков выползает из своей норки и, маневрируя животом, проходит мимо, как бы по делам.

Я называю сумму. Гуля достает кошелек, утыканный пионерскими звездами.

«Я пошутил. Я не возьму».

Отсчитав, Гуля кладет купюры на колонку.

«Сейчас улетят», – говорю.

«Твои проблемы… Ну что, выбрал?»

«Что?»

«Песню. Песню выбрал?»

«Да пошла ты!»

Сувенирщица следует в обратном направлении, поглядывая на Гулю и бормоча: «У меня, кажется, схватки… Схватки…»

Гуля поет, как все: вцепившись в микрофон, фальшивя и путая слова. Деньги, которые она положила на колонку, действительно сдуло ветром. Их подобрал какой-то подросток и протянул мне, ожидая, что я от них откажусь.

Мы шли мимо выставленных на продажу картин. На картинах всё, как обычно. Мечети с аистами и горные пейзажи, срисованные с фотообоев.

Остановились.

«Мне нужно срочно восстановить девственность, – тихо говорит Гуля. – Я выхожу замуж, а там семья… В общем, придумай, как снова сделать меня девушкой».

Мальчик в каталке протягивал мне оторванную пуговицу.

Я кладу ее в карман и говорю «спасибо».

Когда я вернулся на свой музыкальный пост, там уже курил Алиш.

«Где гуляешь? Клиента теряем».

Мы поздоровались.

Ладони у Алиша скользкие, будто только что чистил рыбу.

«Алиш, а когда ты будешь жениться, тебе нужна будет только девственница?» – спросил я.

«В смысле – целка?»

«Ага».

Алиш задумался. Слышно, как трутся друг о друга его извилины.

«С одной стороны…» – начал Алиш.

«Понятно, – перебил я. – Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых».

Единственная цитата из Маркса, которую я помнил.

Алиш посмотрел на меня и прогнал домой.

Кажется, я был уволен.

Надо было думать, где раздобыть деньги на возвращение невинности.

Почему-то захотелось купить бабайчика. Но лавочка закрыта, записка: «Ушла рожать».

Вечером я сидел на кухне и слушал, как из крана капает вода. Вода капала так, как будто у нее тоже были какие-то проблемы. Хотя какие проблемы у воды? Теки себе, и всё. Поддерживай жизнь на Земле.

Родители, как всегда, были в спальне.

За время моего отсутствия в квартире завелись два эротических журнала с мятыми страницами.

Пару дней назад я столкнулся в коридоре с отцом. В руках у него был один из этих журналов. «Я вам не мешаю?» – спросил я, глядя на журнал. На обложке поблескивала девушка с безобразно красивой грудью.

Отец посмотрел на меня. Так смотрят на ребенка, ляпнувшего что-нибудь взрослое.

«Ты понимаешь, старик, – сказал он, – мы терпели всю жизнь, всю жизнь себе отказывали…»

Вообще-то отец должен быть для меня образцом. Пятьдесят два года, выглядит сорокалетним. По утрам он делает зарядку и бодро вскрикивает под контрастным душем. Иногда я спотыкаюсь о его гантели.

А денег на невинность я попрошу именно у него. Поймаю, когда он будет идти с этой своей девушкой, и попрошу.

Отец сидит напротив меня и извиняется.

Он только что сделал зарядку и умылся. Запах одеколона присутствует как бы третьим в нашем разговоре.

«Старик, я без работы. Все мы сейчас у матери на шее».

Он курит дорогие сигареты и разглядывает меня.

«Тебе жениться пора», – говорит наконец.

«Так ты мне не можешь одолжить?»

Отец мотает головой: «Разве не видишь, какие тяжелые времена?»

Я не вижу, какие тяжелые времена. Я вообще ничего не вижу. Я только чувствую запах одеколона. Только вижу, как сигаретный дым растворяется в комнате, делая ее еще более серой.

«Всю жизнь горбатиться, – продолжает отец, – всю жизнь себе отказывать, чтобы к старости получить – что?»

И неожиданно добавляет: «А помнишь, как мы под столом целый год жили?»

Мы действительно жили целый год под столом, я и отец. Я уже не помню почему.

Жили мы в одной комнате, человек пять. Полкомнаты занимал старый стол, который кто-то постоянно требовал выбросить, а кто-то повторял: «Только через мой труп». Вначале, поженившись, под столом стали жить отец с мамой. Кажется, из протеста. Молодых из-под стола выгнали и велели им жить нормально. Но нормально жить в комнате, где еще четыре человека и каждый с неповторимым характером, было невозможно. И родители стали жить в общежитии, где с потолка по ночам на них падали тараканы. Не в силах бороться с тараканами и вечной музыкой за стеной, они зачали брата. На какое-то время это помогло. Тараканы стали падать реже; музыка – звучать тише. Потом родился брат, были еще какие-то комнаты и вторая беременность, мной. Но дважды фокус не удался: жизнь не улучшилась. Я всё время болел и царапал брата. Родители смотрели на наши бои с детским ужасом. Только отец иногда вспоминал про свой воображаемый ремень.

Волной неустроенности родителей снова зашвырнуло в маленькую комнату со столом. Там жило уже не четыре, а три человека: кто-то предусмотрительно умер до нашего вселения. Нас кисло поцеловали, маму с братом определили на койку покойного, а мне с отцом постелили под столом. Почему нас разложили именно так, не помню.

Помню громадные ножки стола. Помню, как утром отец выползал на работу, и я натягивал на себя его одеяло. Оно пахло моим мужским будущим. Моим личным мужским будущим. «Этот стол надо выбросить», – слышал я сквозь одеяло чей-то сонный голос. «Только через мой труп», – отвечал другой, зевая. «И через мой труп тоже!» – кричал я из-под стола, потому что жизнь под столом была интересна и полна приключений. Что такое «труп» я, правда, еще не знал. Думал, что это что-то вроде алкаша, который лежал возле дома, с лицом, напоминавшим мамин свекольный салат.

Особенно я любил вечер, когда комната садилась ужинать. Под столом появлялись ноги, и эти ноги жили своей уютной вечерней жизнью. У каждой пары ног был свой характер, свое отношение ко мне. Мамины ноги, например, меня не любили и дергались, когда я их гладил и щипал. В этом они полностью отличались от верхней мамы, ее ласковых рук и лица. А вот ноги бабушки (которая была нам тетей, но хотела зваться бабушкой) относились ко мне дружелюбно и даже радовались щипкам. «Массажистик мой, – слышал я сверху ее голос. – Потри мне около коленки, ой-ой, болит у бабушки коленка». Я тер ее коленку – и верхняя бабушка награждала меня довольным кряхтением. В остальное время она обо мне забывала, а когда вдруг замечала, то говорила родителям: «Вот к чему приводит половая распущенность». С этого начинался новый красочный скандал. «Тише, здесь дети!» – кричала мама. «Это не дети, – отвечала бабушка с коленками, – дети такими ненормальными не бывают!» Вечером во время ужина я снова превращался из ненормального в любимого массажиста; я почти не ел ужин, который мне спускали под стол в тарелке, и принимался играть с ногами. Особенно мне нравилось слушать, как смешно кряхтит бабушка, когда я дохожу до ее коленок.

После ужина под стол залезал отец, и мы вместе смотрели из-под висюлек скатерти телевизор.

Так бы я и жил под столом, взрослея, поступая в институт и женясь на карлике женского рода, чтобы не было тесно. У нас бы завелись дети, потом внуки, и ни один дождь нам не был бы страшен.

Но однажды в комнату пришли гости.

Пришла тетя Клава с мужем-клоуном и двумя клоунятами, которые тут же залезли под мой стол и стали заставлять меня играть в свои игры. Этих детей я быстро вытеснил. В умении маневрировать под столом мне не было равных.

Пришли еще взрослые; запомнились смешные ноги в штопаных колготках.

Но главное – пришел Яков.

Пришел Яков и оглядел комнату. «Фу, какую тесноту развели, – сказал он и топнул ногой (я видел только эту топающую ногу). – Это что за стол? Выбросить надо».

Я ждал, что сейчас все опять начнут пугать друг друга своим трупом. Но никто не начал. Чей-то голос стал тихо объяснять, что под столом живут люди.

«Кто это у вас под столом живет?» – удивился Яков и заглянул к нам.

Под столом сидели я и отец, которого попросили не занимать место: и так некуда гостей сажать.

«Здравствуйте, Яков Иваныч», – сказал отец и ударился головой о перекладину стола.

«Здравствуй, Иваныч!» – заорал я и помахал рукой.

«Так-так», – сказала голова Якова и исчезла.

После этого ноги взрослых пришли в движение, стали топать и нервничать.

«…Я для того кровь проливал, – кричали ноги Якова, – чтобы внуки мои под столом жили, так?»

«Дедуля, тут у некоторых тоже заслуги есть!» – дергались чьи-то толстые ноги в брюках.

Яков снова приподнял скатерть и заглянул под стол: «Малец! Тебе говорю. Как звать?»

«Яков», – ответил я, поглядывая на отца.

«Фу ты, и меня – Яков, поздравляю. Ну-ка, вылезай, Яков, поздоровкаемся».

Я выполз из-под стола, щурясь от света. Яков сжимал мою руку и продолжал кричать: «Опять от меня мальца скрыть хотели, взрослым мне его уже подсунуть? На кой мне ваши взрослые? Просил же вас – мальцов водите… Яков! Я же дедушка твой, прадедушка даже, а это поглавнее дедушки. Будешь ко мне в гости бегать?.. И ты, парень, вылезай, что сидишь, как красная девица? Молодец, что такого сына стругнул, и нечего теперь под столом сидеть, не для того мы проливали…»

Так он вытащил нас с отцом из-под стола и попытался усадить рядом.

«Куда их сажать, места нет», – говорила тетя-бабушка, раздвигая миски с винегретом, чтобы всё казалось занятым.

«А вот сама и полезай под стол, деятельница», – сказал Яков и наставительно ущипнул ее за локоть.

Сидеть за столом было непривычно, как держать вилку, я не знал, потому что под столом было всё проще. А отец, выбравшись на свет, налегал на настойку. Под конец вечера он начал громко рассказывать, на какую золотую медаль он окончил школу и какие надежды подавал по химии…

«Эх ты, химик», – трепал его по макушке Яков.

А мы с братом снова сидели под столом и смотрели, как чьи-то руки тянутся к женским ногам в штопаных колготках и мнут их, и колготки не возражают. «Массаж ей делает», – шептал я брату.

Брат, старше меня на три года, загадочно улыбался…

Через месяц Яков выбил нам какими-то сказочными путями квартирку недалеко от себя.

Комната провожала нас с оркестром. «Приходи коленку мне массировать», – говорила мне бабушка. Стол хотели выдать нам с собой, на первое время. Но потом передумали.

Я сидел на жестком диване и в десятый раз читал письма трудящихся.

Время остановилось. Я вообще не очень уверен в его существовании. «Тик-так» ничего не доказывает.

Вот я, например, про себя знаю точно: я есть. Только что сходил в туалет. Чем не доказательство?

А время? Я с недоверием смотрю на свои часы.

Полчетвертого.

Хорошо, примем как гипотезу.

Час назад Гуля ушла на зашивание. «Посторонним нельзя», – сказала квадратная медсестра, вертевшаяся вокруг Гули. «Это не посторонний, – сказала Гуля, – это человек, благодаря которому я здесь».

Я снова уткнулся в книгу.

…Горячо любимый вождь, беспартийная красноармейская конференция Сыр-Дарьинской области сообщает, что молодое пополнение внесло новую струю бодрости в ряды Красной Армии!

…IV Всетуркестанская конференция горняков приветствует тебя. Горняки Туркестана бодро стоят на революционном посту, оберегая октябрьские завоевания. Твое выздоровление удвоило энергию туркестанского шахтера. Мощным ударом кайла мы будем продолжать бить разруху.

Да здравствует наш Ильич!

…Представители трудящихся Востока, собравшиеся на Андижанский уездно-городской съезд Советов, глубоко радуются выздоровлению своего великого вождя. Да будет у тебя множество хлеба и вина; да послужат тебе народы и да поклонятся тебе племена; будь господином над братьями твоими, и да поклонятся тебе сыны матери твоей; проклинающие тебя – прокляты; благословляющие тебя – благословенны…

Гуля вышла после зашивания – тусклая, заплаканная.

«Получайте вашу девушку», – сказала медсестра.

«Больно?» – спросил я почему-то медсестру.

«Нисколечко», – ответила медсестра и ушла.

Гуля стояла, влажная, в черном, не шедшем ей платье. Пионерские звездочки она уже не носила.

«Больно, да?» – сказал я еще раз.

Гуля помотала головой.

Мы поймали машину и поехали к Якову.

Деньги на невинность достал откуда-то он.

В машине Гуля стала шумно рассказывать все детали операции; остановить ее было невозможно. Водитель дико поглядывал на Гулю и нарушал правила движения.

Гулина свадьба была назначена через неделю.

«Ты здесь?» – спросил Яков и проснулся.

Сверху на него падало что-то сухое и тревожное. Как если бы дождь пошел не каплями, а холодными женскими волосами.

Яков открыл глаза. Светильник уже погас, слуга спал мертвым сном.

Над Яковом стоял Ангел, улыбался и вычесывал из своих крыльев пух.

Пух светился голубоватым светом.

Из глаз и рта слуги торчали стрелы. Одной рукой он сжимал оперенье стрелы, торчавшей изо рта. Видимо, пытался ее вытащить.

«Ну здравствуй», – сказал Яков, приподнимаясь на лежанке.

«Здравствуй», – шепотом сказал Ангел и перестал бросать пух. Ощупывая перед собой воздух, обошел лежанку и сел.

Не считая нелепых птичьих крыльев, вид Ангела с прошлой встречи почти не изменился. Только исчезли глаза, менявшие свой цвет, и на месте рта темнела заплатка.

«Почему ты убил его, а не меня?» – спросил Яков, показывая на слугу.

«Потому что твое время пока не пришло», – сказал Ангел тем же шепотом. Было видно, что говорить ему тяжело. При каждом слове заплатка на губах шевелилась, и из-под нее появлялась жидкость.

«Прошлый раз ты обещал мне, что я скоро умру», – сказал Яков.

«Да. И был наказан. Буду теперь целую вечность слепым ангелом».

«Неужто целую?» – спросил Яков, рассматривая лицо гостя.

«Да, целую. Пока ты не умрешь. Тогда я надену твои глаза. Я уже примерял их пару раз, когда ты спал. Они мне подходят».

Яков потрогал свои глаза: «Разве до моей смерти будет вечность?»

Заплатка на ангеле улыбнулась. Капля жидкости упала на одеяло.

«Не спрашивай меня, Яков, о том, сколько осталось до твоей смерти. Людям не разрешено знать о времени. Радуйся, что меня тобой наказали, а смерть твою отложили. Прошлый раз я нарушил запрет, сказав, что будет скоро. Хотелось показать, что мы, ангелы, знаем. Что мы знаем, чего вы, люди, не знаете. Только это хотелось тебе показать».

«Зачем?»

«Чтобы ты место свое знал. Человек, конечно, выше ангела, и мы это с радостью признаем. А кто из нас это не признал, тот сидит сейчас в черной дыре, в космической заднице. А мы признали, что человек выше ангела. Но вот тут, Яков, и началась путаница. Ведь признали мы тогда абстракцию, идеального человека. Адама признали, который сам был абстракцией, пока у него со змеей всё это не вышло. Эту абстракцию человека мы выше себя признали, а где она теперь, абстракция? Вот твой слуга валяется. Редкий при жизни подонок был, обкрадывал тебя, слабых обижал, вдову притеснял и страдал, к тому же, расстройством желудка. Скажи, неужели он ангела выше? С желудком-то своим? Или ты. Старый, беззубый старик… Тоже – выше меня?»

Яков смотрел на Ангела, не понимая его слов. Ему хотелось, чтобы Ангел убрал тело слуги и снова зажглась масляная лампа.

«…И чтобы я наслал на тебя сон, – устало закончил Ангел, – вроде тех, которые ты видел в пору юности своей, да?»

Яков кивнул.

«Хорошо, – сказал Ангел, – покажу тебе сон про охранника мостов».

«Охранника мостов?»

«Да. Всю ночь этот сон сочинял. Ты знаешь, что сны людям придумывают слепые ангелы?»

Тело слуги исчезло, и на его месте дремала собака и шепотом рычала во сне.

«А за это дашь мне ее», – закончил Ангел и подул на светильник, отчего тот загорелся.

Яков кивнул и на это, уже сквозь просвечивающее одеяло сна.

Такси остановилось, мы вышли в желтоватую лужу, в которой всплыло и расслоилось солнце. Я наступил на солнце и пошел дальше. Машина уехала. Навстречу нам двигался человек в темных очках. Рот его был заклеен пластырем. Увидев нас, он снял пластырь, шепотом поздоровался и снова залепил губы.

«Сосед?» – спросила Гуля, глядя ему вслед.

«Да нет…»

Калитка Якова была открыта.

На пустых ветвях сидели соседские дети и виновато смотрели друг на друга. Увидев нас, громко поздоровались и уселись поудобнее. Они выросли с последнего раза. Детям, наверно, полезно расти на деревьях.

Я подошел к дереву и стал трясти его. Дети летели вниз и скрывались за забором.

Последним упал мальчик в странной пестрой одежде. На ушах у него болтались тяжелые серьги.

«Я – Наргис, – сказал он и нагло посмотрел на меня. – Я для дедушки Якова танец танцую».

Гуля сказала ему что-то по-узбекски. Я понял, она спросила, почему он одет как девочка.

«Я же Наргис! – крикнул мальчик и заплакал. – Я же артист! Я будущий артист! Я – талант, меня на балет по блату устроят, отец сказал! Я учиться буду!»

Снова вышло солнце, и дерево, под которым плакал мальчик, наполнилось светом.

«Я – талант, мне конфеты за танец дают, шоколадный!»

Я закрываю глаза. Мне десять лет, я падаю с яблони. Ору. Ползу к Якову, сопливый, ободранный. Яков ставит меня на стул посреди комнаты и долго рисует на мне зеленкой. Я плачу и прошу нарисовать на кровавой коленке ракету. «Коленка, – говорит Яков, – место для ракеты непригодное. На коленке мы намажем красную звезду». – «Пра, она же будет зеленой!» – «А по-нашему, – Яков подмигивает, – будет называться красной».

Ракету он рисует мне на спине, и я верчу головой, чтобы увидеть ее. Потом он рисует на мне цветы, и я пытаюсь угадать их название. Потом на животе рисует льва. Мое тело, плоское и вызывающее жалость, превращается в праздник, в щекотное непонятно что. Я начинаю носиться по дому, подпрыгивая и зависая в воздухе. А Яков вечером говорит родителям, что меня надо отдать в танцевальную школу, чтоб талант не пропал. Родители соглашаются и никуда меня не отдают.

«Пра! – позвал я. – Пра!»

Веранда пролетела мимо нас, вся в сушеных яблоках и бусах жгучего перца.

Коридор.

Дверь открылась, в глубине ветреной комнаты темнела фигура Якова.

«Павел? – смотрел он на меня. – Рустамка? Игорь?»

«Это я, Яков», – сказал я.

«Яков? И я Яков… Зачем тебя так назвали? От моего имени отщипнуть хотели, да? Всё вам, молодым, лишь бы от стариков отщипывать. Как будто мы вам хлеб какой-то. А мы – сами себе хлеб. И не идет такое имя адвокату».

«Пра, я не адвокат…»

«Да, не адвокат, а вот только что адвокат приходил, адвокат-самокат. Ты-то не самокат, а он что здесь командует, скажи? Чем он меня главнее, что он адвокат? Я Клавдии скажу: бери, Клава, этот самокат и ездь на нем хоть голая. А мне его сюда с разговорами не подсылай, слышишь?»

«Это тот человек с пластырем на губах?» – спросил я, догадываясь.

«С пластырем! – вскочил Яков. – Дом они из-под меня вытаскивают. Все эти комнаты с садом, которые я своими руками… В сумасшедший дом мне ковровую дорожку стелют! Вот зачем их пластырь. Все знают их пластырь! Яков, Гулечка, простите, не узнал, так они меня заморочили, давление, сволочи, подняли. Всю жизнь они мою описали. Чтобы меня напугать, вот что хотят. Моей жизнью меня напугать, с показаниями. Что я со своей сестрой в молодости имел уголовное это самое. И ее показание, что я и куда ей чего. Откуда, говорю, собаки, у вас показания такие, а? Может, могилку ее разрыли и микрофоны туда понатыкали? Или, говорю, она привидением нашептала чего? Так это в судах не примут, над вашими суевериями только похохочут, и всё… Я ведь тебе пересказывал это. Просто лежали, а остальное ее фантазии. И запись у тебя на пленке есть, верно? Ты же с моих живых слов записываешь, а они – наоборот, с мертвых! Угрозы мне посылают… Холодно мне!»

Я подошел к открытому окну. Занавески взлетали и лезли в лицо. Стал закрывать.

Остановился.

По саду бродил человек в черных очках. Вокруг него бегала собака в вязаной кофточке. Увидев меня, человек остановился и закурил.

Мы сидели на кухне и чистили бесконечную картошку. «На зиму», – сказал Яков, вываливая мешок. От стучащих по полу клубней поднималась пыль.

Для чего зимой нужна чищеная картошка, мы не знали.

Гуля дважды порезала пыльцы. Я смотрел, как обнаженные клубни окрашиваются в красный цвет.

Потом взял ее пальцы и погрузил в свой виноватый рот.

К крови примешивался привкус крахмала и мокрой пыли.

«Ты вампир?» – спросила Гуля, слабо пытаясь освободиться.

«Только учусь», – ответил я занятыми губами.

Гуля засмеялась и выронила из другой, не порезанной, руки картошку.

Прямо в ведро. Там уже плавали клубни и отражалась лампочка.

В конце концов мы оказались в позе «Осенние листья». Гуля была кленовым листком, а я – упавшим сверху листком чинары.

Я попытался снять с нее свитер.

«Перестань! – прошептал кленовый лист. – Операция же…»

«Извините, девушка».

«Надо было врачей попросить, чтобы тебе заодно рот зашили. Когда ты молчишь, ты…»

Лист чинары не стал дослушивать и заткнул кленовому листку рот. Своими губами. К счастью, незашитыми.

И снова вспомнил этот пластырь на губах. Пластырь, темные очки.

Когда я вышел во двор, их уже не было. Надо было, конечно, крикнуть сразу в окно. Эй вы, с собакой.

Мы шелестели губами.

Я вдруг подумал о совете Эльвиры с Чарвакской платины и поцеловал Гулю в закрытые веки. Целуя, чувствовал, как под веками шевельнулся ее зрачок.

Мы вспомнили про холодный чай. На его поверхности качалась радужная пленка.

Снова пошелестели друг об друга. Губами, носами, ушами. Закрывая глаза, я слышал тихий свист, с каким испаряется чай.

«Как же ты будешь с ним жить?» – спросил я, переставая быть чинарным листом.

«Первые два года буду закрывать глаза и представлять тебя. Потом рожу детей и привыкну».

Я представил, как Гуля рожает и привыкает.

В комнату заглянул Яков, замотанный в одеяло. «Что это у вас здесь огурцом на весь дом пахнет?»

Мы пожали плечами.

Я вспомнил, как Яков рассказывал мне анекдот про раввина, который шел по пустыне и молился об огурчике.

Моя голова лежала на коленях у Гули.

«Расскажи мне сказку», – сказал я.

«Зачем?» – спросила Гуля.

«Не знаю».

Ресница упала с левого Гулиного глаза и полетела на меня.

Почувствовал, как приземлилась на моей щеке.

«А потом, – сказал я, – я расскажу тебе про единорога».

«У тебя ресница с глаза упала».

«Не снимай. Это твоя. Только что видел».

Гуля сняла ресницу и стала разглядывать.

«На мою не похоже, – положила ресницу обратно на мою щеку. – У меня ресницы падают, только когда я плачу».

«Надо было загадать желание».

«А чего ты желаешь?»

Я мысленно пожелал, чтобы Гуля не выходила замуж.

«Хорошо, я расскажу тебе сказку. Про стеклянного человечка», – сказала Гуля.

«Почему про стеклянного?»

Жил на свете обычный человек. У него была обычная квартира, обычная жена, и даже любовница у него была совершенно обычной.

И всё продолжалось хорошо и обычно, пока этому человеку не рассказали о стеклянном человечке.

Мужчина вначале посмеялся и рассказал об этом любовнице. Любовница тоже громко смеялась, и из ее глаз от смеха текли слезы.

После этого человек решил рассказать эту историю жене. Он вообще всегда так делал. Рассказывал жене и любовнице одно и то же. Дарил одни и те же подарки и платья, как дочкам-близнецам, хотя близнецов у него ни в семье, ни в роду не было, он был обычным человеком.

Но когда он рассказал историю про стеклянного человечка жене, она даже не улыбнулась.

Это очень удивило обычного человека, потому что раньше, если что-то нравилось любовнице, то нравилось и жене, и наоборот. И это мужчина считал своим маленьким, но достижением.

После этого он стал замечать, что жене перестали нравиться те обычные подарки, которые он дарил ей (и любовнице). При этом жена по-прежнему ничего не знала о любовнице, и это было особенно обидно. Потому что если бы знала, было бы хоть что-то понятно. Ревность, конечно, гадкое свойство, но зато она многое делает понятным.

Мужчина уже собирался, как это обычно бывает, сложить вещи и уйти, как вдруг произошла другая аномалия.

Мужчина заметил, что его рука, которой он ощупывает пакеты с макаронами, стала немного просвечивать. И что через руку видны эти макароны, как будто руки и не было. Как будто макароны стали реальнее его руки. И что когда он поднес ладонь к лицу, сквозь нее увидел и другие продукты на витринах, а также лицо продавщицы. При этом сама рука продолжала существовать, шевелиться и реагировать на тепло и холод.

С этого дня у мужчины появлялось всё больше и больше просвечивающих мест. Он стал сонным и малоподвижным. Наконец он вспомнил про историю о стеклянном человечке, сопоставил факты и… Хуже всего, что саму историю он уже совершенно не помнил. Не помнили ее и две его близняшки, жена и любовница. Не помнил, кто рассказал ему эту историю.

Он не помнил ничего, потому что его голова теперь подолгу делалась прозрачной. Через голову можно было спокойно смотреть телесериалы, причем изображение было даже лучше. Этим иногда пользовалась жена, устав за день.

Сам мужчина от такого использования своей головы, конечно, страдал. Врачи советовали оборачивать голову и другие стеклянные члены в двойной газетный лист или прописывали моющие средства. «Чистота и гигиена, – говорили они, водя по стеклянной поверхности фонендоскопом, – главное, гигиена и чистота».

Наконец, выполняя какую-то сложную фигуру супружеского долга (а сложными теперь для него были все фигуры), мужчина треснул и рассыпался на кусочки.

Осторожно, чтобы не порезаться, жена выползла из кровати и стала искать совок.

Склеивала мужчину она вместе с любовницей. Они познакомились незадолго до этого несчастного случая и даже сходили поесть мороженое.

Правда, клеился мужчина у них по-разному. У жены он получался невысокого роста брюнетом с маленьким шрамом на левой щеке, а у любовницы – блондином без шрама и двух передних зубов.

Склеив в итоге что-то компромиссное, они отвезли это в местный музей. Проследили, чтобы витрина была хорошо освещена, написали в Книгу отзывов и разъехались по домам.

Через полгода их обеих, таких же стеклянных и подклеенных, привезли в тот же музей. Причем жену привезли вместе с ее новым разбитым любовником, которому она поведала историю о своем стеклянном муже.

Новые экспонаты разместили в запасниках, как авторские повторения известной фигуры обнаженного мужчины, стекло, инвентарный номер 1270; поступило из частной коллекции.

Я приоткрыл глаза.

«Слушай, Гуль… А помнишь, нам эта Эльвира говорила о каком-то стеклянном человеке. Ну, детство ворует, что ли».

«Это, наверное, другой, – сказала Гуля. – Стеклянных много, Эльвира их как-то распознает. У нее самой что-то похожее начиналось, потом ей Ленин помог».

«Ты серьезно?»

«Не знаю. Когда Петя… ну ее муж, погиб, он водолазом был, она совсем плохая стала. Всем зачем-то говорила, что Петя с ней развелся. Даже несуществующую женщину придумала, к которой он ушел. Будто бы ушел. Имя ей придумала, возраст, профессию. Макияж, прическу… Знаешь, страшно было. Я у Эльвиры оставалась ночевать, ну, когда мне родители из-за Ленина скандалы устраивали… Лежу я у Эльвиры, слышу, как она в соседней комнате с этой придуманной женщиной разговаривает. Вы, говорит, такая-то по фамилии, поигрались с ним, вот и верните. Ну и что, говорит, что вам его поцелуи нравятся, все равно ими подавитесь, он мой… Страшно было слушать. Мне кажется, Эльвира с твоим прадедом чем-то похожи».

«Чем?»

«Не знаю. Он как бездна».

Я вспомнил, как Яков спрашивал про запах огурца.

И только сейчас уловил этот колющий своей свежестью запах.

Он пробивался сквозь испарения картофеля, сквозь запах слез и лекарств, который, после возвращения невинности, шел от Гули. Сквозь пыль, которая обволакивала предметы в доме Якова. Сквозь запах листьев, перезревших плодов и мочи со двора.

Мы заночевали у Якова.

Сам не понимаю, как это произошло. Всё время собирались уйти и внезапно заснули. Наверное, устали от картошки.

До этого я рассказывал Гуле про единорога, которого в средние века выманивали на девственницу. Запах невинности щекотал ноздри зверя, он выбегал из леса и клал голову ей на колени. Тут же, на коленях, его и ловили охотники.

Гуля слушала, не перебивая.

Она спала.

Я обошел ее, спящую, чувствуя, что вижу ее так в последний раз. Что она спит при мне в последний раз. Теплая и уже не моя.

Я положил голову ей на колени.

Складки черного платья расплылись вблизи и стали горами. На горах росли черные ворсинки и шевелились от моего дыхания.

Где-то в недрах спящей зрела яйцеклетка, которая через неделю будет оплодотворена не мной. Мысль об этом наполняла сознание густеющей манной кашей.

Я закрыл глаза.

Белого единорога волокут в сетях охотники. Его ноги связаны; выпуклые глаза уже мертвы. Мясо – на шашлык, шерсть – на носки детям, рог – на сувениры. Дева поправляет складки платья и шлет охотникам поцелуй. Замирает в ожидании новой добычи. Красная улыбка на губах. Длинные уродливые пальцы. Черные холмы, колеблющиеся ворсинки. Полевые цветы и веселый ручей.

«Ты здесь? Ты здесь?» – хрипит Яков из соседней комнаты.

Проснулся от пустоты рядом с собой. Темно, провел рукой. Пустота. Вначале железная, потом матерчатая. Гуля!

Приподнялся на койке.

Уставился в мутный кружок на запястье. Без четверти двенадцать.

Поднявшись, пошел на узкую щель света из коридора.

Потянул дверь.

Гули нигде не было.

На веранде горел свет, в огромном ведре желтела чищеная картошка.

Я пнул ведро; оно опрокинулось, клубни раскатились по полу.

«Гуля!»

Вошел в комнату Якова.

На кровати возле Якова сидел мужчина в темных очках и измерял ему давление.

Яков лежал неподвижно.

«Он… умер?»

«Заснул», – сказал гость, складывая фонендоскоп.

«Кто вы такой?»

«Я – адвокат лица, владеющего домом, в котором вы сейчас находитесь. Вашей родственницы, на которую дом был переоформлен три дня назад».

«Это было сделано против его воли», – сказал я.

«Нет, он всё подписал добровольно. За что и получил задаток. Тот самый, которые вы потратили на возвращение невинности…»

Я очнулся глубоким утром. Дул, позвякивая, ветер. Тряпка, которой я был укрыт, освещалась солнцем.

Под одеялом лежала раскрытая книга.

Я вытащил ее, потер глаза и уткнулся в буквы.

«…Якобинизм имел уже имя раньше того, чем главы заговора выбрали старую церковь монахов-якобитов местом для своих собраний. Их имя происходит от имени Якова – имени, рокового для всех революций. Старые опустошители Франции, создавшие Жакерию, назывались “жаками”.

Философ, роковые слова которого предуготовили новые жакерии, назывался Жан-Жаком. В том самом доме на улице Платриэр, в котором умер Жан-Жак Руссо, была основана ложа теми заговорщиками, что со времени казни магистра ордена тамплиеров Якова Моле поклялись сокрушить государственный строй старой Европы.

Во время сентябрьских убийств какой-то таинственный старик громадного роста с длинной бородой появлялся везде, где убивали священников.

Он рубил направо и налево и был покрыт кровью с головы до ног. После казни Людовика XVI этот самый вечный жид крови и мести поднялся на эшафот, погрузил обе руки в королевскую кровь и окропил народ, восклицая: “Народ французский! Я крещу тебя во имя Якова и Свободы!”»

Ничего не понял, сполз с койки. На банках с огурцами дергались зайчики.

Кровавый старик.

«Гуля! Яков!»

Кровавый старик в венке из внутренностей.

«А еще был Яков Свердлов, – сказал я вслух. – Тоже революционер».

В соседней комнате засмеялись.

Я зашаркал в сторону смеха.

На веранде сидела тетя Клава и пилила тупым ножом картошку.

Смех оказался плачем. На ее мокром лице темнела смесь туши, помады и пудры.

«Уже увезли, – сказала она. – Такие деньги им сунула, вслух произнести боюсь».

Куда увезли? Какие деньги?

«Большие деньги, Яшычка, большие. Лучше бы он умер, чем вот так заснул. И сон, между прочим, – твоих рук дело. Ты тут вчера ночевал в обнимку не буду говорить с кем, соседи сказали. И о том, что ты старику ее в постель засовывал, чтобы он на вас домик переписал, а он – фигу, он уже на меня записал, как на более близкую. Хотя я с ним никуда не ложилась. И вообще в целой жизни у меня один всего был, заслуженный артист, ты знаешь. А ты еще когда под столом ошивался и нам юбочки будто случайно поднимал, я еще тогда поняла, далеко мальчик пойдет. А только я дальше тебя пошла адвоката наняла и с ним советуюсь. Так что бери ножик и помогай мне картошку резать, сама не справлюсь. Старику всё равно не поможешь, так хоть картошку пожарим. А он, знаешь, еще и разговаривает во сне, слушать смешно, что он там такое рассказывает. Он там долго не проспит, с нашей-то медициной. Вот, кстати, ножичек, держи».

И протянула мне большой ржавый нож.

К Якову меня отвозил Адвокат.

У него была странная машина, «жигуль».

«Для слепых», – объяснил он мне.

Внутренности салона были разрисованы глазами. Расспрашивать о том, как эти глаза помогают ему водить машину, было неудобно.

Я только спросил, как его зовут.

«Я же не прошу вас раздеться», – раздраженно ответил он.

«Извините, а что оно у вас, смешное?»

«Имя-то? Смотря для чего».

«Я сегодня утром читал книгу, – перебил я Адвоката. – Там было о моем имени. Что Яков – это имя всех революций».

«Правильно, так и есть. Это и в Библии написано, что Яков с Богом боролся, в Пенуэле. За то ему Бог имя поменял. С Якова – на Израиль. Потому что Яков – это борец; с братом боролся, и с тестем боролся, с Богом… Революционное имя».

«Получается, что Ленина, по-вашему, тоже должны были Яковом звать», – сказал я, вспомнив Гулю.

Глаза на обшивке смотрели на меня; вздрагивали на ухабах зрачки.

«Ленин? – Адвокат свернул в переулок. – Ленин был Ульяновым. То есть Юлиановым. Юлиан Отступник, слышали, христианином был, а потом против них гонения начал? То-то. Но и Яковом он всё-таки был, этот Ульянов, хотя и неявно».

«Неявно?»

«Неявно. Как звали сына Якова, которого тот более всего любил и которому передал благословение? Иосиф. Яков, потом – Иосиф. А кто дело Ленина принял-продолжил? Иосиф…»

«…Сталин?»

«Так что был, был Ленин Яковом…»

Машина притормозила. Глаза на обшивке закрылись.

…И написал Ленин письмо соратникам своим и сказал: соберитесь, и я возвещу вам, что будет с вами в грядущие дни. Сойдитесь и послушайте, сыны Иакова.

Троцкий, ты – крепость моя и начаток силы моей, верх могущества и самый способный человек в настоящем ЦК; но ты, чрезмерно хватающий самоуверенностью, бушевал, как вода, – не будешь преимуществовать.

Зиновьев и Каменев – братья, орудия жестокости – мечи их; в совет их да не внидет душа моя, и к собранию их да не приобщится слава моя; проклят гнев их, ибо жесток, и ярость их, ибо свирепа.

Бухарин, любимец всей партии, будет змеем на дороге, аспидом на пути, уязвляющим ногу коня, так что всадник его упадет назад, ибо никогда не учился и никогда не понимал вполне диалектики.

Пятаков при береге морском будет жить и у пристани корабельной; однако слишком увлекаться будет администраторством, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе.

Иосиф – отрасль плодоносного дерева над источником; ветви его простираются над стеною; огорчали его, и стреляли и враждовали на него стрельцы, но тверд остался лук его, и крепки мышцы рук его. Ибо он, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть; и да будет она на голове Иосифа и на темени избранного между братьями своими.

И окончил Ленин завещание сыновьям своим, и положил ноги свои на постель, и скончался, и приложился к народу своему.

Место это было где-то за Октепе. Зеленые ворота в незабудках ржавчины.

Из ворот выбежал мужчина и стал кричать: «Выпишите ее! Она не спит, она притворяется! Готовить плов не хочет, уборку делать не хочет, детей сколько надо рожать не хочет. Она всегда притворяется!»

Адвокат сжал мою руку. Я повел его, не зная, куда идти. «Направо», – говорил Адвокат. Я сворачивал направо.

«ЛЕТАРГАРИЙ № 1», – прочел я на вывеске у входа.

Мы вошли в пристройку с мраморным полом и голубыми стенами. В слое краски были видны жесткие волоски от кисти.

Я остановился.

«Надо подождать сестру», – сказал Адвокат.

Я читал стенды. На одном был тоскливой гуашью нарисован человек с закрытыми глазами. «Летаргия».

«При легкой степени летаргии глаза закрыты, больной неподвижен, мышцы расслаблены. Жевательные и глотательные движения, а также реакция зрачков на свет сохраняются. Возможно закатывание глазных яблок. Может сохраняться элементарный контакт больного с окружающими его лицами.

При тяжелой летаргии наблюдаются выраженная мышечная гипотония, арефлексия, реакция зрачков на свет отсутствует; кожа холодная и бледная; дыхание и пульс определяются с трудом. Сильные болевые раздражители не вызывают реакции. Больные не едят и не пьют; отмечается значительное понижение обмена веществ. Летаргия возникает в виде приступов с внезапным началом и окончанием. Продолжаются они в течение нескольких часов, дней или месяцев.

В последнее время участились случаи тяжелой летаргии. С целью профилактики рекомендуется…»

Дочитать я не успел: передо мной стояла белая медсестра и говорила сквозь меня с Адвокатом. «Палец», – повторяла она. Потом принесла два противогаза. На противогазах было выведено шариковой ручкой: «Вшей нет».

«Это чтобы не заразиться, главврач приказ издал, – говорила медсестра, пока я натягивал на лицо тесную и душную темноту противогаза. – Можем, конечно, прививку, но это за оплату. А то у нас персонал привитый, лекарство немецкое…»

«А разве летаргия – заразная?» – спрашивал я через пыльный хобот.

«Главврач издал приказ, что заразная. Ладно, идемте к вашему дедульке».

Медсестра была до тошноты похожа на тетю Клаву.

Мы стали подниматься по лестнице; навстречу спускались люди в противогазах. В руках у них булькали банки с остатками серого куриного супа.

Над лестницей висела надпись: «В летаргарии не шуметь!»

Мы поднялись на второй этаж.

«Дедулька, – медсестра ввела нас в палату, – дедулька, переходим на открытую фазу, родственники прибыли».

Яков лежал с закрытыми глазами.

«Вы не волнуйтесь, он понимает, только шевелиться не может. Иногда говорить начинает, это когда открытая фаза, обхохочешься. Он вам, извиняюсь, кем приходится?»

«Прадедом», – сказал я.

«Ответчиком», – сказал Адвокат.

«Ну вот и забирайте вашего советчика поскорее, нечего ему тут коечку занимать. Если накладно, мы справку выдать можем, что умер, и вы его законно уже похороните, хотя похоронить сейчас тоже в копеечку вылетает…»

«Как похоронить? – сказал я. – Он же жив!»

«А некоторые родственники не выдерживают и хоронят. Кому такая жизнь нужна, чтобы через зонд кормить и белье заделанное менять…»

«Что это?»

Я смотрел на руку Якова. На ней не было мизинца.

«Операцию проводили. Чтобы выяснить, жив ваш дедулька или уже – там… – Медсестра ткнула в потолок в черных горошинах мух. – Потому что других способов пока нет, бесчувственный он. Вот видите, щекочу его, а он и не засмеется».

И медсестра стала скрести ногтями ребра и подмышки Якова.

«Не надо», – сказал я.

«Да ему, может, приятно. Ладно, не хотите хоронить – мучайтесь. Заплатите в кассу – и до свидания. И подумайте, как коечку освободить, в регионе вспышка, главврач за койкооборотом следит».

И занялась другим больным: стряхнув его на пол, стала менять простыни. Запах пробивался даже сквозь противогаз.

Я смотрел на пустоту на месте мизинца. Пытался вспомнить, каким был раньше этот мизинец.

Дотронулся до лица Якова.

Яков…

Дыхание и пульс определяются с трудом.

Яков…

Сильные болевые раздражители не вызывают реакции.

Яков!

А Адвокат куда-то исчез. Вышел покурить, наверное.

Рот Якова открывался.

«Ты здесь?» – медленно вздохнули губы.

«Пра, Пра, я здесь!» – закричал я, хватая его за руку.

Яков смотрел на меня закрытыми глазами.

Сзади налетела сестра: «Тихо! Тихо вы! Сейчас своим криком всех усыпите, до закрытой фазы! Нельзя у нас кричать… Дедулька ваш в открытую фазу перешел, это когда спят, разговаривая. Сядьте и поговорите с ним лучше, успокойте».

Я сел на край койки.

Противогаз сжимал лицо; в глазах качались медузы головной боли.

«Ты здесь? – повторил Яков. – Ты голыми руками хотел бы, а получилось, как мать родила. И еще местные. Местные, говорю, им польза. А на трамвае не доехать, бери ноги в руки и авоську, так что прощай…»

«Пра, я здесь», – сказал я тихо.

«А они мне – ты производственник, тебе камень на тарелку вместо борща не положь. Ты хоть не местный, а в трамвай не при. Каравай не прозевай, потому вот. И раз жидом стал, терпи и ноги в руки. Под милашкину гармошку заведу я йо-хо-хошку. И вам того же».

Сбоку стояла сестра и тряслась. По бугристым щекам текли слезы смеха.

Мне десять лет. Ладони Якова, большие, как два древнеегипетских солнца, поднимают меня и сажают на ветку яблони.

Сидеть на яблоне неудобно и жестко. Но будущий мужчина должен лазать по деревьям. Или хотя бы терпеливо сидеть тощим и прыщавым задом на ветках. И я молчу.

Яков копает землю и рассказывает что-то своей лопате. Меня он снова не видит.

«…Вот. Бежать от басмачей не получилось, догнали. Ну и давай плеткой. А потом взрыв помню, и всё. До сих пор не знаю, откуда взрыв. А может, и не было взрыва, а просто в душе моей взорвалось. И ничего не помню.

Открываю глаза, а тут они сидят, с бородами. Все в черном, их родной цвет. Лечили меня, они ж все врачи, давно их нацию раскусил. Даже если кто из них инженером притворится или музыкантом – врач, обязательно врач! О болезнях любит говорить и советы придумывать: покажите горло и остальное. Медицинский народ, и ум у него фельдшерский, точно говорю. За это я их веру тогда и принял, хотя ничего уже не понимал, каша у меня в голове из всех вер была. Но они меня тогда спасли, когда я между жизнью и смертью, как дерьмо в проруби, болтался. Говорю, спасибо вам, отцы. А они, евреи эти, говорят: тебе, пан, спасибо, ты у нас вестником был, мы через тебя херувимов слушали. Такие, ей-богу, смешные верующие. А кругом, смотрю, пустыня, жара, а они в своих черных пальто, и шляпы такие, чтобы человек сразу на гриб был похож. А они говорят: мы сами из города Витебску, а сейчас в Ташкент по пустыне идем и на поезд садиться не спешим. Отчего, спрашиваю, не хотите поезда? Оттого, говорят, что в Писании ничего про поезд не сказано, а про что в Писании не сказано, то на самом деле черный туман. А сами меня на носилках тащат, вот какие люди. И ведь непонятно для чего. Ни денег у меня, ни силы. Ноги не ходили, руки не поднимались, только языком с ними болтал. Так потихоньку в их веру и перебрался, из любопытства, ну и благодарность тоже. Вылечили они меня всё-таки, шляпы-грибы. А когда молился с ними, всё хотел или «бисмиллу» сказать, или перекреститься. Только когда в Ташкент пришел, дня через два, как с родней навидался, в церковь пошел, на исповедь, покаяться, в каких верах побывал. Только как дошел, смотрю, а церковь разбирают и листы кровельные с куполов тащат. Давай, кричат, Яшка, помогай комсомольскому делу. Я тырк-пырк и стал помогать. Тащу эти листы, а сам думаю: к какой же это я вере теперь с этими листами? Определиться бы. Только потом, когда меня по комсомольской линии двигать стали, прошли эти сомнения. А одного из богомолов этих, которые меня на носилках несли, я потом видел в самой обычной одежде. Зашли с ним на Воскресенский, выпили утешительницы. Да, говорит он, так вот нас жизнь и переделывает. Стал, говорит, я зубным врачом, а с Богом только по ночам под одеялом разговариваю. Вот-вот, говорю ему, помнишь, ты даже на поезд боялся сесть, а теперь на современной бормашине работаешь… Попрощались мы и так больше не виделись».

Лопата резала весеннюю землю.

Мне стало обидно, что Яков не замечает меня; я разжал пальцы и полетел вниз, на землю, в кусты смородины.

А-а-а!

Однажды, когда мы лежали в темноте с Гулей, я думал о раввине, который стал зубным врачом. О его пациентах, которые корчились в кресле, запрокинув голову к небу и распахнув в молитве гниющие рты.

«Боже, какой у нас кариес!» – говорит дантист и прикасается сверлом к зубу, похожему на крепость царя Ирода, I век до н. э.

А-а-а!

А у нас с Гулей был поздний вечер и шел дождь. Квадраты уличного света на стенах пульсировали от потоков воды.

Гуля спала. Я уткнулся в нее и постарался забыть о раввинах. О том, как они несут через пустыню русского мужчину, говорящего во сне на древнееврейском.

Я сидел на койке, чужая речь хлестала из Якова, как теплая ржавая вода.

Расплатился с медсестрой остатком денег, и она перестала заполнять собой палату.

Ушел, забыв на тумбочке свои часы, Адвокат. Часы не шли; внутри, однако, тикало. Значит, там было время. Просто оно было таким слабым, что не могло двигать стрелки. Я стал придумывать название для слабого времени, которое не может сдвинуть стрелки.

Я позвонил из приемного покоя родителям и сказал, что остаюсь дежурить у Якова на ночь. Родители ответили невнятное. Их рты, как всегда, были забиты поцелуями.

День облился закатом и погас. Запел муэдзин. Больной на соседней койке зашевелился, сполз с кровати и сжался на полу, качаясь в поклонах. Глаза его были закрыты, голые колени блестели выпуклыми линзами.

Мне не хотелось оставаться. С утра нужно было ехать на Брод, где у меня, кажется, еще теплилась работа. Женщина Алиша забеременела, Алиш кормил ее днем деликатесами, а ночью думал, как бы ее бросить или, может, не бросать. В общем, Алишу был нужен сменщик. «Представляешь, – сообщал он по телефону, – вчера он у нее там в животе двигался, я сам видел».

Я стянул с себя противогаз и стал раздирать ногтями кожу.

Запах ударил в лицо. Я зажал ноздри и стал свободной рукой открывать окно.

Открылась только форточка. Я встал на край подоконника и стал дышать.

За больницей темнели дома с огоньками телевизоров в окнах.

А вдруг я действительно заражусь летаргией?

Я слез с подоконника и посмотрел на Якова.

Я сел на раскладушку и стал есть остывший машевый суп. Раскладушку и суп принесла медсестра. Уже другая – тихая, как мышь, как виноградные листья, как остывший машевый суп.

«Раскладушка – три тысячи сум за ночь, – шелестела медсестра. – И еще тысяча – за ваш сон».

«За мой сон?»

«Нима?[11] А, да, за сон. Главврач приказал. А если во сне что-то увидите – по отдельному тарифу. Свадьбу увидите – тысяча сум, рождение сына – полторы тысячи, работу в налоговых органах – две тысячи, трехкомнатную квартиру в “банковском” доме – три тысячи, похороны по всем правилам в святом месте – пять тысяч сум».

«А откуда вы узнаете, что я увижу во сне?»

«У нас всё на честности». Медсестра помазала ладонь Якова зеленкой и исчезла в коридоре.

Мужчина с соседней койки, намолившись, так и остался на полу. Поднимать его я боялся: у него было счастливое, умиротворенное лицо.

Раскладушка затрещала, я лег и закрыл глаза. Попросил, чтобы приснилось что-нибудь, не входящее в список платных снов. Пусть даже тот дурацкий вечер, когда мы с Гулей сидели в кафешке, а официантка водила по столу тряпкой и смотрела на дождь.

Глаза открывались медленно. Теперь они были заклеены безымянным клеем, который раньше стоял на советских почтах. Клей был желтым, тягучим и ничего не клеил.

Наконец я, распахнув глаза, уперся взглядом в больничный потолок.

По потолку ползла световая отрыжка выезжавшей машины.

Который час?

Я сел на раскладушке и посмотрел на Якова.

«Пра, – сказал я и потер глаза, – может, тебе что-то надо?»

Он молчал.

Я покрутил головой, разминая шею.

«Может, ты хочешь пить?»

Тишина.

«Я тебе сейчас принесу попить».

В действительности пить хотел я. Но надо было чем-то заполнить тишину, от которой закладывало уши.

В этой тишине существовали звуки. Прорастали в ней, как склизкие луковицы. Дышали матрасы, слезились краны. Захлебывался ночным монологом унитаз. Двигались по коридору тапки, наполненные мозолями, ногтями и дырками в носках.

Стали постепенно просачиваться и голоса. Кто-то говорил сквозь одеяло, упираясь языком в мокрые ворсинки. Начинал течь женский смех. Смех этот тоже был придушен, утеплен стекловатой, но всё-таки вытекал и вытекал маленькими отрыжками.

Я толкнул дверь и вышел в коридор.

В палате пахло кислым молоком.

Лежали двое мужчин и одна женщина с длинными, свисающими с койки волосами. Перед волосами сидела на корточках знакомая тихая медсестра и заплетала их в косички.

Лицо спящей женщины было тоже знакомым. На правой руке у нее не было двух пальцев, среднего и указательного.

«Почему они у вас вместе?» – сказал я.

«Нима?»

«Почему вместе они у вас, почему мужчины и женщины вместе?»

«А какая разница… Спящий человек одинаковый пол имеет. Ему разница нет».

Я сел на край койки и вспомнил.

«Я знаю ее. Я ее один раз в метро видел. Она с парнем иностранный язык учила».

Пальцы с желтоватыми ногтями быстро заплетали косы.

«Нима? Да, язык учила. Ночью учила этот язык, во сне через магнитофон. Замуж за этот язык хотела и уехать в него насовсем. Потом один раз не проснулась, такой случай был. Сюда на “скорой помощи” приехала, во сне язык повторяет. Потом мужчина-учитель, который языку учил, сюда пришел, говорит, должен целовать. Мы говорим: наука не справляется, вы лучше что-нибудь другое поцелуйте. Не пустили. Нима? Не пустили, говорю…»

Я вспомнил станцию метро и вывески, качающиеся на подземном сквозняке.

«Я попью?»

Я подошел к тумбочке, на которой стояла бутылка.

Около бутылки лежала кучка пестрых пакетиков.

Они были надорваны. Неряшливо и торопливо.

«Откуда здесь презервативы?»

«Нима? Что, опять их оставили? Ой, бесстыдники, сколько их ругала, сколько ругала, сколько главврачу пожаловаться обещала! Вы же, говорю, будущие врачи, вы и заразиться можете, и случай беременности был. Молодые совсем, в голове пыль. Раньше разве так было? Раньше если практиканту кто из больных нравился, он ухаживать за ним начинал, белье чаще менял, капельницу ставил. Даже свадьбы были, скажу. И семьи крепкие у них были. А теперь им семья не надо. Просто придут, дело сделают и еще мусор оставят».

Я разглядывал пакетики.

Рука потянулась к бутылке с водой. Отвинтила крышку, взяла бутылку за теплую пластмассовую кожу и поднесла к губам.

Я чувствовал, как открывается мой рот, как губы соприкасаются с горлышком.

«Ну всё, – сказала сестра, заплетя последнюю косичку. – Теперь тебе, доченька, хорошо будет. Голове легко будет».

Достала из кармана ножницы, поплевала на них. Стала быстро отрезать косы.

Косы с шелестом падали на линолеум.

Сестра собрала их и завернула в газету.

«Завтра волос продам, внукам конфет куплю».

Положила газету в сумку.

Концы кос торчали из сумки как укроп.

И, повернувшись к обстриженной, поклонилась: «Спасибо тебе, доченька. Ты ведь мне как дочка… Я ей колыбельную иногда пою. Кугирчогим, кугирчок…»

Сестра напевала и бодала тощим бедром койку. Спящая тряслась, правая рука ее свесилась и коснулась линолеума, где еще недавно валялись обрезанные косы.

«Кугирчогим айлаё… Овунчогим айлаё!»

Я чувствовал, как мои ноги наливаются стеклянной тяжестью. Как постепенно обрастает изнутри сном мое тело.

Дверь палаты приоткрылась.

«Вы с ума сошли! Главврач ночной обход делает, а у вас тут песни и посторонние без противогаза!»

«Ой-ой-ой-ой-ой, – зашептала медсестра, – ой, сейчас ругать будут! Беги в туалет прячься, что стоишь, главврач будет, главврач…»

Коридор уже шуршал шагами; поскрипывало. Толпа подошла к двери.

Дверь открылась.

В коридоре стояла каталка.

Около нее стояли два врача с марлевыми повязками на глазах.

На каталке лежал человек в белом халате. Судя по строгому выражению спящего лица, это был главврач.

Каталка с главврачом осталась позади. Я летел по коридору, поднимая и опуская тяжелые стеклянные ноги.

«Просыпайтесь, люди! Подъем! Подъем!»

Я залетал в палаты, сдергивал сырые одеяла, тормошил прилипшие к простыням тела. Закрытые глаза смотрели на меня с ужасом.

«Вставайте!»

Последнее, что я помнил, до того как сон сожрал меня…

Мужская фигура, та самая, что лежала в одной палате с Пра. Она стояла в коридоре и блестела открытыми глазами.

«Два часа ночи, – сказала фигура. – Не стыдно так кричать, а?»

Сказав это, фигура ушла в палату. Сквозь приоткрытую дверь я видел, как она ложится, опускает на лицо тюбетейку и замирает.

Мои стеклянные ступни перестали удерживаться в воздухе. Они упали на ковровую дорожку и разбились. Я полетел лицом в осколки моих ног.

«Что-то разбилось?»

Гуля, в жутком свадебном платье, смотрела на жениха.

Они ехали в машине.

«Что?» – спросил жених.

«Звук был такой, как будто разбилось».

За стеклом приближались и уносились низкие деревья. Над ними неподвижно висели горы. Свадебный кортеж двигался к Чарваку. По плану первую брачную ночь молодожены должны провести в «Пирамидах», наслаждаясь видом на водохранилище.

Гуля слегка опустила стекло. Холодная струя заиграла цветами в венке.

«Жопу простудишь», – сказал жених.

«Ты раньше не был таким грубым», – ответила Гуля, всё так же глядя в стекло.

«Я не грубый, киска, я заботливый, запомни», – улыбнулся жених и подмигнул девушке, сидевшей слева от него. Девушка сделала гримасу и покачала красиво завитой головой. Она была свидетельницей со стороны невесты.

Свидетель со стороны жениха исследовал зубочисткой рот. Компания успела закусить по дороге шашлыком.

Жених широко зевнул. У него были ровные зубы, красивый язык и рельефное влажное нёбо. «Музыку сделай», – сказал он свидетелю.

На капоте болталась белая кукла с раздвинутыми ногами. Когда ехали по городу, она сидела смирно, но за городом что-то ослабло, и куклу мотало, как пьяную женщину.

Загремела музыка. Гуля еще сильней прижалась к стеклу.

Дорога пошла наверх.

«Прошлой зимой на серпантине две машины сорвались!» – крикнул свидетель, повернувшись. Из-за музыки это всё равно никто не расслышал.

В лобовом стекле появилось тело плотины.

«Здесь остановите!» – крикнула Гуля.

Свернув с дороги, машина остановилась. Водитель убавил музыку.

«Сколько тебе нужно, киска?» – спросил жених.

«Я уже говорила сколько», – сказала Гуля и стала выходить из машины. Свадебное платье, широкое, как наполненная пеной ванна, с трудом вываливалось наружу.

Наконец Гуля вышла и пошла вдоль дороги. Мимо пролетали машины.

«Сейчас всё платье ей заделают», – сказала свидетельница.

«А куда она пошла?» – спросил шофер.

«Ей попрощаться надо», – нахмурился жених. Хмурость ему тоже шла.

«С кем прощаться?» – спросил свидетель со стороны жениха, водя зубочисткой по лобовому стеклу. Кружочек, кружочек. Ножки.

«С детством», – ответил жених.

«Взвейтесь, кострами, синие ночи!» – запела свидетельница. Заметив взгляд жениха, замолчала. Улыбнулась.

Снова застучала музыка. Жених посмотрел на часы и, откинувшись, закрыл глаза.

Гуля остановилась и тоже посмотрела на часы.

Свадебное платье шевелилось и шумело от ветра. Теперь оно было похоже на огромный торт, с тысячей розочек. Или на парашют, не способный спасти, но способный доставить падающему последнее эстетическое удовольствие. Поблескивали жемчуг, бисер, стеклярус, осколки чего-то и бутылочки со слезами уважаемых невест прошлого. Чуть ниже болтались лоскутки из тех самых простыней, на которых кричали в свою первую брачную ночь три прабабки и две бабки. Лоскутки были обшиты по кайме жемчугом, к одному лоскутку была приколота медаль «Мать-героиня», которая до этого успела принести счастье на двадцати свадебных платьях. У самой прабабки было десять сыновей; все занимали хорошие должности.

Стрелка часов показывала без десяти двенадцать.

С горы, кашляя дымом, съезжал мотоцикл. Остановился недалеко от Гули. С него спрыгнула Эльвира.

«Ой, красавица какая, сахар-мед! – закричала она, подбежав. – Обнять тебя хочу».

«И я тебя хочу обнять», – сказала Гуля.

«Давай, подруга, обнимемся. Только платье твое помять-попачкать боюсь. Я-то – рабочая».

Гуля сама обняла Эльвиру.

«Молодец, Гулька, что решение приняла. Ладно, по пути скажу всё, что наболело, поехали».

Эльвира вцепилась в руль; Гуля пристроилась сзади, обхватив подругу за пояс.

Мотор закряхтел и снова запнулся.

«Не могу тебя так везти, – сказала Эльвира. – Платье твое запачкаю. Ты перед ним в чистом платье должна быть. Иначе белая дыра тебя не примет. Давай я тебя на руках отнесу».

«Не надо. Там отмоюсь».

«А то – давай, – Эльвира снова завела мотор. – Я сильная, булыжники таскаю. Ладно, подол задери, чтоб не цепляло».

Мотоцикл рванул вперед.

«У наших я тоже узнавала, – кричала вдова. – Они говорят, буржуи такое часто делают, чтобы наших отбить. Подсылают им своих людей, оформляют через загс, а потом развращают материальным благополучием…»

Мотоцикл подпрыгивал, рыгал дымом и летел рывками наверх, к месту, где из горы торчал бетонный куб.

Они стояли перед кубом, на котором раньше была голова, а теперь – дыра. Стены были расписаны именами и символами.

Эльвира достала ведро с красной краской. В ведре качалась кисть.

«Не запачкайся, подруга», – сказала Эльвира.

Гуля взяла кисть. Краска ложилась неровно, оставляя серые зерна стены.

Эльвира стояла спиной. Смотреть на возникающее имя ей не полагалось.

«…ов», – дописала Гуля и положила кисть в открытую ладонь Эльвиры.

«Написала имя? – спросила Эльвира, не поворачиваясь. – Ну, теперь дороги назад нет. Идем, дева».

Гуля посмотрела вниз, пытаясь разглядеть свадебную машину.

Дул ветер, качались в воздухе стрекозы.

Имя «Яков» горело на солнце, отражаясь в выпуклых глазах насекомых.

Они стояли над обрывом.

Под ними, поблескивая, темнело озеро.

«… …», – читала ровным голосом Эльвира речь Ленина к молодежи.

Гуля стояла у самого обрыва.

«… …, – продолжала Эльвира, борясь с ветром, который пытался листать книгу по своему произволу. – … …».

Гулины губы повторяли: «… …».

Наконец Эльвира прочитала: «Аплодисменты, все встают», – и посмотрела на Гулю.

Та всё так же стояла спиной.

Ветер то рвал фату, то снова бросал ее Гуле в лицо. Шумело свадебное платье.

«Дева, – сказал голос Эльвиры. – О ком думаешь, дева?»

Гуля смотрела в озеро.

«О Яшке своем думаешь?» – продолжал голос за спиной.

Гуля кивнула.

«Или о женихе своем думаешь?»

Гуля снова кивнула.

«Или о старике этом думаешь? Да что ты киваешь всё, кивальщица?! Ты о нем должна думать, о нем! Думаешь о нем?»

Озеро росло под ней, расплывались горы, вытягивалось небо.

Эльвира обернулась. Зашумели кусты.

В кустах запутался и бил тонкими ногами барашек.

«Пошел, пошел отсюда!» – замахала Эльвира.

Вытянула его из куста, поставила, как ребенка, на землю. Барашек заковылял прочь.

«Я не могу», – сказала Гуля.

«Что? – переспросила Эльвира, снимая с себя налипшие колючки. – Не можешь? Ну… ладушки. В другой раз. В другой раз. В воскресный день с сестрой моей мы вышли со двора…»

«Я не могу!» – закричала Гуля.

Ветер приподнял ее над землей и, задержав на секунду, для того чтобы Гуля успела увидеть протянутые к ней руки Эльвиры, понес вниз.

В воскресный день с сестрой моей мы вышли со двора.

Фата развернулась, швырнула сама себя вверх, размокла в яростном, кусками, солнце, посыпались снизу вверх жемчужины, пузырем всплыло в воздухе платье…

«Я поведу тебя в музей», – сказала мне сестра.

…одним краем прижатое ветром к левой, свободно парящей ноге, другим, разорванным, взлетая почти к груди, к бушующим оборкам, где раскрылись пальцы, ловя убегающий воздух, где негодующе шумели лоскутки от простыней святых бабок и… Вот через площадь мы идем и входим, наконец. В большой красивый красный дом, похожий на дворец. …прабабок, честным ором расстававшихся со своей невинностью, где во встречном потоке снизу вверх летели красноватые горы в пятнах кустарника и только озеро никуда не летело и ждало…

Из зала в зал переходя, здесь движется народ.

Вся жизнь великого вождя передо мной встает…

Машина с белой куклой стояла в тени боярышника.

Жених открыл глаза.

«Дай сумку», – сказал он свидетельнице, рассматривавшей свои ногти.

Свидетельница нащупала сумку и протянула жениху.

Пальцы жениха нырнули в темноту, набитую деньгами на мелкие расходы, визитными карточками.

Нашли.

«На, поставь». Жених вытащил кассету и протянул свидетелю.

«Это что?»

«Гулька просила сейчас поставить».

«Ой, – зашевелилась свидетельница, – давайте не надо, потом, а? Задолбали эти ее пионерские песни. Мне уже ночью пионеры снятся. Давайте потом!»

«Ладно, – кивнул жених, – поставь музыку… Только, как Гулька возвращается, поменяете сразу, чтобы она не…»

Кассета с Гулиным голосом так и осталась лежать на выгорающей траве.

В суматохе о ней забыли.

Потом, недели через три, жених вспомнил о кассете.

Жених лежал, похудевший, с песком небритости на щеках. Рядом, в скользкой нейлоновой ночнушке, лежала свидетельница.

Она тоже слегка похудела, превратившись из свидетельницы на свадьбе в свидетельницу в идиотском уголовном деле. Кроме нее, в деле была еще одна женщина, которая называла себя «товарищ Эльвира». Товарища признали невменяемой и отпустили прямо из зала суда. Какие-то люди в карнавальной пролетарской одежде встретили ее на улице аплодисментами и ведром красных гвоздик.

Бывший жених потрогал любовницу: «Спишь?»

«Разве я могу заснуть?» – сказала она, целуя его куда-то в темноту.

«Я что вспомнил, киска… Гулька кассету просила тогда поставить».

«Ну просила».

«Потом ее, блин, потерял… Тупо получилось».

«Да, тупо».

«Может, поищем? Ну кассета такая… Можно поискать на всякий случай».

«Я хочу спать!»

Она вообще-то любила Гулю.

Еще через месяц кассету нашли дети, ехавшие в летний лагерь и выпущенные из автобуса для «мальчики – направо, девочки – налево». Вставили потом в мафон, но там вместо музыки какая-то женщина всё время что-то объясняла и плакала. Кассету использовали на лагерном празднике «Костер знакомств». Размотали пленку, бросили в костер. Горящая пленка летела в небо, получился классный салют.

Дождь был недолгим – как будто сверху отжали белье и успокоились. Ветер распахнул окно и забрызгал комнату светом.

На большом матрасе лежал мужчина. На нем был больничный спортивный костюм и теплые носки.

Борода отливала рыжим. На полу валялось одеяло.

«Где книга?» – сказал мужчина и открыл глаза.

Цветовые пятна хлынули в его зрачки, расталкивая друг друга и превращаясь в потолок, окно и занавески. В полку, спинку железной кровати с кругляками. В матрас и спортивные штаны, протертые на коленях.

Мужчина медленно поднялся и, привыкая к пространству, пошел к двери.

В соседней комнате за столом сидел старик.

«А, проснулся! Проснулся, внучок-говнючок? А я знаю, как тебя зовут, видишь. Ты – Яков, вот так. Другие имена тебе не подходят, я давно это заметил. А меня ты как звать помнишь?»

Мужчина на пороге медленно потрогал бороду.

«Откуда у меня борода?»

Старик вдруг тоже уставился на бороду и засмеялся.

«…А тетка твоя Клавдия, ну, принцесса цирка, всё пасть свою на дом разевала. Да, она самая. Раззвонила всем, умер, говорит, наш кавказский долгожитель, милости просим на похороны. А я это лежу и всё слышу, только шелохнуться не могу, понимаешь? А она там соловушкой трещит, приходите, последний путь и всякую такую белиберду. Потому что дом уже в своем кармане чувствует. Так ей того мало, стала родне пыль пускать, позвала священников с трех, понимаешь, разных вер. И христианского, и мусульманского, и иудейского разом. Это же вообще… А она плачет и говорит, раз покойник за свою долгую трудовую жизнь в трех верах побывал, пусть, говорит, они его в последний путь каждый своим макаром и проводят. Ну для чего же ей это было, глупой, а?»

Мужчина кивнул. Он уже успел умыться подгнившей водой из умывальника и отстричь бороду, засыпав волосами всё под зеркалом.

«Ну эти, церковники, тоже обиделись. У них же и костюмы разные, и всё. А циркачка давай им: ну раз так получилось, быстренько отслужите, автобус ждет. И тут я уже не выдержал, голову им поднял. Что, говорю, тут, а? Что, говорю, водой расплескались?»

«Водой?»

«Да, водой… Показалось, что-то рядом в воду упало. Может, цветы какие упали, цветов много было, Клавдия уж расстаралась, ей, понимаешь, красоты еще сверх всего хотелось. Вот и дохотелось. Такая дурость началась, одни от меня пятятся, другие, наоборот, тискают меня, как подушку. А я сам еле на ногах стою. Вот тут Клавдия вся и проявилась. Как заревет. Как паровоз! Я, говорит, тут, да я вас, да откуда ж такие неподыхающие люди берутся… Гудит и руками вокруг себя работает. Вот посади ее на рельсу, пинка дай – точно, паровозом покатит. Так и тронулась умом. Детей своих по подругам распихала, сама теперь у меня на крылечке зернышки клюет».

«Кто?»

«Да Клавдия, о ком я тебе рассказываю? Накричала, что смерти теперь моей будет официально ждать, вот сидит и ждет. Я ее не гоню, пусть, на здоровье. Поди хлеба ей снеси, она из моих рук есть отворачивается».

Он вышел во двор. Двор за время болезни весь наполнился жарой, покрылся листьями, виноградными усами и птицами.

На приступке сидела женщина и смотрела в пыльные дали.

«Тетя Клава…»

«А, – обернулась женщина, – проснулся, странник?»

И запахнулась в халат, будто ей было холодно.

«Я хлеба принес, тетя Клав. Вот».

«Положи на стол, нечего мне им тыкать. Я, между прочим, тут не задаром, я работаю. Детей отгоняю, чтоб по деревьям не гуляли».

«Тетя Клава…»

«Ну что тебе?»

«Домой бы зашли».

«Сам туда заходи. Сказала, что буду на этой приступочке смерти его ждать, так и сделаю. Пока он точно не помрет и это через лабораторию не подтвердят».

Взяв со стола лепешку, стала быстро ее кусать.

«Тетя Клава, вы что, действительно ждете его смерти?»

«Я, Яшычка, всё по закону делаю. Я закон своим сидением не нарушаю».

«Нехорошо…»

«Что нехорошо?»

«Ну трех этих пригласили, служителей».

«Вот заладили! Да не звала я их. По книжке телефонной всех обзванивала, может, номером ошиблась. А когда появились со своими этими, я, конечно, – не выставлять же их за порог, пусть быстренько помолятся, раз пришли… А уж как я, Яша, старалась! Каких цветов купила, хоть бы кто мне за всю жизнь один такой букетик. Да я бы… я бы не то что за такие цветы – за одну от них оберточку… А могилку я ему на каком элитном кладбище достала, самое экологически чистое место нашла… Деревья! Птицы! Что еще человеку нужно?! Лежи себе и вечным сном, как положено. Так нет же! Хорошо еще утопленницу какую-то привезли, хоронить негде, к свадьбе готовились, а получилось шиворот-навыворот… Так я им уступила эту могилу, готовую, облизанную, букетов им науступала, они мне еще благодарны были… Так что иди, Яшычка, буду я здесь сидеть, как сволочь, смерти его дожидаться».

Сняла мизинцем слезы, стряхнула, снова посмотрела вдаль.

Зазвонил мобильный. Достала, приложила к уху.

«Да. Нет. Нет, Славочка, нет, мой сладкий. Нет, еще не умер. Да, сижу жду. Не надо, Славонька. Не надо про родного прадедушку такие слова. Какой еще киллер? Ты совсем головой стукнулся, он тебе родной прадед, несмотря ни на что. Да. Вот сколько надо, столько и буду сидеть. Хоть до посинения буду, не твое дело. Что – по химии? Почему по химии? Какое еще родительское собрание – недавно ж только было? Вот и попроси тетю Веру на это родительское, а мама, скажи, ра-бо-тает. Да, у прадедушки твоего работает, на тяжелой работе. И сколько надо, столько буду. Ну, давай-давай, предавай мать. Все меня и так предали. И адвокат меня предал, и…»

Мужчина вернулся в дом. Потер виски.

«Я чего-то не помню. Я что-то забыл».

Поднял ладонь. На ней не хватало среднего пальца.

Сквозь отсутствующий палец был виден кусочек окна с садом. Сад качался, расслаиваясь на большие зеленые пятна. Вот в проеме между пальцами показалось лицо тети Клавы с мобильником. Пошевелив губами, тетя Клава скрылась за указательным пальцем.

«…А книгу, которую ты о моей жизни хотел писать, помнишь? – спрашивал старик, разливая чай. – Что ж ты тогда помнишь?»

Мужчина молча смотрел в чашку. Вращаясь, оседали чаинки.

Потом посмотрел на картину на стене.

Мальчик, конь. Круглая зеленая вода.

«Сон свой помню», – сказал вдруг.

«Молодец. Моя мать говорила: иди воде сон расскажи. Вода его от тебя унесет, и будешь как свеженький. А лучше Адвокату расскажи. – Сделав ладони рупором. – Эй, Пушкин! Айда с нами чай пить!»

Дверь открылась, вошел человечек в темных очках.

«Эх ты, Яшка, руки дырявые, – говорил старик, глядя на облитого чаем правнука. – Разучился чашку держать, а? Вон тряпка, возьми протрись…»

«Да нет, просто чувство такое, что уже видел всё это…»

«У вас, молодых, всегда чувства. Чашек на ваши чувства не напасешься. Хорошо еще, целая осталась!»

Адвокат уже успел сесть, поднести к правому глазу чашку с чаем, словно проверяя, хорошо ли она наполнена.

«Значит, вы это уже видели? – спросил, ставя чашку на стол. – Интересно. Это для меня интересно. Я ведь сейчас как раз об этом пишу повесть. И эта повесть о вас».

«Обо мне? – переспросил Яков-младший и снова начал вытирать мокрым полотенцем сухие руки. – Спасибо, но я…»

«Вы не волнуйтесь, – перебил Адвокат. – Это будет совершенно безболезненная повесть. К тому же она уже написана».

«Где?»

«Вот здесь», – Адвокат похлопал себя по желтому лбу.

«В шашечки, может, сыграем?» – предложил старик, которому этот разговор за мокрой скатертью стал надоедать.

«А на бумаге? Как насчет повести на бумаге, чтобы прочли?» – спрашивал правнук, морщась и вспоминая какую-то машину с глазами внутри.

«А на бумаге ее запишете вы, – сказал Адвокат. – Я писать не могу, дефект зрения. Те глаза, которые я выловил со дна Чарвака, мне, увы, подошли не полностью. Вижу я в них еще туда-сюда, а вот писать никак. Запишете вы. По мере вспоминания».

«Ну одну партию, – стучал по столу старик. – На победителя…»

«Вы знаете смысл этой картины? – Адвокат подвел правнука к стене. – Вы знаете ее смысл?»

Мальчик на красном коне.

Правнук помотал головой.

«Зря. Почти у всех картин есть смысл. Картины без смысла – это самое страшное. Их, насколько знаю, вешают в аду. А эта картина… Знаете, почти в одни годы с ней была написана другая, и другим художником. Но с тем же смыслом. Девушка на большом быке, на спине у него, и этот бык так же вот на нее смотрит. Так же глазом косит. “Похищение Европы”, художник Серов».

Правнук кивнул.

«А вот эта картина, “Купание красного коня”, только какое здесь купание? Это похищение, видите, конек как на отрока смотрит? Да… Похищение России, 1912 год. Потому что Россия – это не вот эта баба, не бронзовая самка, как на ваших монументах… Вот она, Россия, – мальчик, подросток, скользящий по мокрой конской спине. Куда его унесет красный конь? Может, к синим ветрам Атлантики. Может, в Сибирь. А может, и сюда, в самую Среднюю в мире Азию. Мальчик лениво соскальзывает с коня и падает в горячий песок. Погружает в песок пальцы… Вы вспоминаете, Яков? Мальчик смеется, и от его смеха в песке выдувается ямка, а упавшая на песок слюна тут же обрастает тысячей песчинок… Яков…»

Лицо правнука его уже не выражало ничего, кроме родовых мук вспоминания. Прадед, обидевшись за несыгранную партию, забился в угол с гармонью. «Ты скажи мне, гармоника, – осторожно напевал он, боясь выронить челюсть, – где подруга моя… Где моя сероглазынька, где гуляет она-а-а…»

Пра вскоре умер.

Не от старости и не от холода, на который всё больше жаловался. В молоке, которое он пил, оказались зерна граната. Попали не в то горло. Всё. Пока я метался над ним, тетя Клава радостно вызвала «скорую». На похоронах подходила ко всем в короткой юбке: «Ну поздравьте же меня, что ли». Некоторые поздравляли.

Теперь она живет одна в огромном прадедовском доме. Дети к ней не приезжают, а она их, кажется, не сильно и зовет. Чтобы соседская детвора не обирала деревья, она вырубила всё, потом еще и пни подожгла. Я пришел туда, когда она ходила среди дымящихся пней и кашляла. «Яшычка! – обрадовалась мне. – Я построю здесь фитнес-клуб. Современный фитнес-клуб, Яшычка…»

Никаким фитнес-клубом там до сих пор не пахнет. Только пеплом. Соседские дети смотрят на нее из-за забора и пугают ею друг друга.

Незадолго до смерти Яков часа два сидел с Адвокатом. Или не знаю с кем. Вот кого стоило бы разговорить. Но после того он исчез.

Эльвиру тоже найти не удалось. Говорят, она в России. Недавно по ящику показывали какую-то коммунистическую тусовку, камера долго кушала Эльвирино лицо. На Чарвакской плотине, где я побывал, она уже обросла легендами. Рассказывают, как она два раза спасала Ташкент от наводнения.

С Гулиными родителями я встречаться не стал; повидался с ее несостоявшимся мужем. Мирно проговорили целый вечер и расстались с желанием никогда больше не встречаться. Рядом с ним сидела его новая жена и бросала на меня влажные взгляды. С ней я встретился еще один раз. Попили кофе в «Демире», поносились по ночному городу. Через пару дней я потерял ее телефон и почувствовал облегчение.

Что касается Летаргария, то такого места в Ташкенте не оказалось. Ни за Октепе, нигде. Хотя во время поисков я нашел несколько очень похожих больниц, с теми же запахами и лицами. В одной даже потребовали оплатить какой-то сон со свадьбой и службой в налоговых органах.

Закругляюсь. Повесть дописана, память моя опять пуста, и даже Гуля, о которой я думал всё время, пока писал, теперь отдалилась. Хотя не знаю. До сих пор, когда слышу в городе имя Гуля, вздрагиваю и вспоминаю, как мы идем по высохшему дну Чарвака.

И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков.

…И нарек Иаков имя месту тому: Пенуэль; ибо, говорил он, я видел Бога лицом к лицу, и сохранилась душа моя.

Ты здесь? Ты здесь?..

2009

Год Барана

Несколько лет назад из Бухары ехала «нексия». Лето, вечер, дорога идет через пустыню, жара неохотно спадает. В машине шофер и четыре клиента, которых он подобрал в Бухаре и теперь везет в Ургенч со средней скоростью 110 км/ч, кроме тех случаев, когда нужно объезжать барханы, наплывшие на асфальт. Тогда он сбавляет скорость до 80 и цокает языком.

Рядом с шофером сидит начальник. Внешность такая, начальника. За внешность и посадили вперед, или сам сел, никто уже не помнит, жарко. Москвич, почему-то подумали про него в машине, непонятно почему. Пока солнце висело над горизонтом, Москвич щурился и отворачивался от окна. Из окна свистит ветер, вначале горячий, потом, когда солнце упало в пески, теплый, прохладнее, вначале хорошо, потом даже холодно. Москвич высовывал руку, ветер играл с его ладонью, толкая назад, точно пытаясь отделить от тела. Москвич согнулся к наружному зеркальцу и высунул язык.

Сзади, склеившись бедрами, сидят еще трое. Две женщины и мужчина.

Одна женщина спит, другая глядит в окно. Внимательно глядит. Обручальное кольцо на пальце – просто перстень, повернутый камешком внутрь. Некоторые так делают, когда не хотят, чтобы к ним приставали.

Что это не кольцо, успевает заметить сосед рядом, по внешности казах или кореец. Он всё замечает. И высунутый язык впереди в зеркальце, и перевернутый перстень. Наблюдает, как хлопковые поля и дома исчезли, тутовник сменился саксаулом. Наблюдает за рукой, торчащей из машины. Стемнело, пилить еще часа четыре.

– Музыка есть? – спрашивает.

Водитель мотает головой.

– А радио?

– Пустыня!

– Пустыня. Хорошо, а волки – волки здесь бывают?

– Лисы есть.

– А кобры?

– Наоборот!

– А еще кто?

– Суслики… А сами откуда? – спрашивает, в свою очередь, водитель.

– Из Ташкента.

– Понятно. У меня там родственники. А вы откуда?

– А это что за памятник? – снова мужчина сзади.

Что-то белое пронеслось в окне.

– В этом месте террористы автобус захватили. В девяносто девятом, кажется.

– С пассажирами?

– Ну.

– А что пассажиры?

– Все. Когда захват. Сначала снайпер с вертолета – водителя, чтобы не ехал, куда те приказывали. Потом захват, ну и все того.

– Да… – голос женщины. – Ехали люди и дети, и случилось.

– Я думаю, правильно сделали, – говорит водитель. – Пусть террорист знает. Раз вы так, мы – тоже так. Автобус потом в песок закопали, такая история. И крови внутри много, и остального…

– Остановите!

Это снова женщина с «кольцом».

– Что?

– Остановите, пожалуйста, выйти нужно.

Полусогнувшись, пошла к барханам.

– Нервная, – сказал водитель. – Желудок. Или еще что-то.

Кореец не ответил. Мнется возле машины: закурить – нет?

Пустыня, незаметная во всем объеме из машины, охватила его. Он оглядывается.

– Звук…

– Песок остывает.

– Пойду тоже.

Водитель кивнул. Что такое мочевой пузырь, шоферу объяснять не надо.

Мужчина отошел в пески. Идти мягко, как по одеялу.

Увидел ее.

Думал, пошел в противоположную сторону. И вот встретились, надо же. Она тоже заметила его. Подошла, проваливаясь каблуками в песок.

Заметил в ее руке – в той, где «обручальное» кольцо, сигарету.

– Курите?

– Почти нет.

– Меня зовут Тельман. Тельман Ким.

– Странное имя.

– А вас?

– Принцесса.

– Так и зовут?.. Красиво.

– Давайте пойдем. В какой стороне машина, помните?

– Машина? Там. Там, где дорога.

– А там что?

– Где?

– Ну вон там, где что-то едет.

– Тоже дорога, наверное. Только я пришел оттуда, значит, нам туда.

– На автобус похоже.

– Какой автобус?

Водитель склонился над мотором:

– Приехали.

Из передней дверцы вылезает Москвич:

– Э, акя, что значит «приехали»?

– Значит, приехали.

– И что теперь?

– Всё теперь.

Ткнул в мотор.

– А когда брал нас, не знал, что ли?

– Откуда?! Надо другую машину остановить. Я договорюсь. Мне только за бензин заплатите.

– Какой бензин? Эх, еще матч сегодня! Давай лови. Лови давай, может, еще успею. Блин, и мобильный не берет!

– Сдохли они все, что ли? Полчаса – ни одной машины.

– Может, перекрыли. Бывает.

– С двух сторон?

– С двух сторон. Бывает.

– А зачем?

– Кто знает? У начальства свои мозги. Может, не перекрыли.

– А почему машин нет? Полчаса уже.

– Сестра, откуда знаю! Дорогу перекроют – нет машин. Бензин не завезут – нет машин. Еще чего-нибудь – нет машин.

– А другой дороги здесь нет?

– Другой нет.

– А мы видели.

– Что?

– Автобус. По другой дороге ехал. В той стороне.

Водитель молчит.

– Давайте познакомимся.

– Тельман, журналист.

– В газете? – поглядывает Москвич.

– Интернет.

– А… Сайты. А о чем пишете, не секрет?

– О жизни. Репортажи, интервью. А вы кем работаете?

– По нефти, – говорит Москвич.

– А меня – Принцесса.

– Вам холодно?

– Ноги чуть-чуть затекли. Устала сидеть, пройдусь.

– Я тоже.

– Справлюсь сама.

– Лучше я с вами. Ночь всё-таки.

Саксаул горит хорошо, ветер играет огнем. Они сидят вокруг костра, глядят на пламя. В самое сердце костра, в желудок костра и голубоватые кишки костра, в которых обугливались и загибались ветви.

Костер был Бараном, огненным Бараном, согревавшим их своей шкурой, своим золотым руном. Обжигающий жир Барана пузырился на ветвях саксаула, отслаивался жирным пеплом. Иногда сквозь огонь глядел глаз Барана, пока глазное яблоко не лопалось на огне, стреляя в темноту золотым соком.

Их стало четверо. Спавшая женщина проснулась и ушла. Ей предлагали остаться, чтобы не ходить ночью одной. «Там дальше еще одна дорога», – сказала женщина. «Нет там дороги», – сказал Водитель. «Есть», – повернулась женщина, уже уходя. Продолжения не было. «Если хочет, пусть гуляет», – махнул Водитель.

Чтобы переждать ночь – стало ясно, что машин уже не будет, – решили рассказывать истории. Так предложил Тельман. Остальные почему-то согласились. Не сразу стало понятно почему.

Начала Принцесса.

Принцесса

Родилась в Самарканде, в 79-м, месяц февраль.

Первый раз полюбила в четвертом классе. Он был в восьмом. Она страдала, очень развитая уже была, почти женщина. У нее была подружка, тоже влюбленная, но в другого, так подружка вот что придумала. Выдрала из тетрадки лист, намазала губы помадой – и к листу. Подложила своему, в которого была влюблена, и стала ждать. Дождалась, посмотрел на нее, сходили в кино.

Принцессе тоже так захотелось. Помады у нее не было. Без помады губы оставляли только жирные пятнышки, догадаться по ним о чувстве было невозможно. Нашла ручку с красным стержнем. Паста кончалась, Принцесса долго царапала стержнем губы. Приложила бумагу. Подержала. Посмотрела, заплакала. Кривой отпечаток. Губы болели.

Она сидела в спортзале, пахло ремонтом, темнело, здание школы было пустым.

Рядом была банка с красной краской, от запаха или от слез болела голова.

Она посмотрела на банку. Потом на краску. Быстро обмакнула в нее палец, провела по губам. И еще раз. Прижалась губами к тетрадному листку. Здесь и здесь. И еще здесь, чтобы понял. Получилось хорошо. Ярко.

Стала стирать краску с губ. Краска не стиралась и не смывалась водой. Оставался вкус химии, ее тошнило. Ничего, со стороны будет казаться, что помада.

«Девочка, что у тебя с губами?» – спросили ее в автобусе. Выскочила на первой остановке. Втянула в себя губы, борясь с тошнотой, стала ждать следующий.

Дома, к счастью, никого не было. Только бабушка, которая ничего не видела.

Утром Принцесса сразу достала из портфеля заветный листок. Краска, которая вчера показалась ей красной, при солнечном свете оказалась коричневой. Темно-коричневой, как… ну, как… ну что вы всё смеетесь?!

Листок с коричневым отпечатком гулял по классу. Она пыталась вырвать его из рук. На переменке остатки краски счищали с губ ацетоном, в хранилище кабинета биологии.

После третьего урока ее вызвала Завуч.

«Сама меня потом благодарить будешь, – сказала Завуч. – Из районо десять штук прислали, вот-вот комиссия придет, за всё надо отчитаться. Так что и честь школы заодно спасешь, и свою собственную».

Достала из сейфа железяку.

«Так… “Сыктывкарский завод спортивного инвентаря”. Не московские, значит… А куда московские подевали? Ладно, что теперь. Главное, чтобы не натирало. А будет натирать – привыкнешь. “Пояс подростковый гигиенический, для дев., 1 шт.”. Что стоишь, смотришь? Снимай колготки! Комиссия, говорю, ожидается, колготки снимай, по-русски понимаешь?»

«Что это?»

«Что “что”? Я ж сказала: экспериментальный гигиенический пояс. Вот. Для дев., один штэ. Тебе что, мать ничего не говорила про пояс невинности?»

«Кого?»

«Невинности! Куда родители смотрят – всё школа за них должна… Всё школа должна. А потом удивляемся, откуда кругом курение и аборты!»

«Что?»

«Ничто! Не прикидывайся, говорю. Снимай колготки! Распоряжение гороно, мне еще девять поясов, это вообще ваших классных работа. Или медпункта. А всем на всё наплевать. И что комиссия, и что трубу в туалете прорвало. Ты долго еще будешь стоять?»

«Нет… не надо!»

«Потом сама спасибо еще скажешь! Родители спасибо скажут! Поклонятся школе! До земли. Они же теперь спать спокойно будут, как люди!»

«Они и так… спят…»

«А теперь будут еще и спо-кой-но! Да что я тебя уговариваю… Всем, у кого проблемы с поведением, – пояс!»

«Я исправлю! Я обещаю…»

«Поздно, милая моя. Вот – пояс, вот – инструкция. Держи. Завтра еще эта комиссия… И давай по-хорошему. Это только первая партия поясов, мы еще всю школу в них нарядим! Вы еще… вы еще ими модничать станете друг перед другом! Хвастаться!»

«А мальчиков – тоже?»

«Нет. Для мальчиков еще нет. Они будущие защитники, у них там всё по-другому… Тебе пока рано знать. Ну что ты смотришь? Ну, вот инструкция, сама почитай! И по-маленькому сможешь ходить, и купаться без проблем. И размер немного увеличивать. Что, думаешь, они там дураки в Москве? Всё продумали! Да, вот так… Не дергайся! Стой ровно, говорю! Да не смотрю я на твои трусы, нужны они мне сто лет в обед! Вот… Смотри, как удобно! Теперь ключик… Та-ак! Ключик я себе оставлю, доучишься, я его тебе лично после выпускных экзаменов вручу. В запечатанном конверте, когда в институт поступишь или техникум, отнесешь по месту учебы, пусть у них дальше за это голова болит! И не подумай это с себя содрать, первая же медкомиссия… Фу, аж взмокла… Поняла? Ну, что надо сказать? Что, говорю, сказать надо?!»

«Спа-сибо…»

Пояс натирал. Особенно там, где застежка. Она терпела. Ложилась спать в одежде, чтобы не заметили. Мать спрашивала: «Что не моешься?» – «Моюсь». Мать что-то почувствовала и потащила ее в баню. Пока шли туда, Принцесса всё думала, что скажет мать, когда увидит это «украшение». Что подумают другие люди в бане. Тогда она сказала, что у нее горло болит и живот. «Туда придем, дам таблетку», – ответила мать. И они пришли туда. «Что это?» – «Пояс… пояс…» – «Если дали в школе, значит, надо, – успокаивала мать, – ради хорошего аттестата потерпи». Принцесса обещала.

А потом Принцесса привыкла. Привыкла к запаху ржавчины и мочи, к мозолям. К надписи «Сыктывкарский завод спортивного инвентаря», которая стала ей почти как родная. Даже удивлялась, как раньше жила без этого. Учиться стала лучше. Ее освободили от физкультуры. Всех, кто имел пояс, освобождали и записывали в спецгруппу, которой не было. Вместо физкультуры они курили, хотя она не курила, а просто стояла рядом и смотрела на дым. Мальчик, которого она всё еще любила, окончил школу, ушел в армию, занял там первое место и сломал колено. Об этом он писал из армии. Но не ей.

«Напрасно ждешь», – подружка пускала ртом серые кольца. На нее тоже хотели нацепить пояс, но мать купила ей справку. Один раз призналась, что у нее уже было это. «И… как?» – спросила Принцесса, чувствуя, что пояс становится ледяным. Подружка улыбнулась, потом расплакалась: «Лучше бы… лучше бы на мне был пояс».

В институт Принцесса не поступила. Села решать тесты и не смогла. Пояс давил, даже дышать было неудобно, а думать вообще не получалось.

Пришлось в училище. Поступила, отнесла туда ключ от пояса, ключ приняли, отметили в журнале, пожелали учиться на хорошо и отлично. «Ду-у-ра, – сказала ей подруга. – Ну ты и дура! Надо было по дороге копию ключа сделать!» Разочарование в физических отношениях у подруги уже прошло, она стала интересно одеваться, начались мальчики. А Принцессу с ее поясом снова определили в спецгруппу, которой снова не было, были сигареты на заднем дворе, но она не курила, и снова из-за пояса. Ей казалось, если пояс, то нельзя. «Ты – кусок льда», – говорила ей подруга.

Она не была куском льда. Просто всё еще любила того, из восьмого «Б». Ради которого целовала бумагу половой краской. Из-за которого носила этот пояс, который был ей уже тесный, а где на размер побольше меняют? А тот уже вернулся из армии, она его издали видела, даже помахать хотела, но не решилась.

На третьем курсе их забрали на хлопок. Думала, с поясом ее оставят. Нет, наоборот, говорят, гарантия, что вы там дров не наломаете.

На хлопке было весело, в бараке играл магнитофон. Иногда ребята, парни, приходили, хотя это было запрещено, потому что ребята, понятно: сначала хорошие слова, потом сразу руки. Но Принцесса дала понять, что она другая, и к ней не лезли, а что сгущенкой не угощали, то и не надо, не умрет без нее.

Только один раз, когда плов готовили, был один парень, она чувствовала, что ему нравится, и он к ней тоже подошел. Когда готовили, только смотрел, а когда всё съели, то осмелел. Привет – привет. Вначале всё шло нормально, они сидели над арыком и просто разговаривали как люди. Солнце садилось, она мерзла, было приятно, что рядом кто-то сидит и разговаривает. Жаль, что парни не могут просто разговаривать, им всегда еще что-то нужно. Начались губы. Она лицо отвернула, а он губами в затылок, в шею, куда попало. Оттолкнуть неудобно, подумала: расскажу о поясе, может, это на него подействует.

«А я знаю, – сказал он. – У нас пацаны их без ключа открывать умеют, специалисты».

«Как без ключа?» – испугалась Принцесса.

«Просто. Чик! Хочешь, узнаю».

«Не надо».

Он помолчал. Сплюнул в арык, розовый от вечернего солнца, от плевка пошли круги.

«Поцеловать в губы хотя бы дай… Намордник же на тебя не надели!»

Принцесса представила себя в наморднике и помотала головой.

Солнце село, вода в арыке потемнела. Парень ушел, оставил на ней свой чапан. Наверное, ходит сейчас по полям, страдает.

Той ночью ей приснился баран. Большой, теплый. Гладила его, греясь, потом вдруг стало больно. Проснулась, еще темно. Проверила рукой пояс. Всё на месте.

Вернувшись с хлопка, сразу под воду, терлась куском мыла. Вошла мать. Сказала, что за полотенцем, а сама на пояс:

– Не жмет?

– Жмет.

– Вот ты и выросла.

Глаз прищурила, наверное, сейчас что-то скажет.

– Да, мы тебе тут жениха присмотрели.

Вышла и полотенце не взяла.

Полетели предсвадебные дни.

Конечно, жених оказался не тот, кого ждала и ради кого эту железку таскала. Пробовала открыться матери. Что она всё еще того любит, из восьмого «Б». Мать испугалась. «У вас с ним что-то было?» Принцесса помотала головой. «Я его люблю!» – «А он тебя… тоже?» Пришлось признаться, что не знает… Не было возможности узнать… Мать повеселела: «Вот видишь! А Тахир тебя любит». – «Но он же меня не видел!» – «Как не видел? Помнишь, мы в прошлом году с тобой ходили…» Она поверила матери, мать в серьезных вещах редко обманывала.

Перед загсом, по закону, сказали, надо проверить здоровье, сдать мочу и кровь. Мать ходила с ней по врачам, заносила конфеты. Принцессу признали годной для брака.

Оставалось только ключ из училища взять. Ей даже справку из загса дали. Что студентка прочерк вступает в законный брак и ключом теперь будет заведовать законный муж гражданин прочерк. Мать хотела сама пойти в училище, заодно коробку конфет отнести. Только от свадебных забот у матери скакнуло давление, в больницу увезли, оттуда она на второй день прямо в халате и тапочках сбежала, но про училище уже не помнила, вылетело из головы от переживаний. А по программе невеста должна жениху в первую ночь ключ преподнести на тарелочке с конфетами и парвардой. А дальше пусть жених уже сам с этим ключом что хочет делает, у женихов своя программа.

А тут завуч ей сам на перемене навстречу в очках идет, убеленный сединами. «А, замуж?! – говорит. – А учеба как же?» – «Справлюсь». – «Все вы обещаете справиться, а потом родите – и поехало». Принцесса протянула справку из загса. Завуч прочитал, сложил – и в карман. «Зайдешь в четыре часа», – сказал.

В четыре зайти не смогла, сказали, занят.

В полпятого встала, чтобы уйти. Не ушла.

В пять дверь открылась: «А, еще тут?»

Зашла. Он дверь закрыл и смотрит.

«Что стоишь? – Ключом болтает. – Снимай колготки. Я должен убедиться».

И давай ей под юбку.

Она вырвалась и закричала, даже стекла затряслись.

Завуч побелел, швырнул ей ключ: «Ненормальная!»

Вот и свадьба. Она в платье напрокат из свадебного салона «Кипарис». По обычаю, всё время смотрит вниз, глаз не поднимает. А что так увидишь, всё время вниз? Только тарелку и стол. Иногда рука жениха в кадр попадет. Или нога его. По одной ноге разве можно человека понять?

Хорошо свадьба прошла. Столько конвертов, как на почте. Кровать цветами обложили. Искусственными, какая разница. Для внешнего вида нормально, даже красиво.

Только вместо любви случилось ЧП. Тахиржон разделся, приготовился, а ключ не подходит, ключ к поясу. Так, сяк, вспотел, губы сжал. Неродной ключ, и всё. «В чем дело?» – смотрит на нее. А она плачет, мужа боится. Он из кровати как молния выскочил. Что оставалось? Рассказала ему всю правду про завуча. Он кулаки сжал, цветы расшвырял. Пошел футбол смотреть, чтобы горе свое заглушить.

А через день она услышала, что завуча около дома избили. Те, кто бил, остались неизвестными. Пока «скорая», пока больница, туда-сюда, человека уже нет. Принцесса домой прибежала, лежит на тахте, озноб ее колотит. А тут еще свекровь свое маслице подливает: простыни после первой брачной ночи проверила, «алых роз» на них не увидела, не знает, что и думать… И смотрит на нее с вопросом.

На другой день в училище поминки, плов, шум. «И сегодня, прощаясь с нашим любимым наставником…» – слышно по микрофону из зала. Принцесса хотела уйти, к ней одна учительница подошла: «Постойте…» Ключ достает: вот, домля[12] перед смертью завещал вам передать, другой вам ключ по ошибке выдал.

Принцесса сжала ключ, стоит, думает, как теперь жить дальше. Вечером положила ключ на тарелочку, обложила конфетами. Парварды не осталась, вместо парварды шоколадку «Аленка» положила, тоже романтично выглядит.

Вздохнула, понесла мужу.

«Распечаталась? Поздравляю, – говорила подруга, та самая, целовавшая бумагу. – Ну и как впечатления?»

Впечатления были разные. Нет, жили хорошо. Вначале вдвоем гриппом болели, свекровь исрык над ними жгла, заставляла дышать. Телевизор вместе смотрели, видео. Она – то в телевизор, то на мужа, привыкает к новому человеку. А он молчит, всё в сторону думает, мимо нее. А рот откроет, скажет: хиджаб тебе надо носить! Заметила, что его религия интересует, у него и двоюродный брат за экстремизм сел, а теперь, значит, и Тахир ей про хиджаб. А так жили хорошо, иногда шутили.

Только вот пояс… Думала попрощаться с ним. Поэтому, может, и пошла замуж, чтоб его выбросить. А муж – нет, когда пропадал на два-три дня, застегнет ей и уходит довольный. А у нее уже беременность, пояс давит, она к свекрови, так и так. Свекровь ее пожалела: «Это нехорошо, ребенок уродом будет». Обещала оказать на сына давление. Лучше бы не оказывала, муж после потом пришел, ботинок снял так, что тот в другую комнату улетел. «Зачем матери жаловалась? Сказала бы мне!» – «Я вам говорила…» – «Го-во-рила! Говорить не умеешь! Бормочешь себе под нос… Микрофон тебе купить, что ли?» Ну, раз микрофон, значит, шутит. Засмеяться надо. А как смеяться, если третью неделю токсикоз? Улыбнулась кое-как, пошла помогать с ужином. Мужчины вечером голодные как волки.

Ночью муж ей в постели: «Хорошо, пояс пока не носи. А хиджаб будешь. А то я знаю, что у тебя в голове!» А Принцесса к стенке отвернулась, там обои с цветами, и тихо в эти цветы говорит: «Не буду носить». Муж ее толкнул, она лбом об стенку. Заплакала, а муж: «Что воешь? У моих друзей все жены хиджаб носят». Она повернулась: «Ну и пусть они носят! А мне платки не идут!»

Пошла к подружке, поплакала ей про свои радости. Подружка ей: «Дура ты, дура». Потом посмотрела на себя в зеркало: «И я дура…» Это она про последний аборт, а может, просто так, к слову. Принцесса ее тоже пожалела: выискала у нее седой волос и пожалела – молодые годы утекают непонятно куда.

Сделала УЗИ. Сама не хотела, муж со свекровью в два голоса заставили. «Это же не больно». А как девочку на УЗИ увидели, сразу другое отношение. Свекровь хотя бы улыбается: «Девочка – тоже хорошо…» А муж, будто лед проглотил, стоит-курит. Принцесса к нему: «Вы не рады…» А он: «Садись в машину». И всё.

В машине ее затошнило, на краю дороги притормозили, еле дверь открыть успели. Свекровь ее придерживает, муж молчит. Мимо машины проносятся, газом воняет. Милиционер подошел, увидел, что неинтересно, и отошел. Муж со свекровью что-то свое обсуждают. Мимо машины едут, грузовики.

После этого мертво как-то жить стали. Тахир вечером придет, посмотрит на ее живот, а сам рукой уже к пульту телевизора, футбол или видео. И в постели как посторонний. Начнешь ему рассказывать, а он: «Я сплю, отстань».

Обратилась к свекрови: «Может, аборт?..» Свекровь замахала: «Да ты что! Откуда такие слова взяла?! Да и поздно уже на таком сроке!» Обняла: «Пойми, у Тахиржона работа тяжелая. Целый день – техника, клиенты. Для него интернет-кафе – это всё».

На другой день она надела кофту с блестками, сделала, как могла, прическу и пошла в это интернет-кафе. А там люди, музыка. Стоит, мужа высматривает. На нее тоже смотрят, место ведь мужское. Объявление висит: «Порнографические сайты скачивать нельзя». И фотография голой девушки. Тахир в углу на стуле спит. Разбудили: «Тахир-акя, тут к вам это…» Он сел, на нее смотрит, словно первый раз видит. «Можно посижу?» – «Зачем?» – «Посмотрю на вашу работу…»

Ночью лежали, он с открытыми глазами, она с открытыми глазами. Интернет-кафе вспоминала. Решила: родит – снова пояс наденет, всё же он ее характер поддерживал.

Надоело Тахиру с открытыми глазами лежать, полез к ней. «Не надо…» Потом снова лежали, ей было даже хорошо. Почти. Недолго, может минуту, не засекала. Хотела на живот лечь, но куда, с этим вот этим… Снова грустно стало. Отыскала на ощупь тапки, пошла на «водные процедуры».

– А потом родила. Девочку.

Улыбнулась в огонь.

Тельман принес еще веток, подбросил. Затрещало. Глаз барана засверкал.

– Рожала, конечно, не так, как хотела. Хотела в Ташкенте. Роддомик нашла, с матерью ходила, конфеты врачам отнесли. Врачи: «Пожалуйста!» Палату-люкс показали: «Хотите, и вот так можно…» Красивый очень люкс, розовый.

Прикрыла глаза.

– А потом у мужа кто-то из родственников в Намангане женился… Муж говорит: «Мы все уезжаем, а ты что?» Я говорю: «Плохо чувствую, у родителей останусь». Не хотела ехать. Муж глаза опустил, ходит, вещи бросает. Подходит: «Мы там долго не будем, туда-обратно». Поехали, и родила. В дороге, еле в роддом успели, никакого люкса, совсем никакого. И еще комиссия, всё из-за этой комиссии…

После родов он снова несколько раз призывал ее надеть хиджаб, даже поднимал руку, мог не приходить домой три-четыре дня. Она с грудным ребенком не могла выйти, чтобы поискать его. Два раза ходила в интернет-кафе, третий раз хотела, но не пошла.

Дочку он любил, но если бы она была сыном, он бы любил ее по-настоящему, как сына. Постоянно говорил, что у его друзей жены в хиджабах, друзья имеют по две-три жены, а если не наденешь хиджаб, еще раз женюсь, потом не обижайся.

Друзей его Принцесса не видела и жен не видела, ничего не видела. Только дочку видела, ее назвали Хабиба, в честь его родственников.

Свекрови всё рассказывала, свекровь ее жалела. Когда они говорили о ее сыне, у свекрови из одного глаза, левого, текли слезы. Говорила, что с детства во время плача только один глаз работает, другой сухой от болезни. «Пойми, у Тахиржона работа тяжелая. Целый день – техника, клиенты…» Принцесса понимала. Только на переносице морщины появились и вокруг рта немного. А так всё понимала.

Когда Хабиба переставала кричать и засыпала, Принцесса садилась думать о муже. Потом о том, из восьмого «Б», ради которого целовала бумагу, где он теперь…

Только засыпала, начинала свой концерт Хабиба.

Муж стал требовать сына. «Сын…» – и улыбается своей улыбкой.

«Подождите немного, – отодвигалась она в постели, – у меня там еще всё болит!»

Теперь он часто оставался дома, переписывал диски. Читал разные книги, свекровь переживала из-за этого.

У Хабибы прорезались зубки. Принцесса сказала об этом мужу, он улыбнулся.

Ночью торопил ее с сыном:

«Зачем откладывать, а?»

И делал свое дело. Она кричала от внутренней боли. А он думал, так полагается.

Через месяц спросил: «Ну что?»

Она призналась, что ничего. Он проявил терпение, подождал еще месяц.

«Ну что? Что-то внутри чувствуешь?»

Хабиба научилась говорить «мама», «папа» и кланяться.

До постели Принцесса доползала как труп. Тахир будил, напоминал. Больно уже там не было, только как будто там всё из дерева. И спать во время этого хотелось, один раз не сдержалась, зевнула во весь рот.

У Тахира день рожденья, мужчины плов готовили. Она ходила с мисками, помогала им.

В казане качалось масло. В масле отражались небо, ветви, ранняя весна. На яблоне висела туша барана. Издали туша была похожа на огромный распустившийся цветок.

Казан зашумел – в масло бросили курдючный жир.

Принцессе стало больно, она отошла от окна.

Кровавое тело барана висело перед глазами. Опыляемое насекомыми, как цветок. «Лук несите!» – крикнули со двора. Она побежала относить лук.

От лука заплакали глаза, и двор поплыл. В казане пузырились кусочки бараньего мяса. Скоро они покроются румяной корочкой. Снова зашумело – мужчины бросили туда лук.

На крыльце стоял муж в белой рубашке и курил. Под ним сидела Хабиба, играя с обувью.

В казан бросили морковь и залили водой. Шум прекратился, забулькало. Мужчины заговорили о своих делах, о своем бизнесе. Надо уйти. Проходя мимо мужа, улыбнулась. Подняла Хабибу с калошей в руке, занесла в дом. Свекровь навстречу руки протягивает: «Хабибочка! Хабибочка!» Отдала ей. Зашла в комнату – и на кровать. Лежит, думает. Вспомнила: «Что-то внутри чувствуешь?»

Через день ее повезли к гинекологу.

Та за голову схватилась: «Куда вы смотрели?!»

Оказалось, в том самом роддоме ее стерилизовали сразу после родов. Комиссия приехала, отчитаться нужно было срочно по сокращению рождаемости, у них план. Обычно только после вторых родов это делали, и то не всем, а отдельным. А тут – комиссия, и надо отчитываться. Решили сделать исключение, кто рожал, всех на стерилизацию. Отчитаться надо было, а по-другому не получалось. Кто рожал, конечно, не виноваты, что так совпало. И врачи не виноваты, перед комиссией отчитаться надо, а то неприятности, зарплаты лишить могут.

«Суки! – кричал муж ночью по-русски. – Су…»

В темноте плакала Хабиба. Принцесса поднялась, пошла кормить.

Но молока в ту ночь почти не было.

– Выплакала из глаз всё молоко, – говорит, глядя в костер.

Муж окончательно ушел в свою оболочку. Переписывал призывы на молитву, читал книги. Ждал, когда выйдет из тюрьмы двоюродный брат, чтобы глубже узнать от него про религию.

Свекровь, заметив в сыне такие изменения, испугалась. Стала в Москву свекру звонить, он там давно был на заработках. Дверь закрыла, чтобы никто их разговор не слышал. Принцесса не стала подслушивать, просто зашла с Хабибой, будто случайно. Но свекровь ее взглядом прогнала, а заходить снова было уже неудобно.

И она забыла об этом разговоре. Вспомнила через полтора месяца. Когда свекровь сказала: «Твой муж едет на заработки в Москву».

«А я? А Хабиба?»

Перед отъездом он мучил ее всю ночь. Наверное, хотел запастись в дорогу. Ей было страшно оставаться без него, но ответить на «ласки» она не могла. Если бы у них был еще сын, было бы по-другому. Он бы не мучил ее как проститутку.

Под утро он заснул, а она не могла заснуть, как ни стремилась. Лежала, думала о себе, о дочери, о муже и его поведении. Раздался призыв на намаз. Муж заворочался, сел, вышел из комнаты. Зажурчала вода в раковине, омовение совершал. Она лежала и слушала, как гремит вода, то громче, то затихая, когда муж преграждает ее падение своими ладонями.

Вода смолкла, она знала, что сейчас он вытирается, даже знала, каким полотенцем. Снова его шаги, он проходит мимо, выходит в соседнюю комнату, где ковер, который им дарили на свадьбу.

Не выдержав, встала, приблизилась к двери, за которой молился. Дверь была полуоткрыта, она видела его на полу, в майке. Рядом уже чемоданы. Во всех движениях мужа было что-то торжественное, красивое, хотя ничего нового она не увидела.

Отошла от двери, достала платок-хиджаб, встала возле зеркала. Опустила платок на голову. Постояла. В зеркале позади появился муж. Он уже закончил молитву и смотрел на нее с удивлением и улыбкой. Она быстро сняла.

Когда вот-вот должна была прийти машина и увести мужа в аэропорт, он завел ее в комнату. Она охотно зашла, думала, что он собирается оставить ей денег.

А он достал пояс. Этот пояс. «Иди сюда».

Она заплакала.

«Иди сюда, я сказал!» – повторил.

Вспомнила тело барана, висящее на дереве. Красное, с черными точками мух.

– Он уехал в Москву, его Москва всё не кончалась, свекровь говорила, что она меня любит, но я должна вернуться в дом родителей.

– Вы вернулись? – спросил Ким.

Принцесса помотала головой.

– Это позор, к родителям вернуться.

– А почему свекровь хотела, чтобы вы ушли?

– Она говорила, что нужно продать дом. Что она должна ехать в Москву. А я к родителям. Обещала после продажи дома дать немного денег родителям, чтобы могли о Хабибе и обо мне заботиться.

– Но вы не ушли.

– Я не ушла. Когда звонил муж из Москвы, я плакала и рассказывала, как свекровь меня выгоняет. Он молчал, говорил, что скоро пригласит меня и Хабибу в Москву.

– Вы верили?

– Да. Я скучала без него. Он ведь мог меня сразу оставить, когда узнал, что я не смогу подарить ему сына. А он, наоборот, даже стал разговаривать со мной. Из Москвы мне звонил, про дочку спрашивал, как растет, что уже делать умеет. Я благодаря ему стала о Боге задумываться, а это большое дело. И хиджаб носить стала, хотя свекровь говорила: не носи, лучше «перышки» себе сделай.

Москвич поднялся, сделал круг, разминаясь и похлопывая себя по бокам, вокруг пламени.

– Устал, начальник? – спросил Водитель.

Москвич опустился на свое место, посмотрел на Принцессу:

– Дальше-то что? Только покороче.

Покороче. Конечно, покороче. Покороче – они отправились в Москву. Дочке купила комбинезончик, желтенький, очень теплый, удачно на Куйлюке сторговались. Своих вещей взяла немного, платьев новеньких несколько и старый костюм, который любила, а так в основном Хабибкины вещи. Украшения взяла только самые необходимые.

Если еще покороче, то свекровь летела с ними. Когда через железные ворота Принцессу досматривали и пояс ее начал как будильник звенеть, пришлось давать объяснения.

Муж их встретил, в его поведении никаких изменений не было. Только ходил без бороды и одевался в европейском стиле, чтобы милиция не беспокоила. Когда увидел платок на Принцессе, даже побледнел: «Ты что, быстро сними!» А она думала, что ему будет приятно. Сняла платок и положила в сумку. Муж повел их на маршрутку, держал на руках Хабибу и шутил с ней. По дороге она спросила мужа как бы между делом: «А мы пойдем на Красную площадь?» – «Зачем?» Они сели в метро и ехали долго. Она держала на руках Хабибу и боялась за себя и за нее.

Местность, куда Тахир привез их, называлась Коломенское. Шел дождь. С мужем был его друг, но он молчал.

К их приходу свекор уже вернулся с работы и приготовил еду.

«Ты что мало ешь?» – спросил ее за едой муж.

«В самолете ела… А здесь всегда будет дождь?»

Потом она мыла посуду. Ложки и вилки здесь были такие же, как в Ташкенте. Муж говорил, что в Москве ему нравится, он ходит в мечеть, у него там друзья.

«Опять друзья…» – подумала Принцесса.

Муж сказал, что чувствует себя спокойно, но его тревожит одна мысль. Все они, оказывается, тайно приняли гражданство России…

«А я?» – Принцесса застыла с тарелкой в руке.

Тахир поморщился:

«Что ты меня всё время перебиваешь!»

Принцесса опустила тарелку в раковину и стала тереть.

Тахир продолжал свой разговор. У него российский паспорт, и его не оставляют в покое из-за призыва в армию. А если он отправится в армию, то потеряет год и не сможет помогать друзьям, которые без него пропадут.

«Если Хабиба примет российское гражданство… Ты должна дать согласие».

Дождь кончился.

Принцесса села на табуретку возле окна и стала ждать, когда выйдет солнце.

– И вы подписали согласие? – Москвич ковырял в огне длинной веткой.

Принцесса кивнула.

– Напрасно.

Ветка, которой Москвич лез в костер, сама загорелась; Москвич бросил ее в огонь.

– Что я могла сделать? – сказала Принцесса. – Они отвезли меня к знакомому нотариусу, положили готовые документы. И смотрят все на меня. Я подписала. Холодно было, дождь. Всё подписала.

Они сказали: «Если дочь будет гражданкой России, муж не пойдет в армию». Он даже до этого стал со мною добрее. Спросил за день до этого: «Может, тебе нужны теплые вещи?»

После нотариуса – в Коломенское, там тоже дождь. Она шла и думала, что теперь ее дочь – гражданка этой страны, где дождь и постоянно холодно, но это ничего. Муж был доволен, зонт над ней раскрыл. Правда, так держал, что она была наполовину мокрой, но это ничего. Жизнь в Москве нравилась, только домой хотелось, к людям.

Потом она стала слышать разные вещи. Муж говорил: «Всё, моя дочь будет проживать вместе со мной, здесь много религиозных школ, я отдам ее в такую школу, и всё». Муж стоял в спортивном костюме и говорил. За его спиной сидела свекровь. На балконе курил свекор.

«У меня скоро заканчивается декретный отпуск, – сказала Принцесса. – Если вы не хотите, чтобы я оставалась, отпустите нас с Хабибой».

«Ты сама не хочешь оставаться», – сказала свекровь.

«Не шумите!» – крикнул свекор с балкона.

«Я же подписала всё, что вы сказали».

«А сколько ты у нас крови выпила, прежде чем подписала? – спросила свекровь. – Я тебя как дочку любила, а ты сколько не подписывала?»

«Пояс болит…» – сказала Принцесса.

«Я спрашивал у друзей, они говорят, что такие пояса можно сделать на заказ, но это дорого, – сказал Тахир. – Тебе лучше просто похудеть».

Ей предложили согласиться на фиктивный развод.

«Я хочу уехать». Принцесса поднялась и дошла до туалета. Достала мобильный, отправила эсэмэску отцу. Подняла халат, провела рукой по поясу. Хабиба думает, что так у всех, что и у нее потом такой пояс будет. Может, она права.

Ее поставили торговать специями. У кого-то из друзей мужа возникли проблемы с регистрацией, нужно было подменить. Она не хотела, но ей сказали: «Немного постоишь, ничего страшного». Все документы, и ее, и Хабибы, свекровь забрала, чтобы глупостей не наделала. Мобильный тоже забрали. Каждый день она просила купить ей и Хабибе билет и отпустить их в тепло. Ей повторяли про развод. «Не шумите!» – кричал свекор. Из левого глаза свекрови текли слезы, но правый оставался сухим.

На рынке было очень холодно, специи покупали мало. «Смотри, мама, тетя песочком торгует», – сказала какая-то девочка. Товар Принцессе нравился, от него, особенно от тмина, зиры и черного перца, пахло чем-то родным. Хотя от молотого черного перца жгло глаза. А плакать за прилавком было неудобно, надо было, наоборот, улыбаться. Но даже улыбаться было холодно, улыбка на губах замерзала. Рядом стояла азербайджанка Надя и говорила, что каждое утро она варит яйцо и кладет себе туда в шерстяные колготки, потому что простудишь органы, потом всё. Принцесса сказала ей про свой пояс. «Слышала, – сказала Надя, – но сама не носила». Надя торговала соленой капустой и другими соленьями, про которые говорила: «Не люблю. Мокрые и холодные руки потом от них болят». Сказала Принцессе: «Пусть тебе муж купит пояс с утеплением, чтобы согревало». Подругами они так и не стали, у Нади был очень громкий голос.

А один раз был такой мороз, что Принцесса еле-еле дождалась сменщицу и пошла в другую сторону. Не в ту, какую надо. В той, другой стороне был парк, черный и холодный. Она шла сквозь парк, с каждым шагом всё больше замерзала. Ее тело превращалось во что-то постороннее, она подумала о Хабибе и поняла, что ничего, о Хабибе позаботятся. Потом подумала о своей первой любви из восьмого «Б», ради которого целовала бумагу, и остановилась.

Перед ней стояла женщина, Принцесса чуть не врезалась в нее, так замерзла.

«Ну вот, – засмеялась женщина, – уезжали мы от них, уезжали, а теперь они к нам повалили, пройти нельзя. Ну, что стоишь? Асалям алейкум? Якшимисиз? Балалар якши?»[13]

Принцесса хотела ответить, но губы не могли говорить. Только кивнула и заплакала.

«Мам-дорогая, она ж вся синяя! Ну-ка давай ко мне, я тебя хоть чаем отогрею. Бечорашка[14] какая! Идем, что встала!»

Женщина оказалась родом из Ташкента. Принцесса помнила, что они поднимались на лифте, в подъезде было тепло, а в квартире еще теплее. Женщина втолкнула ее, мороженую, в ванную, под горячий напор.

«Я сама вначале тут мерзла, – говорила женщина. – Мы ж, ташкентские, разбалованные, солнышко подавай. Тебя как зовут?»

Принцесса хотела сказать спасибо и уйти, но женщина стала наливать чай: «Угощайся конфетами. Кондитерские изделия здесь, конечно, на уровне».

Принцесса взяла конфету, полюбовалась оберткой. «Можно я дочке возьму?»

Потом разглядывала стены. На полках стояли банки с чем-то разноцветным.

«Это песок, – женщина сняла одну с полки. – Крашеный песок».

Песок. Только разноцветный. Один слой белый, другой синий.

«Увлеклась тут этим. Затягивает, и нервы… От нервов лечит. Что мне еще, пенсионерке».

«Вы на пенсии?»

«На пенсии… Это разве пенсия?! Не смеши!»

За окном дымил снег. «Как молоко», – сказала о нем женщина. Подлила еще чая.

В узбекскую пиалушку, с хлопковой коробочкой.

«Да, оттуда везла. Эх, пенсия, пенсия… Там бы у меня еще меньше была, копейки. Но зато фрукты! Какие фрукты у нас, а? А здесь что? Вода».

«Это оттого, что здесь дождей много».

«И дождей, и всё импортное».

Принцесса вертела баночку с песком, разноцветные струйки песка перетекали друг в друга, розовый в синий, синий в белый.

«Нравится? Бери на память».

«Спасибо…»

«Держи-держи. У меня вон их сколько, солить можно. Слушай, ты ж на рынке стоишь? Может, дам несколько баночек на реализацию? Вон ту, например…»

Принцесса сказала, что должна посоветоваться об этом с мужем.

«С мужем? Ну, понятно. Нет так нет».

«Нет, я с удовольствием возьму…»

«Знаю я ваших мужей».

«Он компьютерами занимается».

«Да… И что же он тебя в такой мороз из дома погнал, компьютерщик?»

«Можно от вас позвонить?»

У Тахира было занятно. Наверное, с друзьями о своих делах разговаривает.

«Хорошие у вас кошки». – Положила мобильный.

«Это они сейчас хорошие. После стерилизации. А до этого такое вытворяли… Это Машка, а вот это Дашка».

Взяла на колени. Дашка смотрела зелеными глазами.

«Странные имена, как у людей…» – сказала Принцесса.

«Да уж, как у людей… Дочерей у меня так звали».

«Они…»

«Живы, живы. И живы, и здоровы. А на мать – чихали с высокой колокольни».

Принцесса посмотрела в окно.

Небо темнело, вот одно окно зажглось. Еще одно. А в Ташкенте, наверное, уже ночь. Но тепло. А когда тепло, любое горе пережить можно.

«А это мой муж… Вон, портрет. Интеллигентный был человек, даже тараканов я сама давила, не мог он, видите ли!»

«А я думала, это женщина», – сказала Принцесса и засмущалась.

«Ну, он тут в этом, гриме самодеятельном…»

Москвич поднялся:

– А что это мы здесь всё сидим и рассказываем?! Может, нам чем-нибудь другим заняться? Может, лучше споем что-нибудь общее… Или анекдоты. А? Анекдоты?..

Остальные молчали. Принцесса куталась в куртку, как будто всё еще находилась в московской зиме. Водитель дремал.

Тельман допил из своей баклажки, бросил в огонь.

– Зря сожгли, – сказал Москвич, наблюдая, как пластик съеживается в огне. – Бросили бы так.

Тельман мотнул головой:

– Так нельзя.

Посмотрел на часы. Потом на Москвича:

– Если вам неинтересно, можете не слушать. Нам интересно.

– Кому это «нам»?

Посмотрел на дремлющего Водителя.

Водитель приоткрыл глаза и кивнул Принцессе:

– Продолжай, дочка…

И, кашлянув, – дымом потянуло в его сторону, – повторил:

– Продолжай.

Москвич открыл рот, но вдруг резко схватил себя за нижнюю челюсть и замычал. Повалился в бок, мотая головой.

– Что случилось? – спросила Принцесса.

– Зубы, наверное, – ответил Тельман. – У меня таблетка есть. Только запить нечем.

Москвич мычал согнувшись. Приподнялся.

– Вам легче? Дайте отряхну… – Принцесса стала отряхивать пиджак от песка.

– У меня есть таблетка.

– Спасибо… – Москвич мотал головой. – Это была моя мать.

– Что?

– Та женщина с кошками. Давайте лучше пропустим эту часть, хорошо? Или – хотите я вам расскажу свою, чтобы было понятно, почему… В общем, вот…

Москвич

Да, Москвич был ее сыном. Шестьдесят седьмого года рождения.

В детстве у него были мелкие кудри, как у отца. Потом разгладились, только челка осталась.

И у отца кудри прошли, как начал лысеть. Очки нацепил. Когда выпивал, ставил Аллу Пугачеву, подсобляя ей своим тенорком. Мать наматывала на голову полотенце и заводила Сенчину. Под поединок двух певиц и проходило его детство. Побеждала Сенчина.

В школе Москвичу нравилось. Отдыхал в ней от домашней тесноты, от двух перекрикивавших друг друга певиц. Он впитывал пространство классов и коридоров, словно запасая его для дома, где у него не было своего угла, не считая того, в который его раньше ставили.

Учился легко и упруго, словно разжатая пружина. Он был из породы естественных отличников, не портивших над учебниками глаза и спину. Он впитывал знания – ровно столько, сколько требовала программа. Иногда чуть больше, чтобы блеснуть. Блеснув, забывал.

Он полюбил футбол. Наверное, за то же самое – за пространство, за быстрый воздух, пробирающий вихры. Волосы промокали от пота и кудрявились, как раньше. Сделав уроки, шел во двор колотить мячом в осыпающуюся стену. Мать, недовольная футболом, отдала Москвича на аккордеон; легко забегал пальцами по клавишам; когда приходили гости, исполнял Андижанскую польку. Мать была довольна, хотя футбол остался, и Москвич возвращался таким же потным, а стирать кому? Попыталась заставить его постирать. Он ее просто не понял. Посмотрел, и она замолчала.

Дома он вообще сжимался. Как пружина. На родителей, бабушку, двух младших сестер почти не обращал внимания. Семья мешалась под ногами, как сдутый мяч, который не удавалось метким пасом послать куда-нибудь. Дома делал уроки, играл в ашички («Опять эти кости!» – морщилась мать), смотрел с отцом футбол.

Или на час запирался в ванной. «Онанирует», – предполагал отец. «Ты что!.. Он не такой», – защищала мать, ревниво прислушиваясь к шуму воды. Отец был не прав. Москвич просто стоял под водой, ловя одиночество. Выходил, оставляя мокрые, размера уже сорокового, следы; падал на кровать и засыпал.

В восьмом классе его как отличника выбрали в комитет комсомола. Через год – секретарем комитета. Школа была небольшой, освобожденного секретаря не полагалось.

Москвич воспринял новую обязанность легко, но без энтузиазма. Проявлять излишний энтузиазм в те годы уже считалось дурным тоном. Делай свое дело четко, с легкой дымкой усталости, как Вячеслав Тихонов в роли Штирлица.

И он делал свое дело. Собирал взносы, проводил собрания, помогал школьной футбольной команде, играл в ней. Летом ездил в трудовой лагерь собирать персики, честно мучился вместе со всеми поносом, в перерывах играл на аккордеоне «Битлов». Заметив, что девчонки больше глядят на гитаристов, взял гитару и быстро проделал славный путь от трех блатных аккордов до Розенбаума и «Strangers in the Night». Осенью, уже с гитарой, выезжал на хлопок; вернулся с чесоткой и тетрадкой стихов. И то и другое прошло довольно скоро.

Раз в неделю, прихватив общую тетрадь фабрики «Восход», ехал в райком комсомола на секретарский час.

«Останься, старик. Разговор есть».

Товарищ Андрей. Худой, без возраста, товарищ Андрей сидел за столом.

«Я хотел тебя спросить… Ты старших уважаешь?»

«Уважаю», – удивился Москвич.

«Я не об этом. – Инструктор поморщился. – Хорошо, скажи, как ты их уважаешь?»

«Место… уступаю».

«Я тебя серьезно спрашиваю!»

«Тяжелые сумки… Если увижу! Мне пора идти, у меня тренировка».

Товарищ Андрей смотрел на него. Москвич остановился у двери.

«Ну, я пошел…»

Взялся за ручку двери:

«До свидания?»

Вернулся. Сел на прежнее место.

«Расслабься, старик. – Улыбнулся товарищ Андрей. – У тебя есть дедушка?»

«Есть… Был».

«Представим, что у тебя есть дедушка».

Инструктор поднялся, остановился перед бюстом Ленина.

«Допустим, он болен. Смертельно. И спасти его можешь только ты!»

«Почему я?»

«Потому что! Ты должен делать ему… массаж. Раз в неделю. В этом месте…»

Ткнул пальцем в свой сбитый райкомовскими креслами зад.

Москвич рассмеялся.

Товарищ Андрей тоже хохотнул и нехорошо замолк.

«Да идите вы!..» – Москвич сорвался с места.

За спиной хлопнула дверь.

Через неделю с ним говорили на закрытом бюро райкома.

Сказка про дедушку обрастала плотью. Нежной номенклатурной плотью, наращенной в спецбуфетах, распределителях и нарзанных ваннах. Плотью, которой стало Слово гипсового человечка, пылившегося на кумачовой тумбе.

«Мы тщательно проверяли вашу кандидатуру…»

«Требуются именно молодые, свежие силы! Выносливость, инициатива…»

«Учитывая международную обстановку…»

«Объясните ему, что у нас сейчас комиссия. Что такое “комиссия”, он же понимает!»

«Нам требуется именно представитель интеллигенции. Это вообще основная задача интеллигенции!»

«Может, вы слушаете “голоса”?»

«Нет, Рустам Давлатмурадович, мы проверяли. Отличник, активист. Спортом интересуется. Да вы сами на него посмотрите, он же наш! Ты – наш?»

С него взяли клятву о неразглашении и дали две недели – подумать.

Он вернулся после бюро раньше. Достал ключ из-под половика. Дома никого не было. Стряс с себя пальто, сбросил сапоги с носками, ступая сварившимися ступнями по линолеуму. Зима была теплой, но каждое утро бабушка вставала на пути, ловя его в пальто.

Запела Пугачева. Отец?

Его музыка… Давно ее не врубал. С тех пор как «Аллочка» приезжала сюда и пела в «Юбилейном», они сидели на верхотуре. Отец взял его с собой вместо матери, в последний момент она швырнула в лицо билет. Отца по блату провели к «Аллочке» – победоносно вернулся с автографом. «Вы говорите, в жизни – всё просто!» – пел, слегка подделывая голос. А потом у отца пошло-поехало со здоровьем, отовсюду стали падать и рассыпаться таблетки, и Пугачева в квартире замолчала.

Москвич зашел в гостиную.

Перед зеркалом стоял отец в лохматом рыжем парике и открывал рот.

Заметив сына в зеркале, повернулся.

В этом парике он был жутко похож на Пугачеву.

«Это для капустника… Репетирую вот капустник новогодний…»

Через недели две отца не стало.

За несколько дней, когда уже всё стало ясно, мать прорвало. Через закрытую дверь он слышал, как она говорила: «Симулянт проклятый!» Бабушка стыдила ее, сестры прятались за диваном, Москвич уходил колотить мячом в стену. Мать не подпускала его к отцу, цедя «предатель» каждый раз, когда он приоткрывал к нему дверь. «Как ты можешь, он же умирает!» – не выдержал. «А я шестнадцать лет умираю!»

Всё-таки он прорвался к отцу, в ее отсутствие. Бабушка гремела шприцами, утешала зятя: «Дура она. Весь свой ум на красный диплом истратила, а ты себе еще, может, другое найдешь…» – «Найду… скоро», – слабо кивал отец.

Протянул Москвичу конверт: завещание. Москвич кивнул. И быстро спрятал – в коридоре уже вернулась мать. Заглянула, с нехорошо молодившей ее стрижкой.

Потом сидела на кухне возле плиты и глядела на кипящий чайник. По щекам ползла тушь. «Мам, зачем ты так?» – «Чтобы он при жизни понял, как меня мучил! Ты же ничего не знаешь, тебе бы только мячик об стенку…»

На похоронах ее не было.

Москвич сам справился. Всё сделал, как завещал отец.

Достал из-под отцовского матраса сплющенный рыжий парик и прозрачную робу.

Расчесал парик, попрыскал на робу, поелозил утюгом.

Нарядил во всё это отца, и, сосчитав бороздки на диске, поставил нужное.

Не отрекаются, любя…

«Ты что это, а? С ума сошел?» – выкатилась на него из коридора бабушка, вытирая об халат масляные руки.

Ты так захочешь теплоты, не полюбившейся когда-то…

«Пугачева! Пугачева!» – кричали соседские дети, узбечата, когда выносили гроб.

Песня гремела на весь двор.

«Где? Где?» – высовывались из окон люди. Кто-то, не разобравшись, начал хлопать.

«Где Пугачева?»

«Безобразие… До чего докатилась, уже она на похоронах поет!..»

«Да запись это, фонограмма…»

«Стойте! – к гробу продиралась мать. – Стойте, сволочи…»

«Явилась», – сказала бабушка.

Мать добралась до гроба.

Сорвала с отца рыжий парик.

Нацепила его на себя:

«Я – Пугачева! Я! Я – Пугачева! Понятно?!»

За это можно всё-ё-ё отдать! И до того я в это ве-ерю…

Ее увели.

Ленин! Партия! Ком-со-мол!

Ленин! Партия! Ком-со-мол!

Началась самая яркая полоса его жизни. Группка ребят, таких же легких, лобастых, с развитыми шейными мышцами. Победители математических олимпиад; чемпионы по гребле, летом и зимой гонявшие свою маленькую флотилию по Анхору; любители авторской песни, утащившие раз Москвича в Чимган и напоившие до потери невинности с одной певуньей под треск остывавшего костра. Он ходил, оглушенный своей взрослостью.

Их отбирали со всего города. По одному с района.

Даже по одному с двух, если не могли найти кандидатуру. Или если кандидатура артачилась, не в силах переломить буржуазные предрассудки.

Раз в неделю их собирали в Партшколе рядом с метро Горького. Вначале теория, зажигался диапроектор, в темноте поблескивали очки кандидата каких-то наук, молодого, с интеллигентной картавостью.

«Итак, учение о трех источниках и трех составных частях марксизма представляет собой диалектическое единство внешнего и внутреннего. Внешнее вы можете прочесть в любом учебнике. Уже прочли? Переходим к внутреннему. К материальной стороне. К объекту».

Смысл слова «объект» они уже знали.

Кто-то прыснул. На него зашикали. «Я чихнул, говорю…»

Диапроектор высвечивал на экране серо-красную картинку. Внутреннее строение объекта. Красное – мышцы. Серое – кость.

«Тремя составными частями, согласно Внутреннему учению, являются Большая, Средняя и Малая мышцы…»

Ленин! Партия! Ком-со-мол!

После лекции они оставались поиграть в футбол или обсуждали нашумевший фильм Быкова «Чучело». Или новую книжку Лутошкина по лидерству. Особый автобусик развозил юных гениев по домам. Иногда они ехали к кому-нибудь всей оравой, заполняя хрущевки или узбекские дворы с овчаркой и клеткой с беданой на винограднике.

К себе Москвич обычно не звал. Мать приносила работу на дом, сидела ночью с чертежами, утром, сонная, вертела сковородку с подгоравшими гренками. Сестры взрослели. Москвич стоял почти каждую ночь под душем. «Ты чем там… занимаешься?» – ломилась в дверь мать. Он откладывал зеркальце, в которое рассматривал свой размягченный горячими струями объект, и выключал воду.

– По-моему, это гадость, – сказала Принцесса.

– Точно, – откликнулся из темноты Тельман.

– А вы об этом не знали – не слышали? – спросил Москвич.

Костер почти не горел, слабо перемигивались угли. Глаз пригляделся к темноте, проступили звезды и силуэт машины.

– Я думал, это в переносном, – Тельман наклонился к остаткам огня и подул. – В переносном смысле.

Расположил несколько веточек на тлеющих углях, вроде икебаны.

Подул еще раз. Икебана загорелась.

– Рассказывайте уже…

– Скорее бы утро, – сказала Принцесса и зажала уши.

Посидев так немного, разжала, опустила ладони, наклонилась:

– А что было дальше?

Было слышно, как в ней скрипнуло что-то металлическое.

Огонь поднялся, стало видно схему, которую чертил на песке Москвич.

Тремя составными частями, согласно Внутреннему учению, являются Большая, Средняя и Малая мышцы Объекта.

Большая ягодичная мышца (gluteus maximus) – наиболее крупная из трех ягодичных мышц. Имеет ромбовидную, уплощенную форму. Это одна из наиболее мощных мышц человеческого тела. Она разгибает и поворачивает бедро, выпрямляет и фиксирует туловище.

Прямохождение человека, его эволюция от высших приматов, развитие производственных сил общества – всё это было бы невозможно без Большой мышцы. В строении Объекта Большая мышца символизирует Пролетариат. Большая мышца играет главную роль в сидении человека, что также важно, поскольку эволюция самого человека шла от прямохождения к прямосидению (прямозаседанию). В некоторых пособиях можно встретить ее обозначение как «Ленинской мышцы», однако на сегодняшний день это не является общепринятым. Взаимодействие языка с Объектом происходит преимущественно с Большой мышцей, что символизирует соединение инструмента речи – того, чем человек отличается от животного мира, – с другим важнейшим инструментом эволюции, Большой мышцей.

Средняя ягодичная мышца (gluteus medius) расположена под большой ягодичной. Участвует в отведении бедра, при фиксированном положении бедра отводит в сторону таз. Выпрямляет согнутое вперед туловище, при стоянии наклоняет туловище в свою сторону. Символизирует трудовое крестьянство. При определенной тренировке можно обеспечить взаимодействие языка и с этой мышцей, не упуская, однако, взаимодействия с Большой ягодичной мышцей, как наиболее важной в построении коммунистического общества. Излишнее взаимодействие языка со Средней мышцей зачастую приводит к явлениям правого уклона, идеализации мелкобуржуазной психологии на селе и преуменьшению успехов колхозного строительства.

Малая ягодичная мышца (gluteus minimus), самая маленькая, однако самая глубокая из трех. Она также участвует в отведении бедра и выпрямлении туловища и символизирует интеллигенцию.

Взаимодействие языка с ней невозможно; утверждения ревизионистов о возможности бесконтактного массажа этой мышцы противоречат материалистическому учению об обществе и основаны на неправомерном преувеличении роли интеллигенции…

И было у великого шаха Ануширвана три сына.

Один – умный, другой – сильный, третий – дурак.

Состарился Ануширван.

Стал думать, кому бы из сыновей власть передать.

Позвал для совета мудрецов.

Говорит им: так и так, три сына. Один – умный, другой – сильный, третий – сами видите. Мы уже немолоды, телом некрепки, вот думаем, кому из них власть передать?

Достал первый мудрец волшебную трубочку со стеклышком, поглядел через нее на небо. И хотя ни одной звездочки еще не виднелось, говорит:

«Сила – это хорошо. Сильных народ боится. Но сила правителя – в его уме. Если правитель умный, он и без телесной силы заставит народ повиноваться. И глупость – тоже неплохо, слишком умных народ не любит. Но и глупость правителя – в его уме: если правитель умен, он сумеет иногда глупцом прикинуться, чтобы народу понравиться.

Поэтому мой совет: передай власть самому умному!»

Понравился Ануширвану этот ответ, наградил он мудреца медною чашей.

Но прежде чем совету последовать, решил остальных мудрецов выслушать, может, скажут что.

Выпустил второй мудрец стаю ворон из клетки, последил, как они над ним летают-каркают, утерся от помета и говорит:

«Ум – это хорошо. Только к чему он правителю, если у него есть советники? Глупость – еще лучше. Только к чему она правителю, если у него есть жены? А вот если правитель телом немощен, здоровьем слаб, долго на престоле не усидит.

Поэтому мой совет: передай власть самому крепкому!!»

Еще больше понравился Ануширвану этот ответ, наградил он мудреца серебряной чашей. Но, прежде чем совету последовать, решил остальных мудрецов выслушать, может, скажут что.

Третий мудрец покурил дурман-травы, запил маковым отваром, закусил мухомором и говорит:

«Ум и сила – это хорошо. Только для чего тебе, о Шах, умный или сильный преемник? Его же народ с тобой сравнивать будет! Если будет умный, скажут – о, наш новый Шах умнее прежнего, Ануширвана! Если будет сильный, скажут – о, наш новый Шах сильнее прежнего, Ануширвана! И только если дурак будет, тебе, Шах, опасаться нечего! Долго будет народ и ум твой, и силу с благоговением помнить и восхвалять!

Поэтому мой совет: передай власть самому глупому!!!»

Совсем понравился Ануширвану этот ответ, наградил он мудреца золотой чашей. Так, думает, и поступлю! Только тут заметил еще одного мудреца, самого бедно одетого и неказистого… И решил из любопытства этого мудреца выслушать: он-то что посоветует?

А оборванец приволок барана, распорол ему брюхо и извлек печень, еще дымящуюся. Покрутил ее так и сяк. Присвистнул, ударил себя по лбу.

Ничего не говоря, обошел Ануширвана, подошел к нему со спины, опустился на колени, да и… сунул голову под шахский халат!

Что уж он там головой делал и как долго делал, о том в летописях не сказано. Только постепенно печать заботы на челе Ануширвана сошла, глубокие морщины разгладилась, а скорбно сжатые губы расцвели улыбкой. И когда закончил мудрец свое дело, поднял его Ануширван с колен, нарядил в лучший свой халат и воскликнул:

«Вот моя шахская воля! Не передам я власть свою ни сыну умному, ни сыну сильному, ни сыну глупому. А передам ее вот этому великому мудрецу! Ибо он один правильно нас понял и вернул нам дух молодости и здоровья! Пусть он и остается с нами как наш наследник и ближайший советник, услаждая нас… своими советами! Мы его женим на нашей несравненной дочери, и после нашей смерти – да отдалит ее Творец! – пусть он и наследует нашу державу. А мудрецов, дававших нам ложные советы, мы повелеваем казнить!»

Сказано – сделано. В тот же день сыграли свадьбу четвертого мудреца с шахской дочерью. Правда, шахиня, увидев жениха, была, говорят, разочарована его внешним видом и даже пыталась выброситься из окна. Но потом, видно, мудрец и ей как-то смог угодить, так что стали они жить-поживать и добра наживать. А трех глупых мудрецов по случаю свадьбы помиловали, заменив казнь пожизненным заключением: пусть тоже живут-поживают!

И правил еще Ануширван долго-долго, почти не страдая ни от болезней, ни от старости.

«Что ты там пишешь?» – Москвич смотрел на друга.

«Да… сказку одну».

Куч бросил синюю потрепанную тетрадь в сторону, где валялась его сумка. Содрал с себя майку, рухнул на мат, уперся в тренажер, заработал.

На себя, от себя. На себя…

Москвич лежал рядом, выполнял «мостик». Упражнение на накачку мышц объекта, на последнем медосмотре… сказали… Оторвать таз от пола – опустить. Оторвать – опустить. Восемьдесят пять! Восемьдесят шесть! Если б не дыхалка, он бы спросил, что за сказки… восемьдесят семь… пишет…

«Представляешь, – Москвич перестал двигать, присел, – они мне его циркулем каким-то измеряли!»

«Слушай! – Куч выпустил рычаг; груз на тренажере пару раз еще опустился-поднялся. – Что ты всё из-за этого психуешь?»

Груз опустился и затих.

«Я – психую?»

Они были одни в зале. Москвич остался «подкачать ягодицепсы»; Кучкар – за компанию.

«Я не психую, Куч. – Москвич стал разглядывать носок кроссовка, купленного на горкомовскую стипешку. – В футбол редко играю. В этом дело».

«Только честно, ты во всё это веришь?»

«Во что?»

«В то, что нам пропихивают».

«А ты?»

«Ты о себе скажи».

«Что – о себе? Делаю вообще-то то же, что и ты».

«Я круглые сутки о своей заднице не думаю».

«Ну да, о ней твои родичи думают. Ты же номенклатурный, они тебе и так, блин, теплое местечко…»

Куч побелел: «Заткнись».

«Сам начал…»

Куч поднялся, вернулся к тренажеру. На себя – от себя. На себя – от себя. Кроссовками упирается, классные кроссовки, отец, наверное, из загранки привез.

«Я… да… – Куч тянул на себя рычаг, груз поднимался и опускался. – Только из-за них… родителей… а так бы послал всё это!»

«Подожди, они что у тебя – знают?!»

«Знают. У них там наверху сейчас… бардак. Комиссия из Москвы, нового секретаря привезли. Всех трясут, отца вызывали. Вот они на меня и насели, оба… Давай, давай, надежный кусок хлеба в жизни будет…»

«Ты что, серьезно?» – Москвич присвистнул.

Снова посмотрел на фирменные кроссовки Куча.

«Куч!»

«Что…»

«А тебе ведь самому нравится!»

«Что?»

«Что-что. Ты же Лаврику весь его объект… Потом Лаврик весь красный как рак сидел».

И отскочил, ожидая удара.

Куч лежал спокойно. Большой, выше Москвича на голову, немного беззащитный, как все физически сильные люди.

Москвич приблизился.

«Куч…»

«Сука Лаврик! У самого язык, как жеваная тряпка…»

«Ну, он не хотел рассказывать…»

«Сука. Пожалел его. Из жалости, понимаешь? Достоевского, как назло, вечером начитался. Униженные и эти… Мне его давно жалко было, что мать у него уборщица. Мы же раньше с ним в одной школе, мы его еще… Потом они в другой район, там он отличник, олимпиадник… Когда нам эту жеребьевку устроили, практика… Ты с кем был, с Фарой?»

«Да».

«Фара – нормальный».

Москвич кивнул. С Фарой было весело – быстро попрактиковались друг на друге, потом травили анекдоты.

«А меня с этим, Лавриком. Когда нас в кабинке оставили, он дрожит, в этой своей школьной формочке с заплаткой, кожа в этих, гусенках, вот-вот обосрется. И так захотелось его… Отпинать или…»

«Или что?»

«Да нет… Так… Достоевский. “Бедные люди”. Читал?»

«Нет. Интересно?»

Снова заработал рычагом. К себе – от себя.

К себе.

От себя…

– Через неделю его отца услали в область. Руководить там чем-то второстепенным. Кучкар тоже исчез из группы.

– «Кучкар» переводится как «баран». Самец барана. Самец-производитель.

– Не знал.

– А вы читали Мураками?

– Что-то сказали, Тельман?

– Читали Мураками, «Охоту на овец»?

– Нет. Интересно?

– А что потом было с этим Кучкаром?

– С Кучем? Исчез. Оставил мне несколько сказок про Ануширвана. И те самые кеды. Потом его смыло Афганом. Как многих. Туда, где из мальчиков делали мужчин. Или мертвецов. Или психов. Кому как повезет. Мой объект благодаря тренировкам накачался и окреп. Жаль только, что нас перестали собирать. В верхах перестановки, не до нас было.

Дада.

Как кивание головы: да-да. Заикание согласия. Он не только научил всех нас говорить. Он научил нас заикаться. Да-да-да.

Его привезли прямо из Москвы.

Из ВДНХ. Там был особый павильон, где их выращивали.

Привез его кто-то из Политбюро, с тусклой фамилией. Произнес речь, такую же тусклую. Правда, без бумажки, и запивая молоком.

Ему долго хлопали. И переглядывались. Ждали кульминации.

Кулиса за спиной вздрогнула, вынесли кадку с голубой елью.

Обычная ель кремлевского типа, только в кадке.

На елке, раскачиваясь, висел маленький человек в галстуке.

Человечек чихнул. Чихнул, закачался на веточке, вот-вот упадет!

И закричал от испуга.

Президиум заволновался. Один, из делегации, зашептал главному: «Нельзя было его сразу в народ! Народ – антисанитария, бактерии, мы в лаборатории ему еще не все прививочки сделали…» Главный глянул желтым зрачком: «В Москве за всё ответите… Кто его вначале на хлопчатнике пытался вырастить, а? “Ближе к находу, ближе к находу!” Демократы сраные. Вам же сразу сказали: елка – и точка!»

И раздувшись, как баян, затянул: «Мы на-аш, мы новый мир построим…»

Президиум подхватил; вялым эхом отозвался зал.

Услышав привычную колыбельную, человечек перестал плакать. Через минуту уже дремал.

Гость почти на цыпочках подошел к елке. В одной руке стакан с молоком, другой продолжал дирижировать залом.

«Это есть наш после-едний…»

Торжественно вылил остатки молока в кадку.

Церемония представления нового Секретаря была исполнена.

Зал тихонько, чтобы не разбудить, поаплодировал. Все вставали со своих мест и двигались цепочкой на сцену, продолжая петь про того, «кто был ничем». Взявшись за руки, позвякивая медалями, которые лет через пять будут сбываться за бесценок на бывшем Бульваре Ленина, они двигались хороводом вокруг елки. А Дада свисал с ветки, приоткрывая левый глаз, и был доволен. Так, по крайней мере, казалось.

Потом, уже на Бюро, московский гость зачитал Инструкцию по уходу за Первым секретарем (1 шт.). Это была та же инструкция, что и раньше.

1 шт. требовалось поливать спецраствором в составе:

1) вода из Москвы-реки – 10 %;

2) чай байховый – 15 %;

3) слеза ребенка – 5 %;

4) кровь (пролетар.) – 20 %;

5) пот (колхозн.) – 30 %;

6) слюна (интеллигент.) – 5 %;

7) молоко витамин. – 15 %.

Новые веяния отражало только «Молоко витамин.», занявшее место прежнего «Коньяка армян.».

«Есть ли вопросы, товарищи?» – спросил гость и поморщился: вопросов не любил.

Лысины молчали.

Одна ладонь поползла вверх:

«Как же наш многоуважаемый… Как он такую тяжелую работу без армянского коньяка выдержит?»

«Выдержит!» – обрезал гость.

«Однако рецепт с коньяком нам еще Владимир Ильич завещал…»

«Товарищи! Вы в курсе, какая работа по возвращению к ленинским нормам проделывается сейчас ЦК партии…»

Товарищи судорожно закивали: в курсе, в курсе!..

«Внимательно изучено завещание Владимира Ильича… Так вот, никакого коньяка, товарищи, там не было! Коньяк вписали туда те, кто извратил волю вождя, ленинские нормы по выращиванию национальных кадров! Вместо коньяка там стояло другое слово… Которое теперь рекомендовано читать как “молоко”. Разве неясно?»

Ясно, ясно, теперь ясно…

«Или разве вам надо объяснять задачи антиалкогольной компании?»

Спасибо, не надо.

Московский гость посмотрел в окно. Из окна был виден зеленый, припудренный пылью город; речка, петляющая куда-то; центральная площадь с памятником вождю пролетариата, казавшимся не больше оловянного солдатика.

«И еще. Не забудьте раз в неделю организовывать ему – сами знаете что!»

Лысины порозовели:

«Что вы… Как же… Об этом можно даже не напоминать! Мы для этого и молодую смену растим…»

Смена росла.

Москвича поступили на юрфак (хотя был уверен, что и сам бы смог) и не пустили в армию, позвонили куда надо, намекнули. Москвич мялся пару дней: ему казалось, армия – это всё-таки красиво, мужественно. Зато мать чуть в пляс не пустилась: «Вот и хорошо, вот и прекрасно… А ты что, а? Ты что, в Афган захотел? Руки-ноги надоели?» Намекала на соседского Ромку, который вернулся оттуда получеловеком в коляске. «Почему сразу в Афган?» – поднял брови Москвич. «Потому! Учись…»

Он учился.

Кирпичное здание на сквере. Голова Маркса, чинары, мороженое. Снова пятерки, снова футбол, на который приходилось ездить в Вузгородок. После тренировок стоял под душем, орал мокрым ртом песни А. Пахмутовой на слова Н. Добронравова.

После окончания его сразу забрали в горком комсомола. «Языком владеете?» Москвич выложил язык. «Да-а…» – оценили товарищи. Кто-то предложил дать ему еще пару годков дозреть в райкоме. Предложение большинством голосов не прошло. Ветер перемен, товарищи, дорогу молодым.

После собрания секретарь притормозил его. Просидели час, разговор по душам. Стемнело, секретарь поднялся: «Дедушка болен… Дедушке плохо…» Повернулся спиной, брюки упали сразу. Успел, значит, незаметно расстегнуть; вот что значит многолетний опыт. Москвич сосредоточился, встал на колени поудобнее. Сдул челку со лба, чтобы не мешала… Он был молод, силы кипели, хотелось отличиться.

В Москву в первый раз попал уже в перестройку. На учебу. В самолете волновался, всыпал в чай пакетик с перцем. Закашлял весь иллюминатор.

В город он влюбился сразу, с разбега. В первый же день выстояли в «Макдоналдс», потом обсуждали съеденное. «Капитализм», – подытожил старший по группе, отрыгивая в сторону памятника Пушкину. На курчавой голове памятника сидел голубь, похожий на только что опробованный чизбургер.

На следующий день начиналась учеба. Полчаса чистил зубы, гигиена рта. За дверью приплясывал сосед, Вано из Тбилиси: «Друг, эй, ты скоро, дорогой?» Накануне Вано расспрашивал про особенности объектов в Ташкенте: «Они хотя бы их бреют? У нас многие не бреют, представляешь? И критики не понимают, совсем от народа отделились!»

«Сейчас выхожу!» – кричал Москвич, в пятнадцатый раз споласкивая рот.

Учеба была интересной. Особенно профессор из МГУ, лекция по истории, о том, как это делалось до революции. Очень интересно – про декадентов. А практические занятия разочаровали. Теория у москвичей сильная, а как до практики доходит, начинается: один на больничном, другой в командировке, сами, ребята, попрактикуйтесь. Привезли спеца из кремлевской больницы, так он последний раз взаимодействовал еще при Брежневе, методики устаревшие, всё на длине языка. Высунул язык: да, впечатляет. А были спецы, так, говорят, могли языком теннисный мячик несколько раз подбросить. И в Ташкенте такой был, в горкоме, его потом в Москву и сразу квартиру. Ташкентцы, и вообще южные республики, в практике сильнее; москвичи больше «ла-ла» и снобы.

На следующий год их снова возили в Москву. На учебе были американцы, показывали чудеса, языки просто ядерные. Без марксизма-ленинизма, а что творят. Не понравилось, что у них всё на голой технике, без мысли и прагматично. Может, действительно всё деидеологизировать? Но тогда это уже выродится в чистый бизнес, как у них в Штатах. И как быть, например, с русской литературой? С мировой литературой, с американской прогрессивной литературой?

Хотел спросить об этом американцев; когда подошел, весь английский выдохся, одно «хау-дую-ду» на языке.

Наступил 1991-й.

Год белого Барана.

Мать специально встречала его в белой кофте, как сказали в газете. Мать уже уверовала во все гороскопы и даже свое несовпадение с отцом объясняла тем, что она по году драконша, а он – собака. «С-собака!» – произносила она с удовольствием. Сестры тоже были в белом и бабушка в белом – в ночнушке, почти уже не вставала, только в туалет и за пенсию каляку поставить.

Сестры оплели всё гирляндами, как паучихи, целую неделю плели из жеваной бумаги и ссорились. «Как в новогоднем лесу!» – похвалила мать, принимая работу.

Приколола брошку и занервничала. Вручила Москвичу шампанское, отодвинулась, чтобы не заплевало пеной. Отняла у него открытую бутылку, стала разливать. Сестрам и бабушке – по чуть-чуть, еще и водой разбавила. Себе и сыну – полную порцию. Посмотрела на Москвича, загордилась. После того как Москвича взяли в горком и определили спецпаек, в ней как-то по-новому проснулись материнские инстинкты. Вслух, конечно, продолжала его подкалывать, чтоб не зазнался. Ударили куранты.

«Чтобы в Новом году все были здоровыми и счастливыми!» – сверкала брошкой мать.

«И мирное небо», – вставила бабушка из кровати и стала поправлять подушки, готовясь к «Огоньку».

«Белый Баран пронесет нашу страну над пропастью», – почесал в телеке бородку главный астролог Советского Союза.

Москвич вышел на балкон.

Небо, холод, визг из дома напротив, где Ромка-колясочник швырял костылями в свою сестру, рыжую мать-одиночку…

Москвич лег, уперся кулаками в холодную плитку балкона и несколько раз отжался. Еще раз поглядел вниз, во двор.

«Бе-е-е!» – прокричали во дворе, как тоже советовали в газетах.

Бе-е-е…

Баран пронес страну над пропастью.

Но страна, которую он донес на другой край, была уже другой.

В конце года Барана ветка, на которой дозревал Дада, стала высыхать.

Пробовали менять состав раствора для полива.

Вернулись к испытанному армянскому коньяку.

Бесполезно.

Тут еще поползли слухи, что мичуринско-лысенковский метод, по которому выращивали кадры для республик, признан ложным.

Нет, такая информация гуляла и раньше. Но тогда шла она с Лубянки и была рассчитана на Запад; для отвода глаз даже реабилитировали генетику и вернули ее во всякие НИИ и университеты. А настоящих мичуринцев и лысенковцев – засекретили, оборудовали им под ВДНХ подземный павильон-лабораторию. В лаборатории остро и сладко пахло навозом, из стеклянных оранжерей доносилось бормотание на всех языках братских народов СССР. Елочки, фикусы и даже пальмы подвергались яровизации и круглогодично плодоносили нацкадрами. Дозревали первые и третьи секретари, народные писатели, ударники и ударницы… Через павильон «Космос» эту нацпродукцию вывозили по ночам на площадку, откуда особая модель Ил-62 с бесшумным вертикальным взлетом, днем изображавшая экспонат, развозила ее по республикам и автономным областям. Перед этим нацпродукты сортировали. Ударников и академиков местных академий наук отделяли под наркозом от плодоножки, а секретарей так и оставляли на ней, чтобы не проявляли на местах излишней самодеятельности и сепаратизма.

Теперь оказывалось, что метод гибридизации, на котором строилась национальная политика, был неверным. В республиканском ЦК ломали голову, глотали анальгин и в десятый раз перечитывали «Белые одежды» Дудинцева.

А недозревший, зеленоватый Дада ощупывал высыхающую ветку и мучился бессонницей. Несколько раз уже звонили в Москву, чтобы проконсультировали, как самим обрезать плодоножку. «Без паники, – отвечала Москва. – Мы тут новый союзный договор готовим…»

«Не верю, – говорил Дада, раскачиваясь над ковровой дорожкой. – Верю… Не верю…»

Москвича дернули в два часа ночи.

Шелестел дождь, у подъезда урчала «Волга».

«Дедушке плохо!»

«Я должен почистить зубы!» – Москвич рывком надел брюки; рядом, торжественно держа галстук, стояла мать.

«Там почистите!»

Не раскрывая зонтов, добежали до машины.

Хлопнула дверь, фары мазнули по детской площадке.

«Запишите: улучшить жилищные условия!» – продиктовал один из ночных гостей.

Москвич стал делать упражнения для языка: напрячь – расслабить.

Напрячь! Расслабить! Свернули на Ленина. Напрячь…

Второе упражнение, «лодочку», сделать не успел.

Зубы почистить тоже и не дали.

«Какие вам зубы? Состояние критическое!»

Тело лежало в полутемном кабинете.

Лицом вниз, на ковре, под кадкой с голубой елью. Кадка была забрызгана кровью или какой-то другой гадостью. На спине темнела дыра. Из дыры торчал остаток ветки со слипшейся хвоей.

«Вот, как узнал про Беловежское соглашение… Ветка сразу р-раз!»

Рядом сидел врач и заматывал дрожащими руками фонендоскоп.

«Здесь нужен ботаник. – Врач поднялся. – Как человек, он фактически…»

«Ботаник уже был», – кивнули в сторону соседнего кабинета, откуда доносился плач.

Москвич склонился над телом.

Поднял голову:

«Очень прошу всех выйти».

Повисло молчание.

Начали выходить. Один за другим, соблюдая субординацию.

Один, лысоватый, задержался в проеме:

«Я…»

«Я попросил всех».

Проем опустел.

Москвич пролез ладонью под тело, расстегнул ему брюки.

Приспустил. Тело было холодным. Приподнял, как куклу, перетащил на диван.

Сдул со лба челку, чтобы не мешала работать.

Значит, так. Сначала по нашей, три составные части. А потом как американцы…

Высунул язык, повертел. Кончик носа, кончик подбородка.

Представил, как их учили, красные знамена, уханье революционных маршей, ликующие толпы наполняют город, страну, разливаются по земному шару, по обоим полушариям, как на карте… Телесный розовый цвет, которым всегда расцвечивали первое в мире государство рабочих и крестьян, постепенно распространялся и на все страны, на две идеальные окружности…

Кончик носа, кончик подбородка…

«Давай, язычок, не подведи!»

За окнами наливался рассвет. Первый луч ударил в хрустальную пепельницу и раскрошился на радугу.

Когда солнце доползло до дивана и осветило лицо лежащего, оно уже не казалось безжизненным. Наметился румянец. Губы расползались в улыбке.

Москвич откинулся на ковер. Край языка высовывался изо рта, челка прилипла ко лбу. Рубашка Москвича была залита слюной, взгляд не выражал ничего.

Человечек на диване открыл глаза и тут же сощурился от солнца.

Чихнул.

В кабинет, толкаясь, пытаясь опередить один другого, вбегали люди.

Они падали на колени и выражали неподдельную радость.

Локтями, плечами, животами они отпихивали друг друга от дивана, на котором восседал Дада.

«Какое счастье! Мне удалось вас вернуть к жизни! Нет, это мне, мне удалось!.. Дада, это мои молитвы дошли, без молитвы ничего бы не помогло! Молитва! О, о, молитва!.. Не-ет, медицина, медицина!.. О! Молитва и медицина!»

Москвича оттеснили, едва не затоптав. Сил встать у него не было, говорить из-за распухшего языка он не мог. Да его бы никто и не услышал.

Целая толпа ползала на коленях перед диваном, смеясь, разводя руками и кудахча от радости. А один, тот самый, который всё не хотел выходить из кабинета, – встал на четвереньки и начал восторженно блеять, мотая лысоватой головой.

Дада, снисходительно улыбаясь, потрепал его по лысине.

Тут же послышалось еще одно блеянье…

И еще, и еще.

Скоро блеяли уже все, мотали лысинами, делали рожки.

«Бэ-э-э! Бе-э! Бе-бе-бе-е!»

Каждый изо всех сил старался переблеять другого.

А Дада сидел, озаренный солнцем, и поблескивал пряжкой расстегнутого ремня.

«Бе-э-э-э!!!»

Москвича положили в правительственный, на Луначарском.

Опухоль еще не спала, но он уже мог произносить слова. Днем, между процедурами, гулял по территории.

Один раз приехала мать, привезла тазик с подгоревшими гренками. Сказала, что приходили из горисполкома, по поводу жилищных условий.

«Я им показала наши условия!»

Москвич проводил ее, покормил гренками собак. Снова стал думать о смысле жизни. И еще о человечке, к которому его возили той ночью.

Кем был этот Дада? Первый секретарь? Нет, первого он видел, ростом выше и без всякой елки. Второй? По идеологии?

Москвич пинал жестянку, стараясь забить гол самому себе. Пошел дождь, матч пришлось отложить, он запинал жестянку в арык и зашагал в палату.

«Может, мне это всё приснилось?» – думал, лежа на животе.

Но за сны жилищные условия не улучшают. Уже десять лет в очереди стояли, чтобы вместо двушки, где они все друг на друге, дали трешку.

Язык выздоровел. Жилищные условия слегка улучшились. Пришел с работы, поигрывая ключом от новой квартиры. Съездили, посмотрели, вздохнули. И комнаты смежные, и ремонт требуется, как ни крути. «Отказывайся, – перекрикивала шум мотора мать, когда они возвращались, – пусть лучший вариант дадут». Москвич кивал, зная, что лучший не дадут.

Начинались девяностые. После белого Барана явилась черная Обезьяна. Огляделась, ухмыльнулась. И пошло-поехало. Москвичу уже дважды намекали на язык. В смысле – на незнание государственного. Комсомол испарился, остатки слили с партией, которую тоже переименовали – в Народно-демократическую. Народные демократы слонялись по коридорам, курили, посыпали пеплом кадки с пальмами, пугали друг друга исламизмом и оппозицией. Стоял шорох складываемых чемоданов и защелкиваемых застежек. Россия, Израиль, Штаты, куда угодно. Москвич не ходил по коридорам, не сыпал пепел, не думал о чемоданах.

Сидел в кабинете, изучал узбекский.

Следующий Новый год они встречали в новой, после ремонта, квартире.

Мать распределяла комнаты: «Тебе вон та комната, которая поменьше. Машку-Дашку – в спальную, а я с матерью – в гостиную, а не приведи боже, помрет, так простора будет, жри – не хочу!»

«Краской воняет», – подавала голос бабушка.

«Это, мам, твоими лекарствами воняет!» – сказала она, отодвигаясь от Москвича, колдовавшего с бутылкой шампанского.

Наступил год черного Петуха.

«Кукареку!» – кричала мать, чокаясь.

«Кукареку!» – подхватили сестрички.

Даже бабушка покудахтала для приличия из подушек.

«А ты что не кукарекаешь? – смотрела на него мать. – Сложно, да? Опять характер свой?..»

– А что было дальше? – спросил Тельман, когда тишина стала слишком долгой.

Водитель тронул ладонью Тельмана: дай человеку помолчать.

– Дальше – жизнь. Мать – на пенсию. Бабка помучила еще годик для порядка и – на Боткинское; взял на работе отгул, объяснил причину. «Сколько лет было?» – «Восемьдесят». – «Ну, такой возраст, это не похороны, а свадьба».

– Да, так у нас говорят, – сказала Принцесса.

– Ну, справили ей эту «свадьбу», стали жить. Мать, то ли от этой смерти, то ли от своей пенсии, совсем скисла. Лежит, уткнется в Дрюона. Давай, говорю, собаку заведем. Она вроде согласилась, да-да. Через день кошку притащила: «Вот!..»

– А с работой как? – спросила Принцесса.

– Работал. Работа была, а платили как… Бизнесом пробовал заниматься.

– Тогда все пробовали, – сказал Водитель.

Москвич промолчал.

– А туда вас больше не вызывали?

– Куда?

– Туда! – Водитель ткнул пальцем вверх, в черную пустоту.

Из черной пустоты иногда звонили. Интересовались. Но поработать не звали. Своих тружеников хватало. Москвич до боли в пальцах сжимал трубку. «И хорошо, что не зовут». Пнув тумбочку с телефоном, шел в ванную. Закрывался, проверял в зеркале язык.

Спасался женщинами. Первая была на пять лет старше, обучила его разным чудесам. Чудеса скоро надоели. Потом вторая, третья… Сбился со счета.

Наверх не звали. Звали к каким-то бизнесменам, за вознаграждение. Кто-то из прежних друзей этим и питался. Один раз рядом притормозил «мерс», выставилась воробьиная голова Лаврика.

«Ну да, бизнесмены, – говорил Лаврик, подвозя его. – А какая разница? Половина – наши же, бывший райком-горком. Теперь, блин, бизнесмены».

На прощание сунул влажную лапку:

«Ну смотри. Потеряешь квалификацию. С твоим языком я бы…»

Нежно погладил «мерс», оставляя туманный след на лаке.

Москвич вышел ночью на кухню, щурясь от электричества.

Мать скатывает ватман. Остановилась, посмотрела.

«Наверху у этих дети дикие, вчера всю ночь мне по мозгам бегали».

Москвич отпилил себе пол-яблока.

«Недавно в “Даракчи” рецепт хороший встретила».

Натянула на рулон резинку для волос.

«Салат “Юрагим”[15]. Сердце промыть, очистить от жилок…»

Москвич с половиной яблока в зубах направился из кухни.

«Хоть бы поговорил с матерью!»

«О салате?»

«А хоть бы и о салате!.. Хоть о салате. Не для себя ж одной готовлю».

«Я хочу спать, ма!»

«Иди, спи! Дрыхни. Ни денег, ни квартиры, ни продуктов. Только салаты из всякой дряни… Вот что. Хочешь, сиди здесь, я не могу. Завтра же в российское посольство пойду узнавать. Иди, говорю, спи, что встал…»

Салат «Юрагим».

Сердце промыть, очистить от жилок и отварить в подсоленной воде.

Нарезать небольшими брусочками 1 огурец, 2 помидора, 80 г сыра, 4 вареных яйца. Уложить в салатник, украсить зеленью.

Приготовить соус. Смешать майонез с хреном и лимонным соком.

Полить соусом.

В Москве он не прижился. Несмотря на любовь. Ни первое время, ни второе. Спасался женщинами. Они все варили готовые пельмени; пельмени серыми бутонами плавали в кастрюле. Иногда лопались, выплывал комочек фарша, кувыркался в кипятке.

Прошелся по ташкентским друзьям. Здесь пельменями не мучили, пару раз утешили пловом. Москвич всматривался в лица, потом в тарелку остывающего плова. «Еще добавку?..» – «Да нет, пойду скоро». Уходил, его иногда провожали. Курили на платформе какой-нибудь Чухлинки.

Нырял в электричку; семечки, пиво. Ташкентские друзья таяли на платформе, сутулились, бежали под дождем по делам. Менялись, разводились, поправлялись, переставали поддерживать связи. «Давайте все соберемся…», Москвич доклевывал остывший плов. Да, классная идея. Да, собраться, вспомнить. Да, хорошо. Конечно.

Постепенно он сам перестал встречаться с ними. Иногда звонил. Они ему несколько раз помогали. Протягивали руку, хлопали по когда-то мускулистому плечу. Не хандри, старик! «Давайте все соберемся, что ли…» – «А кто – все?»

Он переставал звонить. Зачем. Кто уже устроился, раскрутился, оброс новыми привычками, связями – таким он был не нужен. Другие – серые, с гнилой пивной отрыжкой и перьями на грязном свитере – были не нужны ему… Он трясся в электричке. В животе шла диалектика плова и водки, известная любому ташкентцу. Выходил на станции, хватал пиво, будет еще хуже, мать будет принюхиваться, а что принюхиваться, будто ее кошки ландышами пахнут.

Спасали женщины. В них можно было честно вдавить, зарыть, утрамбовать все свои неудачи. И глотать пельмени. Они ему даже нравились. Особенно если захрустеть их соленым, в лягушачьей кожице, огурцом.

Забрезжила работа. Его помнили по практикам, да и ташкентские обкомовские, которые сюда вовремя катапультировались, тоже не забыли. Один раз столкнулся нос к носу – буквально – с Вано из Тбилиси. «Я пока не в Тбилиси, – рассказывал Вано, потирая орлиный нос, – они же там только на словах демократы, а объекты у них те же самые; хорошо хоть брить стали, у американцев научились…» Вано был пьян и щедр, всё порывался снять для Москвича проститутку и так поцеловал его на прощанье, что Москвич забеспокоился за свой шатавшийся передний зуб.

Нет, работа была. Купил двушку, для матери и сестер; сам снимал студию возле Белорусского: вся клиентура в центре. Экзистенциальные проблемы заглушал футболом; по четвергам розовел в сауне. Наметилась машина; он знал, что это будет «мерс». Вдыхал горьковатый ветер метро, грибной воздух Подмосковья. Ташкент не то чтобы отпустил его, но слегка ослабил свои смуглые пальцы на его горле…

И тут грянул август. Да, тот самый. Он стоял перед банком, в руках была бутылка, и почему-то пустая. Потом он помнил, что ехал в метро, еще одна бутылка каталась по вагону. Сбережения исчезли. Долги, которые он делал и о которых почти забыл, стали, наоборот, осязаемы, как телефонная трубка, когда он разговаривал с наезжавшими кредиторами. Клиентура рассеялась. Звонил им. Долгие гудки. Или голос секретарши. Или автоответчик. Нет. Уехал. Не будет. Абсурдное: «Что-нибудь передать?»

«Передайте, что подыхаю…» – говорил в серое, варикозное осеннее небо, стоя на балкончике своей студии. Уже не своей. Дали три дня, чтобы освободить – платить нечем. Да и зачем теперь студия? Завтра шмотки к матери. Она уже героически ждет его и обещает соорудить свой фирменный «Юрагим».

И тогда он встретил Куча.

В районе Полянки. Рассекая лужи, подрулила машина с посольскими номерами. Вышел квадратный человек и замахал ему.

Москвич настороженно подошел, показалось – кредитор…

И уткнулся лбом в выбритый подбородок друга.

Потом сидели в японском ресторане, глотали морских гадов. Москвич намекал на плов, Куч обещал плов завтра, а сегодня… «Знаешь, старик, я тут подсел на японскую кухню…» Японская кухня оказалось слишком японской. От сакэ тело стало теплым и резиновым. Осьминог всё не разжевывался, и Москвич сонно озирал окрестности в поисках салфетки, чтобы незаметно сплюнуть. Куч виртуозно клацал палочками и рассказывал о себе. О себе нынешнем: холеном, с чуть ослабленным желтым галстуком. С часами, поблескивавшими в японском сумраке ресторана.

Москвич, освободив наконец рот от осьминога, спросил про Афган.

Куч подцепил креветку, искупал ее в соевом соусе:

«Я там на дикобраза научился охотиться».

«Ты его ел?»

«Я там всё ел…»

Куч рассказывал о Даде, помощником которого теперь работал. Москвич слушал. Когда Москвич уезжал, Дада был понижен, хотя ходили слухи, что это он сам себя понизил, из тактических соображений.

«Да, тактик… Сильно сдал, но еще себя покажет», – кивал Куч, примериваясь к очередной креветке.

Вышли на улицу, в ночь. В дождь, в лужи. От креветок была изжога.

Москвич попробовал прощаться.

«Ты что? – остановился Куч. – Едем ко мне!..» Водитель распахнул дверцу. Изжога.

«Кстати, он спрашивал однажды о тебе…» – сказал Куч, когда они ползли в заторе по Тверской.

«Кто?»

Губы Куча, пахнущие соей и морепродуктами, приблизились:

«Дада».

Москвич остался у него. Квартира была огромной, Куч зажег свечи и достал водку.

Водка так и осталась неоткрытой.

«Вот это да… – Куч поднял брюки и заправил сзади рубашку. – Как будто заново родился!»

Москвич сидел на полу и ковырял ворс ковра. Куч присел на корточки:

«Ты гений. Серьезно. Даже нет, больше. Ты – профессионал. А у нас там сейчас одни дилетанты».

Москвич посмотрел на нераспечатанную бутылку на столе. Теплая уже, наверное.

«Куч… А помнишь, мы тогда говорили о Достоевском?»

«Да, конечно…»

Лицо его на секунду изменилось. Что-то от прежнего Куча, растиравшего слезы о шершавые маты в спортзале.

Куч исчез в ванной, зашумел водой.

Москвич подошел к столу, потрогал бутылку. Нет, еще холодная. Только пить расхотелось.

Вышел мокрый Куч, замотанный в полотенце, как римлянин. Натряс себе водки, бросил лед. Подмигнул:

«Я вот что придумал… Только не говори сразу “нет”, ладок?»

Через две недели Москвич уже тыкал вилкой в курицу на высоте десять тысяч метров. В иллюминаторе дымились облака.

Куч всё устроил. Узбекский паспорт, который Москвич хранил скорее как реликвию, был приведен в порядок. Трудоустройство референтом в Ташкенте состоялось; объективка с фотографией в галстуке полетела диппочтой. Со студии съехал, вещи закинул к матери; мать кормила его салатом из крабовых палочек вместо «Юрагима» и кривила губы: «А жить там где собираешься?» – «У Куча на Анхоре квартира пустует…»

В ташкентском аэропорту его провели через ВИП. Гостеприимно улыбалось октябрьское солнце. Теплый ветер сдул с него всю московскую усталость.

Родина упала на него, горячая, со своими запахами, голосами и всхлипами. Город за его отсутствие похорошел – привыкая быть столицей отдельного государства, со своим антуражем, рассаженными везде елками…

Через два дня Москвич уже шел на работу. Шею приятно сжимал галстук, костюм благоухал химчисткой, как когда-то школьная форма первого сентября.

Еще через неделю купил щенка спаниеля и стал заботиться о нем.

По вечерам бегал с ним вдоль Анхора, останавливаясь и слушая плеск воды.

Раз в неделю гонял мяч – для сбрасывания жиров, нагулянных на московских пельменях. С женщиной пока не торопился.

Тридцать один, пора делать семью. Взять девочку помоложе, обучить ее технике счастья. Посадить денежное дерево, родить сына, можно еще дочку, для биоразнообразия.

Только вначале машину. Да, «мерс», он так еще в Москве решил.

Скоро родина стала надоедать. Нет, он не жалел, что вернулся. Не жалел, честно. Таланты его оценили, только платили за них мало.

«Деньги сейчас не главное», – говорит Куч, отгоняя от плова мух.

«А что – главное?»

Куч достает пакет:

«На, возьми…»

Сквозь целлофан просвечивают пачки.

Москвич вяло отводит руку Куча:

«Мне пока хватает…»

Сам уже прикидывает в уме, на что потратит. Сантехнику в чувства привести. Заполнить ледяные просторы холодильника. Матери отослать, чтоб губу не кривила. Если останется – отложить на машину. Только фиг «останется»…

– Ну вот, всё.

Посмотрел на Принцессу:

– Можете дальше рассказывать… свой рассказ.

– А вы женились?

– Нет. Работы было много.

– А ваш друг?

– Что мой друг?

Тельман поковырял веткой золу.

– Рассказывайте уже до конца. Я ведь о вашем друге кое-что знаю.

– Ну да, вы же журналист. Оппозиционные статейки катаете.

– Не оппозиционные. Обычные статьи. О том, что в действительности происходит.

– Я и говорю – оппозиционные.

– Не хотите – не рассказывайте. Я ведь у него, у Куча вашего, интервью успел взять. Вот так.

– И что он вам сказал?

В то февральское утро Москвич проснулся, задыхаясь от счастья. Непривычного, острого. Как решающий гол, после которого валишься со всеми в одну потную, радостно прыгающую кучу. В окне звенело нереальной синевой небо; рванул раму, чтобы наполнить этой мелодией комнату. Помучил собаку; она обслюнявила ему шею. Несколько раз отжавшись, прыгнул в душ; вода упала на него, размазывая волосы по лбу.

Поутюжил щеки электробритвой, сделал упражнения для языка. В запотевшем зеркале шевелилось розовое пятно, протер стекло, чтобы видеть язык лучше. Попинал тапок; несколько пасов… Так, так… Го-ол! Тапок улетел под кровать, потом достанет. Позавтракал ужином, ставшим вкуснее за ночь, глянул в телик: в Багдаде все спокойно. Рубашка, пиджак, плащ. Проверил запястье – часы на месте, полвосьмого, врут. Пока!

По дороге подкрутил часы – отставать стали. В Москве, наоборот, спешили.

На вахте достал из рубашки нагретое телом удостоверение. Потормошил кнопку лифта. Махнув, понесся по мраморной лестнице, удерживая себя от несолидного перепрыгивания через ступеньку. В кабинете долго не мог усадить себя за стол, хотя ожог счастья уже немного проходил.

А потом небо зазвенело по-настоящему. Вздрогнуло и посыпалось стекло.

Сыпалось, застревая в плотной лапше жалюзи.

Он почти не слышал звук взрыва. Стоял, медленно размазывая кровь по щеке.

В пустом окне качались жалюзи.

Над крышей Кабмина картофелиной завис дым.

Светило солнце, он зажмурился и вдруг увидел себя, в московском августе, перед пустым банком. С дверями банка тоже что-то случилось, они были на фотоэлементах, но почему-то закрывались, когда к ним подходили, а стоило отойти – гостеприимно распахивались. Он видел себя, как он стоит и наблюдает за этой паранойей, в руке покрывалась испариной ледяная бутылка пива, которого уже не хотелось, но он снова и снова прилипал губами к ледяному горлышку…

Вторым взрывом его толкнуло к стене.

В оседающей пыли дребезжал телефон.

– Да…

Внизу его уже ждали.

Пиджаки отливали синтетической радугой. Один из них был Куч. Серый, глядящий куда-то внутрь себя, в пиджак, в галстук. Утрамбовались в машину, не сразу захлопнули дверцу, мешало чье-то колено, не помнил чье… «Протрите лицо!» – «Что это было?»

«Теракт», – ответили чьи-то губы рядом. И сжались в ниточку.

Москвич откинулся назад, насколько позволяли сдавившие его плечи. Стал глядеть в окно. Потом отвернулся: солнце. Много битого стекла. Ехали недолго, дольше базарили с милицией у въезда. Милиция глядела на них парализованными лицами и не хотела впускать. Из машины вышел Куч, сунул в нос удостоверение, потом ударил одного в форме. Тот отлетел и стек по бетонной стене. И остался сидеть, моргая вслед машине.

Въехали, остановились, распахнулась дверца; колено, ноги, мятые тела почти вывалились на асфальт. Мелкие голубые елочки и дистрофичные арчи. Людей ноль. Зашли во что-то мраморное, с темными мафиозными стеклами. Серое солнце пробивалось сквозь них и пачкало мертвым светом ковры. На секунду зажглось в стриженом, с искорками первой седины, затылке Куча.

Одно из министерств. Одно из многих, в которых министерствовал Дада. То он занимался мебелью и объяснял всем, какими должны быть диваны. То возглавил рыбное хозяйство и выступал по телику с дохлой рыбой в руках. То через год, уже без рыбы, входил в МИД, и березки у входа шелестели над ним. Дада кивал: березки он одобрял, хотя они и были символом колониального прошлого. Больше всего Дада любил елки, особенно почему-то голубую ель. Курируя лесное хозяйство (фотография на фоне бескрайних лесных просторов Узбекистана), Дада агитировал сажать эту несчастную голубую ель, сосну, на худой конец арчу. Половина саженцев после первой же жары выгорала, но местные мастера кисти и пульверизатора научились так ловко их зеленить, что издали арчушки казались вполне зелеными. А вблизи Дада не разглядывал: дела, дела… Пропылит на служебной машине, благословит прищуром: хо-ош, хорошо елочки поднялись! И летит дальше под всполохи мигалок…

«Животнодух, – пояснил Куч. – В этом крыле – министерство животноводства, в этом – министерство духовности. Мы сейчас в духовности. Приемная на третьем».

Пробежка по пустому вестибюлю. Фреска: лошади, поэты, мыслители, гуманные тираны, снова лошади. Ахемениды, Саманиды, Темуриды, Лениниды. Нет, последних, конечно, нет; показалось.

Возле лифта последняя проверка.

Пальцы пробегают по телу Москвича нехитрой гаммой. До, ре, ми. Несколько чувствительных аккордов чуть ниже пояса. Ля! Си!!! И еще раз. Всё в порядке. Теперь смотрит, как пальпируют Куча. На лбу Куча вздуваются арабской вязью вены. Капля пота на переносице, в густых ахеменидских бровях.

«Сука…» – говорит в лифте Куч. И озирается.

Москвич выкладывает язык и делает подготовительную разминку.

Тело на диване лицом вниз, как и тогда. Слегка постаревшее от непрерывной власти. Раздавшееся, в валиках жира. Москвич откашлялся. Остановился, ожидая. На диване молчат и дышат в подушку. Брюки уже приспущены. Москвич остановился.

Сжал ладонью рот. Спазм. До малиновых пятен перед глазами. До хруста в шее.

Никогда такого не было.

«С-сейчас! – через почти зажатый рот, чтоб не вырвало. – Мне нужно одну вещь… Да, да, сейчас вернусь!»

Вылетел из кабинета – уперся в стену из пиджаков.

«Не могу… Не могу…» – в воротники, в галстуки, в карманы с авторучками.

«Ты что?! – вцепились в него волосатые пальцы. – Ты что! В такой день – там люди погибли, сука, а ты…»

«Тошнит!..»

«То-шни-ит! Слушайте, а может, он – тоже их человек… Ну, взрывавших».

«Кучкар, это ты его привел, ты и ответишь!»

«Не могу!»

Удар подсек Москвича, он рухнул на ковер, пытаясь прикрыть голову.

«Ты слышишь? Дедушке плохо… Дедушке плохо!»

Его снова приподняли. От резкой боли в паху он согнулся.

«Дедушке плохо!»

Потащили к столу, опрокинули в него графин. От боли тошнота исчезла, чья-то рука помогла встать. Повернулся, уперся в подбородок Куча. Подбородок дрожал.

«Старик, пойми, от тебя всё зависит. Нет ему альтернативы… Ну ты же профессионал, языком чудеса творишь…»

Еще несколько рук приподняли Москвича и понесли обратно в кабинет.

Диван приближался. Тело всё так же лежит лицом вниз. Объект увеличивается, он уже видел тень от своей головы на нем. Крепко держат сзади. Остальные завороженно глядят на его танцующий язык. Хватка сзади слабеет, уже не нужна. Да, он профессионал. Он просто профессионал. Тошнота прошла. В голове перекатывается по извилинам: «Не отрекаются любя… Не отрекаются любя… Не отрекаются любя…»

– Что было потом?..

Принцесса смотрела на Москвича сквозь костер. Огонь снова поднялся, хотя новых веток уже давно никто не подкладывал, просто сам собой.

– Работал, – ответил Москвич. – Освоил государственный язык. Поработал в Ташкенте. Потом направили в область. На подкрепление. Там поработал.

– Женились?

Москвич промолчал.

– А! – вскочила Принцесса. – Паук! Паук!

– Где?!

– Вот! Вот ползет! А-а…

Вскочил Водитель.

Через секунду огромная фаланга чернела, съеживаясь, в огне.

– На свет приползла, – сказал Водитель, садясь.

Воткнул обратно в костер обрубок дымящейся ветки.

Принцесса стояла, боясь сесть.

– Первый раз такую крупную вижу, – сказал Москвич.

– А я даже крупнее видал, – подал голос Тельман.

– Где?

– В одном неинтересном месте… Вы рассказывайте.

– Да я уж всё рассказал. Теперь вот ее очередь дорассказывать.

– А я тоже почти всё рассказала. Остальное неинтересно, наверное. Может, вы свою расскажете?

Посмотрела на Тельмана.

Ким

Он родился в корейской семье. Корейской, православной. В Приморском крае, где семья проживала раньше, родителей окрестили вместе со всей деревней, раздали деревянные крестики. В тридцать седьмом всех корейцев, опасаясь их шпионажа, загнали в поезда и потащили вагонами через Сибирь неизвестно куда, многие говорили, что в ад. Но родители не только от такой дороги не померли, но даже болели нетяжело, только у отца на всю жизнь сохранился кашель. Добравшись до ада, все вышли, и будущие его родители тоже. Кругом была пустота. Полная пустота без деревьев, без моря и других вещей, к которым привыкли они в своей прежней жизни, а воздух колючий и пыльный. Но всё-таки воздух был, нужно было только освоиться в нем, научиться дышать. Через год они научились, а еще через два года зарегистрировали свой брак. Любви было мало, но семьей людям выживать легче. Колхоз, в котором они работали, специализировался по луку.

Отец, Ким Виссарион Григорьевич, стал передовиком производства. В партию его из-за нации не звали, и он спокойно продолжал молиться русскому Богу, целуя икону, благодаря Его за урожай, за новый сорт лука и рождение очередного маленького Кима. Колхоз располагался недалеко от столичного города Ташкента. Виссарион Григорьевич вскоре после войны побывал там в командировке, заодно навел справки насчет церкви. Ему сказали, что церковь есть и где. Только переспросили, точно ли ему, по виду казаху, нужна русская церковь, а не мечеть, к примеру? В городе тогда корейского населения было мало, их почти не знали и принимали за казахов, которых знали лучше. «Я не казах, – объяснил Виссарион Григорьевич, – и мне нужна церковь по личному вопросу».

Церковь была возле Госпитального базара, ее недавно открыли, до этого был гараж. В помещении шел частичный ремонт. На нетиповую наружность Виссариона Григорьевича снова обратили внимание, но, заметив, как он грамотно крестится и кладет поклоны, перестали разглядывать. А Виссарион Григорьевич и сам радовался, что не забыл все эти нужные в церкви движения. На исповеди батюшка аккуратно спросил его о нации, Виссарион Григорьевич ответил, что нация корейская, но крещен в детстве, в связи с чем носил крестик, который пропал в депортации, одна только священная ниточка от него на шее и осталась, вот эта. Священник выслушал про поезд, даже про лук и еще про кое-что, чего пересказывать нельзя, исповедь всё-таки; потом показал, где можно купить новый крестик, что и было сделано.

С тех пор Виссарион Григорьевич раз в месяц, надев пиджак и шляпу, ездил в Собор. Там к его внешности привыкли, не толкается, шляпу снимает, ну и что, что казах или кто он там. А когда Виссарион Григорьевич принял участие в субботнике по разбору пола, то и зауважали, стали спрашивать о здоровье и передавать приветы близким. Иногда он приводил с собою жену, но она в церкви чего-то боялась и оглядывалась по сторонам. Когда в церкви собирали пожертвования для сирот войны, Виссариона Григорьевича выбрали в помощники, он передал в общий котел свою рубашку и помог составить список, копию которого потом берег, не выбрасывая и не сдавая в макулатуру.

Список вещей, пожертвованных прихожанами обеих церквей города Ташкента в пользу сирот воинов, погибших на фронте

1. Материя хл. – бум. в клеточку – 7 м

2. Материал синий фланелевый 1 1/4 м

3. Пеленки детские белые – 4

4. Салфетка желтая – 1

5. Материал хл. – бум. ситец в полоску – 3 м

6. Бязь 1 1/2 м

7. Грисбон 2 1/2 м

8. Бязь – 2 м

9. Желтый материал – 1 м

10. Материал ситец горошками – 3/4 м

11. Материал белый в трех кусках 3/4 м

12. Шерстяная вяз. кофточка

13. Полотенца разные – 12

14. Детское пальто старое – 1

15. Брюки д/мальчика старые синие – 1

16. Носки теплые – одни новые

17. 3 панамы старые

18. Вязаная тюбетейка – 1

19. Гимнастерка старая – 1

20. Пшено 0,5 кг

21. Дамские чулки – 2 п. новые

22. Носки мужские – 2 п. новых

23. Детские чулки – 3 п. новые

24. Носочки старые

25. Брюки мужские белые ношеные – 1

26. Кофточки детские – 3 старые

27. Рубашки детские д/мальчика – 3 старые

28. Трусы старые – 3

29. Мужская рубашка – 1 старая

30. Платьице детское новое – 1

31. Платьица детские новые – 2

32. Свитера детские старые – 2

33. Майка старенькая – 1

34. Рубашечка детская – 1

35. Сетка мужская новая – 1

36. Косынка вязаная белая – 1

37. Красн. сатинов. повязка – 1

38. Носовые платки – 6 старых

39. Скатерть старая вышитая – 1

40. Марли на 2 платка

41. Нагрудники – 2 старых

42. Беретки – одна пуховая, одна вязаная

43. Фуражки старые – 2

44. Платье детское старое – 1

45. Детские колготки старые – 1

46. Моток ниток серых

«Мама, посмотрите, вот какой-то спи-сак вэ… вещ…»

Тельман был младшим, самым младшим, пятьдесят пятого года. Года Барана, говорила мать, помнившая названья всех корейских годов. Тельман, маленький барашек, много спрашивал и всем интересовался. Задавал различные вопросы сестрам и матери. Они что-то по-женски, по-своему, отвечали. Отец бывал дома редко, ел отдельно, быстро засыпал и не любил разговоров.

«Положи, отец ругать будет! Это документ».

«А я почитаю и отдам. Можно?»

Подергал за фартук.

Но мать уже устала от такого пустого разговора. Молча зашуровала тряпкой.

В семье говорили мало. Отец с матерью разговаривали в основном взглядами. Отец посмотрит, мать вздохнет. Мать посмотрит, отец нахмурится. Даже когда не совсем понимали друг друга, редко переходили на слова. Рима, старшая, тоже была молчалива. Только один раз Тельман услышал ее живую речь, когда она возвращалась из школы с подругами и смеялась. «Разговаривает!» – подумал Тельман, никому об этом не рассказал. Даже матери, которой всегда всё рассказывал; мать слушала, делая при этом какую-то домашнюю работу, шинкуя морковь, иногда откладывала нож, гладила его по голове. Ладони у нее были теплые и мокрые и пахли так сытно, что подышишь ими – и можно даже не завтракать.

И еще одна информация. Когда ему исполнился год, родители, по обычаю, поднесли его к столику, на котором разложили разные предметы. Чашка-чальтоги, книга, карандаш, ножницы и деньги. Что выберет ребенок, такая ему судьба.

– И что вы выбрали? – Принцесса успокоилась после фаланги и снова подсела к огню.

– Карандаш.

– А что это значит у корейцев?

– То же, что и у всех. А лично для меня – что я после школы бегом пошел поступать на журналистику.

– На журфак? – спросил Москвич, чертя палочкой по песку.

– Отец против был, хотел, чтобы я выучился на бухгалтера, ему нравилась эта специальность. Жизненная, говорил. И вдруг: а может, на священника пойдешь учиться? Я даже удивился. Я современный человек, и вообще… Отец замолчал, и то столько всего сказал, на него не похоже. Зря его не послушал. Думаю иногда… Жалко, у меня детей своих нет, я бы им обязательно объяснил, что родители, особенно отец, авторитет на всю жизнь.

– А, извините, отчего детей у вас не было? – Москвич отбросил палочку. – Просто, если мы уже друг перед другом никаких секретов…

– Пожалуйста, могу сейчас сказать. Детей забрала музыка.

– Какая музыка?

– Хоровая.

Спевки шли почти каждый день. Иногда он успевал забежать домой, чем-то набить рот, а иногда шел прямо из школы неблизкой дорогой, пешком или на велосипеде. Да еще в пути надышишься пылью, придешь, ни голоса, одно «кхе-кхе». Руководитель хора, Пяк Владислав Тимофеевич, правдами-неправдами выбил у правления, чтобы их из школы машиной брали, тех, кто пел. Но то бензина не было, то уборка и каждая пара колес в колхозе на вес золота. А пропускать спевку нельзя. Да и как пропустишь, если ты – солист, сын передовика по луку, лучший голос колхоза, «серебряный голосок», как про тебя напечатали в корейской газете «Ленин кичи»? Хор возили по разным мероприятиям, засыпали почетными грамотами. Детских хоров тогда, в конце шестидесятых, по республике было раз-два и обчелся, а Владислав Тимофеевич умел и репертуар такой, чтобы в духе времени, и братство народов подчеркнуть. Дети у него пели и по-русски, и по-украински, и по-узбекски, и даже по-корейски.

Несколько слов о Владиславе Тимофеевиче. Человек сложной судьбы, яркий пример фанатика своего дела. По первому образованию врач, двигался по научной линии во Владивостоке, сохранилась фотокарточка, где он стоит молодой с микроскопом. Депортация его спасла: всю их лабораторию посадили, а его только депортировали. Ему даже разрешили пойти на фронт, куда корейцев почти не пускали, из-за их подозрительной нации. На костылях и с серым кругляшом медали «За боевые заслуги» старший лейтенант Пяк демобилизовался в Ташкент. Там неожиданно для всех поступил в консерваторию, хотя корейцев не брал ни один вуз; видно, сыграло роль, что фронтовик. И еще сверхъестественный слух, которым он поразил всех на вступительных. А там сидел весь цвет Ленинградской консерватории, эвакуированной из блокадного города-героя. Костыли студент Пяк скоро сменил на палочку, а от палочки отказаться уже не мог, да и солидности она добавляла его щуплой, мальчуковой фигуре.

Так, с палочкой и красным дипломом, он явился в колхоз – поднимать хоровое пение среди корейской молодежи. Ему предлагали остаться в Ташкенте, чтобы дирижировать армейской песней, но его тянуло к детям, да и о том, что он кореец и в любой момент может через этот пункт пострадать, Пяк-сэнсеным не забывал. Так что с консерваторским дипломом явился прямо на луковые грядки. Заслуживает внимания, что при этом он еще продолжал интересоваться новинками медицины, выписывал соответствующие журналы, которые ему доставлял на своем скрипучем велосипеде почтальон Хан Валерий. Однако на медицинские темы говорить с односельчанами Владислав Тимофеевич не любил, отмалчивался и чертил ногтем на клеенке нотные знаки, если дело происходило за столом.

«М-м-м-м-м…»

Мычание из клуба было слышно издали. Тельман бежал, опаздывал. Задержали в школе, хотя он и объяснял, что у них скоро выступление, а он и так неделю не ходил, потому что отправили помогать старшим на прополке, даже Владислав Тимофеевич не мог своих хористов освободить.

«Ма-мэ-ми-мо-му…»

Тельман влетел в Клуб; знакомый старичок-вахтер в тюбетейке приоткрыл левый глаз: «Беги-беги, молодежь».

«Ма-мэ-ми-мо-му…»

Хор только распевается, значит, Владислав Тимофеевич не будет распекать за опоздание. Может, даже не заметит, что у него с голосом что-то… или, может, ему кажется…

«Ба-бэ-би-бо-бу…» – гудело за дверью.

Он кашлянул, постучал и открыл. Сразу встретился взглядом с Владиславом Тимофеевичем, который стучал по исцарапанному пианино и давал тон.

«А, Ким…»

Сухо кивнул, взял следующий аккорд, на полтона выше.

Тельман быстро поздоровался и встал в хор на свое место.

«Да-дэ-ди-до-ду…»

«Вторые голоса, подтянули!» – поднимает голову Владислав Тимофеевич и смотрит на Кима.

«Та-тэ-ти-то-ту… Фа-фэ-фи-фо-фу!»

«Товарищи вторые голоса, – говорит Владислав Тимофеевич, – вы сегодня, наверное, съели мало каши. Цой, встань ровно… Вот так!»

Но смотрит при этом на Тельмана.

Когда закончили распеваться и начали «Подмосковные вечера», Владислав Тимофеевич вдруг остановился, рассеянно перелистнул пару нотных страниц, задумался.

«Речка движе-ца и не дви-же-ца…»

Попросил взглядом Тельмана задержаться. Они остались вдвоем, дал ему задание спеть из репертуара. Тельман спел, чужим для себя голосом, который он почувствовал у себя еще на спевке. И другие ребята почувствовали, заметил одну-две улыбки, кто завидовал, что он солист-любимчик.

Владислав Тимофеевич поморщился, будто слишком острую кимчу пробовал. Велел подойти под лампочку и открыть широко рот. Тельман встал под лампочку, Владислав Тимофеевич заглянул в его горло.

Опустился на стул и произнес: «Мутация».

Начал говорить, тихо и медленно. На своем чистейшем литературном русском языке. Он, конечно, понимает, что мутация – закон природы, рано или поздно это начинается у всех, и у двоечников, и у хорошистов, и, что скрывать, у отличников, и что он понимает. Что он сам когда-то в лаборатории изучал, как происходят такие процессы у разных животных и людей. Но вот, Тельман, какое дело, начальству про мутацию не объяснишь, а должно быть очень большое начальство, целая комиссия, хор повезут в Ташкент, где будет решаться судьба хора и, можно сказать, корейского молодежного хорового искусства.

«Заменить тебя никем не могу. – Владислав Тимофеевич ритмично хлопал по ручке своей палки. – Никем. Кандидатуры на звание солиста у меня пока нет. И еще вот какое дело… Про тебя уже там спрашивали, запомнился ты им, Ким. Ваш серебряный, говорят, голосок будет? Такое положение. Что теперь им сказать? Ведь это отбор на всесоюзный конкурс. Понимаешь? Вот какой уровень. Лучшие коллективы поедут во всесоюзный пионерский лагерь “Артек”. Такие вот разговоры, товарищ Ким».

Тельман закусил губу.

«Владислав Тимофеевич, что делать?..» – шмыгнул носом.

Руководитель хора хранил молчание. Закурил «Беломор». Редкий эпизод, обычно в классе не курил, чтобы дымом голоса не отравлять.

«Человечество, Ким, не первое столетие бьется над этим вопросом. Над вопросом, как сохранить прекрасный детский голос. Как остановить его ломку. В Италии, например, мальчикам, кто пел, делали специальную операцию…»

«Какую?»

Владислав Тимофеевич внимательно посмотрел на него.

«Не важно какую, Ким. Такие сейчас не производят. Медицина ушла вперед, очень сильно ушла. Сейчас можно, например, выпить всего несколько таблеток…»

Через день Пяк-сэнсеным вернулся из Ташкента с нужным лекарством, завязанным в носовой платок. Похвалился, что достал по большому блату, через научные связи. Развязав платок, протянул Тельману.

Тельман стал принимать, пообещав хранить это в военной тайне. Владислав Тимофеевич освободил его на время от пения, но на сами спевки сказал ходить. После спевок справлялся о самочувствии, подводил к лампочке и заглядывал в рот.

Результат не заставил ждать. Через несколько дней утром Тельман проснулся и горлом почувствовал возвращение голоса. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо!» – запел он, выскакивая в огромных отцовских трусах во двор, под кудахтанье испуганных кур…

«…Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!» – пел он через две недели перед комиссией. Правда, не так хорошо, как всегда, да и остальной хор… Перед выступлением их мариновали в холодном фойе, кого-то ждали, кто-то выходил и спрашивал: «Ну что, может, этих корейцев уже отпустим?» – «Мы никуда не уйдем! – стучал палочкой Владислав Тимофеевич. – Я до горкома дойду!» Наконец, как великую милость, разрешили спеть. Спели после этого понятно как. А «Артеком» там и не пахло.

Владислав Тимофеевич привез из города еще одну помятую почетную грамоту. Встретившись со взглядом Тельмана, сказал: «Главное – это искусство. Только искусство! Все собрались? Начали…»

Ма-мэ-ми-мо-му-у-у!..

– Что он вам скормил? – смотрел на него Москвич.

– Не помню. Что-то антигормональное. Сильное средство. Задерживает половое созревание. Вплоть до бесплодия, в отдельных случаях.

– И это был как раз ваш случай?

– Не только мой. Он еще парочку солистов таким же образом «полечил». Когда некем заменить было или просто хотел их в хоре удержать. Всплывать начало позже, когда ребятам уже по восемнадцать-двадцать, а голосок еще детский. Его солист один заложил, когда меня уже в хоре не было. Плохо таблетки спрятал, родители нашли: что? откуда? Дело замяли, Владислав Тимофеевич уже одной ногой в могиле стоял. Но кое-что всплыть успело. Что лаборатория, в которой Пяк-сэнсеным во Владивостоке работал, занималась как раз разработкой гормональных вакцин, опыты на детях тоже проводили, пытались идеального советского человека создать. Это я уже в перестройку где-то читал.

Улыбнулся.

– А вообще не жалею. Даже когда узнал, чего он меня своим хором лишил. Замечательный хор был, если честно сказать. Почти профессиональный. Ходил туда, как на праздник.

– Я помню этот хор, у нас на каком-то слете он пел, – сказал Москвич. – Вышли корейские ребята и запели «Пропала собака», в президиуме не знали, куда деться, а в зале вообще сидят давятся…

– Да, помню. Говорили Владиславу Тимофеевичу, лучше эту песню в репертуар не брать. Все знают, что корейцы из собак кядя готовят, будет неверное понимание. Только ему что говори, что молчи. Песня ему очень нравилась, Шаинского обожал. Я тогда уже в Ташкенте на журфаке учился, но, когда свободен, всегда домой, из-за хора в основном.

– Всё еще в детском хоре пели?

– Не солистом, конечно. Но пел. Выглядел я как школьник; Владислав Тимофеевич меня назад поставит, на подкрепление. А когда голос всё-таки немного погрубел, это на курсе третьем уже, после хлопка, Владислав Тимофеевич поручил мне фальцетом петь. Хорошо получалось, что интересно. Даже когда в «Молодежке» работал, нет-нет да и загляну на огонек, попою от души. Песни все те же пели, что при мне, ну, две-три новые, в духе времени, а так… Кроме меня еще пара была таких же «детей», Цой Олег и еще. Мы себя в шутку называли «В бой идут одни старики», помните, фильм был. Только когда усы решил отращивать, тут уже пришлось с детством расстаться. Этих усов Пяк-сэнсеным мне так и не смог простить. Еще бы, говорит, годик попел, в «Артек» бы с нами съездил, маячит перспектива. Я говорю: Владислав Тимофеевич, куда мне «Артек», мне уже тут некоторые ребята в сыновья годятся. Хотя, конечно, очень хотел разок в «Артеке» побывать, попеть около костра. Но усы мне были необходимы для работы, чтобы чуть-чуть солиднее выглядеть, а то куда ни сунешься, все как с юнкором обращаются. Усы так и не выросли до нужного размера. Ерунда выросла. Всё под ноль сбрил в итоге. Пришлось прибегнуть к сигарете, голос немного в соответствие с паспортными данными привести. Но это уже когда я из «Молодежки» из-за этой статьи ушел…

Он написал статью о кобонди. Откровенно и правдиво описал условия работы сезонных рабочих-корейцев, выезжавших в другие земли сеять лук и собиравших рекордные урожаи. Обрисовал, как живут эти труженики в своих «балаганах» из досок и рубероида и каких достигают впечатляющих результатов. Написал о том, как в конце сезона только ленивый не вымогает у них «благодарность».

Проблемы кобонди он знал не понаслышке. Из колхоза многие стали выезжать. Тельман, вооружившись блокнотом и не забыв журналистское удостоверение, задушевно поговорил тогда в форме интервью со многими. И с теми, которые вернулись, и с теми «ласточками», которые только собирались в дальнюю дорожку. И удостоверением махать не понадобилось: молодого Кима знали. И как сына известного луковода, и благодаря пению в хоре, и по некоторым статьям. Кобонди не таились, делились проблемами и раздумьями.

Хорошая получилась статья, за нее и выгнали. Тираж, который еще не успели распространить, изъяли; редактору за политическую близорукость – строгача, а сам Ким вылетел из редакции, как мотылек из костра, с обожженными крылышками… Чтобы, покружившись в потемках, снова спикировать к огню. Его еще в детстве мать с бабочкой сравнивала и просила быть серьезнее, почтительнее к людям. Он обещал…

Так он поработал в нескольких изданиях.

Везде его ценили за скромность, исполнительность и знание узбекского. И везде старались избавиться от него после публикации очередного материала… Потому что сразу после публикации атмосфера в редакции сгущалась, телефон вскипал, гремели грома; под ледяными струями из редакции выносили главреда с обугленной лысиной; следом, волоча остатки опаленных крыл, брел Ким…

«Привет, диссидент!» – окликали его коллеги в кафешке возле Дома печати, где он вечно сидел с остывшим чайником, перебирая исписанные листы, вычеркивая карандашом, дописывая.

«Как делишки, как детишки? – Подсаживались к нему за столик, смахивали насыпавшую сверху чинарную листву. – Что новенького накатал?»

«Такое дело… Впритык к собору, ну, на Госпитальном, морг перенесли. Запахи, всё такое. Верующие недовольны. А сверху на их жалобы чихают. Вот, материал сделал…»

«Не пройдет».

«Думаешь? Я постарался объективно».

«Тем более».

Ким чесал голову карандашом:

«Отец попросил, отцу отказать не могу, до сих пор в эту церковь иногда ходит».

«А у тебя что, отец… православный? Православный кореец?»

Ким кивал, вытряхивал из чайника последние капли и снова погружался в свои манускрипты.

Да, Виссарион Григорьевич Ким, опершись, почти повиснув на руке кого-нибудь из детей или внуков, продолжал раз в месяц бывать в соборе. Иногда его сопровождал Тельман. Тихо водил отца, как ребенка, от иконы к иконе, помогал зажечь и пристроить свечу, поддерживал, когда тот тянулся своими сухими, как луковая шелуха, губами к иконе. Отец молчал; только один раз, приложившись к иконе с молодым улыбчивым святым, почти детской внешности, пригнул к ней Тельмана:

«Это – твой… покровитель, Пантелеимон. Тебя Пантелеимоном крестили. Мать… Мать упросила тогда, чтобы тебя Тельманом в документе написали. Неверующая она, веру свою в том поезде потеряла… В аду будет, боюсь».

Тельман склонился к иконе. Почувствовал губами стекло… Молчаливая семейная жизнь родителей, с юбилеем которой они, дети, поздравляли их не так давно, с вином и поклонами, теперь увиделась по-другому. Тишина между ними, тишина понимания, нарушаемого лишь отцовским кашлем и хозяйскими шорохами матери, оказалась тишиной бесконечной удаленности друг от друга, когда два человека молчат оттого, что знают, что не услышат друг друга, что пропасть между ними не заполнить никакими словами…

Мать, кстати, вскоре умерла. Тельман надел белую рубашку в знак траура.

А статью о морге возле церкви напечатали. И морг оттуда вскоре убрали. А Кима не только не лишили премии, не уволили, но даже привели на планерке в пример.

Началась перестройка, подули новые ветры.

У журналистов пооткрывались рты, и Ким со своими материалами потускнел на фоне более правдолюбивых коллег. Теперь его иногда даже журили на планерке, что пишет он недостаточно остро, а уж он-то мог бы!.. «Я стараюсь объективно», – отвечал Ким. «Не нужно объективно, нужно смело!» Он пытался возражать, даже спорить. Дело закончилось очередным увольнением. Самым печальным.

– Почему самым печальным?

– Подруга у меня была. Герл-френд, как теперь выражаются. Марианна. Я ей почему-то нравился. Переехал к ней на Лисунова. Стали жить.

– А как же ваше…

– Ну, с этим было терпимо. Детей только не могло быть. А она детей вначале не хотела, и так всё хорошо. Она литературой интересовалась, аэробикой. Так два года жили, безо всяких. А потом стала сигналить, чтобы я на ней женился. Говорит: съездим, что ли, в загс, как люди. Тогда про детей и вспомнила. Так вспомнила, что это у нее просто пунктик стал. По врачам начала меня таскать, к народным целителям, тогда это модно было. Доктор Кашпировский появился, она меня его по телевизору смотреть заставляла, руками, говорит, крути. И когда он в Ташкенте выступал, тоже меня туда.

– Помогло?

– Что? Нет, статью только написал одну, а интервью у Кашпировского взять не смог, не получилось. Так с ней и расстались.

– Из-за детей?

– Из-за всего. «Не сошлись», как в таких случаях пишут. Она была случаем командира в юбке. Даже не в юбке, а в брюках, джинсах, хотя, конечно, ей шло. Ну, я всё терпел. Думал, раз любовь, так молчи. А потом всё вдруг надоело. И команды, и джинсы, и суп этот ее. И то, что один раз про Владислава Тимофеевича сказала. Я ей тогда: «Ты запомни, те годы в хоре у меня самые счастливые были». Она говорит: «А те годы, которые со мной?» И смотрит на меня. Мне надо было сказать, что тоже счастливыми, но в другом смысле, но я не нашелся. Это как пример. Ну а потом я ее увидел с мужчиной. Она шла и что-то ему говорила. А тут еще это увольнение. Прихожу, а из квартиры мужчина выходит. Я зашел, интересуюсь, кто этот товарищ. Она: «Ой, держите меня, Отелло пришел!..» Сама кружки из-под чая моет, будто так и надо. Ага, думаю, у них здесь чай был, так и запишем. Закусил губу, собрал свои вещи, и всё. Пока собирал, она: «Ты что?», а потом, когда поняла что, вопросов уже не имела. А я всё молча делал. Не знаю, может, надо было ей что-то сказать…

– Если любишь, надо человеку что-то говорить, – сказал Москвич. – Для этого человеку язык и дается.

– Дается… Через полгода встретились на базаре. Она покупала какие-то яблоки. Торговалась. Потом вообще уехала из Ташкента, все тогда уезжали. Звала на проводы. Я не пошел. Уважительная причина, отец тяжело болел.

Виссарион Григорьевич раньше никогда сильно не болел и поэтому свою болезнь воспринял серьезно и ответственно. Перед тем как проглотить таблетку, надевал очки и внимательно читал инструкцию к ней, подчеркивая заинтересовавшие места ручкой. Потребовал, чтобы ему читали вслух все документы, которые хранились в их доме. Внимательно выслушал чтение своего паспорта, пару раз даже кивнул. Потом внуки прочли ему, громко и с выражением, домовую книгу и квитанции за свет, воду и газ. Виссарион Григорьевич лежал с закрытыми глазами и кивал. Только иногда открывал глаза. Это означало, что он что-то не понял или не расслышал и нужно прочесть заново. Несколько раз у него дежурил Тельман. Прочел ему вслух свое просроченное журналистское удостоверение; отец открыл глаза. Пришлось рассказать об увольнении из газеты, о том, что работает теперь в одном кооперативе. Отец закрыл глаза. Тельман читал другие документы, которые отец собирал, не выбрасывая, всю жизнь. Дошла очередь и до старого церковного списка:

«Нагрудников – 2 старых, – читал Тельман. – Беретки – одна пуховая, одна вязаная. Фуражки старые —2. Платье детское старое – 1. Детские колготки старые – 1. Моток ниток серых».

Виссарион Григорьевич одобрительно кивал.

В ночь перед смертью позвал:

«Пантелеимон… Пантелеимон…»

Тельман поднялся, он спал возле отца, было темно и жарко.

«Не включай… – попросил отец по-корейски, не открывая глаз. – Хорошо, что все мои документы собрал. Когда депортировать начнут, всё уже готово. Все документы, все с собой… Вон вагон уже подгоняют…»

«Отец, вы еще жить будете!»

«Я всё молился, чтобы у тебя были дети. Возле той иконы, помнишь?..»

Через день Тельман натянул на соленое от пота и пыли тело белоснежную рубашку, знак траура.

После тридцати шести он почти не замечал время, только моргал иногда от его мелькания. Вернулся в журналистику. На чайник чая, лепешку и палочку шашлыка хватало. Писал о высыхающем Арале; о челночницах в попугайском «адидасе», трясущихся в тамбурах с баулами; о заводах с огромными, как стадионы, мертвыми цехами. Писал обстоятельно, любуясь деталью, радуясь новым людям, которых в избытке поставляла ему его профессия.

Какое-то время его печатали. Потом снова что-то поменялось в составе воздуха. Праведная пена на губах его коллег высохла, а сами губы сложились в уже знакомую ему усмешку. «Что новенького накатал?» – появлялись они над ним в осенних сумерках всё у того же Дома печати. «Такое дело, – говорил Ким, двигая пустой чайник, – из ТашМИ больных всех на два дня выписали, даже тяжелых, американская делегация должна была приехать, они туда на места больных своих студентов положили, со знанием английского…»

Губы напротив, чуть подсвеченные сигаретой, сочувственно кривились.

Что это «не пройдет», было ясно и без слов.

Родительский дом был продан, его доли хватило на однокомнатную на Куйлюке. Не хватило бы и на нее, но пара наследников, у которых были уже и квартиры, и машины, и растущий бизнес, отказались в его пользу. Квартира была пустая и звеняще тихая; прежние владельцы вывезли все, оставив Киму только тараканов и запах в ванной. Первой мебелью, которую он купил в квартиру, был компьютер. Расстелил газету, водрузил монитор. Включил. Процессор замурчал, на мониторе заморгали цифры. Тельман, в трусах, сел на корточки и начал печатать.

Писал он уже в основном для сайтов, которые числились оппозиционными, а может, даже ими и были – Тельман не интересовался политикой, но некоторые из его бывших коллег уже писали «туда»; они и перетянули Тельмана в один из его чайных запоев у Дома печати. В интернете стали появляться статьи за подписью «Т. Баранов».

– Тэ Баранов. Всё понятно, – сказал Москвич. – Тэ Баранов! Да из-за тебя…

Бросился на Тельмана. Не успев ударить, резко отвалился назад, зажав рот. Застонал.

– Вы успокойтесь, – сказал Тельман. – Не моя это была статья.

Москвич всё еще лежал.

– Что с ним? – наклонилась над им Принцесса.

Москвич приподнялся на локте. Зачерпнул песок, провел по лицу.

Песок стекал по его скулам, подбородку, налипал на губах.

Статьи эти, за той же подписью, пошли не сразу. Через полгода. Даже через год. Возникали непонятно откуда. Из темно-лиловой пустоты, из мирового песка в модеме. Кто их писал, для чего и почему подписывал так же, как Тельман: «Баранов»?

В некоторых были целые куски из его предыдущих статей. Целые куски, даже стиль подделан. Другие были написаны чужим языком, с примерами из жизни каких-то восточных правителей. Некоторые, он был вынужден признать, были написаны даже лучше его собственных.

Тельман сидел за рабочим столом, почесывая колено. Опровергать? Я – не Баранов. Баранов – не я. Перед лицом Мировой паутины официально заявляю… Поменять псевдоним, взять новый, сразу несколько, пять, десять? Или подождать, пока остальным «барановым» надоест? Он глядел на расчесанное колено, на трусы расцветки «Прощай, оружие», снова в монитор. Статьи про политику, слив компромата, кабинетные триллеры, интимные репортажи, пиписькины сказки, подпись – «Баранов»…

Его пригласили для беседы люди из серого здания, выстроенного в тридцатые в новоегипетском стиле в центре города. Человек из египетского здания оказался приятным по виду новичком; на Кима глядел с любопытством, всё пытался узнать, сколько тот получает за свои клеветнические материалы. На прощанье пожелал творческих успехов, а также скорейшего прекращения подрывной деятельности: «Подумайте о своих детях…» – «У меня нет детей», – сказал Ким. «Тогда о жене…» – «У меня нет жены». – «Тогда о ваших родственниках!» – «У меня нет родственников» (тогда начали шерстить бизнес, родня схлынула за бугор и не подавала сигналов). Египтянин допил кофе. «Тогда подумайте о себе. О самом себе. Вы-то сами существуете?»

Ким существовал. Но как-то неубедительно. Поменял псевдоним, с Баранова на Козлова. Отрастил наконец усы. Теперь он уже был похож не на старшеклассника, а на студента; если процесс пойдет и дальше такими темпами, к пятидесяти он вполне потянет на молодого специалиста. Обставил квартиру, изгнал тараканов; кислый запах в ванной сменился его, Кима, горьковатым холостяцким духом.

Только тишина всё так же звенела в ушах и давила на затылок. «Ма-мэ-ми-мо-му…» – напевал Ким, чтобы разогнать ее. Завел котенка; котенок превратился в рыжего кота, пропадавшего днями в амурных командировках; появлялся только на подзаправку, стуча лапой по форточке; вскоре все помойки в округе были облеплены маленькими копиями его Мурзика…

Из египетского дома пока не теребили. Утихомирились и двойники в Сети, ручеек материалов с «бараньей» подписью иссяк, одна из «его» статей, про вырубку лиственных деревьев в городе, ему даже понравилась.

Наконец, за подписью «Т. Баранов» появилась статья про председателя одного из объединений воинов-«афганцев»…

Вернувшись в тот вечер, не сразу сообразил, что дверь не заперта.

Решил, что сам забыл закрыть. Толкнул.

В комнате желтела настольная лампа.

В кресле сидел незнакомый человек и наливал себе что-то.

Рядом в странной позе валялся Мурзик.

«Извините, Тельман Виссарионович, пришлось зачистить вашего кота, всего меня исцарапал», – сказал незнакомец. На лице – царапины, на столике – салфетки с кровью.

Инстинкт самосохранения толкал Кима назад, в подъезд; инстинкт журналиста – в противоположном направлении – к гостю, его протянутой ладони…

«Кучкар, – ладонь гостя была твердая, как камень, и такая же гладкая и холодная. – Сторожевых собак видел, а сторожевых котов – первый раз. Готов компенсировать вам вашего любимца. Двести зеленых устроит? Нет? А триста? Ладок, триста пятьдесят, с учетом ритуальных расходов».

Гость достал пачку, начал отсчитывать.

«Уберите деньги, – сказал Ким. – Кто вы такой?»

«Двести… Триста… И еще пятьдесят. Всё. Я? Я думал, вы со мной лучше знакомы. Кучкар, герой вашей последней статейки».

Смочил салфетку водкой, приложил к щеке, скривил губы.

«Это не моя статья».

«Не ваша? А чья? Под фамилией “Баранов” писали два человека. Так? Первый Баранов, как вам известно, это вы сами. Второй, как вам тоже известно…»

Замолк, вглядываясь в лицо Кима. Направил в него настольную лампу.

«Мне неизвестно. Если известно вам – скажи2те и поставьте лампу на место».

«Ладок… – Кучкар опустил лампу, доплескал водки. – Второй – это я».

Да, вторым Барановым был этот Кучкар. Бывший политик, бывший бизнесмен, в действительности – всё еще и бизнесмен, и политик, только под вывеской общества «афганцев». Еще и журналист, как выяснилось.

«Писатель, – поправил Кучкар. – Со школы баловался, писал диссидентские сказки. Потом в Афгане, чтоб не свихнуться. Подписывал, для себя – “Баранов”».

«Почему?»

«Имя такое у меня – Кучкар. Баран то есть. И по гороскопу Баран. И по году».

«Я тоже – по году».

«Тоже шестьдесят седьмого?»

«Пятьдесят пятого».

«Молодо выглядите».

Ким поджал губы.

«Все мы – бараны, – похлопал его по плечу Кучкар, – только некоторые знают это, а некоторые – нет. Все-таки интересно, кто наклепал на меня эту статью?..»

Распечатка была у него с собой.

Ким еще раз пробежал глазами. Классический «слив».

Один абзац – комсомольская карьера; папаша, оказавшийся под следствием по «хлопковому делу»; служба в Афгане, но не на передовой, а в тепленьком штабе.

«Посидел бы он, сука, сам в этом штабе…» – ухмыльнулся Кучкар.

Еще абзац: возвращение из армии; страна, в верности которой он присягал под афганским солнцем, разлеталась на части. Кучкар неделю пьет, покупает новый спортивный костюм и делается предпринимателем; пробует заниматься хлопком; когда хлопок подгребают под себя рыбы покрупнее, начинает крышевать обменники, играя на перепадах мифологического официального курса и реального, базарного. Спортивный костюм с обвисшими коленями выбрасывается, приобретается малиновый пиджак; возле Госпиталки возникает офис: компьютер и секретарша с такими длинными ногами, что на них любая юбка кажется «мини». Вскоре придавили и обменный бизнес; Кучкар закрыл офис, прощально отлюбил заплаканную секретаршу, купил костюм мышиного цвета и ушел в политику.

В политике был долго. Быстро карабкался вверх, докарабкался до помощника Дады; следом за Дадой соскакивал на ходу с одного министерства и запрыгивал в другое. Иногда его назначали на должности подальше от Дады – в посольство в Москву или в Нукус, руководить судьбой Арала; но больше Кучкар светился именно в свите Дады, который ему доверял – насколько Дада вообще мог кому-то доверять.

И последний абзац. Дада где-то называет Кучкара своим возможным преемником, через двадцать четыре часа Кучкар впадает в немилость, еще через десять часов его переводят на карикатурную должность в область, а через четыре дня снимают и с нее – «за допущенные просчеты». Кучкар снова запирается на пару дней с ящиком водки. Через месяц, остриженный и помолодевший, покупает пятнистую военную форму и садится в кресло председателя союза воинов-«афганцев». Снова раскручивает бизнес (идет список фирм и компаний), кидает деньги на благотворительность, больше религиозную… Дотягивается до политики – сводит прежние счеты, реанимирует прежние связи; говорят, сам Дада между делом вспомнил о Кучкаре. А Дада ни о ком просто так не вспоминает, ни о ком…

«Половина – ложь», – Кучкар вырвал распечатку, скомкал, швырнул.

«А другая половина?»

Кучкар молчал. Вытряхнул остатки из бутыли.

«Зовите меня просто Куч, ладок?»

«Может, всё-таки чай заварю?» – спросил Ким.

«Хотите знать, как всё было на самом деле?»

Ким молча достал блокнот, карандаш.

Приготовился.

«Без диктофона работаете?»

«После того, как пару раз диктофон у меня отняли…»

«А блокнот не отнимали?»

«Зрительная память. И своя система скорописи».

«Ладок. Люблю иметь дело с профессионалами. Поехали…»

Блокнот заполнялся крючками и штрихами (изобретенная Кимом смесь корейского и русского алфавитов); Куч сгонял водителя еще за водкой на посошок; посошок затянулся до утра. Додиктовав и всадив последнюю рюмку, Куч вырубился. Перед этим «оставил на хранение» потрепанную тетрадь: «Здесь все мои сказки. Еще со школы. Пусть у вас полежит. Ничего… Еще посмотрим, кто кого. Я им еще…» Погрозил в пустоту кулаком и уронил голову в каракулевых кудрях.

Они с водителем спустили его, выгрузили на заднее сиденье. Ким постоял немного, наблюдая, как «мерседес» выруливает из мокрого двора. Вернулся к себе, открыл окно. Сел на корточки перед Мурзиком, погладил по рыжей мертвой шерсти и закусил губу.

Маздак был визирем шаха Кабада. Хорошим визирем. Пока не придумал новое философское учение. Это вообще не очень характерно для визирей, поэтому многие удивились, но удивление не выражали. Маздак был хорошим визирем, а при хороших визирях открыто удивляться не принято. Так, чуть-чуть приподнять бровь, и всё. В чем состояло философское учение Маздака, тоже никто не знал. Возможно, и сам Маздак не знал этого толком. Сами, мол, догадывайтесь; некогда мне всё разжевывать: дела, дела… Кто-то и догадался: «Наверное, суть этого философского учения в том, чтобы все жены были общими!» Может, были еще гипотезы. Но эта почему-то запомнилась больше всех.

Тут как раз умер шах Кабад, воцарился его сын, великий Ануширван. Стал Ануширван замечать, что в царстве что-то не так. Визг стоит, женщины носятся как угорелые. «Что такое, – говорит, – что у нас там с женщинами? Мы удивлены». Ему докладывают: «Жен никак не можем поровну поделить. Может, есть какая-то формула для деления жен, но мы ее пока никак вывести не можем». – «А кто приказал жен делить?» – «Визирь Маздак». Ануширван задумался. «Понятно, – сказал, выйдя из задумчивости, – его стиль. Он еще в детстве стащил у меня сахарного петушка».

На следующий день Ануширван вызвал к себе Маздака: «Давайте прогуляемся по саду». – «Давайте, – обрадовался Маздак, – только по какому?»

«А вот по этому!» И вывел Маздака в сад. А там вместо деревьев из земли голые ноги торчат. Последователи Маздака, всех их закопали головой вниз по пояс. Целый сад торчащих ног. Некоторые дергаются. А Ануширван всё ведет Маздака мимо них и спрашивает: «Не правда ли, прекрасное дерево?» Или: «А вот чудесный розовый куст!»

Неизвестно, что сказал по поводу этого сада Маздак. Возможно, ничего не сказал, потому что с него тут же сорвали штаны и закопали таким же образом, а когда рот забит песком, ничего умного уже не скажешь. Как бы то ни было, после Маздака ни один визирь больше не пытался объявить себя создателем философского учения. Помнили сад Ануширвана.

И не только визири. Я тоже помню этот сад.

– Через три дня Кучкара зарезали. Прямо перед домом. Такая вот история.

– Я слышал об этом, – пошевелился Водитель. – Говорили, свои же «афганцы», по бизнесу.

– За день он позвонил мне, просил разыскать друга и передать ему тетрадь. Этого друга тогда я так и не нашел. На похоронах и поминках его не было. Потом стало не до того, вначале отвлекла история со взрывом, начал писать статью, потом звонки стал получать; перевернули всю квартиру, искали что-то. Успел узнать до отъезда, что друг этот лежит в больнице, где-то в Ургенче, и вряд ли эта тетрадь ему уже нужна… Хотя, наверное, эту часть истории вы знаете лучше меня. Так ведь?

Повернулся к Москвичу.

Москвич молчал. Пошевелил ртом:

– Мне нечего добавить. Да, лежал тогда на обследовании, не мог приехать. Что смотрите? Справку показать?

– Я знаю, что вы не могли. В Москве я узнал…

– Так вы тогда уехали в Москву? – спросила Принцесса.

Холод, холод, холод. Тысячи, десятки тысяч, миллионы спешащих людей. Дворники-узбеки среди московского снега. Машины с застывшими соплями на бамперах, гриппозный жар метрополитена. Ким останавливается у двоюродного брата в Подмосковье, в Кучино. Исчезнувшая родня понемногу находилась кто в Новосибирске, кто в Ростове, даже в Израиле; все звали к себе, но Москва перетянула – гравитационной массой, как притягивает небесное тело тысячи, десятки тысяч, миллионы песчинок. Так и он, маленькая ташкентская песчинка, вышел в куртке на рыбьем меху из Шереметьева и растворился в мельтешении снегопада.

В Москве он до этого не бывал, хотя Владислав Тимофеевич намекал на какие-то фестивали и выступление чуть ли не на Красной площади. На площадь он теперь съездил, в лицо бил снег, площадь казалась увеличенной и плохо отретушированной открыткой, мавзолей – маленьким.

Еще решил зайти в церковь, даже направился к одной, понравившейся ему внешним видом. Но перед самым входом какой-то мальчик ткнул в его сторону варежкой, четко выговаривая «р», видно, недавно рычание освоил: «Мама, смотр-ри, и тут тоже эти гас-тар-р-байтеры!» Ким хотел было возразить, что он не гастарбайтер, а крещеный кореец. Даже сложил щепоть, чтобы нарисовать пред собою крест… Но промолчал, не перекрестился, и в церковь заходить настроения уже не было.

В один из таких дней он вдруг почувствовал себя узбеком; даже остановился и закашлялся посреди улицы от внезапного прозрения. Это была не вялотекущая ностальгия, которую он замечал здесь у многих бывших узбекистанцев. Просто родина с мавзолеем и рубиновыми звездами оказалась фотомонтажом; реальная, осязаемая и обоняемая родина была там, там, в жаркой и сухой земле, из которой отец его выращивал зеленые усики лука и в которую Ануширван втыкал своих незадачливых философов. Люди оттуда были своими, такие же песчинки, которых мотало по московским улицам, засасывало в метро, выплевывало из стеклянных дверей навстречу очередной проверке регистрации. Он ловил эти «песчинки», выстукивал на узбекском ритуальные расспросы о здоровье, семье, работе, жизни… Быстро дружился с ними – дворниками, строителями, продавцами, поварами и даже одним поэтом, сочинявшим на русском, но видевшим сны на родном хорезмийском диалекте. Ким записывал своей русско-корейской скорописью их истории; кое-что уже опубликовал…

Основное время уходило на сбор материала по тем двум статьям, они висели за ним еще с Ташкента. Сроки сдачи давно прошли, его теребили, он дописывал, уточнял, выходил на новых людей.

Первый материал начался с листков с каракулями, записи ночной беседы с человеком, которого он через неделю, облаченного в последний – белый – костюм, проводил на Минор[16]. Статья была почти готова, оставалось несколько завершающих мазков. Второй материал касался шахидки, устроившей взрыв в жилом доме на Чиланзаре; прогремело перед самым его отъездом; материал собирался медленно, хотя на первый взгляд было всё ясно, заурядный теракт.

– Это неправда.

Все посмотрели на Принцессу. Опустила глаза и покрутила перстень на пальце.

– Что – неправда? – спросил Москвич.

– Всё.

– Вы, что, ее знали?

После того как мать Москвича спасла Принцессу от холода, она прожила в Москве еще два месяца. Стояла на рынке и даже продала несколько баночек с крашеным песком, которые ей дала мать Москвича, да и специи неплохо шли. Она привыкла к своему месту, с холодом боролась так же, как ее соседка по прилавку, азербайджанка: отварит утром яйцо, и в колготки, долго тепло сохраняется, всем теперь советовала. Даже радовалась, когда убегала утром на рынок, хотя Хабиба хватала ее за ногу и не отпускала. Поэтому она стала вставать раньше, когда все спят, чуть-чуть накрасится, чтобы за прилавком хорошо смотреться, и в дверь.

А дома постоянные проблемы, ссоры. Муж со свекровью продолжали говорить ей о фиктивном разводе, как будто больше говорить было не о чем. Свекровь спрятала ее документы и документы ребенка, оставила только регистрацию, если вдруг милиция. Когда она сказала, чтобы документы ей отдали, муж у нее и кольцо забрал с пальца. Она сказала: «Лучше снимите с меня этот пояс, если вы отныне не считаете себя моим мужем!», но он назвал ее проституткой и уехал по делам. Она потом всю ночь не спала: и кольцо жалко, золотое, это же вам не игрушки, и чувствует себя теперь как голая. Каждый день просила купить ей и Хабибе билет и отправить по-человечески домой. У нее отняли мобильный, чтобы, как сказали, она не могла звонить в Ташкент и клеветать. Ее перестали отпускать на базар, и она лишилась и общения, и денег, хотя всё, что получала, отдавала им. Выпускали ее только в воскресенье, погулять с Хабибой вокруг дома или вокруг магазина. Пару раз она встречалась там с матерью Москвича, та ее жалела и совала пакет с гренками, салатик или дарила еще одну баночку с крашеным песком. Еще у Принцессы появился там «друг»: дерево джиды, росло недалеко от кинотеатра, в который они ни разу не ходили. Эту джиду она стала иногда поливать, хотя на нее странно смотрели, в Москве местные жители деревья не поливают.

Потом исчезли и эти воскресные прогулки, она заболела гриппом. Из-за климата или усталости от обстановки тело Принцессы покрылось сыпью, а там, где пояс, сыпь дала нагноение. Сначала ей покупали лекарства, потом перестали. Лежала с +39 и не могла поднять головы. Она всё не выздоравливала, смотрела, как в кино, свою прошлую жизнь и понимала, что лучшие кадры – это ее чувство к тому из восьмого «Б» класса и еще Хабиба, Хабибочка, маленькая моя… Она слышала, как свекровь учила Хабибу, чтобы она называла Принцессу не «мама», а «тетя», и за «тетю» будет ей давать конфетки.

Свекровь со свекром сказали, что купят Принцессе билет до Ташкента, в Москве некому за ней ухаживать, лечение очень дорогое, в Ташкенте можно вылечиться дешевле. А ребенка надо оставить, «ты всё равно не можешь за ним ухаживать». Свекровь, мол, сама привезет ребенка и вручит его Принцессе. Принцесса сказала, что Хабибу в их когтях не оставит, лучше умрет. Тогда они позвонили в Ташкент отцу. Родители тоже сказали Принцессе, чтобы она доверилась свекрови. Ее свозили к нотариусу, заверили документ, что свекровь привезет ребенка через месяц. Перед отъездом Принцесса обняла Хабибу, и еще раз обняла, и еще. Позвонила матери Москвича, поблагодарила за всё, особенно за удивительный песок, и села в самолет.

В Ташкенте быстро выздоровела и стала ждать дочку. Но в Москве не спешили. Свекровь сказала, что Хабибе там очень хорошо и весело, а если не верит, то предложила ей зайти в интернет и посмотреть фото. Но Принцессе от этих фото делалось еще хуже, особенно от тех, где Хабибу заставляли улыбаться. Принцесса стала часто звонить им, напоминать, что она мать, вся пенсия родителей уплывала на эти звонки. А еще надо было питаться, покупать хлеб, мясо, обувь. Она устроилась учительницей в младшие классы, в одной руке указка, в другой – веник: постоянные субботники и уборка территорий. Когда видела какую-нибудь девочку, похожую на ее Хабибу, всё сжималось.

В Москве перестали брать трубку; она слушала длинные гудки и глядела во двор, в котором раньше ходила с Хабибой, когда приходила к родителям. Теперь всё это было в прошлом, теперь только пустой двор и длинные гудки.

А потом муж неожиданно позвонил. Намекнул, что ребенка ей в будущем привезут. Но цель звонка была другая: попросил ее взять у одного его друга в аэропорту посылку. Когда она встретит, он позвонит ей еще раз. Продиктовал его мобильный номер. Принцесса спросила о дочери, но он уже повесил трубку и не поднимал, давая понять, что разговор с его стороны окончен.

Ей не хотелось в аэропорт, рейс был неудобный, слишком ранний. Отец хотел ехать с ней, но его пригласили на утренний плов, и она пообещала, что справится сама. «Может, он прислал денег…» – сказала мать. Принцесса только вздохнула.

Когда приехала в аэропорт, московский самолет уже сел, но людей пока не выпустили. Она набрала номер, пошел отбой. Подождала. Телефон зазвонил, мужской голос предложил ей подойти к другому выходу. Не думая ничего плохого, направилась туда. Там к ней подошел человек в форме и приказал зайти в комнату. Они спустились вниз. В комнате была решетка и еще люди в форме. Стены были выкрашены серым. Там же она увидела друга своего мужа, которого один раз видела в Москве. Он был очень расстроен. Увидев Принцессу, расстроился еще больше. «Вы ей должны были передать?» – спросили его. «Да. Но я ничего не знал, что в этой посылке. Меня друг просил ей передать, ее муж! Я невиновен!» На столе стояла коробка, валялись вещи Хабибы и розовый заяц, которого она ей еще в Москве купила. Рядом лежали диски, она их тоже узнала, муж смотрел их в Москве. И несколько книжек с религиозными названиями. Она сразу поняла, что диски и книги Тахир спрятал в вещи дочери.

Дальше понимала плохо, как будто изображение стало некачественным. Друга мужа увели. Ее тоже увели из серой комнаты, куда-то звонили. Телефон у нее забрали, пообещав, что вернут. Сказали показать документы, которые она не взяла, думала, туда-сюда съездит, зачем таскать еще паспорт. Во рту стало сухо, попросила пить. Пила и думала, что зря надела платок, надо было без платка, по-европейски, меньше подозрений. Пришла женщина в форме, килограмм косметики, сказала готовиться к обыску. Отвела в сторонку, начала ее щупать. Дошла до пояса, побелела: «Пояс?..» – «Пояс», – не успела кивнуть Принцесса, та отскочила, и за стол, еще один мужчина, за столом сидел, – тоже след простыл. Ожидали взрыва. Потом набросились на нее, особенно эта, с косметикой, стали ругать. Вызвали еще одну, уже вдвоем Принцессу раздели, осматривали пояс и делились впечатлениями. А Принцесса трясется, главная мысль – дочь, родители. Напомнила им о мобильном телефоне, но они всё ее пояс обсуждали.

Снова куда-то звонили, она просила пить, ее вывели из аэропорта и возили по улицам, был вечер, дождь, или показалось. Ее вывели из машины, снова спросили документы, которых не было, она попросила позвонить, ей ответили, что скоро будет возможность. Ее вели по коридору, над головой горели лампы, и болело, где пояс. Ее остановили возле двери, она смотрела на дверь, черная, ручка позолоченная, сердце стучало, сейчас разорвется, она стала смотреть на ручку, чтобы успокоиться, даже брови не подкрашены.

Дверь открылась. Света внутри было немного, за столом человек, лица не видно, над бумагой, только лоб, немного носа, подбородка. По телевизору мелькают без звука новости. Сбоку маленький аквариум, в искусственном свете плавают две черные рыбки.

За столом подняли на нее глаза. Два глаза, излучавших холодный аквариумный свет. Через секунду были уже другими: расширенными, удивленными…

Они лежали в чужой квартире. Дождь лил, уже не стесняясь, взахлеб. Мокрые ветки дергались в окне, на столе упаковка сока и бутылка коньяка, сквозь которую просматривалось всё то же окно со страшными ветками. Бесшумно показывает телевизор. Парфюмерный запах открытого, едва пригубленного коньяка. Остатки еды, свеча, мебель.

Всё вокруг чужое для нее, кроме ее Принца. Он лежит рядом, цветные тени бродят по его лбу, шее, груди. Он тоже был в нее влюблен. С самой школы, да, с восьмого класса, боялся открыться. Не знал, как это сделать. Историю про листок в поцелуях слышал, не знал, что листок был для него, долго думал, не знал. После школы старался ее забыть, не смог, достает из брюк бумажник, показывает ее стершуюся школьную фотку. Вернулся из армии, болел, узнал, что ее уже выдали, напился, устроился в органы. Работа в органах отвлекала от мыслей. Ему давали задания. Сон четыре часа в сутки, ноль мыслей. Наводил о ней справки, его пытались познакомить с другими, с одной даже спал, пауза, две складки на лбу, потому что она этого хотела. Нет, голая физиология, даже не физиология, а физика, механика, ледяные шары трутся друг о друга, тук-тук, тук…

Тук-тук, шумит дождь. Он тянется, чтобы обнять ее. Его подбородок и ее плечо. Его колено и ее колено. Тени от телевизора на ковре. Ее скомканное платье, скомканный платок. Пояс невинности, который открылся сам, едва он к нему прикоснулся. Пояс лежит на ковре в квартире, в которую он ее привез, наверное, рискуя. Как только дотронулся, пояс раскрылся и упал в темноту.

Она слушает его голос, пытаясь сомкнутыми веками придержать немного света внутри. Свет плывет в ней, переплетается с ее голосом, с теплой тяжестью его тела, с шелестом воды. Открыть глаза – значит, спросить, что будет дальше, завтра, потом. Сейчас не нужно этого «потом». Вспоминает двух рыбок в лунном аквариуме.

Придавленная счастьем, засыпает.

Лидия Петровна была русалкой. Единственной на весь Ташкент. О ее существовании почти никто не знал. Причиной были подводный образ жизни и природная скромность. В Ташкент Лидия попала почти ребенком, в огромной бочке с рыбой. Рыбу везли поездом в Туркестанский край для размножения и дальнейшего рыболовства. Вода в бочке была теплой и вонючей, Лидию мутило. Она обмахивалась веером из водорослей, нервно шевелила хвостом и ждала, когда этот кошмар кончится. Приехали, открыли бочку. Вместе с рыбой Лидия вывалилась в канал. «Смотрите, профессор, русалка. Она могла съесть всю нашу рыбу». – «Русалки, коллега, питаются планктоном», – возразил профессор и поправил пенсне.

Так началась жизнь Лидии Петровны вдали от родных среднерусских рек и озер. Эти реки и озера, богатые илом, икрой и русоволосыми утопленниками, иногда наполняли ее сны. Реальная же ее жизнь была связана с каналами Ташкента. Жила в основном в Анхоре[17]; летом наблюдала за прыгающими в воду детьми, зимой любовалась ленивым кружением снега. Когда комсомольцы вырыли яму, напрудили в нее воды и назвали в честь себя Комсомольским озером, перебралась туда. Днем сидела в самом глубоком месте, ночью выползала петь на луну и пугать молоденьких милиционеров.

Иногда из озера выпускали воду, чтобы прибраться на дне. Это становилось для Лидии кошмаром. С годами она раздобрела и самостоятельно перебраться в Анхор уже не могла; сидела в кустах, прикрыв грудь обломком весла. В таком виде она была замечена юными пионерами, Эдиком и Ринатиком. «Русалка!» – воскликнули пионеры. «Как вам не стыдно, дети, верить в такое суеверие! – слегка в нос сказала Лидия Петровна. – Русалок не бывает». – «А вы кто тогда такая?» – «Я – первая в Ташкенте женщина-аквалангист. А это мое снаряжение». И показала на хвост. Ребята согласились перенести сексапильную женщину-аквалангиста в Анхор. По дороге задавали ей вопросы. «А какой вы нации?», «А почему вы без лифчика?» По нации Лидия Петровна оказалась метиска, а про лифчик строго сказала, что если много будут знать, скоро подохнут.

Кстати, один из них, Эдик, уже комсомольцем приходил к ней и приносил транзистор, чтобы вместе послушать музыку и поговорить на научно-популярные предметы. Современная музыка Лидии Петровне не нравилась, а Эдик, наоборот, нравился так, что хотелось шепнуть ему в оттопыренное ушко: «Друг мой, давайте нажмем на кнопочку выкл и предадимся безумству. Пятьдесят лет для русалки – это не возраст!» Но недогадливый Эдик всё задавал ей вопросы, в основном про речную флору и фауну, поскольку учился на биофаке. Потом лет через десять, разочаровавшись и в флоре, и в фауне, приполз к ней. Был нетрезв, тыкал в лицо букетом, позаимствованным с Монумента Мужества, и щекотал ее по чешуе. Особенно ее растрогал вопрос, как им предохраняться. «И чему только вас там на биофаке учат!» – смеялась Лидия…

Распад СССР поначалу не внес в жизнь Лидии Петровны ощутимых перемен. Меньше стало русских, больше милиционеров. Ей выдали новый паспорт – зеленый, это ей даже больше нравилось: зеленый цвет напоминал ей родную тину и ряску на дне. Относились к ней хорошо, национализма на себе она не чувствовала. Но однажды заметила незнакомку, которая прогуливалась по дну с детьми. Незнакомка была замотана в платок, из платка торчали два клыка, как у моржа, только золотые. «Здрасте пожалуйста, – сказала Лидия Петровна, – вы кто будете?» – «Мухаббат», – ответили из платка.

Мухаббат была местной русалкой, по-русски понимала плохо, проживала раньше в Амударье. «Теперь Амударья узкая, как арык, всю воду на хлопок берут», – жаловалась Мухаббат. «А я не знала, что у узбеков тоже русалки есть», – удивлялась Лидия Петровна. «Много есть, – кивала Мухаббат, – раньше в Аральском море много жили, теперь воды нет, русалка – кто умер, кто больной раком». И Лидии Петровне становилось стыдно за свою сытную жизнь в столичном водоеме.

Постепенно вся семья Мухаббат-опы переехала в Комсомольское озеро, которое теперь носило имя какого-то Ануширвана. Жить в озере стало тяжело от шума и танцев русалочьей молодежи. Лидия Петровна глотала валерьянку. Она решила уйти из озера. Писала Эдику: «Забери меня отсюда! Я согласна жить даже у тебя в ванне». Но письма оставались без ответа. «Русские о своей нечистой силе совсем не заботятся, – поила ее чаем Мухаббат, – в нашем народе к нам уважения всё-таки больше». – «Говорят, снова хотят сибирские реки в Аральское море направить, – говорила Лидия Петровна, – тогда можно будет в Россию прямо отсюда переплыть». – «Можно, – соглашалась Мухаббат. «Только куда я поплыву со своим давлением? И ревматизм, и целый букет… Молодая была – хвостом бы махнула, только вы меня и видели. А теперь кому я нужна, пенсионерка подводная?» – «Да, сестра, сиди уж здесь, – говорила мудрая Мухаббат. – Может, еще повезет, утопленник солидный встретится». – «Да ну, – отмахивалась хвостом Лидия Петровна, – все они барахло, одни комплексы. Мне нужно живое, для души…»

Так и сидели, пока не допивали чай и над водой не зажигалась луна, и все русалки, жившие в стоячих водах, независимо от национальности, поднимались над водой и пели, каждая на свой лад, прекрасный гимн ночному светилу…

Ким дочитал последнюю сказку Кучкара и закрыл тетрадь.

Сунул в сумку, снова занялся статьей.

Он возвращается в электричке. В окне – всё то же самое. На коленях – стопка листов, читает, морщится, правит. Другой рукой придерживает баклажку с остатками чая, заваривает каждое утро, зеленый, кладет в сумку на день. Сегодня встретился со свекровью этой женщины, с мужем не удалось – в бегах. Свекровь гуляла с девочкой, Хабибой, охотно делилась. Хочет подать на «грин-карту», спрашивала, может ли он, как журналист, с этим помочь. Когда прощались, плакала, хотя только одним глазом, другой сухой, деловой. Дерево, возле которого попрощались, показалось знакомым. Проводил взглядом женщину с коляской, посмотрел: джида. Надо же, дерево-мигрант. Статья почти готова. Вторая, про Кучкара, затормозилась: тот, кто мог что-то рассказать, долго отмалчивался, а теперь…

Ким поднял голову.

В вагоне наметилось движение.

«Контролеры», – подумал он и снова ушел в листки, билет у него был.

Нет, что-то не то. Наверное, разносчики. Сейчас начнется: самоклеящиеся иконы, несгораемые спички, всё для дома. Тоже не угадал…

А, «певцы». Карнавальная военная форма, гитара, бритые черепа. «Певцы» что-то выкрикивают, судя по напрягшимся связкам – патриотическое. Пара неряшливых аккордов, поехало: «Не слышны в саду даже шо-ро…» Топают бутсами по вагону с вещмешком для сбора дани, к некоторым пристают, крича песню в самое ухо, подсаживаясь, бодая локтем. «Всё здесь замерло-о до утра-а!..» Ким съеживается, хотя губы автоматически повторяют слова песни, въевшейся в сознание еще с хора… Кто-то в вагоне начинает подпевать. «Ес-ли-бзна-ливы!..»

Вещмешок уже рядом. «Ребят, глядите, таджик!» – «Как мне до-о-роги…» – «Какой таджик – у таджиков глаза, как у хачей, узбек это!» – «Подмоско-о-вные ве-че…» На него облокачиваются всей тушей сверху: «Ну чё, чучмек, платить за песню будем?»

Ким поднимает глаза. Неожиданно дает пощечину, быструю и неловкую.

Ветер разбросал листки по вагону. Ким выпал на перрон. Было пусто, только один человек в конце. Увидев Кима, помахал. Ким попытался подняться. Он сам не понимал, куда вышел, куда поедет. Небо было темным, как перед грозой, но деревья освещены, и листья и ветки белые. Всё как в негативе, черные рельсы, белая насыпь, бледно-серые пятна крови. Человек подошел, склонился: «Здравствуй, Тельман! Не узнал? Я – Кучкар, Куч…» Черное лицо, белые волосы. Помог подняться, отряхнул. «Сейчас перестанет болеть. Надо только отойти подальше от рельсов». – «Кучкар… Скажи, я умер?» Спустились с перрона, стало и вправду легче. «Не знаю, Тельман. Это уже как там решат. Меня просто послали встретить и проводить». Пошли по черной пыли. «А ведь мы где-то под Ташкентом», – задумался Ким, почувствовав знакомый вкус в воздухе. «Не разговаривай, иди просто и смотри, и береги силы, ладок?» Ким кивнул и стал беречь силы. По небу плыли еще более черные, чем само небо, нефтяные тучки. Жарко. «Дада велел всё вырубить, – сказал Куч, – и посадить вместо этого две арчи и одну голубую ель». Ткнул на три выгоревших хвойных скелетика. Ким хотел спросить, тот ли это Дада, который возглавлял министерство духовности, или здесь свой Дада. Промолчал. Начались здания, черный пластик плавился на солнце, пылали галогенные лампы, возле которых было совсем темно. «Нам не сюда… Не сюда…» – говорил Куч. От солнца горела голова, но, видно, местный Дада поработал и здесь, кругом остатки пней, темневших, как недовырванные зубы… «Нам сюда». – «Что это?» Поднимались по дымящемуся мрамору. «Дом Печати». Надпись над входом: «И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей…» «Дом Печати. Покажи свое удостоверение, только сам не гляди в него, ладок?» Ким приготовился, что у входа их тормознет милиция и погонит в бюро пропусков. Но, видно, здесь до такой бюрократии еще не дошли; старичок-вахтер в тюбетейке приоткрыл левый глаз, кивнул. Куч вел знакомыми коридорами. Остановился. Табличка «Редакция». За дверью гудело. «Что там?» – «Не знаю. Сейчас больно быть не должно». Ким постучался, кашлянул, вошел. Дверь захлопнулась. Сотни, тысячи, миллионы мух налетели на него, так, что он через секунду был уже в темной жужжащей каше, отбивался, они залетали ему в рот, нос, уши, закрывался, упал. Сколько он пролежал так, в этой массе, не помнил; распахнулась дверь, он выполз, выплевывая мушиные комья. Кучкар помог встать. «Что это было?» Во рту и ушах всё еще гудело и жгло. «Мухи. Наверное, те, которых ты убивал». – «Так много?» – «Может, вместе с нерожденным потомством». – «Они мстили мне?» – «Почему “мстили”? Наоборот, ласкались. Запомни, здесь все друг друга любят. Самое страшное, что все друг друга любят. До безумия. И от этого…» Замолк. Ким провел по волосам; вылетели две мухи и исчезли. Снова шли по коридорам. «Хорошо, что меня на время от этого освободили, – говорил Куч, – ты даже не представляешь, Тельман, что бы я с тобой сделал… как с человеком…» Остановился, вытер черные капли пота. «Некоторые, говорят, привыкают, кто через триста лет, кто через тысячу, кто через две, если вашим временем. Перестают испытывать любовь. Я в это не могу поверить…» Помолчал. «Был бы ты, Тельман, верующим, может, у тебя бы и по-другому было». – «Бог у каждого свой», – выдохнул Ким. «Ну-ну! Одному тут показали его бога. Так же, в кабинет завели и показали. Знаешь, что с ним творилось?..» Он обошел еще пару кабинетов. Уже плохо понимая, не чувствуя, не помня. В одном кабинете пел их детский хор, «ма-мэ-ми-мо-му…», но что-то было с хором не то, потому что Ким кричал так, что чуть не вылезли из орбит глаза. В другом был редакторский кабинет, наполненный фалангами, и в одной фаланге он узнал себя. А Куч снова хватал его ледяной рукой и тащил по коридорам, под темными лампами. «Последняя», – шепнул и втолкнул его… Ким стоял в дверях класса, за серыми партами сидели дети, у доски учитель-кореец что-то увлеченно объяснял. Всё это было похоже на его сельскую школу, только дети сидели слишком спокойно. Раздался звонок, никто не шелохнулся. Учитель откашлялся и произнес: «Ким, к тебе пришли родители, можешь на минуту и двадцать секунд покинуть парту». Один из учеников как ракета вылетел из парты и бросился к Тельману. Остальные смотрели на них, моргая карими глазками. Мальчик подбежал, обнял. «Папа, папа…» Когда Ким открыл глаза, школьника уже не было. За дверью в малиновом пиджаке стоял Куч и ковырял стену. «Тельман, они сказали, пока всё. Для начала хватит. Вернешься пока туда, допишешь статьи, ну, может, еще что-то… Так что, саломат бул![18] Личная просьба. Встретишь моего друга… Передай ему, что я его очень люблю. Что очень люблю его». – «А разве он…» – начал Ким. «Нет. Пока еще нет». – «Кучкар, – Ким прислонился к стене, – скажи, это был первый круг? Первый?» – «Да нет, это даже… Какой еще!..» Махнул рукой, зашагал прочь по коридору. Лампы погасли.

Ким достал блокнот. Послюнявил по старой привычке карандаш.

– Я извиняюсь, времени осталось немного. Кто первый дорасскажет свою историю? Вы?

Москвич сидел, уткнув голову в колени. Дул ветер, выдувая золу, огня не было, два-три уголька краснело и тут же остывало.

– Или вы? – Ким повернулся к Принцессе.

Она проснулась среди ночи. Ее Принц рядом, еще не спал. Наверное, правда, что умеет спать всего четыре часа. Прижалась к нему, встала, подошла к окну. Он наблюдал за ней из постели. Открыла окно, зажмурилась от радости. «Закрой, тебя могут увидеть». – Приподнялся на локте. Закрыла. Остро захотелось, чтобы он встал и подошел к ней, обнял. Он смотрел в телевизор. На экране шевелил зеленоватыми ртом Дада. Подошла к постели, отыскала губами его губы. Они были жесткими и неподвижными, с кислым коньячным привкусом. Он выключил телевизор, откинулся на спину. Глаза быстро привыкли к темноте, но было почему-то страшно. Где-то вдалеке промяукала сирена. На полу отпечатались тени ветвей, тени капель, спускавшихся по стеклу. Чувствовала, что он не спит, боялась его молчания. Набрала воздуха. «Что будет дальше?..» Он погладил ее. «Завтра я отвезу тебя обратно. Должен отвезти, понимаешь?» Она молчала. «А ты что думала? Дело заведено, остановить всё это я не в силах. Я тебе всё скажу, где и что говорить. Но про мужа придется рассказать. Всё, поняла? И про его друзей. Всё напишешь, ты же умная девочка… – Его лицо исказилось зевотой. – Запомни: всё как было…»

Через несколько минут рядом шумел храп, тяжелый, как удары пневматического молотка. Принцесса испуганно слушала; ее Тахиржон не храпел, спал смирно, да и спиртного пальцем не тронет… Встала, подошла к окну. На подоконнике чистый лист бумаги, взяла. Завтра ей, наверное, выдадут такой же. Чтобы всё написать, и про Тахиржона, и про друзей… Прошлась по квартире.

Нащупала в его куртке мобильный; просила ведь его дать ей позвонить домой, сказать родителям… Вышла на кухню. Стала набирать, ошиблась, снова. Внезапно мобильник завибрировал, чуть не уронила. Загорелась надпись: «Жена». Стояла и смотрела на эту надпись. Телефон успокоился, «Жена» исчезла. Бросила на стол, ладонь горела от ожога.

Вернулась в комнату, натянула платье, подмазала губы. Взяла с подоконника листок, чмокнула его несколько раз, положила рядом с кроватью. На ощупь обулась, помучилась с замком. Прошлепала вниз по лестнице, вышла в дождь. Постояла под водой, стуча зубами. Холодный песок, черный, синий, бордовый. Тахиржон, Хабиба. Вернулась, скинула мокрое, прислушалась к храпу, бросилась на кухню.

Открыла все четыре конфорки, газ зашумел, ударил запах. Проверила, закрыты ли форточки, окна. Вернулась в комнату, закрыла дверь в коридор. Зажгла две свечи на столе, спички сыпались из рук. Запах уже чувствовался. Осторожно перенесла свечи к их постели. Поставила. Вот так, теперь всё правильно. Пояс невинности. Листок с поцелуями. Принц, которого ждала. Всё здесь, всё на месте. Тихо легла в его ногах, стараясь задержать дыхание, чтобы не дышать сладковатой вонью, наполнявшей комнату.

Карандаш остановился. Ким посмотрел на Принцессу.

– Дальше не помню, – улыбнулась.

– Неудивительно, – поднял голову Москвич. – А я думал, там шахидка постаралась. Взрыв, жертвы… Я, кстати, знал этого парня, та еще сука.

– А судя по рассказу, романтик, – Ким закрыл блокнот.

– Самые большие суки получаются из романтиков.

– Это вы по собственному опыту?

– Вы это о чем?

– О том, что вы еще не всё рассказали.

– Бросьте ваши журналистские намеки! Тоже мне, папарацци с Куйлюка! Что вы вообще знаете!..

– Что я знаю? Ну, например, то, что компромат на Куча, для той самой статьи, дали именно вы.

Москвич молчал.

Принцесса поднялась, подошла к Москвичу:

– Вы же мучились, вы же не хотели… Расскажите об этом. Другого раза не будет!

Подул ветер. Костер, еле дышавший, разгорелся, заплевался огнем, затрещал…

Да, он не хотел. Хотя после того сеанса, в девяносто девятом, всё поначалу складывалось, тьфу-тьфу. Дада еще посидел годик в своем Животнодухе, повышая духовность и улучшая поголовье скота, и отбыл послом в США. Через три месяца рейсом «Ташкент – Нью-Йорк», с кратковременной посадкой в Киеве, вылетел Москвич. В Джи-Эф-Кей его встречал Куч. Друзья вдавили по мартини за встречу, прошвырнулись по Большому Яблоку, вскарабкались на башни-близняшки и понеслись на посольской машине в Вашингтон. В посольстве его уже ждал Дада; старик еще больше раздался, отпустил серебряный ус; встретил по-американски демократично; фразу про больного дедушку выговорил по-английски, с оглушительным ферганским акцентом. Началась работа, пока еще немного. Москвич гулял по городу, заглядывал к Кучу, который жил здесь с очередной, второй или третьей, семьей: стандартная красавица-жена (90 х 60 х 90), барашки-детки.

Встретился с теми американцами, которые давали мастер-класс в Москве в девяностом. Они свозили его в ночной клуб, принадлежавший их профсоюзу; к Москвичу отнеслись вначале скептически, но, когда он, смеясь над какой-то их дурацкой шуткой, как бы случайно высунул язык и сделал несколько филигранных пасов, дяденьки переглянулись. Предложили небольшой компетишн, после компетишна хлопали по плечу, стали присылать приглашения на свои симпозиумы и заседания профсоюза. На заседаниях жаловались на застой в профессии, что молодежь стала вшивать себе в язык микрочипы…

Тут грянул найн-элевен; башни-близняшки, с которых они с Кучем в первый день пели гимн СССР, чихнули и рассыпались пылью. Посольство загудело; Дада хмуро расхаживал по кабинету. Вызвали Москвича: «Дедушке плохо…» Москвич сдул прядь со лба и приготовился. «Не этому…» Ткнул в окно, на серое яйцо Капитолия: «Тому!» Обогнув Дюпон-серкл, машина полетела в Белый дом; там, похлебывая содовую воду, уже топталась группка знакомых экспертов, пара цветных типов из дружественных посольств и – упс! – Вано из Тбилиси, который посмотрел на него и постарался не узнать. «А это наш гений из Узбекистана!» – приветствовал Москвича седой красавец-госдеповец; наклонился к зардевшемуся уху Москвича: «We really appreciate…»

В те дни международная бригада отполировала весь их «хай-левел», сняв последствия шока. Москвич пахал, как международный стахановец; стране был обещан кредит, Дада сообщал журналистам, что «наши страны нашли общий язык». Москвич уже готовился обнаружить у себя на счету круглую сумму, а на пиджаке – скромный орденок за заслуги в области пусть сами придумают чего. Куч, правда, кривил губы. «Из зависти», – думал Москвич, расслабляясь в очередном особняке, после очередного, неизвестно уже какого, сеанса.

Потом всё кончилось. Объявили, что Москвич должен срочно вернуться в Ташкент. Он ломился к Даде; Дада не принял. Бросился к Кучу. Куч молча сгреб его и накачал водкой; накачивая, учил: «Молчи, и всё обойдется». – «Послушай, я же…» – «Именно поэтому. Старик не прощает конкуренции в любом виде, ни в твердом, ни в жидком, ни в газообразном. Понял?» – «Но он же сам меня им…» – «Именно поэтому». – «А деньги?..» – «Упадут на его счет… Ну что, еще по сто?»

Тогда у него в третий раз разболелся язык. Распух, пожелтел. Он катался по ковру, кусая ворс. Наелся обезболиков, нужно было срочно собираться. Куч отвез его, уже никакого, на обычном такси в Джи-Эф-Кей. Помахал рукой.

В Ташкенте язык перестал болеть, родина всегда действовала как анальгетик. Начал приходить в себя, попротирал немного штаны в МИДе. Дада к тому времени уже посольствовал в Москве; всё-таки Даду считали там своим, хотя он и объезжал за километр ВДНХ, в лабораториях которой был некогда выведен мичуринцами. Москвич следил за этими зигзагами Дады, ожидая, что «вот-вот»; но «вот-вот» всё не происходило. Дада вернулся в Ташкент, стал командовать архитектурой; увековечил собственные ягодицы в десятках куполов, возведенных там и сям, заодно повырубал вокруг них деревья, чтобы созерцанию куполов не мешала никакая зеленая дрянь.

Москвич всё видел, всё понимал и ждал: вот-вот… Его не то чтобы забыли; иногда приглашали к какому-нибудь министру; от одного благодарного клиента даже пригнали свеженький, в масле, «матиз». Иногда звонил Куч, он был в Нукусе, заведовал спасением Арала. Писали и коллеги из Вашингтона: жаловались на застой в профессии, советовали подавать на грин-карту…

Москвич раздобрел, забросил футбол; плюхаясь в «матиз», чувствовал, как машина неприятно проседает под его весом. Пару раз ездил на кладбище к отцу; протирая могилу, напевал, как просил отец в завещании, «Миллион алых роз». Потом перестал ездить и протирать.

Вдруг стало всё равно: родители, друзья, бабы, спорт; всё желтело и выдыхалось, как лужа на июльском асфальте. Вернулся Куч; Куч снова вхож к Даде, который по-отечески прижал его к пузу и поручил что-то возглавить. Москвич проводил дни, глядя то в окно, то в телевизор, предпочитая местные каналы, где, как и в окне, ничего не происходило. Женщины его уже не волновали, когда начинала беспокоить физиология, вставал под душ и решал проблемы. Только язык иногда тревожил; тогда Москвич шел полоскать рот содой, а иногда и мочой, помогало.

Так же безразлично он воспринял свой перевод в область, «мертвой душой» в один из хакимиятов: какая разница, в какой точке мирового пространства продавливать собой диван, раз в две недели отправляясь на вызов? Ну, еще три-четыре мастер-класса для молодой смены. Шел год очередного Барана, одни говорили – водяного, в других газетах – каменного, или глиняного, или черного, какая разница? Год Барана завис, как антициклон, над ними, и следующий год будет тоже годом Барана, и сле-следующий тоже… Он поработал в одной области, потом его перевели в другую, с повышением на пару миллиметров. В Ташкент не тянуло. Иногда звонил Куч, уже выброшенный из политики, поддатый, словоохотливый; Москвич держал мобильник, пытаясь вспомнить, как называлась повесть Достоевского, о которой они тогда, молодые и потные, спорили в спортзале…

Потом всё-таки стало плохо, на одном сеансе боль была нестерпимой, он застонал. Отправили в поликлинику, в областную больницу, диагноз скрывали, намекали, что надо в Ташкент. «Есть родственники?» Дал телефон Куча. Сам ему позвонил, глухо; настучал эсэмэску, тишина. Приходили проведывать с работы, молодежь натащила целое ведро роз. Куч не проявлялся. Зато пришли какие-то типы, передали на словах большой привет от Дады, задали несколько вопросов о Куче, о его биографии. Для чего? Он плохо понимал, язык сам что-то отвечал, с трудом, помимо его воли; гости ушли, во рту горело, он бился головой о подушку. Затрещал мобильный. Звонила мать. Ругала, что сам ей не звонит, не давая ему оправдаться; спрашивала о делах и здоровье, не давая ответить… «Что ты молчишь, как пень?.. Что-то на работе?» Через минуту с ней уже говорил главврач, правда за дверью, но «рак языка, запущенная форма» Москвич услышал. Ему вернули мобильник. «Я приеду, – кричала изнутри мать, – всех их на уши, сволочей, поставлю! Я им самим языки пооткусываю!..»

Куч так и не проявился; Москвич позвонил одному из общих знакомых. Еле ворочая языком, спросил. «Ты что, не в курсе? – ответили в трубке. – Да, позавчера, возле самого его дома…» Москвич откинулся на подушку и завыл. Прибежали, вкатили укол.

Больше разговаривать уже не мог.

Приехала мать, бесполезно «ставила всех на уши», плюхнула перед ним баночку с каким-то песком, который «успокаивает», подружилась с больничными кошками, гладила их. «Кожа да кости», – показывала на Москвича ногтем. Несмотря на боль, он чувствовал, что что-то в его жизни еще должно произойти, вот-вот, и ждал этого.

И дождался. В одно светлое утро в палату вошла делегация в белых халатах, накинутых поверх костюмов мышиного цвета. Тот, кто помоложе, держал букет повядших гладиолусов, а кто постарше и потолще зачитал указ о награждении Москвича медалью «Олтын кучкар» за добросовестный труд и вклад в дело воспитания подрастающего поколения… Медперсонал захлопал, мать прослезилась. Москвича приподняли, всунули в пиджак, прикололи медальку, попросили улыбнуться для истории, потом попросили не улыбаться, поскольку качество улыбки не устроило, а просто подумать о чем-то большом и высоком. Москвич выпучил глаза, в лицо плеснула первая фотовспышка, боль вдруг ослабла, он высунул им почерневший язык и улыбнулся.

Ким убрал свои записи, Водитель принес еще саксаула и пытался наладить костер. Москвич и Принцесса просто сидели.

– Холодно, – сказала Принцесса.

– Сейчас будет теплее.

Москвич поднялся, прошелся.

Вернулся, сел.

– Может, всё-таки споем?

– А что?

– Только не «Подмосковные вечера».

– И не «Миллион алых роз».

Москвич наклонился к Киму, что-то сказал на ухо.

– Не обижаетесь, Тельман?

– Да нет, – Ким пожал плечами. – Сам люблю, говорил же. Я, правда, сейчас без распевки.

– Подхватим.

Ким приподнялся, пригладил волосы.

– Выступает лауреат республиканских конкурсов детских хоровых коллективов…

Закашлялся.

– Давай, давай… Можешь не объявлять, – похлопал его по спине Москвич.

Ким набрал воздуха:

Висит на заборе, колышется ветром,

Колышется ветром бумажный листок:

«Пропала собака! Пропала собака!

Пропала собака по кличке Дружок!»

– Пропала собака… – подхватил Москвич. – Пропала собака!

Последний куплет допевали все вместе.

– Глупая всё-таки песня, – поморщился Москвич. – Может, еще что-нибудь споем? Я лет двадцать не пел.

Спели. И «Выхожу один я на дорогу». И «Учкудук». И даже многострадальные «Подмосковные вечера». В конце Москвич, попросив не смеяться, если вдруг забудет слова, спел «Strangers in the night». Слов не забыл. Ему хлопали, а Принцесса даже поднесла букетик из каких-то веточек.

– Интересно, а почему наш Водитель ничего о себе не рассказал, – спросил Москвич, когда все отхлопали.

– А что о себе рассказывать? Биография бедная. Не то что у вас. Ехал в том самом автобусе. Который потом вот тут закопали. Не доехал, получается. Потом там временно отпустили, по той же системе, как присутствующего товарища Кима, сказали: иди, повози еще немного туда-сюда. Я говорю, я не умею. Они говорят, кто у нас побывал, теперь всё умеет, может даже в космос слетать. Вернулся, быстро сдал на права, «нексию» взял в аренду, на хлеб хватает.

– Ясно. А та женщина, которая ехала с нами, а потом ушла?

– А, – махнул Водитель. – Никуда она далеко не ушла.

Сунулся в машину, зажглись фары дальнего освещения.

Вдали стала видна женская фигура в белом.

Постояла, отошла в темноту.

– И другие сопровождающие лица… – пробормотал Москвич.

Повернулся к Киму:

– Что теперь у нас по программе? Костер развели, сказки рассказали, песенки спели. Что еще?

Ким молчал.

– Кажется, светло становится, – сказала Принцесса.

Ким посмотрел на Принцессу:

– Так что вы решили?

– Попытаюсь…

– А вы?

Москвич пожал плечами:

– Да нет, наверно. Я туда, к Кучу. К Кучкару. Может, он сочинил там какие-то новые сказки. А что мне возвращаться? Да и некуда.

Помолчал.

– Скажите, Тельман, а там задниц нет?

– Там – нет.

– Смотрите…

Песок начал светлеть.

– Смотрите! – повторила Принцесса.

Она стояла, показывая на восток. Вначале казалось, что там кто-то зажег еще один костер, только нестерпимо яркий. Поднялся Ким. Запинав угли песком, подошел Водитель.

– Красота… Подождите!

Сбегала, вернулась с мобильником. Поджала губы:

– Нет, на снимках всё равно не так.

Сияние уже выплеснулось с востока и затопило пески; лужицы синеватых теней испарялись; люди застыли, только ветер шевелил волосы и одежду.

Один Москвич всё еще сидел возле засыпанного костра, глядя на обгорелые ветки, торчавшие из песка.

Машина марки «Нексия», из Бухары. В машине шофер и клиенты, которых он подобрал в Бухаре и теперь везет в Ургенч со средней скоростью 110 км/ч, кроме тех случаев, когда нужно объезжать барханы, наплывшие на асфальт. Тогда он сбавляет скорость до 80 и цыкает языком. Проехали порядочно, подъезжают к Турткулю.

– Здесь мобильный уже ловит, – поворачивается к клиентам.

Женщина сзади расщелкивает сумку, достает мобильный.

– Алло, Хабиба. Хабибочка… Доченька, это я, мама. Да, приеду скоро. Да, скоро-скоро. А что тебе привезти? Зайчика? Какого? Такого? Бабушку позови. Да, зайчика привезу и чупа-чупс. Бабушку, говорю, позови!

Дремавший кореец открывает глаза, долго оглядывает всех. Он тоже сидит сзади. И еще одна женщина спереди. Три клиента, одного так в Бухаре недобрал. Но эти сами торопили: поехали, поехали. Ладно, тогда с носа будет больше, что же водителю, самого себя наказывать? Согласились.

Вот еще один бархан, водитель сбавляет скорость, объезжает. Слышно, как хрустит придавленный песок. Снова газует, стрелка ползет к ста двадцати. Машина летит; блеснув на солнце, сворачивает, исчезает.

2011

Примечания

1

Перепелка.

2

Исрык – Гармала или могильник. Высушенным исрыком окуривают от злых духов.

3

Ватное одеяло.

4

Растение, используемое для окрашивания бровей.

5

Особо приготовленный табак, закладывается под язык.

6

Шарики из сухой брынзы.

7

Каин и Авель.

8

Кибла – направление Мекки, куда обращаются во время молитвы.

9

Авраам.

10

Есть.

11

Что?

12

Учитель, наставник.

13

Здравствуйте. Как ваши дела? Как дети? (искаж.)

14

От «бечора» – бедняга.

15

«Мое сердце».

16

Мусульманское кладбище в Ташкенте.

17

Канал в Ташкенте.

18

Будь здоров.

Content

Сухбат Афлатуни
Глиняные буквы, плывущие яблоки

Глиняные буквы, плывущие яблоки

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Пенуэль

Часть первая Яков и его правнук

Часть вторая Слепой адвокат

Год Барана

Принцесса

Москвич

Ким

Примечания