Геннадий Сорокин

Приговор на брудершафт

© Сорокин Г.Г., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

1

– Воронов, что вы улыбаетесь, как Ален Делон?

Урок начался с обычных придирок. Когда англичанка была не в духе, мишенью для острот она выбирала Воронова. Иногда их диалоги проходили на английском языке, иногда – на русском. В подгруппе Воронова никто из слушателей не обладал даже зачаточными знаниями английского языка, так что обращение к Виктору на русском должно было подчеркнуть степень недовольства англичанки.

– Прошу прощения, замечтался.

– Мечтать надо в другом месте. И улыбаться, как мартовский кот, во время занятий не стоит.

Все, кто сидел у окна, посмотрели на улицу. На крыше административного корпуса еще лежал снег, но по краям уже стали свисать набухающие влагой сосульки. Конец марта! Третья пара, за окном – благодать!

«Черт возьми, знать бы, кто этот Ален Делон и как он улыбается! – с раздражением подумал Воронов. – Никогда в жизни его не видел. Слышал, что он не пьет одеколон, ну и что с того? Я тоже одеколон не пью, но не кричу об этом на каждом углу. Впрочем, зря я на хорошего мужика наговариваю. Ален Делон своего мнения о вкусе одеколона не высказывал. Это группа «Наутилус-Помпилиус» про его отношение к одеколону поет. Вот бы он удивился, когда узнал содержание песенки про себя».

Англичанка подошла к доске, брезгливо, двумя пальцами, потрогала тряпку. В начале учебного года она предупредила слушателей, что у нее аллергия на сухой мел и тряпка всегда должна быть влажной.

– Who is the duty cadet?[1] – недовольным тоном спросила она.

В подгруппе специально для англичанки дежурного не назначали. Обычно поднимал руку слушатель, которому вместо скучного урока хотелось прогуляться на третий этаж и там, в туалете, намочить тряпку. В этот раз дежурным решил вызваться Юра Величко, женатый двадцатипятилетний парень с широкими скулами и оттопыренными ушами. Англичанка считала его самым бездарным учеником в группе. К концу первого семестра Юра так и не запомнил английский алфавит.

– Ворон, – зашипел Величко, обернувшись к Виктору, – скажи, как это будет?

– I am fool[2].

Величко поднял руку. Англичанка удивилась и стала похожа на хозяйку попугая, который после многолетнего молчания внезапно заговорил человеческим языком.

– Слушаю вас, Величко.

Юра встал, одернул китель и радостно отрапортовал:

– Ай эм фул!

Англичанка осталась невозмутимой. На ее бледном красивом лице не дрогнул ни один мускул. Глядя куда-то в конец класса, она холодно произнесла:

– Воронов, go out![3]

Виктор встал, взял доставшийся ему по наследству от старшекурсников дерматиновый дипломат и пошел к двери. На выходе остановился.

– Видит бог, я не хотел! – прижимая руку к груди, сказал он.

– Еще слово, и мы встретимся у начальника кафедры, – пригрозила англичанка.

Воронов не стал спорить и вышел. Никто в группе не понял, что произошло. Большинство слушателей решили, что причина изгнания кроется в улыбке мартовского кота, а наивный Величко подумал, что это он исказил подсказку, вызвал гнев англичанки, и она выгнала Воронова ни за что.

Воронов не стал спешить в общежитие. Он зашел в курительную комнату, располагавшуюся через фойе от их класса. До Нового года это помещение было мужским туалетом. В январе 1987 года руководство Дальневосточной высшей школы МВД СССР сменилось, начальником стал полковник Толмачев, бывший завкафедрой Академии управления МВД СССР. Проинспектировав учебный корпус, Толмачев распорядился туалет на четвертом этаже ликвидировать, вместо него сделать комнату для курения. Сборная бригада слушателей снесла в туалете перегородки, демонтировала сантехническое оборудование и трубы. Дыры в полу залили бетоном, посреди пустого помещения установили две раковины для окурков. Народу в курилке за день бывало так много, что к концу учебного дня раковины наполнялись до краев. После каждой перемены в бывшем туалете стоял густой дым, который не выветривался через вентиляционные решетки и просачивался в коридор.

Виктор закурил, посмотрел на административный корпус, на гирлянду сосулек, нарастающих вдоль крыши, на пошатывающуюся на ветру антенну радиосвязи.

«Она определенно что-то знает про Дело, – уже в который раз подумал он. – Все началось месяц назад, когда англичанка стала свидетелем нашего спора о мотивах морячка. С тех пор она опасается меня. Старается не подавать виду, но ведет себя уже не так надменно, как в начале года. Она или сама участвовала в этом деле, или была как-то замешана в нем».

«Делом» Воронов называл архивное уголовное дело по обвинению бывшего моряка дальнего плавания Долматова в изнасиловании несовершеннолетней Елены Дерябиной.

«Сегодня я, конечно же, сглупил, покуражился над Величко, но он сам виноват! Чего он лезет? Выслужиться хочет, тройку заработать за семестр? Она ему и так тройку поставит, без беготни с мокрой тряпкой. Она ведь прекрасно понимает, что Юра не для того в школу поступил, чтобы английский язык изучать. С кем он на английском говорить будет? С иностранными туристами? Откуда они в его родном Омске возьмутся? В туристическую поездку приедут, заводским смогом подышать? Если появятся, Юру к ним близко не подпустят, так что нужен ему этот английский, как собаке пятая нога!»

Стекла в комнате для курения задрожали: над школой пролетел реактивный стратегический бомбардировщик. Эти огромные самолеты проходили техническое обслуживание на 12-м авиационном ремонтном заводе, примыкавшем к Центральному аэродрому. На взлете их курс проходил над школой. Набирающий скорость и высоту бомбардировщик обычно не был виден, но грохот от него стоял такой, что разговаривать было невозможно. Заслышав нарастающий гул самолета, слушатель, отвечающий у доски, прерывался на полуслове и продолжал ответ, только когда самолет улетал. Особого неудобства полеты бомбардировщиков не доставляли, тем более что летали они исключительно в первой половине дня.

«В январе англичанка сказала, что если я еще раз помешаю ей вести урок, то она напишет докладную начальнику кафедры. В феврале она подслушала разговор и больше мне не угрожала, сводила все выходки к шутке. Сегодня я, видать, допек ее. Придется после уроков попросить прощения».

Воронов затушил окурок, спустился на первый этаж. От учебного корпуса до общежития первокурсников было метров восемьдесят – идти минуты две, но эти метры были самыми опасными участками пути. По дороге в общежитие мог встретиться грозный помощник начальника школы по строю полковник Трубачев или офицеры учебного отдела. Их наверняка бы заинтересовал слушатель, прогуливающийся по территории во время учебных занятий. Самым лучшим способом не привлечь к себе внимание было не скрываться ни от кого, идти неспешно, с задумчивым видом.

Выйдя на улицу, Воронов ничего подозрительного не заметил и пошел вперед. На открытом пространстве перед КПП его никто не окликнул, эту часть пути он прошел незамеченным. Сложности могли начаться в общежитии, но Виктор был уверен, что проскочит. Осторожно открыв дверь, Воронов посмотрел на дневального на тумбочке. Парень из параллельной группы стоял как истукан, словно он был не отслужившим в армии мужчиной, а солдатом-первогодкой. Виктор кивнул: «Где?» Дневальный не отреагировал. Не успел Воронов шагнуть вверх по лестнице, как появился замполит курса.

– О, а ты чего это прогуливаешься среди бела дня? – спросил Виктор Васильевич.

Отпираться было бесполезно.

– С урока выгнали, – честно признался Воронов.

– Пошли в канцелярию, – велел замполит.

Виктор прожег дневального негодующим взглядом и поплелся вслед за офицером.

2

Начальник курса подполковник милиции Трушин курил за рабочим столом. Курил он очень много, пачки по две-три в день. Увлекшись разговором или размышляя о работе, Трушин незаметно для себя доставал «Астру», прикуривал и уже через некоторое время тянулся за новой сигаретой. Увидев Воронова, начальник курса «удивился»:

– Что-то случилось? Наверное, ты посреди урока заболел и пошел в медпункт, но по пути тебе стало еще хуже, и ты повернул в общежитие?

– С урока выгнали, – повинился Воронов.

Трушин посмотрел на расписание занятий 1-го «Б» курса, нашел 16-ю группу.

– С английского? Рассказывай, что ты на сей раз натворил.

– Я ничего не сделал, это Величко во всем виноват. Он хотел тряпку намочить, а выгнали меня.

– Ты по порядку рассказывай, а я решу, кто из вас что хотел и кого надо наказать.

– Англичанка, то есть Ирина Анатольевна, говорит: «Воронов, что вы улыбаетесь, как Ален Делон?»

– Ты улыбался? – строго спросил начальник курса.

– Наверно, да.

– Как Ален Делон? – еще строже спросил Трушин.

– Геннадий Федорович, я не знаю, кто такой Ален Делон! Я не видел его никогда в жизни.

Замполит и начальник курса переглянулись.

– Ален Делон – известный французский актер, – напомнил замполит. – Фильм «Тегеран-43» видел? «Зорро», «Конкорд»? Ты ни одного фильма с его участием не смотрел? Странно.

– Воронов, давай дальше! – приказал Трушин. – Я сомневаюсь, что она тебя только за улыбку выгнала.

– Потом Ирина Анатольевна захотела намочить тряпку. У нее аллергия на мел. Она спросила, кто дежурный по группе. Величко решил, что если он не готов к уроку, то надо как-то задобрить Ирину Анатольевну. Он спросил у меня, как будет по-английски: «Дежурный – я». Я пошутил, а он не понял и повторил.

– Привыкай докладывать все обстоятельно, а не перепрыгивая с места на место, – назидательно сказал Трушин. – Ирина Анатольевна по-английски спросила, кто дежурный?

Воронов согласно кивнул.

– Понятно. Что же ты подсказал Величко?

– Ай эм фул!

– Переведи.

– Я дурак!

Трушин печально вздохнул.

– Она будет жаловаться? Нет? Это ты так думаешь, что нет, а я уже однажды за твои выходки оправдывался. Что ты в прошлый раз перепутал?

Воронов скривился, словно случайно разжевал перец горошком.

– Под Новый год я написал на классной доске поздравление «Happy new year, darling teacher!». Она вошла, глянула на доску и говорит: «Воронов, я вам не крошка! Выйдите вон и не мешайте проводить занятия». После урока я подошел и спросил, что не так в моем поздравлении. Если перевести на русский, то я написал: «С новым годом, дорогой учитель!» Ирина Анатольевна сказала, что если я не знаю точный перевод, то писать всякую чушь на доске не стоит. Оказывается, вместо того чтобы написать dear – дорогой, я написал darling, что тоже значит дорогой, но с подтекстом, что у нас с ней близкие отношения.

– Ты где такое слово вычитал? – спросил замполит.

– В книжке, – вздохнул Воронов. – Там муж жене говорит: «Не поехать ли нам в отпуск, darling?» Ниже перевод – «дорогая». Почему в текст автор, португалец, вставил английское слово, я не знаю.

– Так то он жене говорит, а ты на доске преподавателю такое поздравление написал! – воскликнул замполит. – Правильно сделала Ирина Анатольевна, что выгнала тебя.

– Вот что, Воронов, – обратился к Виктору начальник курса. – Хочу тебе сказать: ты не находишь, что у тебя с Ириной Анатольевной странные отношения? Вы ведете себя не как преподаватель и ученик, а как мужчина и женщина, которые флиртуют, кокетничают, а что хотят друг от друга – не знают. Она ни на кого больше не жалуется, только на тебя. Ты не пробовал поговорить с ней на эту тему?

– В смысле? – не понял Виктор.

– Остался бы после уроков и сказал: «Ирина Анатольевна! Мне скучно на занятиях, и поэтому я мешаю вам вести уроки. Но у меня такая тяга к изучению английского, что просто в груди жжет. Позанимайтесь со мной в индивидуальном порядке». Она бы пригласила тебя к себе домой, чаем угостила бы, а может, чего покрепче поднесла бы, и вы бы с ней выяснили, какие в слове «дорогая» есть оттенки.

– Она меня старше на сто лет, зачем я к ней в гости пойду?

– Как в классе с ней заигрывать, так ты мастер, а как один на один остаться, так испугался? Ты на Ирину Анатольевну зря не наговаривай. Ей всего тридцать лет. Она – симпатичная молодая женщина, незамужняя, обеспеченная, с квартирой. Я, Виктор, ни на что не намекаю, но ты подумай над моими словами и эти свои дурацкие выходки прекращай. Если она на тебя пожалуется, готовься пойти в наряд на КПП.

– Через час пара закончится, – напомнил замполит. – Иди к ней, попроси прощения.

– Как Ален Делон больше не улыбайся! – посоветовал напоследок начальник курса.

После ухода Воронова Трушин спросил:

– Сколько она уже работает у нас?

– Почти два года.

– Странно, что она до сих пор себе мужа не нашла. Симпатичная женщина, на нее столько слушателей заглядывается, а она все кого-то выбирает, принца на белом коне ищет.

– Может, она так научной работой увлеклась, что никого вокруг себя не видит?

– Видит! Наукой она могла бы и в гражданском вузе заниматься, а она в Высшую школу МВД пошла, где все ученики уже после армии. Что не парень – то готовый жених. К тому же одевается она…

Под Новый год начальник кафедры иностранных языков Васильев пригласил Трушина побеседовать. Васильеву было около пятидесяти лет. Как и все преподаватели на кафедре иностранных языков, он был гражданским, а не аттестованным сотрудником. Рассказав начальнику курса о плачевном состоянии с иностранными языками у первокурсников набора 1986 года, Васильев перешел к конкретным примерам. Трушин молча выслушал его и сказал:

– Владимир Алексеевич, что вы хотите от парней? Они пришли сюда право изучать, а не иностранные языки. Вы же сами летом проводили собеседование и видели, какой уровень подготовки у абитуриентов. Что могло измениться за три месяца? Ничего. Возьмем, к примеру, слушателя Расторгуева. В средней школе он изучал французский язык. У нас французский не преподают, и Расторгуев с нуля начал изучать английский. Какие вы от него знания хотите за два занятия в неделю? Если здороваться на английском научится, уже хорошо!

– При собеседовании некоторые абитуриенты проявили неплохие знания английского. Воронову бы я поставил твердую четверку. У него неплохие базовые знания, но Ирина Анатольевна…

Васильев замялся. Истинный интеллигент, он не знал, как перейти к неприятной части разговора. Трушин понял, о чем пойдет речь. Он заложил руки за спину, прошелся по кабинету.

– В прошлом году мы набрали 150 слушателей, – начал Геннадий Федорович. – По различным причинам были отчислены восемь человек, осталось – 142. Часть из них живет в городе, около ста человек – в общежитии. Все они молодые здоровые мужчины в возрасте от 20 до 30 лет. Выйти за территорию школы они могут только в выходные дни, остальное время проводят здесь, в четырех стенах. Нет слов, вечером контроль над слушателями ослабевает, и они могут вырваться в город, но что там делать? Познакомиться с девушкой можно только случайно. Деньгами мои парни не богаты, по ресторанам не ходят. Танцев зимой в горсаду нет, словом, в будний день проще в общежитии просидеть, чем искать неизвестно кого и неизвестно где. Создается эффект замкнутого пространства, когда каждая женщина внутри очерченного круга кажется красавицей. У нас в школе работает не так много женщин. Самая молодая и симпатичная из них – Ирина Анатольевна. Естественно, что слушатели будут уделять ей знаки внимания.

Трушин остановился напротив Васильева, посмотрел ему в глаза.

– Ирина Анатольевна носит такие обтягивающие юбки, что даже у меня, примерного семьянина, шальные мысли возникают. Представьте, что творится на душе у парней, когда они видят ее у классной доски, когда она им алфавит объясняет! Они ведь не о буковках в этот момент думают, а о чем-то другом, более приятном.

– Воронов… – начал было начальник кафедры, но опять замялся.

Геннадий Федорович продолжил:

– Ирина Анатольевна сама провоцирует его. Зачем она в прошлый раз сказала: «Воронов, половое любопытство бежит впереди вас»? Не представляю, что они обсуждали на уроке, но сказала она именно так. Вы не подумайте, что слушатели бегают ко мне после занятий и докладывают, что происходило на уроках. Об этой фразе я узнал совершенно случайно и никому о ней не говорил.

– Вы хотите, чтобы я сделал Ирине Анатольевне замечание по поводу методики проведения занятий? – посерьезнел Васильев. – Я не буду с ней об этом говорить. И о внешнем виде замечание ей делать не буду.

– Я бы тоже не стал! – согласился Трушин. – Стоит ее папе бровью повести, как и у меня, и у вас будут большие неприятности. Давайте договоримся так. Я накажу Воронова…

– Нет-нет! – запротестовал Васильев. – Не надо его наказывать. Просто поговорите с ним, чтобы больше не мешал Ирине Анатольевне уроки вести. Пускай на ее занятиях к другим предметам готовится.

Трушин, как старший товарищ, поговорил с Виктором. Два месяца Воронов держался, старался молчать, но потом опять нарвался на неприятности.

… Выйдя от начальника курса, Виктор поднялся к себе в комнату, скинул китель, лег на кровать поверх одеяла. Задумался.

«Англичанка похожа на гусеницу-землемера: такая же гибкая и стройная. У нее вытянутая талия, красивые бедра, стройные ноги… Но идти к ней в гости? Чем это закончится? Как мне потом себя на ее уроках вести? К тому же – Дело! Она определенно что-то знает про него. Схожу после пары, попрошу прощения. Может, все обойдется, а если нет, то придется на КПП куковать».

На въезде в Дальневосточную высшую школу МВД СССР стоял КПП, службу на котором несли милиционеры комендантского взвода. Ворота на КПП открывались дистанционно: дежурный по КПП нажимал кнопку, ворота отъезжали в сторону. Для наказания нерадивых слушателей был придуман наряд на КПП. Электродвигатель специально отключали, и ворота приходилось двигать вручную. Мало того, наказанному слушателю необходимо было весь день, в любую погоду, стоять на улице, высматривая автомобили, движущиеся на территорию школы. Воронов еще ни разу не попадал на КПП, но внутренне был готов к наказанию.

После третьей пары Виктор вернулся в класс. Одногруппники поспешили выйти из помещения, оставив его с англичанкой один на один.

– Воронов, – первой начала разговор Ирина Анатольевна, – вы знаете, что я веду уроки по своей собственной методике. Я не ставлю слушателям оценки до конца года, не задаю домашних заданий. Сегодня, после вашего ухода, я решила внести изменения в ход занятий. Мне кажется, что вам больше не стоит приходить на мои уроки. В конце семестра сдадите зачет, и будем считать, что программу за учебный год вы выполнили. Чтобы ни у кого не возникло вопросов по поводу вашего отсутствия на занятиях, я запишу в план, что вы по индивидуальному графику готовите реферат по английскому языку. Что-нибудь о наркомании сможете?

– Смогу, – заверил Виктор.

– Вот и чудесно! Наркомания сейчас – самая ходовая тема. Все кафедры должны представить научные работы по борьбе с наркоманией. Если у вас будут проблемы с переводом, мы можем обсудить их в более спокойной обстановке, чем во время урока.

У Ирины Анатольевны было узкое лицо, гладкая белая кожа, немного крупноватый прямой нос, тонкие ярко накрашенные губы. Когда она улыбалась, создавалось впечатление, что она улыбается неискренне, а лицемерно, в силу приличия. Смеющейся от души англичанку Воронов никогда не видел.

– Оказывается, с вами очень просто найти общий язык, – сказала Ирина Анатольевна. – Это минус мне как преподавателю. Давно надо было занять вас делом, а не поощрять безделье, ведущее к глупым шуткам.

Англичанка улыбнулась Воронову, но не как слушателю, постороннему человеку, а как интересному молодому мужчине, с которым она достигла тайного взаимовыгодного соглашения.

– До свидания, Воронов. Была рада, что мы обо всем так быстро договорились.

Ирина Анатольевна прижала к груди бумаги и вышла из класса.

3

В комнате Воронова, в ожидании построения на обед, собрались его друзья: Рогов, Вождь и Слон. Все они жадно курили, в небольшом помещении было не продохнуть.

– О-па! – увидев Воронова, воскликнул Вождь. – Все те же и Ворон по кличке Ален Делон. Как прошло рандеву с горгоной Медузой? Она простила тебя или приговорила к публичной порке?

– Перевела на индивидуальный график. Теперь я больше не буду ходить на ее занятия.

Парни многозначительно переглянулись.

– Ворон, процесс пошел? – осторожно спросил Слон.

– Конечно, пошел! – заерзал на стуле от нетерпения Вождь. – Ты же видишь, он вернулся задумчивый, прикидывает, что да как. Ворон, ты не теряйся и помни: мы всегда с тобой!

Виктор согнал друзей со своей кровати, снял китель, лег. Вождь продолжил:

– Ворон, послушай, ты – часть коллектива. Вся группа смотрит на тебя. Ты не смотри, что ей тридцать лет. Она женщина в самом соку. С ней будешь как у Христа за пазухой: сыт, пьян, обласкан. Я бы сам закрутил с ней, но она на меня внимания не обращает, а с тобой флиртует, заигрывает. Ворон, ты о нас подумай. Представь, что мы поручили тебе ответственное задание.

Слон засмеялся:

– Ворон, женись на ней! Наплюй, что у вас большая разница в возрасте. Подумай о своем будущем! Ты на ней женишься, ее папа вам трехкомнатную квартиру в центре города выделит. Окончишь школу, он тебя на тепленькое местечко устроит, и будешь жить-кайфовать. Мы будем в райотделах над уголовными делами корпеть, а ты в краевом УВД полковничью должность получишь, будешь умные бумажки составлять да с проверками ездить.

– Заткнись! – перебил его Вождь. – Ворон, женитьба – дело серьезное, мы подбивать тебя на необдуманные поступки не станем. Но ты подумай о нас! В конце семестра будет зачет. Его никто не сдаст, все завалят. Она сегодня показала текст, который надо будет прочитать и перевести. Ворон, это выше человеческих сил. Я никогда не осилю эту абракадабру. Ты – наша надежда, ты все можешь исправить. Займись с ней «индивидуальными» занятиями. Придешь в гости, то-се, задержишься до позднего вечера, глянешь на часы и в отчаянии воскликнешь: «Что я наделал! Ворота в школу уже закрыты. Мне сегодня в общежитие не попасть!» Она тебя пожалеет, оставит переночевать, и дело пойдет. Если у вас начнется любовь, то она никого на зачете не завалит. Она же не будет издеваться над одногруппниками любимого мужчины! Она нам все простит, даже Юре Величко зачет поставит. Она Бича похвалит, если он до середины алфавита дойдет.

– Кстати, о Юре! – вмешался в разговор Рог. – Ты чего сегодня ему подсказал? Он до сих пор не знает: обижаться на тебя или прощения попросить.

Воронов не стал отвечать. В коридоре дневальный скомандовал построение на обед. Парни затушили сигареты и пошли на улицу.

После обеда слушателям отводился час на отдых, потом наступало время самоподготовки. Два часа каждый слушатель обязан был находиться в классной комнате, готовиться к занятиям на следующий день. Отлучаться разрешалось только в библиотеку, на хозяйственные работы или культурно-массовые мероприятия. В первые месяцы явку на самоподготовку контролировали все кому не лень: руководство курса, офицеры учебного отдела, старшина курса и помощник начальника курса.

Старшина и помощник Трушина были однокурсниками Воронова, но их самоподготовка не касалась. День и ночь они были погружены в административно-хозяйственную деятельность курса. Какая тут учеба, когда надо порядок в комнатах проверить, валенки в каптерке пересчитать, график нарядов составить. Остальные слушатели вынуждены были сидеть в классе, маяться от безделья или яростно спорить по любому поводу.

В первый месяц некоторые слушатели пытались конспектировать произведения Маркса и Ленина, но быстро забросили это занятие. Переписывать мудрые мысли из книжки в тетрадку – занятие утомительное, особенно когда все вокруг тебя начинают спорить о службе в армии, о женщинах, о перестройке и Горбачеве.

К Новому году парни освоились в школе, прониклись ее неписаными законами и стали игнорировать самоподготовку. В отведенное время в класс приходили три-четыре человека и занимались своими делами. Остальные отсутствовали. Если приходил проверяющий из учебного отдела и спрашивал: «Где Иванов?» – ему дружно отвечали: «Пошел в библиотеку». Проверяющего офицера такой ответ устраивал, но если бы он захотел пойти на принцип, то столкнулся бы со многими трудностями.

Во-первых, библиотек в школе было две. Обе на первом этаже. Бегать по лестницам вверх-вниз, чтобы уличить отсутствующего слушателя, было излишним рвением, за которое начальство спасибо не скажет. К тому же у любого слушателя всегда было заготовлено несколько объяснений, почему он отсутствовал и в классе, и в библиотеке: «Вышел покурить, захотел в туалет, пошел посмотреть расписание занятий на следующий день, закончилась паста в авторучке, вернулся в общежитие за новой авторучкой» и т. д. и т. п. до бесконечности.

Практически одновременно с самоподготовкой рухнула система увольнительных записок. В начале учебного года курсанты, живущие в общежитии, для выхода в город должны были получить у начальника курса или замполита увольнительную записку. Просто так увольнительную не давали. Для выхода за пределы школы должна была быть веская причина: пошел подстричься, получить посылку на почте, отправить поздравительную телеграмму родственникам. Для поддержания дисциплины курсовые офицеры засиживались в канцелярии до позднего вечера, а иногда оставались ночевать в общежитии.

В конце октября Трушин решил, что жизнь в общежитии вошла в колею, и стал уходить с работы в семь вечера. Замполит последовал его примеру: отправил курс на ужин – и домой! После их ухода наступало по-настоящему свободное время. Желающие вырваться в город переодевались в припрятанную гражданскую одежду, перепрыгивали через забор в укромном месте и шли искать приключения. Оставшиеся в общежитии могли заниматься чем угодно: хоть в карты играть, хоть телевизор смотреть.

В день неожиданного решения англичанки Воронов после обеда выставил всех приятелей из комнаты и до ужина размышлял о жизни. Вечером в общежитии остались он и сосед по комнате Андрей Рогов по прозвищу Рог. До декабря с ними в одной комнате жил Вождь, но он вскоре нашел любовницу с квартирой и перебрался к ней. Как только Вождь перенес свои вещи к возлюбленной, Ворон и Рог разобрали его кровать и сдали на склад. На освободившееся место поставили стол. Вождь был в негодовании от их коварства, но поделать уже ничего не мог. Второй раз со склада кровать ему бы никто не дал.

Воронов и Рог закрылись в комнате, заварили в трехлитровой банке крепкий чай, обменялись мнениями о событиях прошедшего дня.

– Ты толком расскажи, почему англичанка тебя от занятий освободила? – спросил Рогов.

– Она начала какую-то свою игру, – ответил Виктор. – Сегодня, когда мы остались вдвоем, я вдохнул аромат ее духов и почувствовал, как руки сами к ней потянулись. Если бы она вовремя не ушла, не знаю, чем бы дело кончилось.

– В классе она бы с тобой целоваться не стала, а вот потом… Вождь прав, она совсем не старая.

– Вы оба ерунду говорите! Разве непонятно, что она мужа ищет? Ей нужен не мужик на ночь, а супруг. Первая стадия предстоящего брака – это совместная жизнь. Я бы с легкостью перебрался к ней, если бы сейчас мы были на втором курсе. Но мы-то на первом! Я не представляю, как буду целый год ее учеником.

– Составит отдельный график, и вы будете встречаться только дома.

– А если поссоримся, что тогда? Она меня на экзамене завалит, а ее папаша вывернет дело так, что меня из школы отчислят. Лучше я буду от Ирины Анатольевны держаться подальше.

– Ее отец действительно большой начальник?

– Заместитель председателя крайисполкома, босс боссов! Но это еще не все. Председатель крайисполкома уже несколько месяцев тяжко болен. В его отсутствие всей экономикой края рулит отец Ирины Анатольевны. Есть слушок, что он в скором времени станет или председателем крайисполкома, или перейдет в крайком партии на должность второго секретаря.

– Ничего не понимаю! Англичанка – завидная невеста. Почему же ей до сих пор никто не предложил руку и сердце?

– Сапог с семнадцатой группы на нее виды имеет, но она держит его на расстоянии, как запасной вариант.

– На фиг он ей нужен, солдафон недоделанный!

– Сапог просто не туда поступил. Ему надо было в военное училище пойти, маршировать на плацу, честь офицерам отдавать, громкий командный голос вырабатывать, а он сюда приперся, диплом следователя получать. Классический следователь милиции – это Пал Палыч Знаменский из телефильма «Следствие ведут знатоки». Представь Знаменского в сапогах и в портупее. Сапог, кстати, стал на меня с подозрением посматривать. Того и гляди на серьезный разговор вызовет.

– Помнится, когда я в первый раз попал в школу, то искренне обрадовался, что все ходят в брюках навыпуск и туфлях. Мне сапоги за два года в армии осточертели, а он туфли игнорирует. Один с курса в сапогах щеголяет.

Сапогом приятели называли Алексея Мельникова, бравого двадцатишестилетнего усатого парня, по неизвестным причинам избравшего повседневной обувью хромовые офицерские сапоги. Мельников оказывал англичанке недвусмысленные знаки внимания, но она не спешила отвечать взаимностью.

– Рог, давай вспомним, как у нас появилось Дело.

– Ты опять о нем? Объясни, на кой черт оно тебе сдалось?

– Я хочу узнать правду: оговорили потерпевшие морячка или он сидит за совершенное преступление.

– Предположим, что оговорили, и что тогда? Напишешь кассационную жалобу по вновь открывшимся обстоятельствам, добьешься пересмотра приговора? Ты же не адвокат, ты не имеешь права вмешиваться в свершившееся правосудие. И это не все! Если в школе узнают, что ты прямо или косвенно выступил на стороне осужденного преступника, тебя тут же отчислят и никаких оправданий принимать не будут.

– Сегодня Трушин сказал: объясни англичанке, что у тебя в груди жжет от страсти к познанию английского языка. Так вот, у меня не жжет и не свербит, а от жажды узнать истину по Делу я изнемогаю, как Иисус Христос на кресте. Я хочу понять, подставили морячка или нет. А если подставили, то за что? Две недели он кувыркался со студентками, как хотел, а на пятнадцатый день раскрутился на восемь лет за изнасилование. Ты не находишь, что это странно? Его «подружки» не сказали в защиту морячка ни слова. Две недели они были любовниками и вдруг, как по мановению волшебной палочки, стали врагами. Это ли не нонсенс? Они вытрясли с морячка все, что могли, и в знак благодарности посадили его? Мне говорили, что если спросить любого зека, за что он сидит, то получишь ответ: «Ни за что! Подставили, подстроили, ошиблись, чужие преступления на меня повесили». Я хочу на будущее узнать, может ли человек быть осужден за то, чего не совершал. Я пришел в школу, чтобы стать профессионалом, и дело об изнасиловании Дерябиной – это только ступень в поисках истины. На самого морячка мне наплевать. Он уже почти отбыл срок, а вот узнать, за что он восемь лет за колючей проволокой провел… Это жжет меня, не дает ни спать, ни есть.

– Ох, смотри, сам не раскрутись! Пострадаешь ни за грош.

– Я не собираюсь лезть на рожон! Я не буду никого обвинять и не буду никому помогать. Я хочу узнать истину.

– Без всякого архивного уголовного дела могу сказать, в чем суть: если ты попал в жернова правосудия, то целым уже не выберешься. У нас не Америка, преступников суд не оправдывает.

– Вот именно! Где-то крутятся жернова правосудия, и попасть в них может любой: я, ты, Трушин, Величко. От тюрьмы да от сумы не зарекайся. Жернова крутятся, перемалывают людские судьбы, и держаться от них надо подальше. «Подальше» – это где? Где та грань, за которой тебя засосет в жернова и выплюнет лагерной трухой? Дело об изнасиловании невинной девочки – это путь к познанию истины. Я уверен, что ответы, скрытые в нем, помогут мне в дальнейшей жизни.

– Ну-ну, посмотрим, – усомнился Рог.

– Я, даже если захочу, не смогу остаться сторонним наблюдателем. Гонг пробил! Англичанка начала, теперь – мой ход. Давай оставим бесполезные споры и вспомним, когда Железная леди принесла Дело?

– В самом начале февраля, на второй или третий урок.

4

Майор милиции Вера Гавриловна Загорская была преподавателем кафедры теории государства и права. В группе Воронова она вела «Государственное право СССР и зарубежных социалистических стран». Она была женщиной среднего роста, обычного телосложения. Косметикой Вера Гавриловна не пользовалась, седину не закрашивала, отчего выглядела гораздо старше своего возраста, лет на пятьдесят. На семинарских занятиях у Веры Гавриловны царила жесткая дисциплина. После звонка слушателям категорически запрещалось разговаривать или перешептываться между собой, вставать, оборачиваться, задавать вопросы, доставать конспекты из портфелей. Если слушатель хотел что-то уточнить, то должен был дождаться специального разрешения. За любое нарушение порядка следовало незамедлительное наказание. Минут за пять до окончания урока Вера Гавриловна поднимала провинившегося и задавала вопрос по пройденной теме. Слушатель, даже подготовившийся к уроку, просто не успевал раскрыть тему и получал «неуд».

– Я вижу, – глядя в глаза нерадивому ученику, говорила Железная леди, – что вы не подготовились к уроку. Советую вам более ответственно подойти к следующему занятию.

К следующему уроку слушатель наизусть выучивал тему, и дальше события могли пойти по двум сценариям. Если Вера Гавриловна видела на лице нарушителя дисциплины искреннее раскаяние, то ставила положительную оценку. Если ей что-то не нравилось, то к первой двойке добавлялась вторая.

Железная леди не переносила запаха табака. Покуривший на перемене слушатель должен был стоять от нее на отдалении, а если подходил близко, то Вера Гавриловна морщилась и ставила в конце урока двойку. За неуважение к ней как женщине Железная леди отвечала такой строгостью, что никто не осмеливался возражать ей. Жаловаться на ее предвзятость в учебный отдел было бесполезно. Во-первых, офицеры учебного отдела всегда были на стороне преподавателей, во‐вторых, строптивому безумцу Вера Гавриловна могла устроить показательную порку. Чтобы противостоять ей, надо было выучить все государственное право на уровне кандидата юридических наук, иначе Железная леди могла запутать и выставить спорщика полным идиотом.

Словом, строгость на уроках Железной леди была такая, что, веди она занятия в первом классе начальной школы, детишки бы писались от страха.

Вера Гавриловна знала, что слушатели прозвали ее Железной леди, и втайне гордилась этим – сравнение с легендарной Маргарет Тэтчер льстило ее самолюбию.

На второй или третий урок по государственному праву Железная леди принесла пять архивных уголовных дел, преступники по которым были уже осуждены и отбывали наказание. Архивные уголовные дела были получены в качестве учебного материала в судах города Хабаровска.

– Я предлагаю желающим написать реферат по материалам дела, – сказала Железная леди. – В реферате должны быть проанализированы все права потерпевших, которые были нарушены.

Воронов тут же поднял руку. Учеба давалась Виктору легко. Он не сомневался, что сможет разобраться в правах потерпевших и дать исчерпывающий ответ. Следом за Вороновым поднял руку Андрей Рогов. Он рассчитывал на помощь соседа по комнате и ничем особенно не рисковал. Третьим вызвался написать реферат Юра Сватков. Когда он поднял руку, на лице его явно читалось: «Была не была! Один раз живем, можно рискнуть».

Два следующих уголовных дела получили слушатели, идущие на красный диплом. Они и рады бы остаться в стороне, но ничего не поделать! Пришлось поднимать руки. Отказ от написания реферата означал неуверенность в своих силах, пробелы в знаниях. Вера Гавриловна такого отношения к своему предмету не прощала.

В конце урока Железная леди сообщила, что на подготовку реферата дает неделю и разрешает на это время забрать уголовные дела с собой.

После занятий Воронов ознакомился с делом, которое ему попалось. Оно было возбуждено по части второй статьи 206 УК РСФСР – «Злостное хулиганство». Фабула дела в кратком изложении была такова: некий дебошир терроризировал соседей по подъезду. Напившись пьяным, он выбегал на лестничную клетку, громко ругался матом, стучал в двери соседей, угрожал им побоями. Летом 1980 года жилец со второго этажа открыл дебоширу дверь, потребовал прекратить бесчинства и был избит скалкой. Суд, рассмотрев материалы дела, приговорил хулигана к трем годам лишения свободы.

Пока Воронов изучал дело, Рогов удосужился открыть свое, пролистал неинтересное начало, дошел до середины, затих, а потом воскликнул:

– Ворон, мать его, ты только послушай: «Он посадил меня на колени, и я почувствовала его горячий и упругий член»!

– Чего-чего? – изумился Виктор. – Ты что читаешь?

– Показания свидетельницы Нечаевой Марины.

– Да ну на фиг, такого не может быть! Это же уголовное дело, а не порнографический рассказ.

– На, сам посмотри, – Рогов протянул приятелю папку.

Воронов взглянул на обложку: «Уголовное дело № 5616, по обвинению Долматова Алексея Петровича по ч. 3 ст. 117 УК РСФСР. Начато: 10 сентября 1979 года. Окончено: 10 декабря 1979 года».

– Читай с середины, – посоветовал Рогов. – Начало и конец изложены сухим казенным языком.

Виктор изучал дело до глубокой ночи. Прочел его от корки до корки и пришел к выводу, что обвиняемого подставили и сидит он ни за что.

На другой день Дело пошло по рукам. Вначале его читали приятели Воронова и Рогова, потом одногруппники, потом Дело пошло гулять по этажу и к концу недели, когда надо было готовить реферат, Рогов с трудом его отыскал.

У Дела по обвинению Долматова была одна особенность. В конце сентября его расследованием занялся следователь прокуратуры Индустриального района Буглеев. По необъяснимым причинам Буглеев показания свидетельниц и потерпевшей изложил так натуралистически, что они превратились из официальных документов в эротическую повесть о сексуальных оргиях в квартире сестер Дерябиных. После чтения этого Дела в группе Воронова периодически вспыхивали споры: законно ли осужден Долматов или он сидит по сфальсифицированному обвинению.

Воронов считал, что Долматов не виновен, его оппоненты придерживались противоположного мнения. Примерно трети одногруппников было безразлично, законно или незаконно осудили морячка. У них в памяти остались только подробнейшим образом расписанные эротические сцены и мысли некоторых девушек. «Дерябина Екатерина сказала, что у нее сегодня болит голова, и предложила мне заняться сексом с ее знакомым. Я подумала, почему бы нет, и стала раздеваться».

В деле был любопытный документ: «Постановление о прекращении уголовного дела в части предъявленного обвинения». Прокурор Индустриального района, проверив дело, своим постановлением прекратил уголовное преследование Долматова по ст. 120 УК РСФСР за совершение им развратных действий в отношении несовершеннолетней Дерябиной Елены.

– Если бы прокурор этого не сделал, то за развратные действия надо было бы привлекать и сестру потерпевшей, и ее подругу Нечаеву, – высказал мнение Воронов. – Они виноваты в развратных действиях не меньше морячка.

– Да ну, – усомнился Вождь, – девки-то тут при чем?

– Если бы Дерябина Екатерина позаботилась о нравственном облике несовершеннолетней сестры, то она бы выгнала ее из спальни, а она промолчала. Смотри, сестренка, учись!

Всю неделю, пока Дело было у Рогова, в группе шли яростные споры о законности приговора. В один из дней англичанка на перемене подошла к классу как раз в тот момент, когда Воронов отстаивал свою правоту. Виктор был уверен: она через открытую дверь слышала окончание его монолога и испугалась, что история восьмилетней давности выплыла наружу.

Наступил день защиты рефератов. Первым вызвался Воронов. Он вышел к доске и бойко зачитал все мыслимые права, которые нарушил дебошир. В своем ответе Воронов проанализировал не только права потерпевшего, но и всех жильцов подъезда, пострадавших от бесчинств хулигана. Железная леди была довольна.

– Воронов, я вижу, вы добросовестно подошли к изучению Дела.

Рука Веры Гавриловны двинулась к классному журналу – поставить Воронову оценку «отлично». Виктор, вместо того чтобы торжествовать, вполголоса сказал:

– Я тщательно изучил Дело, а вот следователь, который его расследовал, подошел к своим обязанностям спустя рукава, халатно.

Железная леди замерла и побледнела. Со стороны могло показаться, что Воронов обвинил в халатном отношении в расследовании Дела лично ее, а не следователя Кировского РОВД. В классе повисла мертвая тишина. Вождь, описывая этот момент, сказал: «Если бы мне на голову ворона села и стала в черепе дырку долбить, я бы не пошевелился». Несколько секунд Железная леди молчала, потом сказала с неприкрытой угрозой в голосе:

– Потрудитесь объяснить ваше дерзкое заявление. Вы еще не начали изучать профильные предметы, а уже даете оценку действиям должностных лиц. Слушаю вас, Воронов!

Воронов был готов ответить за свои слова. Он знал, как Железная леди отреагирует на его выпад в отношении коллег. Воронов спокойно подошел к учительскому столу, взял уголовное дело, нашел нужную закладку.

– Фамилия обвиняемого Пушкарев. В одном подъезде с ним, в 32-й квартире, жил помощник прокурора Центрального района Козловский. Зачитаю его показания: «В мае месяце, число точно не помню, я беседовал с Пушкаревым, и он клятвенно пообещал прекратить хулиганские выходки, вести себя примерно, спиртным не злоупотреблять. Я поверил ему, но, как оказалось, Пушкарев только готовился к решающему штурму. В июне он три дня подряд напивался до невменяемого состояния, стучал во все двери подряд, выражался громкой нецензурной бранью. Из моей соседки, семидесятилетней старушки, он пообещал «выбить пыль». Мне через дверь кричал на весь подъезд: «Выходи, сволочь, я тебе глаз выколю. Будешь, как циклоп, одной фарой светить». Ни на какие замечания Пушкарев не реагировал».

Воронов закрыл уголовное дело.

– Пушкарев прекрасно знал, что Козловский – должностное лицо, сотрудник прокуратуры. Он угрожает прокурору причинением тяжких телесных повреждений, но следователь не дает этому никакой правовой оценки.

Вера Гавриловна с облегчением выдохнула:

– Виктор, вы не правы.

Приятели Воронова вытаращили глаза. Оказывается, Железная леди знала слушателей по именам! В ее устах имя слушателя означало высшую похвалу, которой только может быть удостоен ученик.

– Дебошир угрожает Козловскому не как прокурору, а как жильцу подъезда. В его действиях нет угрозы должностному лицу. Я не возьмусь квалифицировать действия Пушкарева с точки зрения уголовного права и предлагаю оставить этот вопрос до следующего семинарского занятия.

Следующим защищал реферат Рогов. Железная леди почти не слушала его, перелистывала дело по обвинению Пушкарева, смотрела, в каких местах Воронов оставил закладки. Сватков при ответе пару раз сбился, но Вера Гавриловна не стала делать ему замечания. Защиту реферата Вороновым Железная леди оценила на «отлично».

Чтобы разрешить спор, на следующий урок она пригласила преподавателя с кафедры уголовного права, бывшего следователя. Он разъяснил, что в действиях Пушкарева по отношению к прокурору нет состава преступления. В конце своего выступления преподаватель сказал:

– Я бы на месте следователя вынес суждение, подстраховался. Но в этом конкретном деле прокурор последовательно дает показания, что Пушкарев – обычный хулиган и выходки его не связаны с работой Козловского в прокуратуре.

Получилась патовая ситуация – частично Воронов оказался прав. Чтобы не поставить Веру Гавриловну в затруднительное положение, Виктор посмотрел в свои записи и виновато сказал:

– Действительно, Козловский в собственноручно изложенных показаниях говорит, что слова «прокурор» Пушкарев ни разу не произнес. Каюсь, не обратил на это внимания. Впредь буду более тщательно изучать показания свидетелей.

С этого дня Воронов стал любимчиком Железной леди. Она прощала ему и запах табака, и мелкие погрешности при ответе. Но, самое главное, Виктор сумел отвести излишнее внимание преподавателя к делу об изнасиловании несовершеннолетней Дерябиной. После доклада Рогова дело по обвинению Долматова было возвращено в архив кафедры теории государства и права. Для составления реферата в другие группы оно не попало.

…Припомнив обстоятельства, при которых в первый раз увидел Дело, Воронов сказал:

– В следующий раз Железная леди достанет его из архива только на будущий год. Я не могу столько ждать. Мне оно нужно сейчас.

– Забудь ты об этом Деле! – посоветовал Рогов.

– Не могу. Пока я не выясню все, не успокоюсь. Лучше посоветуй, как его можно украсть с кафедры? Я знаю, где оно хранится, но не пойму, как попасть в архив.

– Ты серьезно решил украсть Дело? Это англичанка тебя так завела?

– Все вместе.

– Сам ты Дело не украдешь. Ты дверь в архив не откроешь. Но я знаю человека, который может это сделать.

– Кто такой? Наш, со школы?

– Лебедь.

– Да ну к черту! Какой из Лебедя вор, – отмел предложение Виктор. – Он спалится и нас за собой потянет.

– Не спеши! – возразил приятель. – Если он попадется, ему и отвечать. Нас он к краже не притянет. Мы всегда сможем возразить: зачем нам архивное дело, если мы по нему реферат уже написали? Тем более что с Лебедем буду говорить я, а не ты.

– Не потянет он, – упорствовал Воронов.

– Послушай, как было дело. Лебедь угостил меня яблоком. Я удивился, говорю: «Ты разбогател? Еще вчера последний хрен без соли доедал, а сегодня уже яблоками угощаешь?» Лебедь был поддатый, похвалился, что у него есть ключ, которым можно открыть все врезные замки с горизонтальным расположением замочной скважины. Простенькие замочки, не навороченные. На кафедре теории государства и права именно такие замки. В это воскресенье их группа в караул заступает. Если сторгуемся с Лебедем, он достанет тебе Дело.

Воронов подумал и решил:

– Поговори с ним, хуже не будет.

5

Алексей Лебедев во всех отношениях был уникальным парнем. Ему было двадцать шесть лет, чем он занимался до поступления в школу, Лебедев не рассказывал, но по нему чувствовалось, что он сменил множество профессий и нигде не смог реализовать себя. Сразу же после поступления Лебедев стал жаловаться одногруппникам на состояние здоровья. Не обращаясь в санчасть, он диагностировал у себя вегетососудистую дистонию, эрозию желудка и начальную форму астмы. Его стоны так надоели парням, что однажды сосед по комнате не выдержал и со злостью сказал:

– Тебя послушать, ты давно сдохнуть должен, а ты живешь! Объясни, ради бога, как ты военно-врачебную комиссию-то прошел? Я перед поступлением трижды ее проходил, и каждый раз врачи что-то находили: то сердце не так стучит, то левый глаз косит. Если у меня, совершенно здорового мужика, врачи находили изъяны, то тебя они должны были отправить в дом инвалидов, а ты в школу поступил!

Лебедев на какое-то время перестал жаловаться на больное сердце, потом опять взялся за свое.

Но не здоровье Лебедева было главной его изюминкой, а финансовое положение. Отслужив в армии, Лебедев женился, завел двоих детей. Перед поступлением развелся и стал выплачивать алименты. По закону с него должны были высчитывать 33 процента от всех видов заработка, но не менее 20 рублей на ребенка. Лебедев получал стипендию в размере 40 рублей 80 копеек. Итого, за вычетом алиментов, на руки он получал всего 80 копеек. Из этой суммы выплачивал комсомольские взносы – 10 копеек. Оставшиеся 70 копеек составляли его месячный бюджет.

Теоретически на эту сумму можно было прожить. Слушатели, получавшие стипендию, находились на полном государственном обеспечении. Им было положено трехразовое питание, форменное обмундирование и бесплатное проживание в общежитии. С питанием проблем не было. В школе повара готовили однообразно, зато вкусно и питательно. При желании можно было съесть две порции или даже три. За количеством тарелок на раздаче повара не следили.

Форменное обмундирование выдавали в полном объеме, включая трусы, майки и казарменные тапочки. Если ходить только в форме, то об одежде можно было не беспокоиться. Конечно, вечером в общежитии разгуливать вместо трико в форменных брюках было неудобно, но если другой одежды нет, то и так сойдет.

Хуже было с предметами гигиены. Старшина курса выдавал всем желающим «собачье» мыло, изготовленное из смеси хозяйственного мыла и еще бог знает чего. Использовать «собачье» мыло в душе было нельзя: от него оставался неприятный запах. Для стирки вещей оно годилось, а вот для личной гигиены – нет. Опять-таки если наплевать на неприятный запах, то можно и «собачьим» мылом умываться. С гигиеной полости рта было сложнее. Ни зубной пасты, ни зубных щеток государство не выдавало. Самая дешевая зубная паста – «Мятная» – стоила 32 копейки, что составляло почти половину дохода Лебедева. Еще хуже было с бритвенными принадлежностями. Пачка нержавеющих лезвий «Спутник» стоила рубль. В пачке 10 штук, но их надолго не хватало. Они быстро затуплялись и начинали царапать кожу.

Согласно «Правилам внутреннего распорядка» слушатель Дальневосточной высшей школы МВД СССР обязан был иметь опрятный внешний вид: аккуратно подстрижен, гладко выбрит. С нечищеными зубами ходить было можно, а вот со щетиной – нет. За неопрятный внешний вид могли отчислить. Стрижка и бритье опровергали теорию жизни на 70 копеек в пух и прах.

Но и это еще не все! Школа, хоть среднеобразовательная, хоть высшая – это учебное заведение. Без тетрадей для конспектов и авторучки никак не обойтись. Общая тетрадь стоила 44 копейки, более половины месячного бюджета Лебедева. Тетрадей требовалось минимум по одной на каждый предмет. А предметов было… В быту Алексей Лебедев не был аскетом – он курил, не отказывался сброситься на пиво или вино. Пачка самых дешевых сигарет пробивала его бюджет до самого дна, но Лебедев не выглядел опустившимся человеком. Как это ему удавалось?

Лебедев поступил в школу, имея небольшой денежный запас. В начале октября, после окончания сельхозработ, слушатели возвратились на место постоянной дислокации, приступили к занятиям. Лебедев, прекрасно оценивая свои небольшие финансовые возможности, стал искать подработку и быстро нашел. Он начал по вечерам мыть пол на крытом рынке. Руководство курса, зная о его бедственном положении, закрывало глаза на ежевечерние отлучки без увольнительной записки. За мытье полов Лебедев получал 80 рублей в месяц. После возвращения с рынка от Лебедева пахло хлоркой и хозяйственным мылом. Однокурсники терпели этот запах, а вот девушки в трамвае презрительно морщились. Но Лебедеву было наплевать: он задался целью выжить и окончить высшее учебное заведение на халяву, за государственный счет.

Как-то старик сторож, имевший за плечами не одну ходку в зону, сжалился над Лебедевым, отозвал его в сторону и сказал:

– Держи ключ-«универсал», но помни: только чуть-чуть! Здесь яблочко, там горсть орешков, но не более!

Сторож рынка считал Лебедева обычным студентом. Если бы старик знал, где он учится, то даже здороваться с ним бы не стал. Получив универсальный ключ, Лебедев спустился в подвал и открыл двери нескольких кладовых, где торговцы с рынка прятали свои товары на ночь. Предаваться греху алчности он не стал и по совету сторожа ограничился микроскопическим объемом продуктов: парой яблок, тремя грецкими орехами и горстью сухофруктов. С этого дня Лебедев не приходил в общежитие с пустыми руками. С практической точки зрения кражи продуктов нисколько не улучшали его материальное положение, но осознание того, что он может угостить друзей яблоком или семечками, тешили его самолюбие, ставили вровень с остальными слушателями.

Воронов также получал стипендию, плюс 40 рублей ежемесячно ему присылали родители. У него и Лебедева был одинаковый месячный доход – 80 рублей с копейками, но Виктор был более свободным в распоряжении средствами. Гражданскую одежду ему купили родители, так что выкраивать деньги на простенькое трико ему было не надо.

27 марта 1987 года в курилке около общежития встретились Воронов, Рогов и Лебедев. Обладатель заветного ключа уже дал согласие совершить кражу, оставалось только оговорить условия оплаты. Лебедев потребовал в обмен на Дело две бутылки водки. Воронов был согласен только на одну. У Лебедева были более сильные позиции: если сделка не состоится, он ничего не теряет, а вот Воронов оставался с пустыми руками. Компромиссное решение предложил Рогов: они дают Лебедеву две бутылки, одну из которых распивают вместе. Лебедев согласился и пообещал принести Дело утром в понедельник.

В тот же день, в пятницу, Рогов и Воронов без лишнего шума получили у одногруппника, распоряжавшегося вещевым складом курса, форменные овчинные тулупы и валенки. В шесть вечера, одетые в тулупы с погонами, перепоясанные портупеями, они прибыли к винному магазину на улице Калараша. Им повезло. В этот день магазин торговал не вином или коньяком, а именно водкой. Очередь страждущих приобрести бутылочку на выходные растянулась метров на пятьдесят и все норовила сбиться в кучу. Участковому и патрульному милиционеру с трудом удавалось поддерживать порядок. Воронов и Рогов с ходу подключились к выравниванию очереди. Участковый обрадовался их появлению, стал покрикивать на желающих пробиться без очереди:

– Соблюдаем порядок, граждане! Перед входом в магазин готовим десять рублей. Норма отпуска – одна бутылка в руки!

В восемь вечера магазин с боем закрыли. Как всегда, в последнюю минуту торговли очередь сломалась, и толпа хлынула к дверям. Участковый был начеку. Он успел захлопнуть двери изнутри магазина, а постовой милиционер и слушатели не дали их выбить. Минут через пять, матерясь и проклиная все на свете, толпа разошлась. Постовой постучался условным стуком, участковый открыл. Продавщица продала милиционерам по бутылке водки и стала собираться домой. На улице участковый сказал:

– Сегодня еще ничего, по-божески, а вот что вчера творилось – мама дорогая! Вроде бы четверг, середина недели, а народу – раза в три больше, чем сегодня. Мне пришлось по рации наряд вызывать, иначе бы двери вынесли. Вы, парни, с какого курса?

– С третьего, – непонятно для чего соврал Рогов.

Попрощавшись с участковым, Виктор с приятелем вернулись в общежитие. Водка для обмена была куплена. Оплатил ее Воронов.

Дальневосточная высшая школа МВД СССР начиналась с КПП, выходившего на улицу Волочаевскую. За КПП справа располагалось четырехэтажное общежитие первого курса. За ним, в глубь территории школы, девятиэтажка – общежитие второго и третьего курсов, далее плац с трибуной для руководства и еще одно четырехэтажное кирпичное общежитие. Слева располагались учебный и административный корпуса, соединенные надземным зимним переходом. За административным корпусом были гаражи и два кирпичных здания, построенных в прошлом веке. Между ними была встроена трехэтажная столовая. Левое старинное здание было целиком отдано факультету заочного обучения, в правом располагались преподавательские, кабинеты начальников кафедр, лаборантские. На втором этаже были бухгалтерия и касса. За этими корпусами был спорткомплекс и склады.

В дневное время территорию школы никто не охранял, если не считать наряда на КПП, но милиционеры с КПП дальше своей будки не высовывались. В вечернее время и ночью выставлялся караул: склады охранял часовой с автоматом, территорию, прилегающую к гаражам и административному зданию с бухгалтерией – часовой со штык-ножом. Как ни странно, вооруженный часовой не охранял знамя школы. Оно хранилось в дежурной части, и отдельный пост у него не выставлялся.

В воскресенье 17-я группа, в которой учился Лебедев, заступила в караул. Ночью Лебедев сменился с поста, но отдыхать не лег. Охранять административный корпус с бухгалтерией вышел его сосед по комнате.

Глухой ночью, уже под утро, Лебедев пошел на дело. Сосед заверил его, что вокруг все спокойно. Административный корпус на замок не закрывался, так как в нем были кабинеты многих начальников кафедр и они не могли договориться между собой, кто будет утром открывать входные двери. После недолгих споров начальники решили: «У нас же часовой есть, зачем с замками мудрить? Потеряет кто-нибудь ключ, будем под дверями стоять, как бедные родственники. Касса и бухгалтерия под сигнализацией, а в наши кабинеты ни один псих не полезет – там брать нечего».

Лебедев беспрепятственно прошел к преподавательской кафедре теории государства и права, открыл ее универсальным ключом. К преподавательской примыкала лаборантская, отдельного входа в коридор не имевшая. Лебедеву даже не пришлось мудрить с замком в лаборантскую – дверь была не заперта. В лаборантской вдоль стен стояли шкафы с учебными материалами, в одном из них хранились архивные уголовные дела.

Лебедев включил карманный фонарик и стал искать нужное дело по номеру. К счастью, оно оказалось почти наверху, не пришлось перебирать три десятка томов. Сверив фамилию обвиняемого, Лебедев забрал Дело, вышел в коридор, закрыл дверь в преподавательскую. Вместо караульного помещения он прошел в общежитие, спрятал Дело в шкафу и только потом вернулся к наряду. Операция по похищению архивного уголовного дела прошла без сучка, без задоринки.

Воронов до поздней ночи не находил себе места. Он бесцельно слонялся по общежитию, посмотрел телевизор, установленный в пустой просторной комнате, поболтал с приятелями. После полуночи вернулся к себе, лег на жесткую кровать, но сон не шел. Мысленно Виктор был рядом с Лебедевым, контролировал каждый его шаг. Поворочавшись на досках, Воронов лег на спину и замер, ожидая, когда сон незаметно подкрадется и время до утра пролетит, как один миг.

Рядом ворочался Рогов, кровать под ним поскрипывала, а под Вороновым – нет. В наследство от старшекурсников Виктору достался сколоченный из досок щит, по размерам соответствующий односпальной кровати. Нижними брусками щит устанавливался на металлические планки, между которыми была натянута панцирная сетка, сверху накрывался матрацем. Спать на такой жесткой кровати считалось полезным для здоровья. На ней было удобно сидеть – сетка не провисала до самого пола.

Утро понедельника наступило с крика дневального: «Подъем!»

«Если за ночь ничего не случилось, то наше мероприятие удалось», – решил Воронов.

В столовой во время завтрака он встретился глазами с Лебедевым, и тот кивком головы показал: «Дело сделано!» В приподнятом настроении Виктор пошел на занятия. Лебедев принес Дело только после обеда, в час, когда начиналась самоподготовка. Раскрыв дипломат, он вытащил толстый том:

– Оно?

Воронов спрятал Дело во встроенный одежный шкаф, достал водку:

– Когда разопьем?

Свободное время у Лебедева было только после окончания мытья полов на рынке, то есть поздно вечером. Воронова и Рогова не устраивало распитие спиртного на ночь глядя. Они предлагали выпить после уроков в субботу, но такой вариант не подходил Лебедеву – в выходные дни он тоже работал. Выход из создавшегося положения нашел практичный Лебедев.

– Ворон, одна бутылка – моя, другую мы с тобой должны распить вдвоем. Рог не является стороной в договоре, он приглашенный с твоей стороны гость. По обычаю, я тоже могу пригласить к распитию одного человека. Как ни крути, половина второй бутылки – моя. Давай разделим пузырь пополам, и делу конец!

Так и поступили. Долю Воронова перелили в трехлитровую банку, в которой заваривали чай. Початую бутылку Лебедев заткнул свернутой бумагой и унес с собой в дипломате. После его ухода Воронов достал Дело и перепрятал – сунул его в пространство между щитом на кровати и сеткой. После ужина Воронов с приятелем распили водку, переоделись в гражданскую одежду, перемахнули через забор и пошли в город – Виктору хотелось развеяться, снять стресс.

Лебедев проучился в школе до середины третьего курса. Учился бы и дальше и наверняка получил бы заветный диплом юриста-правоведа, но грянул армяно-азербайджанский конфликт, и все пошло кувырком. В конце декабря 1988 года курс Лебедева перебросили из Хабаровска в Степанакерт для поддержания общественного порядка. В Нагорном Карабахе о подработке не могло быть и речи. Лебедев продержался неделю и пошел к начальнику курса: «Помогите! Без подработки я не проживу и месяца, а командировка неизвестно когда закончится». Трушин вошел в его положение и отправил Лебедева под надуманным предлогом в расположение школы.

В апреле слушатели вернулись в Хабаровск, учебный процесс возобновился, но ненадолго. В конце мая им объявили, что в июне они вновь будут направлены в Карабах. Лебедев бросился к Трушину, но на его место уже был назначен новый начальник курса – Гарипов. Преемник Трушина не стал вникать в финансовые трудности Лебедева и ходатайствовать перед руководством школы об оставлении его в Хабаровске. За три дня до отправки в Карабах слушателей собрали в актовом зале и объявили: кто не желает ехать в командировку, должен написать заявление, которое будет приобщено к личному делу. Текст заявления был такой: «Я, фамилия, имя, отчество, отказываюсь от выполнения правительственного задания». Лебедев писать заявление не стал. Он решил, что затея с получением диплома за счет государства не удалась, и подал рапорт на увольнение. Больше о нем никто ничего не слышал.

6

Воронов изучал уголовное дело по обвинению Долматова по вечерам, закрывшись в комнате на замок. Вторично прочитав материалы, Виктор почувствовал внутренний подъем, азарт, жажду довести начатое «расследование» до конца. Он понял, осознал, убедился, что избрал профессию по душе. Дело об изнасиловании Дерябиной было вторым уголовным делом, которое Воронов держал в руках, но он так быстро нашел промахи обвинения и нестыковки в показаниях свидетелей, словно уже много лет отдал следственной работе. Чем больше Виктор изучал Дело, том больше он приходил к выводу, что оно сфальсифицировано.

В уголовном деле было 260 листов, из которых 50 составляли материалы судебного заседания. Расследованием дела занимались три следователя прокуратуры Индустриального района города Хабаровска: Русаков, Буглеев и Марченко. Русаков после проведения первоначальных следственных действий Дело отложил в сторону и больше к нему не прикасался, только подшивал поступившие материалы. В конце сентября 1979 года Дело принял к производству Буглеев. Примерно половина материалов Дела была наработана им. В середине ноября прокурор передал Дело для расследования Марченко. Он в ход следствия ничего существенного не внес, только передопросил свидетелей, составил обвинительное заключение и направил Дело в суд.

Существует два вида систематизации материалов уголовного дела, условно именуемых «хронологический» и «по лицам и эпизодам». Следователь Марченко был сторонником хронологического метода, который состоит в последовательном подшивании к основному материалу вновь поступивших документов, без оглядки на их содержание. Марченко даже конверты, в которых поступили характеристики на потерпевшую и свидетелей, подшил. С Делом, сложенным в хронологическом порядке, сложно работать, так как первый допрос свидетеля может быть в самом начале, а второй, опровергающий предыдущие показания, где-нибудь в середине. Воронов интуитивно понял, что если не систематизировать Дело так, как ему будет удобно работать, то он погрязнет в этих разрозненных показаниях и экспертизах. Движимый внутренним чутьем, он решил расшить Дело и разложить его по-своему.

– Не боги горшки обжигают! – пробормотал Виктор и разрезал капроновую нить, скреплявшую материалы.

С этого момента отступать было некуда, так как Дело формально было «живым» и могло понадобиться для пересмотра приговора Долматову. Восьмилетний срок наказания морячку начинал исчисляться с 10 сентября 1979 года и заканчивался 10 сентября 1987 года, то есть только через семь месяцев с того момента, как Воронов взял в руки ножницы. Если Верховный суд затребует Дело для пересмотра, то выявится техническая ошибка в передаче уголовного дела в качестве учебного пособия в Дальневосточную высшую школу МВД СССР. Дело по запросу суда начнут искать в архиве кафедры теории государства и права и не найдут. Скандала и разбирательств не избежать, но Воронов решил идти до конца. Щелкнув ножницами по нитке, он перешел Рубикон и сжег за собой мосты. Теперь двигаться можно было только вперед, к познанию истины, к опасным жерновам, перемалывающим людские судьбы.

– Ну, вот и все! – повеселев, сказал Виктор и приступил к работе.

Вначале он отложил в отдельную стопку все служебные документы, деловую переписку, планы расследования, письменные указания прокурора и конверты. По мнению Виктора, для познания истины по Делу эти бумаги никакой ценности не представляли. К этой же пачке он приобщил все материалы судебного заседания. Оставшиеся протоколы допросов объединил по лицам, экспертизы и осмотры отложил в отдельную стопку. Чтобы материалы не расползались, их пришлось скрепить канцелярскими скрепками, и уголовное дело приняло именно тот вид, в котором оно обычно находится в процессе следствия.

Интуитивно Воронов понял, что необходимо составить два вспомогательных документа: список лиц, участвовавших в Деле, с указанием их характеристик и календарную решетку, в которой можно было отметить события и лиц, участвовавших в них.

Разложив Дело по-новому и начав заполнять вспомогательные документы, Воронов изменил свое отношение к Буглееву. Он, конечно, очень странно допрашивал свидетелей, но если бы не Буглеев, в Деле вообще невозможно было бы разобраться. Русаков и Марченко далеко не копали. В их изложении преступление началось с изнасилования, а Буглеев подробнейшим образом описал предысторию изнасилования, и картина преступления представала уже в другом свете.

В расширенном виде, с подробно изложенной предысторией, события в августе-сентябре 1979 года разворачивались так.

Тридцатидвухлетний Долматов Алексей Петрович проходил службу в должности третьего механика на сухогрузе «40 лет комсомолу Башкирии». Судно принадлежало Дальневосточному морскому пароходству, порт приписки – Владивосток. В августе 1979 года Долматов вернулся из рейса, который продолжался больше полугода. Во Владивостоке его ждала сожительница, в квартире которой Долматов проживал в последние годы. Общих детей они не имели, совместного имущества не нажили. В квартире у сожительницы Долматов обнаружил мужские вещи, ему не принадлежащие. Уличив сожительницу в неверности, Долматов напился, избил ее и ушел жить к другу в общежитие. Через неделю он пошел в отпуск, получил расчет за выполненный рейс в рублях и чеках Внешэкономбанка, снял все деньги со сберкнижки и отправился к матери, проживающей в городе Хабаровске. В квартире матери Долматов был прописан с детства, во Владивостоке прописки не имел. К матери Долматов приехал 24 августа. Два дня провел в ее обществе и решил расслабиться, сходить в ресторан и, если повезет, познакомиться с хорошенькой женщиной. 26 августа, в воскресенье, в ресторане он познакомился с двумя студентками: Дерябиной Екатериной и Нечаевой Мариной. После закрытия ресторана они поехали к Дерябиной, в квартире которой, кроме нее, проживала младшая сестра Елена. Всю ночь Долматов и девушки занимались сексом в спальне старшей сестры. Спать легли только под утро и встали с кровати уже после обеда. Долматов остался у Екатерины Дерябиной еще на день. Рестораны в этот день, в понедельник, были закрыты. За хорошим спиртным Долматов предложил сходить в валютный магазин «Березка». В магазине он за чеки купил девушкам по комплекту импортного нижнего белья, себе взял бутылку виски «Джонни Уокер». В квартире Дерябиной они продолжили веселье. В чем оно состояло, подробно, но соблюдая определенные рамки приличия, изложил следователь Буглеев. Две недели Долматов жил у Дерябиных. Иногда он приезжал к матери – сообщить, что у него все в порядке, и пополнить денежный запас. Почти каждый вечер Долматов с девушками ужинал в ресторане. Нужды в средствах он не испытывал – только за рейс пароходство выплатило ему 2460 рублей зарплаты и премиальных. Состав девушек в их компании менялся. Постоянной участницей была только Дерябина Екатерина. Нечаева Марина выбыла по «физиологическим причинам» 31 августа. Следователь Буглеев не стал вдаваться, что собой представляли эти «причины», но было и так понятно. Место Нечаевой в ресторанах и спальне заняла Титова Виктория. Трижды к ним присоединялась Жигулина Валентина, также студентка. Никакого упоминания о девушке по имени Ирина Воронов не нашел, что исключало участие англичанки в разнузданных оргиях в квартире Дерябиных.

С 1 сентября распорядок в компании Долматова слегка изменился. Утром Екатерина уезжала на учебу, возвращалась с подругой или подругами, вечером всем коллективом они шли в ресторан. За эти две недели Долматов осыпал девушек подарками из магазина «Березка». Екатерине пылкий морячок купил джинсы, двухкассетный стереомагнитофон «Панасоник», зимние сапоги «Саламандра». У остальных девушек подарки были скромнее. Нечаевой достался только индийский мохеровый шарф и чешские босоножки. Щедрый моряк не забыл даже сестру хозяйки – Елену. Ей он купил японский магнитофон «Касуга». Сколько всего Долматов потратил денег и чеков, по материалам Дела было не сосчитать, но чувствовалось, что жил он на широкую ногу, на ресторанах и подарках не экономил.

Все две недели, пока Долматов жил у Дерябиной, с ним в одной квартире находилась пятнадцатилетняя сестра хозяйки Елена. Чем она занималась до 1 сентября, не смог выяснить даже дотошный Буглеев. Елена начинала фигурировать в допросах только после начала учебного года. Буглеев раскопал, что она дважды наблюдала через дверной проем за оргиями в спальне сестры, и квалифицировал это как развратные действия со стороны Долматова. Прокурор уголовное преследование морячка по данным эпизодам прекратил, указав, что Долматов мог не видеть, как несовершеннолетняя Дерябина наблюдает за его действиями. Елена училась в школе во вторую смену. Старшая сестра утром уходила в институт, так что она до обеда была в квартире вдвоем с Долматовым. Что между ними происходило в это время, никто из следователей не выяснял.

Ночь с 9 на 10 сентября Дерябина Екатерина и Долматов провели вдвоем. Участвовавшая в вечерней оргии Марина Нечаева ушла домой. Утром Екатерина ушла в институт, Елена спала в своей комнате. Примерно в 9.00 она проснулась, пришла на кухню, где в одиночестве распивал спиртное Долматов. Он предложил Елене присоединиться, девушка не отказалась, хотя ей надо было идти на уроки после обеда. Далее, исходя из материалов дела, Елена опьянела. Долматов на руках перенес ее в спальню сестры, где совершил с беспомощной девушкой половой акт, и лег спать. Придя в себя, Елена позвонила Нечаевой домой и рассказала, что произошло. Нечаева по телефону сообщила об изнасиловании в милицию и помчалась к Дерябиным. Она успела прибыть до приезда милиции. Елена еще раз рассказала Нечаевой об изнасиловании, показала порванные Долматовым трусики. Свое состояние в момент изнасилования Елена описала так: «Я все понимала, что Долматов со мной делает, но сопротивляться не могла, была в алкогольном опьянении». Приехавший наряд милиции убедился, что вызов не является ложным. Старший наряда по рации вызвал следственно-оперативную группу Индустриального РОВД. Долматова, находившегося в легкой степени опьянения, доставили в райотдел. В 15.00 следователь прокуратуры Русаков официально задержал его в качестве обвиняемого.

Следователи Русаков и Марченко все допросы начинали с утра понедельника. Если бы не Буглеев, то по делу было бы не понять, что вообще делал Долматов в квартире Дерябиных, как он там оказался. Если ориентироваться на допросы, проведенные Русаковым, могло сложиться впечатление, что Долматов – или сожитель, или давний любовник старшей сестры. По указанию заместителя прокурора Русаков допросил Елену по факту совершения в отношении ее развратных действий. Протокол допроса потерпевшей был написан сухим казенным языком, без каких-либо подробностей: «Подошла к двери в спальню сестры и увидела, как она и Долматов совершают половой акт». Все. Пришла, увидела, ушла. Буглеев подошел к допросу Елены творчески. В его изложении события выглядели так: «Услышав сладострастные стоны сестры, я пошла к ее спальне посмотреть, что там происходит. В свете ночника я увидела следующую картину: Долматов лежал на кровати, на спине, Катя сидела на нем верхом и совершала движения, словно едет на коне. Нечаева сидела у окна в кресле и курила. Она была полностью обнажена. На сестре и Долматове одежды также не было. На мое появление они не обратили внимания. Я стояла в дверях до тех пор, пока сестра, обессилев, не упала на Долматова».

Из этого протокола все было понятно, кроме ключевого момента: видели ли старшая сестра и Долматов появление несовершеннолетней девочки в дверях спальни.

«Вряд ли школьница описала стоны сестры как «сладострастные», – подумал Воронов. – Это Буглеев решил «раскрасить» допрос, придать ему художественный оттенок. Куда только прокурор смотрел!»

Допрос Елены по второму эпизоду развратных действий был описан еще красочнее и подробнее. Зачитать текст этого документа в судебном заседании не рискнул бы ни один гособвинитель. Буглеев настолько натуралистично описал, что видела школьница в спальне сестры, что повторить это было просто неприлично.

Буглеев был человеком, склонным к художественному описанию самых обычных событий. Творческая натура так и перла из него. Даже подпись у Буглеева была необычной. Она состояла из прописной округлой буквы «Б» с длиной верхней горизонтальной чертой. За «Б» следовали остальные буквы фамилии, написанные каллиграфическим почерком. Заканчивалась подпись немного сплющенной, перевернутой горизонтально цифрой «8». Сверху ее была скобка, снизу – еще одна скобка. Внутри скобок – две точки и маленькая горизонтальная черточка. Если всмотреться в эту композицию, то получался человечек в шляпе. Этот человечек словно вопрошал: «Ну как, выкусили? Я еще не такое могу».

«Я бы выгнал его из прокуратуры за одну только подпись, – подумал Воронов. – Этот Буглеев издевается над всеми. Он в официальных документах смешные рожицы рисует, словно расшалившийся школьник. Интересно, есть какие-нибудь требования к подписи должностного лица?»

Первым вспомогательным документом, составленным Вороновым, был список лиц, участвовавших в деле, и их характеристики. Начинался он, разумеется, с Дерябиной Екатерины. Именно она была инициатором знакомства с Долматовым и две недели не отходила от него по ночам и вечерам.

Дерябина Екатерина Алексеевна, 1958 года рождения. В июне 1979 года ей исполнился 21 год. Студентка юридического факультета Хабаровского института народного хозяйства (ХИНХ). Не замужем.

Нечаева Марина, 1959 года рождения, студентка Хабаровского мединститута. Лучшая подруга Дерябиной Екатерины, в средней школе училась с ней в одном классе. Не замужем.

Титова Виктория, 1957 года рождения, студентка юридического факультета ХИНХ. В сентябре 1979 года ей было 22 года. Разведена, детей нет.

Жигулина Валентина, 1959 года рождения. Знакома с Дерябиной Екатериной с детства. Студентка Хабаровского института культуры. Не замужем.

Дерябина Елена, 1964 года рождения, ученица восьмого класса средней школы. Прописана в квартире родителей в центре города.

По месту учебы все девушки характеризовались исключительно с положительной стороны. Характеристики из институтов были написаны словно под копирку: «Учится на хорошо и отлично, занятия без уважительной причины не пропускает. Активно участвует в общественной жизни факультета, вежлива, всегда готова прийти на помощь». В характеристике Жигулиной, кроме перечисленных добродетелей, было отмечено, что она имеет спортивный разряд по художественной гимнастике. Младшая Дерябина от сестры не отставала – комсомолка, хорошистка, общественница.

Составив список лиц, Воронов выяснил, что все девушки жили на одной улице в центре города, учились в одной школе. Дерябина Екатерина переехала в отдельную квартиру в Индустриальном районе только в 1978 году. Квартира была кооперативной. Судя по дате переезда, родители подарили дочери трехкомнатную квартиру на двадцатилетие. О щедрых родителях Воронов нашел только одно упоминание в допросе младшей Дерябиной.

«Мама и папа уехали в загранкомандировку в июне 1979 года. Вернутся в Хабаровск только в декабре. Чтобы во время их отсутствия не оставаться одной, я переехала жить к сестре. Квартира родителей подключена к охранной сигнализации, так что за ее сохранность я не беспокоилась. Раз в неделю, возвращаясь из школы, я заходила домой, поливала цветы, проверяла краны. В остальное время квартира стояла пустой. Временно проживая у сестры, я продолжала учиться в школе в центре города. Проезд от квартиры сестры до школы занимает примерно тридцать минут на трамвае или сорок минут на автобусе».

– Черт возьми! – воскликнул вслух Воронов. – Буглеев, ты куда смотрел? Расписывать, что Нечаева почувствовала, сев морячку на колени, ты горазд, а как поинтересоваться местом работы родителей сестер Дерябиных – так нет! Где работал их отец? Явно же в заграничную командировку направили его, а не мать. В какую страну он поехал, где трудился до командировки, какую должность занимал? Где он такие деньжищи заколачивал, что старшей дочери трехкомнатную квартиру в панельном доме купил? И еще! Перед началом учебного года Дерябина Екатерина идет с подругой в ресторан. На стипендию в кабаке шибко не разгуляешься. Явно родители оставили сестрам заначку, чтобы и на проживание хватило, и в развлечениях себе не отказывали.

Воронов отложил Дело, подумал, ухмыльнулся:

«Мой отец получил от предприятия двухкомнатную квартиру, когда ему было 32 года. До этого мы вчетвером жили в однокомнатной квартире. В трешку родители переехали два года назад, когда я был в армии. Отцу в тот год исполнилось 44 года. Он к трехкомнатной квартире шел всю жизнь, а Катеньке папа такую же хату подарил на день рождения, в 20 лет! В лепешку расшибусь, но узнаю, кто ее отец».

7

Через неделю после кражи Дела Рогов поинтересовался у Воронова, как идет «расследование». Слово «расследование» он произнес слегка насмешливо, как бы подчеркивая, что изучение архивного дела – это занятие никчемное, пустая трата времени.

Воронов иронии не понял и серьезно сказал:

– Расследование – это движение назад, в прошлое. То, чем я занимаюсь, это и есть самое настоящее следствие, моя будущая работа.

– Как успехи? – повторил Рогов, но уже без усмешки.

– Хочу поделиться некоторыми выводами. Помнишь, сколько споров было вокруг этого Дела?

– Если ты сейчас заведешь о нем речь, то не меньше будет. С твоей точкой зрения согласны только Петруха и Вождь. Остальные считают, что морячок ее изнасиловал.

– Они читали Дело, но за деревьями не видели леса! – воскликнул Воронов. – Что парням было интересно в нем? Натуралистическое описание оргий и их прелюдий. Доказательства наши одногруппники оценивали наскоком. Есть экспертизы, подтверждающие слова потерпевшей? Есть. Значит, Долматов виноват и осужден законно. Чтобы понять, что это не так, надо прибегнуть к простой логике, и тогда в глухом заборе доказательств появится первая щель.

– Ты хочешь опровергнуть результаты экспертиз? – удивился Рогов.

– Давай оставим экспертизы на закуску и поговорим о мотивах преступления. Вначале я расскажу мой любимый анекдот. В нем – суть жизни, квинтэссенция правды. Приходит мужик на прием к врачу и говорит: «Доктор, мне 40 лет, и я могу с женой всего один раз в неделю. Моему соседу 50, и он говорит, что может каждый день». Врач улыбается и отвечает: «Батенька, а кто же мешает вам тоже так говорить?» Этих разговоров я наслушался вот так! – Виктор ребром ладони провел по горлу, наглядно показывая, насколько он сыт выдумками и хвастовством. – В армии все разговоры о бабах, – продолжил он. – О, нет, есть еще одна тема – пожрать. На первом году службы вспоминают, кто что ел и пил на гражданке, на втором – все разговоры о женщинах. Чем ближе дембель, тем круче воспоминания. Во сколько в армию призывают? В 18‒19 лет. Кто-то из призывников выглядит как молодой мужчина, а остальные – пацаны! Спрашивается, когда бы они успели пережить такие захватывающие сексуальные приключения? «Три раза за ночь? Легко! С двумя чувихами? Было дело». Да ничего не было! Если кто-то до армии и успел набраться сексуального опыта, таких – единицы, а остальные и близко к этому не подошли. Они на первом году молчат, слушают болтовню дембелей, а потом сами их небылицы повторяют, но уже от своего имени. Здесь, у нас в школе, то же самое! Кого ни послушай, всяк половой гигант. Казанова позавидует! Спрашивается, почему же такие ловеласы по вечерам в общаге сидят, а не в женском обществе развлекаются? Силы копят?

Рогов согласно кивнул:

– Наши парни, как подопьют, о таких приключениях расскажут, что только успевай с ушей лапшу стряхивать.

– Как-то Касим говорит, что у него женщин было больше, чем спичек в спичечном коробке, – продолжил Воронов. – Касиму двадцать восемь лет, после армии он остался на Дальнем Востоке, но по-русски до сих пор говорит неуверенно, обдумывая каждое слово. Денег у него – кот наплакал. Где он, узбек, столько женщин нашел? Если бы он был членом узбекской «хлопковой» мафии, я бы еще ему поверил. За бриллиантовое колечко он бы нашел женщину на ночь, а с пустыми карманами – нет. Конкуренция большая.

– Ты отвлекся.

– Ничего подобного! Это вы, когда читали Дело, не видели, что в нем написано между строк. Буглеев, кстати, тоже не увидел. А написано в нем вот что: Долматов каждый божий день трудился, как стахановец. В первую ночь он показал девочкам класс, трижды смог. Вечером – продолжение, но уже более скромное. А потом пошло, поехало! Ночью – секс, утром – снова секс. То с одной, то с другой, то с двумя сразу. Не слишком ли много для обычного мужика?

– Не забудь, он в плавании был, полгода женщин не видел, – напомнил Рогов.

– Ну и что, что у него было длительное воздержание? Мужскую силу впрок не накопишь. Это так же невозможно, как выспаться впрок. Какой бы заряд в нем первоначально ни был, он его должен был израсходовать на первой неделе ударного труда. Тут он был неутомим, а потом стал сдавать. Он бы выдохся пахать в таком темпе еще неделю, но старшая сестра пошла в институт, и у Долматова наступила утренняя передышка. Но все равно, без допинга он бы сдох. По уму, к концу второй недели он должен был прятаться от девок, но допинг – спиртное – поддерживал его силы. Долматов каждый день был навеселе.

– Что он делал, когда старшая сестра уходила в институт?

– Вопрос интересный, и я нашел на него ответ, похожий на правду. После задержания Долматова объяснение с него получает оперативный работник. Долматов, еще слегка пьяный, говорит, что он не в первый раз вступает в половую связь с Дерябиной Еленой, и насиловать ее не было никакого смысла. Если бы следователь Русаков не был формалистом, он бы выбросил это объяснение, и делу конец! Заметь, Русаков в первый день не допрашивает Долматова, так как тот находится в нетрезвом состоянии. Он отправляет его в ИВС и первые показания получает только утром 11 сентября. Долматов на втором допросе все отрицает. Потом, после проведения экспертиз, он соглашается: да, половой акт был, но по обоюдному согласию. Чудак человек! Его же никто не обвиняет в том, что он изнасиловал Дерябину, применив к ней насилие. Он овладел ею пьяной, для оконченного состава преступления больше ничего не надо.

– Как Буглеев просмотрел этот допрос?

– При передаче Дела Русаков сшил его, а Буглеев не поинтересовался, что там до него наработали, не полистал самое начало. Там действительно полно ненужных бумаг, каких-то левых объяснений, запросов. Буглеев решил все выяснить сам и просмотрел первое объяснение. Иначе бы он раскрутил эту тему или, наоборот, выбросил объяснение, чтобы оно общую картину не портило. После Буглеева дело расследовал Марченко. Тому вообще все было по фигу. Он конверты в дело подшивал! Бюрократ недоделанный.

– Ты думаешь, в первый раз Долматов сказал правду?

– Скорее всего, да. Но, может быть, опрашивавший его опер пошел на хитрость и сказал примерно так: «Если ты загрузишься на статью 119 УК РСФСР, то получишь год от силы. За изнасилование несовершеннолетней тебе влупят не меньше восьмерки». Долматов в законах не силен, поэтому и дал нужные показания.

– Что за 119-я статья? – удивился Рогов. – Ты-то откуда про нее знаешь?

– Страшилка моего детства, вернее, юности. Статья 119 УК РСФСР называется «Половое сношение с лицом, не достигнувшим половой зрелости». Узнал я о ней еще до армии. Был у нас во дворе один парень. Он пришел из армии и стал встречаться с восьмиклассницей. Она у него дома ночевать оставалась, и все такое. Как-то на праздник угораздило его подраться с ее папашей. Отец девчонки решил отомстить и написал заявление в милицию. Началось следствие. Выяснили, что «любовь» у них была по обоюдному согласию, никакого изнасилования не было и в помине. Но экспертиза показала, что потерпевшая не достигла половой зрелости, то есть еще не способна зачать и выносить здорового ребенка. Парня посадили на год. На суде потерпевшая ревела, просила отпустить его, но поезд ушел! Возлюбленный отправился в зону. Об этом Деле у нас во дворах все знали, и пошла гулять страшилка: «Смотри, переспишь с чувихой, а она еще половой зрелости не достигла, и сядешь ни за что». Веришь, дошло до того, что всех девчонок во дворе рассмотрели и «отсортировали»: «С этой вроде можно, а вот от той лучше держаться подальше – у нее грудь маленькая». Но я увлекся и позабыл о нашем друге морячке! Вернемся к Долматову.

Воронов набрал воды в банку, вставил кипятильник.

– Пока я сидел с этим Делом, – продолжил он, – я почувствовал атмосферу, которая царила в квартире Дерябиных. Буглеев в этом Деле – талант. Чувства, краски, натурализм – это его стихия. Вчитываясь в Дело, начинаешь понимать, как они все к концу второй недели надоели друг другу. Их отношения – это разновидность курортного романа, временное приключение. Ни одна из девушек связывать свою судьбу с Долматовым не собиралась. С одной стороны, он нормальный жених – механик на сухогрузе дальнего плавания, но познакомились-то они с ним при весьма специфических обстоятельствах. Да и Долматов ни с кем из них отношения поддерживать не собирался. Они для него – шлюхи, развратные девки. Вначале им всем было весело и интересно. Долматов, наверное, чувствовал себя, как в раю. Кому скажи, две недели сексуальных оргий – не поверят. В первые дни они перепробовали все, что могли. Потом начала накапливаться усталость, моральная и физическая. Екатерина Дерябина выгнала бы его еще в начале сентября, но деньги, подарки, рестораны! Она, скорее всего, решила вытрясти моряка до конца и только потом указать ему на дверь.

Виктор вытащил кипятильник, насыпал в банку заварку, накрыл ее казенным вафельным полотенцем, укутал по краям.

– Теперь я вернусь к тому, с чего начал. «Родине – наш ударный труд и мастерство!» Долматов пашет, как проклятый, но уже на пределе сил. Если бы не допинг, не ежедневные возлияния, он бы там концы отдал, скончался от перенапряжения. Все, о чем он только мог мечтать, сбылось. Ничего нового он больше не увидит. Если Екатерина приведет ему еще одну подружку, то это будет количество, а не качество. К концу второй недели происходит небольшая ссора между ним и Катериной. Инициатор ссоры – он. Дерябина-старшая быстро улаживает дело миром, идет ему на уступки. Она еще не полностью вытрясла морячка и хочет добиться от него новых подарков. Нечаевой эти оргии тоже уже надоели. Она, судя по материалам Дела, всегда безропотно подчинялась Катерине, а тут вдруг взбрыкнула и ушла ночевать домой. Почувствовал, какая атмосфера у них была? Долматов ищет удобный случай, чтобы помахать девочкам ручкой, они бы и сами не прочь с ним расстаться, да жаба душит, душа подарков требует. И вот он, мужик, потрепанный физически, истощенный морально, пресытившийся сексом и девками, зачем-то насилует несовершеннолетнюю Елену. Скажи, на кой черт она ему была нужна? Пополнить счет любовных побед? Кому он о них расскажет? Матросам в плавании? Так никто же не поверит, что это было на самом деле. Я думаю, что никакого изнасилования не было. Девчонки подставили его. Кому из них это было выгодно? В первую очередь старшей сестре. Она – выгодоприобретатель.

– Кто-кто? – изумился Рогов. – Ты где таких слов нахватался?

– Железная леди попросила книгу на кафедру гражданского права отнести. Они о чем-то спорили, я услышал незнакомое слово и запомнил.

– Думаешь, Катерина решила посадить его, чтобы морячок подарки назад не потребовал? Если бы это было так, то она бы себя подставила, а не Елену. Какой ей смысл младшую сестру позорить? Маховик закрутится, об изнасиловании узнают в школе, пойдут слухи да сплетни. До конца учебы не отмоешься.

– Ее же насилуют, чего стесняться? – не понял Воронов. – Она жертва. Любая могла на ее месте оказаться.

– Кто будет разбираться, сама она в кровать легла или морячок ее заставил? Пойдет слушок, все будут пальцем в спину тыкать. Сколько женщин заявление об изнасиловании не пишут, просто потому, что не хотят позориться! А тут из-за каких-то тряпок и магнитофонов школьница сама себя грязью обольет? Не поверю.

– Сестра могла заставить ее написать заявление. Мало ли какие между ними отношения!

– Ты забыл о родителях. Они вернутся, узнают об изнасиловании и обрушат свой гнев на старшую сестру, будут кричать: «Это ты в квартире бордель развела!» Катерина, как я понимаю, на папины деньги жила. Он за такую «заботу» о младшей дочери тут же ей кислород перекрыл бы.

– Все равно они его подставили! – убежденно сказал Воронов. – Не знаю зачем, но на зону его упекли они.

– Может, хотели припугнуть, денег с него поиметь? Не заплатишь отступные – напишем заявление, раскошелишься – забудем.

– Тогда зачем милицию вызывали? С того момента, как в квартире появились менты, морячок был обречен. И еще! Старшая сестра узнает об изнасиловании и заявлении только после обеда, когда вернулась с учебы. К тому моменту Долматова уже увезли в райотдел.

– Мутная история! Плюнул бы ты на нее и забыл!

– Не могу. До конца жизни буду себя корить, если правды не узнаю.

– В каком направлении дальше думаешь двигаться? На одних бумагах далеко не уедешь.

– Буглеев. Следующую стадию расследования надо начинать с него.

– Ты хочешь с ним познакомиться? Он пошлет тебя куда подальше и донос в школу настрочит, что ты не в свои дела лезешь.

– Перед тем как с ним встретиться, надо понять, что он за человек. Почему ему разрешалось писать протоколы допроса с таким натурализмом, что они больше на порнографические рассказы похожи, чем на официальные документы? Среди преподавателей нашей школы много бывших следователей. Кто-то мог с ним сталкиваться по работе.

Воронов и Рогов посмотрели друг на друга и одновременно воскликнули:

– Усталый Сокол!

– Точно, если у кого спрашивать, то только у него, – развил мысль Воронов. – Усталый Сокол – мужик надежный. Если помогать не станет, то хотя бы никому о странной просьбе не расскажет.

8

Дальневосточная высшая школа МВД СССР имела свою специфику – в ней был большой процент слушателей из автономных республик Сибири и Дальнего Востока: бурят, якутов, тувинцев, алтайцев, жителей Кавказа и Закавказья. Все кандидаты на поступление в школу направлялись от территориальных УВД Сибири, Урала и Дальнего Востока. Получить направление на сдачу экзаменов, проживая в европейской части России или в Средней Азии, было невозможно.

В группе, где учился Воронов, было 30 человек. Из них русских – 23, трое бурят, один узбек, один армянин, тувинец и азербайджанец. Из русских четверых парней звали Андрей, еще четверо были Сергеями, пятеро – Александрами, трое – Юриями, родившимися в 1961‒1962 годах, когда имя Юрий было чрезвычайно популярно.

Как общаться между собой, если четверо одногруппников откликнутся на имя Андрей? По фамилии звать не принято, по званию – никому бы на ум не пришло. В школе даже к преподавателям никогда по званию не обращались, исключительно по имени-отчеству. Выход нашелся просто – почти все в группе получили клички или прозвища. Часто клички появлялись по воле случая.

После сдачи вступительных экзаменов отправили Владимира Остробородова с двумя бурятами на хозработы. Рост Владимира – 189 сантиметров, буряты ему едва до плеча достают. Кто-то посмотрел, как они смотрятся со стороны, и воскликнул: «Вова, так ты вождь бурятского народа!» С этого дня прозвище Вождь намертво прилипло к Владимиру.

У парня по имени Вячеслав был золотой зуб. Его окрестили Клыком. Некоторые клички – Ворон, Рог – происходили от фамилий. Единственного тувинца на курсе звали Андрей Биче-Оол. С Андреями в группе был перебор, и тувинца стали звать Бич.

Парни с редкими или нерусскими именами прозвище обычно не имели, но звали их, как бог на душу положит. Азербайджанец Юсиф откликался на имена Йозеф, Юсип и даже Иосиф. Петра звали Петрухой, а Леонида Зайцева – Генсек. Он был парторгом группы, тридцатилетним невысокого роста мужчиной, почти лысым, как Ленин или Горбачев.

Юра Величко клички не имел. Его просто не знали, как назвать. Дубинноголовый или Простоволосый – обидно. Унизительных кличек в школе не давали, вот и остался он просто Юрой Величко.

У преподавателей клички или прозвища были редкостью. Железная леди и Майор Вихрь получили прозвища за особенности характера. Майор с кафедры спецтактики Быстров был энергичным, подвижным мужчиной. Он ни минуты не сидел на одном месте, вечно куда-то спешил, суетился, вот и получил прозвище Майор Вихрь. Преподаватель кафедры истории государства и права Иванов стал Царем Хамураппи, так как постоянно на лекциях вспоминал этого вавилонского царя, словно знал его лично.

Усталый Сокол получил прозвище за сосредоточенный, строгий вид, сдвинутые к переносице брови и орлиный вытянутый нос. В профиль он был похож на римского патриция времен расцвета Империи. Усталый Сокол, он же подполковник милиции Сапунов Алексей Ермолаевич, был преподавателем кафедры административного права. До школы работал следователем милиции. У него была интересная манера преподавания. Если в группе начинался спор, то Усталый Сокол не вмешивался, терпеливо ждал, пока спорщики наговорятся, а потом высказывал свое мнение. Самым известным спором, в котором принял участие Усталый Сокол, был диспут о женитьбе Лаврова. Тот решил сочетаться браком с 19-летней девушкой, красивой, но из неблагополучной семьи. Будущая теща работала в буфете на железнодорожном вокзале, избранника дочери презирала, любила выпить, имела молодого любовника. Стоило мужу-прапорщику убыть на службу, как теща или убегала к любовнику, или приводила его домой. Одногруппники отговаривали Лаврова от женитьбы: «Квартиру вы не снимете, придется жить с тещей. Она до конца учебы из тебя психопата сделает, и ты убежишь из этой семейки куда глаза глядят». Но Лавров был настроен жениться.

Усталый Сокол два семинарских занятия подряд выслушивал спор и наконец высказал свое мнение:

– Смени пластинку, – сказал он. – Музыка приятнее будет.

Лавров запротестовал, и Алексей Ермолаевич вынужден был обосновать свою точку зрения:

– То, что происходит сейчас между тобой и девушкой, вовсе не любовь, а радость ежедневной плотской любви. Пройдет пять-шесть лет, вы погрязнете в быту, ваши отношения больше не будут каждодневным праздником. Неизбежно наступят трудные времена, и тогда молодая жена станет действовать по лекалам матери. Сколько твоей предполагаемой теще лет? 36?! Прости господи, где ты такую нашел? Впрочем, неважно. Помяни мое слово, к 36 годам твоя жена будет копией тещи, с небольшими личными отклонениями. Если сейчас она осуждает мать, то с годами начнет понимать ее поведение и станет действовать точно так же.

Лавров не послушал мудрого совета, женился, через год со скандалом развелся, стал глушить душевную боль алкоголем, попался пьяным начальнику школы и был с позором отчислен.

Алексей Ермолаевич на семинарских занятиях не только вмешивался в споры. При обсуждении учебного материала он приводил многочисленные примеры из своей следственной практики. К административному праву его рассказы отношения не имели, но стоило ему заговорить, как в классе устанавливалась тишина. Будущие следователи мотали на ус, как надо поступать в той или иной ситуации.

Перед тем как обратиться к Усталому Соколу, Воронов обобщил результаты проведенных по делу Долматова экспертиз.

Первое. 10 сентября 1979 года из квартиры Дерябиных были изъяты: с кухни – два бокала, пустая бутылка из-под водки «Столичная»; из спальни старшей сестры – порванные женские трусики. Проведенной дактилоскопической экспертизой было установлено, что на одном бокале отпечатки пальцев рук Долматова, на другом – Дерябиной Елены. На бутылке водки отпечатков пальцев не обнаружили, что было довольно странно, но на это никто внимания не обратил. Остатки жидкости в бокалах оказались водкой, идентичной по составу водке в бутылке. На женских трусиках выделений не обнаружили. По размеру они совпадали с нижним бельем, которое носила Дерябина Елена.

Второе. У Долматова после задержания была взята проба крови, в которой обнаружился алкоголь в количестве 0,4 промилле, что соответствует легкой степени опьянения. В крови Дерябиной Елены алкоголь был обнаружен в количестве 1,3 промилле, что применительно к несовершеннолетней девочке хрупкого телосложения квалифицировалось врачом как средняя степень опьянения. С алкоголем в крови вроде бы все было понятно: на мужчину он оказал минимальное воздействие, девушку лишил способности сопротивляться. Воронову показалось странным, что сразу же после изнасилования Дерябина вела себя осторожно и адекватно, а при осмотре в судебно-медицинской экспертизе вновь оказалась пьяной.

Третье. Осмотром в СМЭ было установлено, что в момент изнасилования Дерябина Елена не была девственницей, половой жизнью начала жить как минимум за две недели до 10 сентября. На вопросы о начале половой жизни девушка отвечать отказалась, сославшись на плохое самочувствие и алкогольное опьянение. Повторный осмотр потерпевшей не проводился. С какого возраста Дерябина Елена начала жить половой жизнью, не смог выяснить даже Буглеев: несовершеннолетняя потерпевшая, к удивлению следователя, заявила, что этот вопрос к ее изнасилованию отношения не имеет, и отвечать на него она не будет.

Четвертое. Ключевой экспертизой в деле об изнасиловании Дерябиной Елены была судебно-биологическая. Заключение ее комментариев не требовало: в мазках из влагалища потерпевшей были обнаружены биологические следы, принадлежавшие Долматову. Ознакомившись с заключением экспертизы, Долматов вынужден был признаться: «Половой акт был, но по обоюдному согласию». Заключения судебно-биологической и судебно-наркологической экспертиз были положены в основу приговора. Они однозначно утверждали: половой акт между Дерябиной Еленой и Долматовым был. В момент полового акта потерпевшая была в состоянии алкогольного опьянения.

Доказательства на первый взгляд неопровержимые. А если рассматривать их на фоне общей картины? В СМЭ Елену Дерябину сопровождала подруга сестры – Нечаева. А если она по дороге преподнесла Елене стакан водки, и девушка появилась в здании судебно-медицинской экспертизы уже по-настоящему пьяной? От биологических следов Долматова никуда не деться, но если отпадет опьянение, то в чем тогда насилие при совершении полового акта?

Оставив все возникшие вопросы на потом, Воронов после семинарских занятий подошел к Усталому Соколу.

– Алексей Ермолаевич, мне надо с вами поговорить по одному серьезному делу.

Преподаватель не удивился необычной просьбе. Он вообще всегда оставался невозмутимым, словно успел побывать во всех мыслимых передрягах и знал, как надо действовать в любой ситуации.

– Запоминай адрес. В 20.00 я выйду погулять с собакой, там и поговорим.

Воронов и преподаватель встретились у подъезда Усталого Сокола, пошли на пустырь, где жильцы близлежащих домов выгуливали собак. Пока спаниель носился по снегу, Виктор рассказал Сапунову заранее приготовленную историю о том, как к нему в руки попало архивное уголовное дело, и он так увлекся его изучением, что захотел больше узнать о следователе, проводившем предварительное расследование. Преподаватель молча выслушал, немного подумал и сказал:

– Я что-то не понял, чего именно ты хочешь добиться от Дела? Ты смешал в кучу все: Буглеева, свои подозрения о сфальсифицированных доказательствах, нарушения морально-этических норм в процессе следствия. Постарайся коротко и емко ответить: от меня ты что хочешь?

– Вы могли сталкиваться с Буглеевым, когда работали следователем. Меня интересует, что он за человек и почему ему дозволялись такие вольности при допросах свидетелей?

– О Буглееве я могу рассказать ровно столько же, сколько о тебе. Если меня будут расспрашивать о Викторе Воронове, то я отвечу, что он перспективный слушатель, кандидат на диплом с отличием. О том, кто твои родители или чем ты занимаешься в общежитии, я при всем желании рассказать не смогу.

Они еще постояли на пустыре, помолчали. Воронов не спешил вновь начать расспросы, Усталый Сокол размышлял, как ему лучше поступить.

– Еще раз, отбросив словоблудие, объясни, зачем тебе это Дело? – спросил он наконец.

– Жернова правосудия! – воскликнул Воронов вполголоса, чтобы не слышали остальные собачники на пустыре. – Они крутятся, ход их не остановить. Долматов попал в жернова, и его смололо в костную муку, хотя он, на мой взгляд, не виновен. Я хочу понять, в какой момент движение жерновов становится необратимым, на каком расстоянии от них стоит держаться, и кто и что приводит их в движение. Буглеев увлекся натуралистическим описанием событий в квартире Дерябиных и упустил из виду нестыковки в доказательствах. Что погубило Долматова: равнодушие Буглеева или его избыточный эротизм? Кто подтолкнул жернова к движению: старшая сестра, сама Елена или некая третья сила, о которой в Деле нет ни слова?

Выговорившись, Виктор замолчал. Усталый Сокол сдвинул брови, посмотрел на тучи, скрывшие луну, на собаку, заигравшуюся с другими псами.

– Ты решил познать истину по делу? – задал он риторический вопрос. – Когда я был молодым, меня тоже тянуло заглянуть во все щели и узнать все тайны на свете. Годам к 30 это рвение угасает, а к 40 сходит на нет. Ты встал на скользкую дорожку, но если считаешь, что ты на правильном пути, я помогу тебе познакомиться с одним человеком. Мой бывший сосед по подъезду работал в прокуратуре с Буглеевым. Если он согласится встретиться и поговорить, я сообщу тебе об этом. Если нет, считай, что ты мне ничего не рассказывал, а я тебе ничего не обещал.

Окрыленный перспективами интересного знакомства, Воронов вернулся в общежитие. В этот вечер он долго не мог заснуть, обдумывая линию поведения при встрече с бывшим знакомцем Буглеева. Сон сморил его во втором часу ночи, а в четыре часа дежурный по курсу благим матом заорал:

– Подъем, мать вашу, подъем! Тревога! Настоящая тревога, не учебная! Всем построиться в коридоре и ждать дальнейших указаний.

– Война, что ли, началась? – пробормотал заспанный Рогов, вставая с кровати.

– Ввек не забудем мы Родину-мать, где б ни пришлось за нее воевать! – отозвался Воронов и потянулся к кителю на спинке стула.

9

Слушатели высшей школы МВД СССР – не солдаты, их не надо тренировать командами «Подъем!», «Отбой!», «Тревога!». Для них ночные команды дежурного по роте остались в прошлом. При поступлении в школу абитуриентов предупреждали, что их ждет армейский режим, но это была страшилка, имеющая с реальной жизнью мало общего.

После возвращения в октябре 1986 года с сельхозработ в расположение школы Трушин пару раз устраивал вечерние построения, чтобы продемонстрировать, кто на курсе хозяин. Убедившись, что приемлемый уровень дисциплины достигнут, Геннадий Федорович занялся более важными делами, чем тренировка личного состава в коридоре.

Подав команду на построение, дежурный по курсу не уточнил, в какой форме одежды нужно вставать в строй. Большинство курсантов решили, что для построения сойдет повседневная форма – брюки навыпуск. Кто-то надел сапоги, перепоясался портупеей. Верхнюю одежду не надел никто: все надеялись, что построение пройдет внутри общежития и можно будет вновь лечь спать, досматривать сны. Предупреждение дежурного, что тревога «настоящая», ребята дружно проигнорировали. Какая может быть «настоящая» тревога в школе? Если враги напали, то в бой с ними вступят пограничники и солдаты, а до слушателей когда еще очередь дойдет! О других происшествиях никто не подумал, настолько они были редки в Советском Союзе.

Мрачный начальник курса появился минут через десять после построения. Ни слова не говоря, он поднялся на второй этаж, ушел в дальний конец коридора и начал осмотр курса. Командиру 15-й группы он сказал: «Что вы вырядились, как банда дезертиров? Разве непонятно, что тревога не учебная? После осмотра даю пять минут, чтобы привести себя в порядок».

Идя вдоль строя, Трушин всматривался в лица, а курсанты рассматривали его. Начальник прибыл на построение с глубочайшего похмелья, с раскрасневшимся лицом, пересохшими губами. Перегаром от него разило за версту.

«Геннадий Федорович решил расслабиться в конце недели, а тут – тревога! – подумал Воронов. – Кто бы мог подумать, что нас в ночь с пятницы на субботу поднимут».

Выпускники 1986 года рассказывали абитуриентам, что «батек любит поддать», иногда от него несло ядреным перегаром всю неделю. Вполне возможно, так и было, но Воронов никогда не видел Трушина пьяным или даже выпившим. Если начальник курса и прикладывался к бутылке, то исключительно вне школы, а вне школы все дозволено. Он что, не мужик, что ли, не имеет права опрокинуть рюмку-другую после напряженного трудового дня?

Закончив осмотр личного состава на втором этаже, Трушин спустился на первый, где устроил разнос командирам групп за отсутствие на построении некоторых слушателей. «Всех, кто самовольно ушел в город, – накажу! – бушевал начальник курса. – У кого не будет уважительной причины, объявлю по выговору с занесением в личное дело».

Через две минуты последовала команда всем переобуться в сапоги и быть готовыми к выезду.

– Кажется, что-то и в правду в городе случилось! – решили вмиг посерьезневшие слушатели.

Еще через несколько минут Трушин затребовал от командиров групп строевые записки с указанием фамилий отсутствовавших на построении слушателей. В группе Воронова отсутствовали двое: Вождь, перебравшийся жить к любовнице, и Касим, поехавший проведать земляков в рабочее общежитие на окраине города. Если бы построение объявили сразу же после ужина, то можно было бы придумать отговорки: пошел в спортзал, поехал в парикмахерскую, зашел к знакомым в соседнее общежитие. Ночью никакие отговорки не годились. Отсутствовал на построении – готовься к наказанию.

В 6.00, когда ожидание серьезных событий начало спадать, Трушин велел двум группам получить противогазы и построиться перед общежитием.

– Началось! – с облегчением выдохнули все. – Только противогазы-то зачем? Химический завод взорвался, будем людей эвакуировать?

На улице начальник курса объявил боевую задачу:

– Ночью загорелся крупнейший магазин верхней одежды. Мы выезжаем на место происшествия для поддержания общественного порядка.

Построившись в колонну, слушатели вышли за КПП, расселись в поданные автобусы и поехали в Южный микрорайон Хабаровска. Впереди головного автобуса шла машина ГАИ с включенным проблесковым маячком. Приближаясь к перекресткам, гаишники включали сирену, расчищая путь. Начавшееся с непонятного построения задание вмиг обрело дело государственной важности.

«Мигалки, сирена, поездка по ночному городу – красота! – подумал Воронов. – Все какое-то развлечение. Адреналин! Посмотрим, что дальше будет».

В центре Южного микрорайона автобусы остановились. Сгоревший магазин занимал весь первый этаж десятиподъездного девятиэтажного здания. К прибытию слушателей пожарные уже сматывали брезентовые рукава. Огонь внутри здания был потушен, часть витрин выбита. В обесточенном магазине освещение не работало, так что понять, что творится в торговом зале и на складах, было невозможно.

К Трушину подошел полковник, представитель краевого УВД, и распорядился оцепить место происшествия. По набежавшим с пожарных рукавов лужам, еще не схватившимся на весеннем морозце, слушатели растянулись в цепочку, заблокировав все подходы к зданию.

Понемногу начало светать. Мимо переминающегося с ноги на ногу Воронова прошли двое мрачных мужчин. Они беспрепятственно преодолели оцепление, вошли внутрь магазина, побыли там минут пять и вышли еще более помрачневшими.

– Хорошо хоть Тэтчер уехала! – сказал один из них.

Воронов и Рогов переглянулись. Тэтчер уехала две недели назад. Погостила у Горбачева в Москве и вернулась в Лондон. Как ее отъезд мог быть связан с пожаром в магазине, было не совсем ясно. Нигде в официальных СМИ не сообщалось, что глава английского правительства намеревается посетить Дальний Восток, тем более делать покупки в магазине верхней одежды. Выйдя за оцепление, загадочные мужчины сели в черную «Волгу» и умчались в сторону улицы Краснореченской.

– Что они о Тэтчер толковали? – спросил Виктор.

– Цену набивают, – ответил Рогов. – Ты разве не понял, откуда они? У них на лбу написано: «КГБ». Ребята из этой конторы нормальным языком говорить не умеют. У них что ни слово, то загадка. О, еще кто-то пожаловал!

К оцеплению подъехали две «Волги» и микроавтобус. Из легковых автомобилей вышли представительные мужчины в гражданской одежде, из микроавтобуса – следователи и криминалисты краевой прокуратуры в форме. Они о чем-то посовещались с полковником из УВД и пошли внутрь магазина. Следом за ними на черной «Волге» прибыл начальник краевого УВД. Он также поговорил с полковником и пошел осматривать результаты пожара.

– Черт, мы стоим в самом неудобном месте! – прошипел Рогов. – Все боссы мимо нас идут.

– Нам-то по фигу, – вполголоса ответил Виктор, – а вот батьку надо бы в сторону отойти.

– Куда он отойдет от центрального входа?

Приятели украдкой посмотрели на начальника курса. Трушину стояние на свежем воздухе не пошло на пользу. Наоборот, он еще больше раскраснелся и стал выглядеть как карикатурный алкоголик из журнала «Крокодил». К запаху перегара на морозе у Трушина добавился густой пар изо рта. Чтобы не выглядеть, как Змей Горыныч, испускающий облако дыма при каждом выдохе, Трушин стал дышать в воротник шинели, но это мало помогало.

С первыми лучами солнца к магазину примчался автомобиль ГАИ с включенными проблесковыми маячками. За ним – правительственная «Чайка». Трушин при виде «Чайки» выпрямился, как гвоздь, и замер. Глядя на него, вытянулись по стойке «смирно» и его подчиненные. Всем стало не до шуток – на место происшествия прибыла высшая партийная власть. Милицейский полковник беспомощно оглянулся на вход в магазин, где исчезли начальник краевой милиции и прокуроры. Встречать высоких гостей предстояло ему.

Из «Чайки» проворно выскочил молодой человек в кожаной куртке, открыл заднюю дверцу автомобиля. Неспешно, как истинный хозяин края, появился представительный мужчина в пальто с каракулевым воротником и в шапке-пирожке. Слегка прищурившись, он осмотрел площадь перед магазином, скользнул взглядом по оцеплению. Милицейский полковник набрался духу и строевым шагом пошел к «Чайке».

– Товарищ первый секретарь Хабаровского краевого комитета КПСС! – по-уставному обратился он. – Личный состав хабаровского гарнизона милиции и приданных сил высшей школы милиции работает по охране места происшествия и обеспечению общественного порядка. Докладывал полковник милиции Веремейчик.

Алексей Клементьевич Черный чем-то был похож на молодого Брежнева: такой же красавец-мужчина в расцвете лет, бровастый, с правильным овалом лица, строгим решительным взглядом. Следуя духу демократических реформ, он пожал руку полковнику, задал уточняющие вопросы. От Воронова первый секретарь крайкома стоял в паре метров, от Трушина – на шаг дальше. Виктор физически ощутил, как у начальника курса под шинелью сердце замедлило ход и стадо биться через раз. Встреться он с первым секретарем взглядом, и карьера в МВД для Трушина могла бы бесславно закончиться. Стоит хозяину Хабаровска повести бровями, как подполковника Трушина тут же уволят из милиции за появление на боевом задании в нетрезвом виде.

«Как бы его прикрыть? – подумал Воронов. – Если Черный подойдет к Трушину, то почувствует запах перегара, и тогда батьку несдобровать!»

Виктор попробовал пошевелиться и с удивлением почувствовал, что у него самого ноги приросли к земле, он не может даже шага сделать. Первый секретарь крайкома своим появлением вверг в ступор все оцепление, лишил и начальника курса, и слушателей способности передвигаться, осмысленно думать и говорить. Высший партийный руководитель был не только человеком из плоти и крови, он был еще и жерновами – жестокими, неумолимыми, способными мимоходом сломать судьбу и превратить любого подданного в пыль, в прах – в ничто.

«Если он выгонит меня, – промелькнула мысль у Воронова, – я потеряю год, а Трушин лишится всего. Вся его жизнь полетит под откос. Вот так можно на ровном месте раскрутиться! Один необдуманный поступок, даже не поступок, а стечение обстоятельств, может стать роковым. Кто бы знал, что ночью магазин загорится, и начальник школы пошлет в оцепление именно наш курс, а не параллельный?»

– Пострадавшие есть? – спросил Черный, проходя мимо Воронова.

– Никак нет, товарищ первый секретарь! – бодро отрапортовал полковник. – Всех жильцов еще ночью эвакуировали и разместили в близлежащей школе и детском санатории. Одного человека доставили на «Скорой помощи» в больницу. Он надышался угарным газом. Его жизни в настоящий момент ничего не угрожает.

– У подъездов выставили оцепление? До возвращения жильцов никого в подъезды не впускать.

– Слушаюсь!

Не посмотрев на Трушина, первый секретарь крайкома пошел в магазин, чтобы лично убедиться, какие убытки нанес пожар. Его не остановили ни лужи грязи, ни копоть и сажа на стенах, ни удушливый запах гари, не желающий выветриваться из помещения.

Трушин достал что-то из кармана и сунул в рот. Наверное, бутончик пряной гвоздики, якобы отбивающий запах алкоголя.

Напряжение в оцеплении спало. Воронов переместил вес тела на другую ногу, Рогов с облегчением выдохнул.

– Будет что детям рассказать! – весело сказал он. – С самим первым секретарем бок о бок стоял.

Трушин строго взглянул на шутника, тот мгновенно замолк. Минут через десять на входе в магазин показались все приехавшие на пожар руководители: прокурор края, начальник УВД, Алексей Клементьевич Черный и их свиты. Выйдя по лужам на сухое место, первый секретарь остановился.

– Разрешите приступать к осмотру места происшествия? – спросил прокурор.

– Успеете с осмотром! – недовольно ответил Черный. – Сейчас перво-наперво надо организовать спасение оставшихся материальных ценностей, а осмотр от вас никуда не убежит. Сколько здесь курсантов?

– Два взвода, – отрапортовал милицейский генерал.

– Взвод оставьте в оцеплении, второй направьте на вынос ценностей из магазина.

Сухо попрощавшись с прокурором и генералом, Черный уехал. Начальник краевой милиции дал команду полковнику и тоже укатил. Прокурор края – следом. Обстановка у магазина разрядилась. Оставшегося за старшего милицейского полковника никто не боялся. По сравнению с грозным Алексеем Клементьевичем он был фигурой мелкой, хоть и с тремя большими звездами на погонах. Все познается в сравнении! Где-то полковник – царь и бог, а где-то – пацан на побегушках, организатор хозяйственных работ.

Трушин, выплюнув спасительную гвоздичку, пошел к полковнику. Рогов расслабился, повернулся к Виктору.

– Как они нас только сегодня не обзывали! – сказал он. – Один – школой милиции назвал, второй – курсантами. Хорошо хоть в солдаты не записал.

– Им плевать, кто мы: курсанты или слушатели, – ответил Виктор. – На погонах буква «К» есть – значит, курсанты. Ты, кстати, заметил, как точно генерал посчитал количество человек в оцеплении? Нас действительно всего два взвода, две группы.

Трушин подозвал к себе Скляренко, командира группы, в которой учился Воронов. Отдал распоряжение и с удовольствием закурил. За все время пребывания у магазина первого секретаря крайкома партии он и подумать не мог о сигарете и теперь решил наверстать упущенное.

– Идем в магазин! – скомандовал Скляренко.

– Черт, там же сажа, копоть! Как потом форму в порядок приводить? – спросил кто-то.

Вопрос был серьезный. Шинель выдавалась на весь срок обучения. Привести ее в негодность означало лишиться зимней формы одежды. В шинели с несмываемыми пятнами ни в город, ни на построение не пойдешь.

Трушин, услышав спор, осмотрел площадь и решил, что шинели можно сложить в один из автобусов, доставивших слушателей к месту происшествия.

– Я присмотрю за шинелями! – вызвался в караул Ашот. – Мало ли что…

Рогов хотел возмутиться, но не успел.

– Хватит болтать! – прикрикнул на слушателей начальник курса. – К обеду магазин чтобы был расчищен! Надарян, за шинелями я присмотрю, а ты давай иди вместе со всеми в торговый зал.

10

Изнутри торговый зал магазина казался огромным. Восходящее солнце еще не набрало силу, не смогло пробиться сквозь плотные тучи и осветить магазин. От центрального входа конец торгового зала не просматривался, тонул в полумраке. Слушатели, получившие команду выносить материальные ценности, не знали, за что хвататься. В торговых рядах царил хаос: вся одежда на вешалках была залита водой. На полу стояли лужи, кругом – битое стекло, воздух пропитан запахом гари, с потолка свисали куски отслоившейся штукатурки. В отделе головных уборов стеллажи лежали на полу, шапки были разбросаны, словно пожарные бросались ими, как школьники снежками. Кто-то из слушателей прошелся по залу, нашел очаг возгорания.

– Там электрощиток вдребезги разнесло. От него загорелся отдел с шубами.

– Скляр! – позвал Рогов. – С чего начнем? И как эти мокрые тряпки выносить?

Командир взвода не рискнул проявить инициативу и побежал за разъяснениями к Трушину. Вернулся он с двумя женщинами. Первая – полная крашеная блондинка лет 40, одетая в телогрейку. Второй Воронов дал бы лет 50. В руках она держала стопку обычных белых простыней. Крашеная блондинка остановилась у центрального входа и властным голосом приказала:

– Товарищи курсанты, все ко мне! Сейчас пройдем на склад, в котором ценности не должны были пострадать от огня и дыма. Софья Андреевна раздаст вам простыни. Я буду указывать, что на них грузить. В зависимости от состояния товара вы будете загружать его в автомобиль, на который укажет Павел Сергеевич. Он остался на улице – будет принимать товар.

Нестройной толпой слушатели пошли за блондинкой в конец торгового зала. По пути Воронов спросил:

– Рог, как ты думаешь, если бы мы противогазы в автобусе не оставили, может, был бы смысл их надеть? Тут дышать нечем, легкие от гари черными станут.

– Ты в школе противогаз хоть раз надевал? То-то! Их же не по размеру выдавали, а кому что достанется. По армии помню, что в противогазе работать невозможно. У нас в части их только в воспитательных целях использовали.

– Похоже, – вмешался в разговор Сватков, – пожарные воды не жалели. На полу места сухого нет, к обеду ноги промокнут.

Все молча согласились с ним. Сапоги, хоть яловые, хоть кирзовые, не были приспособлены для хождения по лужам.

Блондинка своим ключом открыла склад, распахнула дверь настежь. Вошла, постояла, подождала, пока глаза привыкнут к полумраку, и велела нести простыни.

– Фонарик бы! – сказал кто-то.

– Я знаю, где что лежит, – ответила блондинка. – Софья Андреевна, вот сухое место, там будете стелить простыни. Курсанты, кто из вас повыше ростом? Вы, молодой человек? До верхних крючков дотянетесь? Снимайте шкурки.

В складе пушной продукции одна из стен была сверху донизу увешана шкурками песцов, черно-бурых лис, соболей. От такой роскоши, нисколько не пострадавшей при пожаре, у знатока мехов закружилась бы голова. Слушатели в мехах не разбирались. Под присмотром сотрудников магазина они бросали охапками шкурки и воротники на простыни, брались за два конца и выносили простыни на улицу. Недалеко от крыльца их ожидали два крытых грузовика. Шустрый мужичок бойко сортировал спасенное имущество: не пострадавшее от воды и копоти – в один автомобиль, подпорченное – в другой. Никакого учета товаров не велось.

Слушатели работали почти до обеда. Они вынесли из магазина все, что имело хоть какую-то материальную ценность, даже шапки и пальто, потерявшие товарный вид. Обгоревшие шубы блондинка разрешила не выносить. После пожара их мех годился только на изготовление малярных валиков.

Надышавшись гарью, с промокшими ногами, ребята покинули магазин, построились у автобусов. На охрану здания заступил экипаж вневедомственной охраны. К Трушину, задумчиво осматривавшему свое воинство, подошла старушка с комнатным цветком в глиняном горшке. Цветок старушка прижимала к груди, словно он был ее главным сокровищем.

– Сынок, ты здесь главный? Домой вернуться можно? – спросила она Трушина.

Начальник курса не удивился странной гражданке, спасшей при пожаре не альбом с семейными фотографиями и не дамскую сумочку, а комнатное растение с бледными цветами.

– Можно, – разрешил он.

По решению Трушина через неделю после спасения ценностей из магазина перед первокурсниками выступил опытный пожарный и рассказал о поведении людей на пожаре, в дыму, при потере ориентации.

– Во время пожара и задымления логика не действует, – объяснил он. – Человек хватает то, что в данную секунду кажется ему самым ценным в жилище. Дети часто лезут в огонь за любимыми игрушками, практичные мужики забывают о деньгах и документах, матери – о детской одежде, старики – о «заначке» на похороны. Мой вам совет: в дыму не спасайте ничего. Потеряете ориентацию, останетесь в нем навсегда.

Вернувшись в расположение школы, слушатели пообедали и приступили к грандиозной стирке. Старшина курса выдал каждому по куску хозяйственного мыла и по одной пачке стирального порошка на троих. Форменную одежду от грязи и запаха дыма отстирывали в душе, располагавшемся в подвале общежития. Перед ужином начальник курса разрешил (невиданное дело!) растянуть веревки для просушки белья во внутреннем дворе общежития.

Вечером у Воронова были посиделки. Пили чай, курили, слово за слово – начался спор.

– Смотрите, – объяснял Сватков, – никакого учета спасенных товаров не было. Работники магазина могут взять столько шкурок, сколько душа пожелает. Потом все спишут на пожар, и комар носа не подточит!

– Не надо всех считать за воров! – вступился за продавцов Юра Величко. – Ты же не запихал за пазуху шкурку норки?

– Я же не вор – государственные шкурки тырить! – обиделся Сватков.

– А их почему за воров считаешь? Потому что они в торговле работают?

– Под кителем шкурку не вынесешь, – вступил в спор Рогов. – Ее видно будет.

– Нет, не видно! – возразил кто-то, и спор пошел о том, можно ли было незаметно вынести пару шкурок на воротник.

Воронову надоели эти бессмысленные препирательства: «мог бы», «не мог бы», «украдут», «не украдут». Он постучал по столу, призвав всех к тишине, и спросил:

– Алексея Клементьевича Черного видели? Он – член ЦК КПСС, друг Горбачева. Строгий дядя! Если на кого голос повысит, тому никакой валидол не поможет. Так видели его?

– Видели! – согласился Рогов. – При его появлении батек дышать перестал. У меня изо рта пар шел, а у него – нет.

– Теперь ответьте мне на вопрос: если бы Черный приказал на колени встать, вы бы встали? Или кто-то остался бы гордо стоять и заявил бы: «Советские милиционеры на колени не встают!»

Ребята поскучнели. На провокационный вопрос отвечать никому не хотелось. Первым в себя пришел Сватков.

– Ворон, а ты бы встал?

– После Трушина. Если бы он на колени опустился, то я – следом. Пока Черный рядом с нами стоял, я чувствовал, что одно неверное движение может стоить головы. Казнить бы он не приказал, а вот выгнать – запросто. Подошел бы, спросил бы: «Почему сапоги не блестят? Что это за внешний вид? Ты, мерзавец, своими нечищеными сапогами позоришь всю дальневосточную милицию! Гнать его в шею!»

Вопрос Воронова обсуждать никому не хотелось. Разговор сам собой скомкался, и гости поспешили разойтись. После их ухода Рогов спросил:

– Зачем ты всем настроение испортил? Спор про шкурки надоел?

– Я хотел проверить: у меня одного поджилки тряслись от страха или Черный на всех подействовал, как удав на стадо кроликов. Батек, понятно, стоял ни жив ни мертв, а как с остальными?

– Я чувствовал себя неловко, но не до такой степени, чтобы в обморок упасть. Черный, кстати, в нашу сторону не смотрел. На фиг мы ему нужны вместе с нашим подполковником?

Воронов ничего не ответил.

Ночью он долго не мог уснуть, размышлял:

«Жернова крутились рядом со мной. Еще никогда в жизни я не стоял к ним так близко. Одно неверное движение, и тебя закрутит, расплющит и сотрет в порошок. Папа англичанки – босс пониже рангом, но все равно – небожитель. Если он даст мне щелбан, то я до самой Сибири лететь буду и очухаюсь только дома, без погон, с «волчьим билетом» вместо характеристики. Прав Рог, не стоит это архивное дело ворошить! Заподозрит англичанка, что я под нее копаю, пожалуется папе, и мне хана! Никто не поможет, никто перед партийной властью за меня не заступится. К черту этого Долматова! Сидит – и пусть сидит! Я ради него рисковать не буду».

В коридоре послышались голоса. Этой ночью не одному Виктору не спалось.

«Но как же истина по Делу? – вернулся к размышлениям Воронов. – Пока мне ничего не угрожает, и я могу двигаться дальше. Сжечь Дело я всегда успею. От общежития до оврага с ручьем три шага. Сложил бумаги «домиком», поднес спичку, и все, нет больше Дела».

Не решив, как поступить дальше, Воронов уснул. Всю ночь он просыпался, ворочался на жестком ложе. Под утро ему приснился сон. Одетый в телогрейку первый секретарь крайкома завел Виктора на мельницу, где вращались огромные каменные жернова.

«Смотри! – сказал Черный, протянул к жерновам руку, и они остановились. – Надо знать принцип, как работает мельница. Ты не знаешь и не узнаешь никогда, если будешь обходить мельницу стороной».

Воронов проснулся в холодном поту и твердо решил сжечь Дело в воскресенье и навсегда забыть о нем. Береженого бог бережет.

В воскресенье пошел мокрый снег, берега оврага развезло, и Виктор решил оставить мероприятие на вечер понедельника. Потом отложил сожжение до вторника, а в среду ему повстречался Усталый Сокол.

– Зайди на кафедру после четвертой пары, – велел он.

«Видит бог, я не хотел! – подумал Виктор. – От судьбы не уйдешь! Не узнав, как работает мельница, не станешь мельником».

После окончания занятий преподаватели кафедры административного права собрались обсудить события дня, выпить перед уходом домой по чашке чая.

Воронов встал у открытой двери преподавательской, надеясь, что Сапунов заметит его и выйдет в коридор. Преподаватели обсуждали пожар в магазине. Не знакомый Воронову майор объяснял:

– Поверьте мне, как бывшему следователю по хозяйственным делам, никто не будет эти подпорченные шкурки воровать. Смысла нет! Куда они их потом денут, кому продадут? Запах гари очень стойкий, сам по себе он из меха не выветрится. У подпорченных шкурок одна дорога – пойти на реквизит для киностудий, театров, ансамблей танцев народов Севера. Торгаши поступят проще. Они сообщат в Управление краевой торговли, что благодаря их героическим усилиям удалось сохранить шкурки, шапки и пальто на тысячи рублей. Начальство похвалит самоотверженных работников и выпишет каждому премию в размере оклада. Что лучше: пропахшая гарью шапка или семь червончиков?

Один из преподавателей заметил Воронова:

– Чего тебе? Двойку исправлять пришел?

– Я к Алексею Ермолаевичу.

– А, это ты, Воронов! – отозвался Сапунов. – Держи, нашел я твою методичку.

Усталый Сокол протянул Виктору тощую книжицу, отпечатанную на ротапринте. Судя по дате издания, методичку давно списали, и она сохранилась у Сапунова случайно. Внутри ее была записка с указанием даты и времени встречи. Последние слова послания повергли Воронова в уныние. Усталый Сокол велел принести с собой литр водки. Виктор сжег записку и в раздумьях вернулся в общежитие.

«Жребий брошен! – подумал он. – Я не могу отказаться от встречи и подвести преподавателя. Он ради меня встретился с бывшим соседом и уговорил его уделить мне немного времени. Придется до стипендии затянуть пояс, перейти на режим жесткой экономии».

– Рог, – позвал он соседа по комнате, – займешь десятку до стипендии?

– Могу, если очень надо.

– Еще как надо! Завтра за водкой пойдем.

Приятель аж подпрыгнул на стуле.

– Опять? Кому на сей раз проставляться будешь? Забросил бы ты это дело, а то без штанов останешься.

– Буду в форме ходить. Познание истины требует жертв!

В четверг им не удалось купить водку – в магазине на улице Калараша торговали вином. В центр города ехать было поздно, так что пришлось делать еще заход. К субботе спиртное было куплено. На жизнь у Воронова оставалось 40 копеек. До стипендии – два дня.

11

Бывшего соседа Сапунова звали Иваном Ивановичем. Воронов усомнился, что это его настоящее имя-отчество. Новый знакомый был черноволосым, смуглым кареглазым мужчиной лет 55. Имя Иван никак не подходило к его татарской внешности, а уж отчество Иванович вообще не вписывалось ни в какие ворота. Виктор с охотой принял правила игры. Если новому знакомцу нравится именовать себя вымышленным именем, то так тому и быть!

Застолье проходило у Ивана Ивановича дома. Где этим вечером были его родственники, Виктор не спрашивал, а хозяин не объяснял. Закуску Иван Иванович выставил самую простую: в качестве основного блюда предложил отварную картошку с холодной курицей.

Разливал за столом Сапунов. После первой рюмки Иван Иванович поинтересовался, как у Воронова дела с учебой, рассказал что-то о своих студенческих годах.

«Это пристрелка, – понял Воронов. – Он тестирует меня, хочет понять, что я за человек».

После второй рюмки хозяин спросил:

– Алексей Ермолаевич рассказал о твоей просьбе, но я хотел бы еще раз услышать: зачем тебе Буглеев?

– Я хочу понять, почему он писал издевательские допросы, а надзирающий прокурор не препятствовал этому. Я хочу понять…

– Стоп! – поднял ладонь Иван Иванович. – Не будем спешить. Объясни, что в допросах Буглеева выглядит как издевательство?

– Изнасилование было 10 сентября, а допросы Буглеева начинаются с августа.

– Ну и что такого? Тебе, как первокурснику, простительно не знать требования Уголовно-процессуального кодекса к протоколу допроса свидетеля. Я разъясню: свидетель в произвольной форме рассказывает о событиях, которые имеют отношение к делу. После допроса, если в показаниях остались неясности, следователь задает уточняющие вопросы. Что записывать из показаний свидетеля, а что нет, решает следователь, и только он.

– Если бы Катерина Дербенева решила рассказать о своей жизни начиная со школьных лет, то Буглеев бы начал с ее воспоминаний о сдаче экзаменов в восьмом классе?

– Если бы счел нужным, то да. Ты не путай протокол допроса свидетеля на предварительном следствии и пересказ этих же показаний в обвинительном заключении. При допросе на предварительном следствии ты волен записать в протоколе допроса все, что захочешь, а в обвинительном заключении изложишь только суть. Как я понял из рассказа Алексея Ермолаевича, если бы не Буглеев, то по делу было бы непонятно, как в квартире Дербеневых появился обвиняемый. Если это так, то в методике Буглеева есть определенный смысл, если не прямой, то косвенный.

– Хорошо, согласен. Начал Буглеев издалека, но зачем такой эротизм в допросах? Мало ли что почувствовала Нечаева, сидя на коленях у обвиняемого.

– Вернемся к УПК. Следователь имеет право записывать показания слово в слово.

– Куда ни кинь, всюду клин! – воскликнул Воронов. – Если Буглеев записывал их показания слово в слово, то все свидетельницы – эротоманки, ни одной скромницы нет.

Мужчины засмеялись.

– Не любишь, когда тебя по носу щелкают! – заметил Усталый Сокол.

– Расскажу тебе поучительную историю. – Хозяин показал Сапунову на пустые рюмки и продолжил: – В конце 1960-х годов было у нас одно интересное с процессуальной точки зрения Дело об изнасиловании малолетней. Фабула проста: мать использовала свою 13-летнюю дочь как проститутку, сдавала ее на ночь всем желающим. Плату брала минимальную: с кого бутылку водки, с кого трешку, с кого бутылку вина и пачку папирос. Девочка была не совсем психически здорова, в школу не ходила. Семья жила в ужасающей нищете, величайшим лакомством для детей были конфетки-«подушечки» с повидлом. При допросе малолетней потерпевшей мы встали в тупик: она не знала, как цензурно называются мужские и женские половые органы, как цензурно называется половой акт. Матом девочка владела виртуозно, а вот назвать мужской половой член даже детским безобидным словом – не могла. Встал вопрос: как записывать ее показания? Если заменить в ее рассказе нецензурные слова литературными, то адвокат на суде заявит: «Девочка таких слов не знает! Всю историю с изнасилованием за нее выдумали вы». Матом протокол допроса писать не будешь. Как бы ты поступил на месте следователя?

– Вызвал бы детского психолога, и он бы перевел ее слова в литературную форму.

– В то время психологов не было, тем более детских. Мы поступили проще: нецензурные слова записали через точки, а рядом, в скобках, привели литературную расшифровку. К чему я тебе рассказал эту историю? Если бы Буглееву задали вопрос, какого черта он в подробностях описывает оргии в квартире Дерябиных, он бы «удивился» и сказал: «Почему я должен искажать показания свидетелей? Как они говорили, так я и записывал». Ну как, дружище, два-ноль в пользу Буглеева?

– Русские не сдаются! Если с формальной стороны к Буглееву не в чем придраться, то как расценивать его подпись? Он же не в любовном послании рожицы рисует, а в официальных документах. Есть у вас авторучка? Я нарисую, как он подписывался.

– Не надо. Я пять лет с ним в одной прокуратуре работал и знаю, как он человечка в шляпе выводит в конце подписи.

– Вот мы и подошли к сути! – вставил Сапунов. – Не один Буглеев за деревьями не увидел леса. Только лес у вас разный: ты, Виктор, в действиях Буглеева ошибки ищешь, а надо было бы понять общий дух изложения.

– Погоди, – остановил Усталого Сокола хозяин. – Парень ничего не поймет, если не объяснить антураж и тайную сущность действующих лиц. Начнем с Буглеева. Его отец в 1979 году был освобожденным секретарем партийной организации крупнейшего на Дальнем Востоке оборонного предприятия. У него в кабинете стояла «вертушка» – телефон прямой связи с оборонным отделом ЦК КПСС. Поговаривали, что он метит на высокий пост в Москве. Сын всю жизнь жил под гнетом отца: по его указанию поступил в институт на юридический факультет, потом пошел работать следователем прокуратуры. У Буглеева, как у солдата-дембеля, был календарик, в котором он отмечал, сколько дней ему осталось до пятилетнего срока, установленного отцом. Буглеев прокурору района открыто говорил, что ни дня лишнего не проработает. Вынужденный идти по дорожке, указанной отцом, Буглеев издевался над окружающими, как только мог. В институте прогуливал занятия, к экзаменам не готовился, но закончил альма-матер с красным дипломом. Никто не хотел выглядеть правдолюбцем перед его всесильным папашей. Наш прокурор как-то сказал Буглееву: «Нельзя ли подпись поскромнее сделать?» Он на другой день таких вензелей накрутил, что прокурор сдался и разрешил ему делать, что хочет, лишь бы за рамки закона не выходил.

– Марченко дело передали, чтобы он составил нормальное обвинительное заключение, без перекоса в эротику? – догадался Воронов.

– Именно так, – подтвердил Иван Иванович. – У Буглеева, как я понимаю, были проблемы по мужской части, вот он и выплескивал свои эротические фантазии на бумагу. Буглеев при мне допрашивал Нечаеву. У него только что слюнки не текли, когда он из нее подробности первой ночи с Долматовым выпытывал. Про Буглеева тебе все понятно?

– Где он сейчас? – не задумываясь, спросил Виктор.

– Как где? – удивился Иван Иванович. – В крайкоме партии, где и положено сыну уважаемого отца. Он из прокуратуры прямым ходом перешел в крайисполком, а уж оттуда на партийную работу. А вот отцу его не повезло. Он подорвал здоровье на производстве и вместо ЦК угодил в пенсионеры. Но до того, как сойти с арены, сыночка пристроил и с нужными людьми познакомил.

– Кажется, я начинаю понимать, где собака зарыта, – сказал Воронов. – У Дерябиных папа тоже не слесарем работал?

– Ты что-нибудь знаешь об организации «Дальлеспром»?

– В первый раз слышу.

– Давайте выпьем! – предложил Сапунов. – Про лесозаготовку без ста граммов даже начинать не стоит.

Мужчины выпили, закусили, поговорили на отвлеченные темы, и хозяин продолжил:

– Советский Союз снабжает нефтью, зерном и оружием все страны социалистического лагеря и всех бездельников на свете, кто объявляет о социалистической ориентации. Европейские страны СЭВ[4] худо-бедно по долгам расплачиваются, а с азиатскими социалистическими странами все сложнее. Они бы и рады заплатить, да нечем. Две страны избрали оригинальный путь погашения долгов – они направляют к нам рабочую силу, в которой наша страна не нуждается, но вынуждена ее принять. Вьетнам посылает девушек работать на советские предприятия легкой промышленности, а Северная Корея – мужчин на лесозаготовки.

– У нас в областном центре полно вьетнамок, – вставил Воронов. – Они прядильщицами и мотальщицами на заводах химволокна работают. Зачем они нам нужны, никто не знает. У нас своих мотальщиц хватает.

– У этих девушек 30 процентов из зарплаты высчитывают в счет погашения долга Вьетнама перед СССР. Экономическая составляющая их труда невелика, а вот в политическом аспекте участие вьетнамской молодежи в совместном труде с советским пролетариатом трудно переоценить. Корейцы предпочли послать молодых здоровых мужчин. Они занимаются тяжелой работой – заготавливают лес в непроходимой тайге. У нас в крае они трудятся в основном в районе поселка Чегдомын. Ты что-нибудь о внутригосударственном устройстве КНДР знаешь?

– Говорят, что у них такой же режим, какой был бы у нас, если бы к власти пришел Берия.

– Примерно так, с азиатской спецификой. В КНДР есть трудовая армия. Прикажет тебе партия – поедешь лес валить в соседнюю страну. Какая часть зарплаты этих лесорубов идет на погашение государственного долга, я не знаю, но не удивлюсь, что им оставляют полпроцента на сигареты, а все остальное отбирают. С советской стороны лесозаготовками командует «Дальлеспром». Им много лет руководил отец сестер Дерябиных.

Летом 1979 года он был направлен в командировку в КНДР – контролировать деятельность предприятия с другой стороны границы. Сейчас, по прошествии всего восьми лет, уже не понять, какое влияние в обществе имел Алексей Михайлович Дерябин! Представь: ты – хозяин тайги. У тебя в подчинении тысячи трудармейцев, которыми руководят корейские офицеры. Их генерал у тебя на побегушках, потому что ты – старший брат, а он у тебя всего лишь главный бригадир. Трудармейцы будут вкалывать день и ночь, сколько прикажешь. План можно перевыполнять хоть на 110, хоть на 120 процентов. Что такое процент плана? Это эшелоны с лесом. Партийно-хозяйственные руководители республик Средней Азии за вагон леса тебя на руках носить будут. Им по разнарядке надо год лес ждать, а ты можешь съездить в Москву, переговорить с кем надо и направить в Узбекистан пару эшелонов сверхпланового кругляка. За эту услугу по азиатскому обычаю надо отблагодарить.

– Я расскажу случай, о котором слышал от надежного человека, – вступил в разговор Сапунов. – Дерябин с женой приехали в ресторан. Водитель персональной «Волги» не смог припарковаться прямо у входа, а был дождь, кругом лужи. Жена Дерябина вышла из машины, норковую шубку бросила на асфальт и прошла по ней на крыльцо. Представь, как они жили, если эту шубу с земли даже водитель подбирать не стал!

– Сейчас об узбекской мафии во всех газетах пишут, – продолжил Иван Иванович. – Эти «мафиози» были тесно завязаны с Дерябиным. Одному богу известно, сколько чемоданов с деньгами они ему привезли.

– Зачем ему ехать в командировку, если он здесь как король жил? – спросил Воронов.

– В Москве с конца 1960-х годов шла беспрерывная борьба кланов, – ответил Иван Иванович. – В 1979 году покровителей Дерябина отстранили от кормушки, а его самого отправили в почетную ссылку.

– Мне бы такую ссылку! – воскликнул Сапунов. – Северокорейцы с него пылинки сдували, все прихоти исполняли, за изысканные блюда ни копеечки не брали. Дерябину в командировке шли две зарплаты: одна – в рублях в Хабаровске, вторая – в валюте в КНДР. В Северной Корее особенно покупать нечего, страна, как ни крути, нищая, зато на обменные чеки тут, в Союзе, в магазинах «Березка», можно любой дефицит приобрести.

– «Они сошлись, волна и камень»? – стал догадываться Воронов.

– Вот именно! – подтвердил хозяин застолья. – В кабинете следователя встретились представители «золотой» молодежи. Формально отец Буглеева – круче, он входил в хозяйственно-промышленную элиту СССР, но на практике папа у Кати Дерябиной был более влиятельный человек. У него и денег полным-полно осталось, и связи еще не разрушены, и самого его в утиль еще не списали. В любой момент могли на прежнюю должность вернуть. Все же видели, что Брежнев чуть живой, а кто будет его преемником, не знали. Заставив сестер Дерябиных рассказать интимные подробности их жизни, Буглеев заявил о своем превосходстве. Показал, что власть сильнее денег. В допросах Буглеева отразилась смесь его природного эротизма и презрения одного клана представителей «золотой» молодежи к другому. Представь, сколько народу читало материалы дела, а там черным по белому написано: обе дочери уважаемого Алексея Михайловича Дерябина – шлюхи. Меня, кстати, хотели направить в процесс Долматова поддерживать гособвинение. Я отказался, еле открутился. От таких дел лучше держаться в стороне.

– Не знаете, где сейчас Дерябин?

– В 1983 году Андропов начал кампанию против узбекской мафии. Ниточки привели на Дальний Восток. В отношении Дерябина возбудили уголовное дело по фактам взяток, но с ходу доказать ничего не смогли, расследование забуксовало. После смерти Андропова уголовное дело прекратили. Сейчас Дерябин потерял былое могущество, трудится в Министерстве лесной промышленности на незначительной должности. Дочери с ним, в Москве, куда он их пристроил – не знаю.

– Я уверен, что Долматова подставили и сидит он ни за что. Как вы думаете…

– Никак! – обрубил Иван Иванович. – Рассказать о Буглееве я могу, а Дело обсуждать не стану.

Воронов не стал настаивать, посидел еще немного за столом и стал собираться домой. Хозяин сходил в комнату, принес два червонца.

– Держи! Приятно было с тобой познакомиться.

– Так, я… это… – Виктор, ничего не понимая, посмотрел на Сапунова.

– Мы собрались выпить на троих, – пояснил Иван Иванович. – Ты сбегал за водкой, а мы оплатили покупку. Сейчас же не в цене поллитровки дело, а в том, что за ней в очереди надо не один час простоять. У меня нет ни малейшего желания толкаться у винного магазина и волноваться, достанется мне бутылка или нет.

Воронов попрощался со старшими товарищами и пошел на остановку.

После его ухода Иван Иванович спросил:

– Алексей, ты уверен, что парня надо было посвящать в дела давно минувших дней?

– Лиса приносит к норе полузадушенную мышь, чтобы детишки освоили первые правила охоты. Наш лисенок нашел мышь сам и не знает, с какого конца ее съесть: то ли с головы, то ли с хвоста. Я считаю, что должен помочь ему стать профессионалом. Он неплохой парень, умный, но самое главное – он романтик. На таких, как он, держится правоохранительная система государства. Они ее стержень. Выдерни его, и вся система рухнет, а если устоит, то сгниет изнутри.

– Дело твое, но я второй раз видеть этого парнишку не желаю.

По пути на остановку Воронов ощутил себя богачом. Еще в обед он размышлял, как распорядится оставшимися копейками, и вдруг, нежданно-негаданно, в кармане оказались два полновесных червонца.

«Десятку сегодня же верну Рогу, а на вторую – шикану, доеду до школы с ветерком!» – решил Виктор.

Он отошел от остановки, увидел зеленый огонек свободного такси и поднял руку.

– За три рубля до школы милиции! – сказал он.

Водитель согласился за эти деньги довести только до поворота. За проезд до КПП потребовал пятерку. Виктор не согласился, остановил другое такси. История повторилась. В третий раз «голосовать» он не стал.

«Черт! – выругался про себя Виктор. – От улицы Волочаевской до КПП – рукой подать. Переехал через трамвайные рельсы, и дальше, до школы, всего метров триста. Дорога, правда, разбитая, но не за два же рубля два метра ехать! Проклятые таксисты! Им пассажиры вообще не нужны. С вечера загрузят багажник водкой и рыщут по городу, высматривают, кто бутылку купить хочет. С каждого пузыря – десять рублей навару. Сколько раз видел, как после закрытия винно-водочного магазина к служебному входу такси подкатывает. Продавщица садится в салон, а набитую бутылками сумку водитель ставит на заднее сиденье. Симбиоз! Он ее даром до дома подвозит, она его водкой снабжает».

Услышав грохот приближающегося трамвая, Воронов вернулся на остановку и доехал до поворота бесплатно, как сотрудник милиции.

12

После рассказа загадочного Ивана Ивановича Воронов по-новому взглянул на дело Долматова.

«Группа девушек весело проводит время, – рассуждал он. – Верховодит ими Екатерина Дерябина, дочь состоятельных родителей. Ее ближайшая подруга – Нечаева Марина. Как только Нечаева временно выбывает из строя, ее заменяет разведенная Титова Виктория. Четвертая девушка появляется в квартире Дерябиных только трижды, причем один раз она уходит до начала «основного» мероприятия. Эта девушка – Жигулина Валентина, знакомая с Катей Дерябиной с детства. Она одна из всех девушек учится в непрестижном вузе – Институте культуры, где проходной балл чисто символический. Жигулина – слабое звено в окружении Дерябиной. Если двигаться дальше, то нужно начинать с нее».

С первых дней учебы Воронова увлекла тема борьбы с наркоманией. Преподаватель кафедры философии Панов предложил ему написать научную работу о социологии наркомании Дальневосточного региона. В поисках материалов для работы они познакомились с оперативниками отдела по борьбе с наркоманией Управления уголовного розыска краевого УВД. Опера, как бы в шутку, предложили в обмен за статистические данные выполнить несколько мелких поручений. Воронов, не задумываясь, согласился. Целый месяц после учебы он развозил повестки, доставлял свидетелей, проверял адреса, устанавливал данные подозреваемых. К апрелю 1987 года Виктор был своим человеком в отделе и даже имел собственный ключ от кабинета оперативников.

– После школы к нам пойдешь? – спрашивал его начальник отдела Федореев.

– Конечно! – охотно заверял Виктор, хотя работать в уголовном розыске не собирался.

– Набирайся опыта, Витя! Я для тебя постараюсь штатную единицу выбить.

22 апреля после занятий Воронов приехал в отдел. На месте был только старший оперуполномоченный Владимир Демидов, признанный мастер агентурной работы. О себе Демидов как-то сказал: «Я получаю физическое удовольствие, когда добываю необходимую информацию». Демидову было чуть за 30. Выглядел он как безобиднейший интеллигент в очках, но те, кто попадался ему на крючок, с первых же минут ощущали стальную хватку и признавали его превосходство.

– Что-то давно тебя не было видно! – поприветствовал Воронова Демидов.

– Руководство к московской проверке готовится, – соврал Воронов. – Нагружать стали так, что головы не поднять.

Демидов, выпускник Омской высшей школы милиции, пустился в воспоминания, как во время его учебы готовились к проверке. Дождавшись, пока опер вволю наговорится, Воронов приступил к делу.

– В адресное позвоню? – спросил он.

Демидов кивнул: «Звони». Его даже не заинтересовало, чей адрес хочет узнать Воронов. Если бы вместо Демидова в кабинете был кто-то другой из оперативников, то Виктор выдал бы заранее заготовленную историю: познакомился с девушкой, а адрес узнать забыл.

Воронов позвонил в краевое адресное бюро, назвал пароль и сообщил анкетные данные Жигулиной, которые переписал из протокола допроса. Сотрудница адресного бюро не нашла необходимую карточку.

– У нас такой нет! – сообщила она.

Виктор озадаченно почесал подбородок. Такого развития событий он не ожидал.

– Сколько ей лет? – спросил Демидов.

– Двадцать девять.

– У тебя ее данные за какой год? За 1979-й? Она давно замуж вышла и сменила фамилию. Под старой фамилией ты ее в адресном не найдешь. Если хочешь отыскать эту женщину, то начни поиск с исходной точки, с того места, где она в последний раз была прописана.

Виктор поблагодарил за подсказку и поехал в ЖКО, обслуживавший микрорайон, где ранее проживала Жигулина. Ему повезло – паспортистка была на месте.

– Я из краевого уголовного розыска! – веско сказал Воронов и предъявил служебное удостоверение. – Мне нужна картотека на 43-й дом.

Паспортистка мельком глянула в раскрытую книжицу и выставила на стол коробку с поквартирными карточками. Если бы она заинтересовалась, почему слушатель школы представляется сотрудником уголовного розыска, Воронов бы пояснил: «Стажировка!» Но, как правило, граждане удостоверения не читали, вернее, не успевали прочитать. Представившись сотрудником милиции и предъявив удостоверение в раскрытом виде, Виктор давал посмотреть на него только несколько секунд. За это время гражданин успевал увидеть аббревиатуру «МВД СССР» и фото человека в форме.

Тактике предъявления удостоверения Воронова научил Демидов.

– Вспомни фильм «Бриллиантовая рука». Милиционер предъявляет Мордюковой удостоверение, не раскрывая его, демонстрирует одни корочки. Никогда так не делай. Это вызывает подозрение – мало ли что в удостоверении написано. Быть может, оно вовсе не твое, или это удостоверение «ударника коммунистического труда». С гражданами надо быть предельно открытым. Что успеет узнать самый внимательный гражданин из твоего удостоверения за несколько секунд? Только ту информацию, которая бросается в глаза. Все европейцы читают слева направо, то есть беглое изучение удостоверения человек начнет с левой стороны. Там он увидит твою фотографию в форме и крупные буквы «МВД СССР». По законам психологии первая реакция гражданина – доверие к тебе как к представителю власти. Далее гражданин бросает взгляд на правую сторону удостоверения, где сказано, что ты всего-навсего слушатель высшей школы МВД СССР. Казалось бы, могут возникнуть вопросы, но их не будет. Психологически настроившись на беседу с сотрудником милиции, гражданин успеет увидеть и мысленно зафиксировать только ту информацию, которая соответствует ранее полученной. Он прочтет слова, которые мгновенный взгляд успеет обработать: «Хабаровск», «МВД СССР», сержант милиции. Все! Он даже до твоей фамилии не дойдет. Если ты будешь вести себя уверенно и властно, то попросить еще раз предъявить удостоверение духа ни у кого не хватит.

– Вова, откуда ты все знаешь? – восхитился Воронов.

– В Омске был сильный преподавательский состав, много практиков. Если на занятиях ворон не ловить, можно всему научиться.

Как показал опыт, служащих государственных учреждений и различного рода контор содержание удостоверения не интересует. «Из милиции? Что надо? Пожалуйста!»

Воронов быстро нашел карточку Валентины Жигулиной. В 1980 году она вышла замуж и сменила фамилию, став Осокиной. В том же году выписалась на новый адрес.

Выйдя на улицу, Воронов вновь позвонил в адресное бюро из телефона-автомата и узнал местожительство Осокиной.

На другой день он был в новом ЖКО, где поднял картотеку на квартиру, в которой была прописана Осокина. Вместе с ней проживали муж, 1956 года рождения, и сын четырех лет. В этом ЖКО удача улыбнулась Виктору: при прописке Осокина указала место работы – краевая библиотека. Если бы Жигулина-Осокина оставалась проживать по прежнему месту жительства, то для установления ее места работы пришлось бы побегать. Не откладывая дело в долгий ящик, Воронов вернулся в центр города, на тихой улице нашел старинный двухэтажный особняк, в котором располагалась библиотека. От нее пешком прогулялся до краевого УВД, своим ключом открыл кабинет Демидова. Сел за телефон.

– Алло, краевая библиотека? Это из милиции. У вас работает гражданка Осоковская Валентина? Нет? Только Осокина есть? Где-где? В отделе редких изданий? Сколько ей лет? О нет, нашей гражданочке скоро на пенсию. Извините за беспокойство!

Телефонный разговор, учил Демидов, должен быть коротким, чтобы собеседник не успел задать ненужные вопросы. Если бы он присутствовал при звонке Воронова, то остался бы доволен: легенда, краткость – все было на месте.

– Ну что же, Валентина, начнем с тебя! – сказал вслух Воронов.

В пятницу, около 16 часов, Виктор пришел в краевую библиотеку, отыскал отдел редких изданий, состоящий из одной комнатки с единственным рабочим столом. Заведующая отделом выглядела так, как, по мнению Воронова, и должна была выглядеть сотрудница библиотеки: одетая во что-то серое, неприметное, с гладко зачесанными назад волосами, в очках с толстыми линзами.

– Вам кого? – удивилась женщина.

– Если вы – Валентина Осокина, то вас. Меня интересует одно очень редкое издание. Книга издана в единственном экземпляре. Вот ее наименование.

Воронов протянул небольшой листочек бумаги, на котором печатными буквами было выведено: «Автор – Буглеев. Название произведения – «Оргии в квартире сестер Дерябиных». Год издания – 1979. Издательство «Прокуратура Индустриального района г. Хабаровска».

Библиотекарша побелела, сжала губы.

– Я изучил данную книгу вдоль и поперек, – продолжил Виктор. – Я заочно знаю всех участников произведения и их действия в этой небольшой пьесе. Я знаю такие анатомические подробности самой младшей участницы, которые постороннему человеку знать не надо. Смею заметить, что вы выглядите в этой пьесе наилучшим образом.

– Что вы хотите от меня и кто вы такой? – прошептала Осокина.

– Меня зовут Виктор, я представляю одну могущественную организацию, упоминать наименование которой лишний раз не стоит. Ознакомьтесь с одним документом.

Воронов вынул из кожаной папки первый лист допроса Валентины Жигулиной.

– Подпись узнаете? – строго спросил он. – Это ваша подпись? Надеюсь, дальнейшие комментарии не требуются? Я пришел не из праздного любопытства, а поговорить на серьезную тему, которая заинтересовала мое руководство.

– Если вы все знаете, то чем я могу помочь?

– Меня интересует ваше, именно ваше видение того, что происходило в квартире Дерябиных. Излишне натуралистические протоколы допросов Буглеева не могут передать внутренней атмосферы в квартире. Следователь Буглеев увлекся интимной стороной дела и не смог отразить отношения между участниками этих давних событий.

– Зачем это вам? – начала приходить в себя библиотекарша.

– У моего руководства есть все основания полагать, что гражданин Долматов осужден незаконно. Расследование судьбу Долматова не облегчит, но поможет нам выявить тактические упущения в работе следственных органов. От вас требуется рассказ в произвольной форме о том, как вы были приглашены к Дерябиным и что там происходило, с вашей точки зрения. Были ли какие-то намеки, что Екатерина Дерябина хочет сфальсифицировать обвинение и посадить Долматова за преступление, которое он не совершал.

– Буглеев заверил, что вина Долматова доказана, и никакие увертки ему в суде не помогут.

– Давайте не будем вдаваться в юридическую сторону дела и анализировать доказательства. Меня интересуют не они, а взаимоотношения в коллективе, случайно сложившемся восемь лет назад.

Осокина задумалась. Виктор не торопил. Начало разговора складывалось благоприятно, так что форсировать события не стоило.

– Почему вы пришли сюда, а не вызвали меня к себе… на работу? – спросила она.

– Вы хотите получить повестку? – «удивился» Воронов. – Я собирался оставить наш разговор в тайне и не выносить на всеобщее обсуждение интимные подробности… Но как хотите! Я могу выписать повестку, и тогда вам придется объясняться с руководством, что вы натворили и почему вас вызывают не в милицию, а в более солидную организацию.

– Нет-нет! – спохватилась Осокина. – Я не это хотела сказать. Я ценю ваше чувство такта, но сейчас неподходящее время для разговора. Мне надо ехать за ребенком в детский сад, а потом еще полчаса добираться до дома… – Библиотекарша вновь задумалась. – Если я предложу вам встретиться в субботу в общежитии, в комнате моей подруги, это не будет выглядеть вызывающе? Домой к себе я вас пригласить не могу. Муж уехал в командировку, соседи любопытные, вместо откровенного разговора я буду нервничать.

– Я готов встретиться где угодно.

– От меня не потребуется подписывать какие-либо документы?

– Я занимаюсь реконструкцией событий, а не восстановлением справедливости. Законность – это по части моих боссов, а мой удел – встречаться с людьми и добывать сведения. По результатам нашей встречи я даже справку выводить не буду. В общем отчете укажу ваше мнение, без ссылки на фамилию источника. Конфиденциальность прежде всего!

Осокина назвала адрес и время встречи. Воронов попрощался и поехал в школу. По пути он попытался просчитать риски, которые может принести предстоящая встреча, и решил, что ничем особенно не рискует.

«Если меня задержат в общежитии, я скажу, что познакомился с Осокиной на улице, она предложила встретиться в уединенной обстановке. Я согласился. Почему бы мне не познакомиться поближе с хорошенькой женщиной? Ах, у нее муж есть? Не знал. Мои сочувствия ему».

На ужин Воронов не успел. Заботливый Рогов принес из столовой яйца, хлеб, масло. Вскипятив чай, Виктор подкрепился, стал обдумывать дальнейший план действий.

– Ты во сколько думаешь прийти? – спросил Рогов. – Завтра в школе дискотека. Можем познакомиться с кем-нибудь.

– Рад бы развеяться, да не могу! Завтра у меня важная встреча.

– Ворон, ты скоро чокнешься с этим Делом! Сожги его и забудь.

– Не могу. Оно засосало меня, как трясина, как жернова. Пока я не размотаю этот клубок, не успокоюсь.

13

По субботам, после занятий, в школе была генеральная уборка. Курс Воронова отмывал четвертый этаж учебного корпуса и лестничный пролет до первого этажа. Виктор хотел в эту субботу увильнуть от мытья полов, но не удалось. Оттирая ступеньки, он считал минуты до окончания уборки. Наконец Трушин скомандовал: «Готово! Можете расходиться». Воронов рванул в общежитие. За пару минут он переоделся в гражданскую одежду, сунул удостоверение в карман и призадумался: «А стоит ли его брать? Осокина считает, что я из КГБ. Если она задумает провокацию, то ее сообщники обыщут меня и не поймут, кто я такой на самом деле. Пока они будут строить предположения, я приглашу их прогуляться до управления КГБ и там установить мою личность. Ни один псих в КГБ не пойдет. Отсюда вывод – удостоверение надо оставить».

Всю дорогу до места встречи Воронов ощущал себя «раздетым», настолько он привык иметь удостоверение под рукой. Только у крыльца девятиэтажного панельного общежития он заставил себя забыть о пустом кармане.

Осокина встретила гостя одетая в домашний халат. Неформальный характер встречи должны были подчеркнуть распущенные волосы и минимум косметики. Комната гостиничного типа, в которой они встретились, была небольшой. В ней поместились только диван, шкаф, стол у окна и холодильник в углу. С первого взгляда Воронов не смог определить, чем занимается хозяйка комнаты и на какое время она покинула жилище. Осокина в комнате подруги вела себя уверенно. Она вскипятила чай, разлила его по чашкам, выставила на стол вазочку с печеньем.

Виктор, чтобы сразу перейти к делу, стал задавать интересующие его вопросы, и вскоре беседа превратилась в допрос.

– Катя Дерябина всегда была симпатичной девушкой, – начала Осокина. – Знаете поговорку «Если у девушки есть что показать в восьмом классе, то в десятом у нее есть что рассказать»? У Кати было что показать в восьмом и было о чем рассказать в десятом. Она всегда пользовалась успехом у парней и даже у мужчин. Материально она стала обеспеченной после седьмого класса, до этого я каких-то изысканных вещей у нее не замечала. Весной 1974 года погиб отец Нечаевой Марины. Он был начальником треста или управления, которое занималось лесозаготовками, а отец Кати был его заместителем. Нечаев поехал с инспекцией в Чегдомын, там его задавило бревнами на складе лесной продукции. Вместе с ним погибли корейский генерал и еще несколько человек. Начальником треста стал отец Кати. Поговаривали, что в ту поездку должен был отправиться Дерябин, но он заболел, и пришлось поехать Нечаеву. С тех пор отец Кати помогал семье Нечаевых. Марина иногда неделями жила у них дома.

Как-то отец Кати выпил и говорит: «У меня три дочери. Две умные, а третья – дура!» Третья – это Катя. Отец ее не любил и считал, что она ему не родная дочь. Марина рассказывала, как пьяный Дерябин требовал у жены признаться, с кем из его друзей она ее нагуляла. Она действительно внешне не похожа ни на отца, ни на мать, ни на сестру, а вот с Мариной ее сходство просто поразительное. Когда они на дискотеке знакомились с парнями, никто не верил, что они не сестры. В этом сходстве была бы интрига, но отец Нечаевой до 1968 года работал на лесозаготовках в Томской области и отцом Кати быть никак не мог. Их внешнее сходство – обычная случайность, не более.

После десятого класса Катя перекрасилась в блондинку, а Марина осталась брюнеткой, и их похожесть перестала бросаться в глаза. Младшую дочь Дерябин любил до безумия и во всем потакал ей. Она с детства не знала ни в чем отказа. Со стороны семья Дерябиных выглядела благополучной, дружной. Нечаева, особенно в старших классах, стала материально зависеть от Дерябиных. Мать не могла дать ей достойного содержания. Она работала в аптеке, зарплата небольшая, в семье, кроме Марины, еще двое детей. Отец Кати хорошо зарабатывал и мог подкинуть денег на новые джинсы или на импортные сапоги. Даже когда Марина против его воли решила поступать в мединститут, он не прекратил ей помогать. Да что там говорить, она в мед поступила по его протекции, сама бы по конкурсу не прошла!

– Пару слов об отношениях между сестрами и Нечаевой.

– Сестры между собой всегда ладили, но общих интересов, в силу разницы в возрасте, не имели. Марина считалась лучшей подругой Кати, но их дружба была немного странной. Скажем, познакомятся они с парнями, Катя выбирает себе самого симпатичного, а подруге оставляет того, что похуже. Как-то они познакомились с парнями, пошли к ним в гости. Там все напились, и парни говорят, что пока девчонки с ними не переспят, их из квартиры не выпустят. Ни уговоры, ни запугивания на парней не подействовали. Когда Катя поняла, что они не отступят, сказала: «Марина с вами остается, а я пошла». И действительно ушла. Парни обалдели от такого поворота, дали Нечаевой денег на такси и отправили домой. Марина об этом случае рассказывала, как о забавном приключении. Ни слова осуждения, что подруга бросила ее в незнакомой компании.

– Теперь о Титовой.

– Вика старше нас на год. Она подруга Кати, в одном институте учились. На втором курсе вышла замуж, на третьем – развелась. До суда над Долматовым я с ней почти не общалась.

– Расстановка сил понятна. Перейдем к событиям 1979 года. Сразу объясню: о своем участии в них рассказывать не надо. Поговорим об остальных.

– Катя позвала меня в гости в конце августа, перед самым началом учебного года. Долматов уже жил у нее и чувствовал себя как дома. Кроме них, в квартире жила младшая сестра Кати – Лена и Нечаева. У Лены была своя комната, а Марина спала где придется: то на одной кровати с Катей и Долматовым, то в зале на диване. Когда я стала расспрашивать, что у них за колхоз, в котором все общее, Катя сказала: «Один раз живем! Будет что перед свадьбой вспомнить». Потом я пришла к ним в первых числах сентября. Между Катей и Долматовым отношения стали напряженными, чувствовалось, что они устали друг от друга. Долматов грубил ей, а Катя делала вид, что не замечает. По-моему, она еще не все из него выкачала, вот и терпела хамство. В тот день, когда я пришла во второй раз, Титовой не было. Она до меня временно Марину замещала, да так успешно, что потом завладела квартирой Долматова.

Воронов почувствовал пристальный, испытующий взгляд, но не подал виду, что удивился неожиданной новости, и продолжил рассматривать узор на скатерти.

– В тот день не было ничего интересного, – продолжила Валентина. – Мы выпили, я переспала с Долматовым и ушла утром. А вот в третий раз… дело было в пятницу, 7 сентября. Катя к моему приходу была уже изрядно пьяной, докапывалась до Долматова по каждому пустяку, а тот или отмалчивался, или огрызался. Когда я и Долматов остались на кухне вдвоем, он сказал: «Валя, поехали к тебе! У меня и деньги, и чеки остались. Оттянемся на всю катушку, а то я уже от этих дур устал».

Я тихо, вполголоса, объяснила, что мне некуда его вести, и вообще, мы знакомы только третий день. Он тут же предложил пойти в спальню и продолжить знакомство, а все сказанное свел к шутке. Лена в этот момент стояла в коридоре и могла слышать его предложение. Когда она вошла к нам, ее глаза сверкали ненавистью. Она явно сочла себя обманутой. Не знаю, что Долматов ей наобещал, но Лена ни со мной, ни с ним в этот вечер больше не разговаривала. Обиделась. В субботу я и Катя встали рано утром. Ей надо было в институт к первой паре. У меня был свободный день, но я без Кати в квартире оставаться не могла. Вика как-то оставалась, Марина несколько дней жила у них, а мне там делать было нечего. Долматов проснулся вместе с нами, пошел на кухню поискать, чем бы похмелиться. Лена тоже встала. Ей на учебу во вторую смену, можно спать часов до десяти, но она вскочила и помогла нам приготовить завтрак. Когда мы одевались в коридоре, я обратила на нее внимание. Она всем своим видом показывала Долматову: «Сейчас они уйдут, и ты у меня за все ответишь!»

– Елена приревновала Долматова? У них могли быть интимные отношения до 10 сентября?

– Кто его знает! Я со свечкой не стояла, но Лена нисколько не стеснялась его. Разгуливала вечером в короткой ночной рубашке, могла при нем переодеться.

– Как старшая сестра реагировала на это?

– Никак. Долматов же не муж ей, зачем она будет ревновать? Сестры жили под одной крышей, но каждая своей жизнью. Катя же не будет из себя мамашу строить и устанавливать время, до которого сестра может на улице гулять. Это же глупо. Если они вынуждены были жить вместе, то должны были пойти на уступки друг другу. Между ними, как я понимаю, был молчаливый договор: в Катином присутствии – никакого флирта, а когда ее нет дома, делайте что хотите.

Осокина прошла к холодильнику, достала бутылку сухого вина.

– Не поможете открыть? У меня была трудная неделя, охота расслабиться.

Воронов откупорил бутылку, разлил вино по бокалам.

«Это гнездышко неплохо приготовлено к визиту мужчины, – отметил он. – Вино куплено заранее, не сегодня же она в очереди стояла».

– Закончилось все ужасно! – продолжила Осокина, пригубив вино. – Долматова арестовали. Сестры устроили разборку, кто из них виноват. Марина куда-то исчезла, ее больше недели не могли найти. Катя решила воспользоваться случаем и обчистить Долматова, коли ему так и так сидеть. Она с сестрой приехала к матери Долматова. Катя устроила скандал, потом сделала вид, что успокоилась, и говорит, что если мать заплатит, то они заберут заявление об изнасиловании. Мамаше Долматова было под 60 лет, у нее уже не первый год прогрессировало преждевременное старческое слабоумие. Она не посоветовалась ни с кем, поверила девчонкам на слово и отдала все деньги и все чеки, которые Долматов хранил у нее. Катя говорит: «Этого мало!» – и забрала японский магнитофон и все импортные вещи, которые можно было сдать в комиссионку.

Проходит месяц, второй, третий – мать все ждет, когда сына выпустят из тюрьмы. Начался суд. Мать спрашивает у Кати: «Как же так, вы же обещали забрать заявление!» Катя глаза выпучила и говорит: «Гражданка, вы кто? Я вас в первый раз вижу и ничего вам не обещала». Мать в слезы. Свидетелей разговора и передачи вещей не было. Сама виновата, что без копейки осталась, даже адвоката нанять было не на что.

Тут Вика подсуетилась и убедила ее, что она – невеста Долматова и будет ждать его из заключения. Прописалась в их квартире, через год мамашу отправила в дом престарелых, где она умерла. Двухкомнатную квартиру Долматовых Вика обменяла на однокомнатную в центре города. Через два года вышла замуж и съехалась с супругом в трехкомнатную квартиру. Я одна ничего не поимела от знакомства с Долматовым. Две ночи с ним провела, как мужчина он – так себе, ничего впечатляющего. Тем более что я его ни разу трезвым не видела: он или пьяный был, или с похмелья. Как только началось следствие, родители Кати узнали, что произошло. Мать тут же рванула в Хабаровск и вовремя успела: Буглеев хотел привлечь к уголовной ответственности старшую сестру за развратные действия в отношении младшей. Мать Кати подняла все связи, и прокурор отказался выдвигать новые обвинения. В марте 1980 года из КНДР вернулся отец Кати и тут же лишил ее финансовой поддержки. Он запретил ей приходить в квартиру родителей и общаться с младшей сестрой и матерью. Отец возненавидел Катю. Из-за нее его отозвали из Кореи раньше срока и перевели на нижеоплачиваемую работу. Слухи о том, что в квартире его старшей дочери был притон разврата, дошли до парткома, и он чуть не лишился партбилета. Младшей дочери все сошло с рук. Она пригрозила родителям, что покончит с собой, и они не посмели ее воспитывать или наказывать. Крайней в этой истории оказалась Катя. Без родительской помощи она кое-как закончила институт. Экономила на всем, не шиковала, донашивала ту одежду, что осталась с лучших времен. Потом отец ее простил, и они уехали в Москву.

– Мы упустили из вида Нечаеву, – припомнил Виктор. – Долматов, как я помню, что-то дарил в первые дни знакомства.

– Марина была тенью Кати. Ей доставались объедки с царского стола. Разобравшись, что к чему, Долматов решил, что если кому и делать подарки, то только Кате, а остальные девушки и так обойдутся. Досталось ли Марине что-то после ареста Долматова, я не знаю, но их отношения вскоре испортились, и Нечаева стала избегать Дерябиных. Катька потом плевалась: «Ладно, я стала нищей, а отец-то мой что ей плохого сделал? Столько лет она у него с руки кормилась, а как только начались неприятности, тут же отвернулась от него».

За окном быстро стемнело. Под легкое вино беседа из допроса перетекла в воспоминания Осокиной о Буглееве и том шоке, который она испытала при общении с ним.

– Это был какой-то ужас! Буглеев потребовал рассказать все в подробностях. Когда я пыталась увильнуть, он начинал угрожать, что сообщит о моем поведении в комсомольскую организацию института. Я пыталась возразить, что мои ощущения не имеют отношения к делу, но Буглеев даже слушать не стал. Как закричит: «Здесь я решаю, что имеет отношение, а что – нет!» Когда я прочитала свой протокол допроса, то была готова сквозь землю провалиться. Буглеев в нем такого понаписал! Он от себя половину выдумал и заставил меня подписать.

– Ваши допросы, на мой взгляд, не фонтанируют эротикой. Вот у Нечаевой, у той – да!

– С нее все и началось! – воскликнула Осокина. – Он ее первой допрашивал, и она ему расписала, как да что, во всех подробностях. Буглееву это понравилось, и он начал от нас всех требовать таких же показаний. Он ненормальный, этот Буглеев. У него какой-то сдвиг на этой почве.

Она встала, прошла к холодильнику, проверила содержимое.

– Вы не откажетесь поужинать со мной?

– С удовольствием!

Ответил Воронов раньше, чем успел подумать: «Стоит ли?» Но урчащий желудок подсказал, что горячий ужин в обществе молодой женщины лучше, чем холодные вареные яйца с хлебом.

Виктор помог Осокиной почистить картошку. Валентина пожарила ее с салом, нарезала колбасу, хлеб, лук. Поставила на стол стопки.

– К такому ужину вино не подходит, – сказала она.

Воронов, помогая Осокиной накрыть на стол, уже заприметил в холодильнике запотевшую бутылку «Столичной». Отбросив условности, он достал водку, разлил по стопкам.

– Вам от начальства не попадет за запах? – спросила библиотекарша.

– Я должен отметиться в управлении только в 16.00 завтрашнего дня. Дежурный меня обнюхивать не будет, а своего босса я увижу только в понедельник.

– Тем лучше! – улыбнулась Валентина. – Мне тоже некуда спешить. Сын у родителей, подруга вернется только завтра… Что-то здесь жарко стало, вы не находите?

Осокина расстегнула верхнюю пуговку халата. Подняла стопку.

– За что выпьем? За знакомство? – спросила она.

– За Буглеева, который нас познакомил!

Они засмеялись и перешли на «ты».

14

Воронов и Осокина лежали в темноте на разобранном диване, заменявшем кровать. Было около 4.00. Жизнь за пределами комнаты замерла, даже хождения пьяной молодежи по коридору прекратились. Осокина рассказывала:

– Подруги начали выходить замуж. На меня стали косо посматривать: «А ты чего ждешь?» Внешность у меня, сам понимаешь, не как у Кати Дерябиной в молодости. Вот от кого мужчины столбенели, а я – так, серая мышка. Неприметная, невзрачная. Я не думала до окончания института выходить замуж, но познакомилась на вечеринке с парнем, который работал на авиаремонтном заводе инженером-наладчиком. Не пьет, матом не ругается, надежный, хозяйственный. Мои родители сразу приняли его, а я все чего-то ждала. Через несколько месяцев он сделал предложение и сказал, что как только мы распишемся, нам тут же от завода дадут комнату гостиничного типа. Я соблазнилась отдельным жильем и пошла в ЗАГС. Комнату нам дали. Я родила сына. В связи с пополнением семейства получили от завода двухкомнатную квартиру, прожили год, и муж изменился: стал выпивать, засматриваться на других женщин. Если был чем-то недоволен, мог и матом послать. Года полтора назад у него начались командировки на авиазавод в Комсомольск-на-Амуре. Из командировок он приезжал довольный, как мартовский кот. На меня неделями не смотрел. Я поняла, что пора расходиться. Но куда уйдешь, если мы не сможем разменять нашу «двушку» на две однокомнатные квартиры? Только на две гостинки, а это ни меня, ни его не устроит. Сейчас мои родители прорабатывают варианты, как бы нам разъехаться, а я… Если муж мне изменяет, то почему я должна верность хранить? Жить по принципу нагуляется – успокоится? Он, может, и успокоится, только я много лет ждать не собираюсь.

Осокина встала, не включая свет, прошла к кухонному столику, включила чайник.

– Эту комнату мы снимаем втроем, по очереди наводим порядок, закупаем продукты. Когда надо, я обзваниваю подруг и говорю, в какой день буду ждать гостей. Сына оставляю у матери. Она надеется, что кто-то из моих любовников возьмет меня замуж и станет хорошим отцом ребенку. Я не хочу ее разочаровывать и каждый раз придумываю новую историю, у которой должен быть хороший конец. Если бы ты сегодня не остался, то я бы спала одна, а матери рассказала бы завтра подходящую легенду о мужчине, готовом принять меня такой, какая я есть.

Она налила себе чай, села за стол.

– Ты все время молчишь…

– Ей-богу, не знаю, что говорить! У меня такой бурной биографии не было. Мне просто нечего рассказывать. Кстати, зря ты себя считаешь непривлекательной женщиной…

– Перестань! – оборвала его Осокина. – Все уже произошло, так что оставь комплименты при себе. Я знаю, как выглядела в институтские годы и как выгляжу сейчас. Хочешь расскажу Катькину теорию, на которую я сама повелась? Когда ее отец стал хорошо зарабатывать, Катя стала модно и дорого одеваться. В девятом классе у нее уже были финская дубленка и шотландский мохеровый шарф. Ты в курсе, сколько фирменный шотландский шарф стоил? Двести сорок рубликов! У моей мамы зарплата была вполовину меньше. Так вот, на Катьку стали взрослые парни засматриваться, в кафе, в гости приглашать. Она не отказывалась, но одна, без Марины, не ходила. В десятом классе, после экзаменов, стоим мы на остановке. На Кате юбка короче не придумаешь, блузочка обтягивающая. Останавливается рядом «Волга», в окно высовывается усатый южанин и говорит: «Девушка, поехали с нами! Повеселимся, отдохнем! Мы тебя потом до дома довезем. Клянусь, не обидим, всем довольная останешься».

Катька фыркнула и говорит: «Вы всей республикой за год столько урюка не вырастите, чтобы меня в машину приглашать!»

Что там началось! Из машины выскочили трое мужиков, и если бы за нас не заступились парни на остановке, силой бы Катьку увезли.

Так вот, как-то Катя говорит: «Пока у меня есть деньги, молодость и красота, я буду жить на всю катушку, все от жизни возьму, что только смогу. Пока есть возможность, надо пользоваться, а то никто не знает, что тебя завтра ждет. В один прекрасный момент или деньги могут закончиться, или кожа дряблой станет, или годы сами собой пролетят, и вот тебе уже тридцать лет, и ты годишься только на то, чтобы у плиты стоять, мужу борщи варить».

Как в воду смотрела! Когда ее отец лишил содержания, веселье прекратилось. Парни, которые раньше с нее глаз не сводили, разом охладели, подруги исчезли, и она осталась одна-одинешенька, никому не нужная. Но пока она была на взлете, отрывалась по полной программе.

– Валя, перебью, извини. Я тут слышал историю про шубу. Это вправду было?

Осокина засмеялась.

– Точно такую же историю мне рассказала коллега месяц назад. Только в ней участвовала жена вашего бывшего министра Щелокова.

– У нас нет министра, – не задумываясь, ответил Виктор. – У нас – председатель.

Если Осокина хотела проверить нового любовника, то Воронов на уловку не поддался. Он твердо вбил в голову, что к милиции отношения не имеет, и в нужный момент не сплоховал.

– Жена Щелокова могла шубами бросаться, – продолжила Валентина, – а у Катьки мать до такого сумасбродства не дошла, да и лишних шуб у них не было. Это, скорее всего, городская легенда, вымысел. Не станет ни одна женщина роскошную шубу в лужу бросать.

Осокина допила чай, легла к Воронову.

– Еще раз скажи, сколько тебе лет? – спросила она.

– Двадцать шесть, – соврал Воронов.

– Тогда ты должен помнить конец 1970-х годов. Сколько тебе было перед Олимпиадой?

– Двадцать.

Прибавить к своему возрасту четыре года нетрудно. Тут главное – не начать прибавлять цифры к году рождения, а брать за исходное значение возраст на момент вопроса.

– В том году я дембельнулся из армии и поступил в закрытый институт, – добавил Виктор.

– Что такое «закрытый институт»? – спросила Осокина.

– То же самое, что армия, только четыре года учебой занимаешься. Извини, но я об институте больше сказать ничего не могу.

– Если ты шесть лет был взаперти, то пропустил всю эпоху застоя. Хотя он начался раньше. Беспросветная скука была уже года так с 1977-го. По телевизору смотреть нечего. В кинотеатр на хороший фильм билетов не достать, интересную книгу – не купить. В магазинах или советская классика лежит, или Пушкин с Достоевским. На комсомольских собраниях все спят, а если вызовут к трибуне, то бойко говорят заученные фразы. Никто из молодежи в построение коммунизма не верил, но американский образ жизни эталонным еще не считали. Это сейчас в Америке лучшие друзья живут, а тогда только лучшие джинсы делали. Так вот, от этой скуки помереть можно было. Парни развлекались, как могли: пили, дрались, за девчонками ухлестывали. А девушкам что делать? Домоводству учиться, носки вязать? Мне всю жизнь родители вдалбливали, что нужно быть аккуратной, прилежной девушкой, до свадьбы о парнях даже не думать. Я слушала маму с папой, кивала головой, выходила на улицу, а там Катя с ее теорией «ускользающей» молодости: «Не возьмешь сейчас, завтра тебе эти годы никто не вернет». Кому было интереснее жить – мне или ей? Мне родители с великой неохотой купили после выпускного джинсы на базаре, а у Кати не то что джинсы, у нее в те годы даже джинсовая куртка была.

– Это действительно круто! – согласился Воронов.

– Был у меня парень, мы с ним переспали, чтобы почувствовать себя взрослыми, и разбежались через месяц, так как друг другу вообще не подходили. Нам даже поговорить не о чем было. Удовлетворили любопытство и пошли каждый своей дорогой. Тут Катя позвала меня в гости… Я как глянула, что у Долматова то она, то Вика на коленях сидят, обнимаются, никого не стесняясь, целуются, так и обомлела. Катя говорит: «Не теряйся! Второго раза не будет!» Я посидела у них и почувствовала себя заговорщицей, словно вступила в подпольную организацию. Представь, все вокруг проповедуют строгую мораль, любой флирт клеймят последними словами, а тут – делай что хочешь! Наплюй на все условности и почувствуй себя свободным человеком, над которым ни комсомол, ни родители с соседями не властны. На второй визит я сама напросилась и уже никого не стеснялась… Как тебе история моего падения?

– Это не падение. Это маленькое приключение, о котором бы никто и не узнал, если бы младшая Дерябина заявление не написала.

Виктору не хотелось продолжать этот разговор.

«После всего сказанного я должен пожалеть бедную девушку, посочувствовать, заверить, что теперь мы навеки будем друзьями, а там и к более серьезным отношениям можно приступать. Мне же больше делать нечего, как жениться на первой встречной, да еще с ребенком! Это она, перебирая любовников, ищет своему сыну подходящего отца, а я ничего не ищу. Я иду по пути познания истины. Я исследую жернова, а не мотивы, подтолкнувшие Осокину в объятия Долматова».

Лучший способ уйти от витавших в воздухе вопросов это действие. Вполне нормальная ситуация: мужчине надоело болтать, и он решил повторить незабываемые моменты. Осокина с охотой согласилась, а после страстной любви возвращаться к откровенному разговору уже не было смысла. Виктор делом показал, что его все устраивает и он готов встречаться дальше.

Они наскоро позавтракали и стали прощаться. В дверях Осокина спросила:

– Когда мы увидимся в следующий раз?

– Тебе выбирать! Муж, комната. Я-то всегда готов. Как у тебя все сложится – позвони, я тут же примчусь, куда скажешь.

Виктор продиктовал номер телефона второй городской бани.

– Звони только в понедельник. В этот день я сутки дежурю на телефоне. В другое время тебе ответят, что никакого Виктора не знают. Секретность, сама понимаешь!

День недели Воронов выбрал не случайно – по понедельникам баня не работала.

Оставив женщину наводить порядок после бессонной ночи, Воронов поехал в школу. Второй раз встречаться с Осокиной он не планировал.

Рогов встретил его неприветливо:

– Ворон, объясни, ты почему такая сволочь? Ты не мог с вечера сказать, что ночевать не придешь?

– Что случилось, дружище? Тебе одному спать страшно было?

Рогов выбрался из-под одеяла, сел на кровати, зевнул.

– Вчера на дискотеке познакомился с двумя прелестнейшими девчонками. Привел их сюда, к нам в комнату. То-се, я им говорю: «Сейчас придет мой кореш – красавец парень! Голубоглазый, с отменным чувством юмора». А вместо кореша – хрен! Если бы я знал, что тебя не будет, я бы одну из них привел, а вторую бы отшил или познакомил с кем-нибудь из наших. Короче, из-за тебя я оказался в дураках: до ночи просидел с ними в комнате и пошел провожать… О-па! Это что у тебя на спине?

– Где? – не понял Воронов. Он только сейчас почувствовал, что спину слегка жжет.

– У тебя вся спина исцарапана. Черт возьми, ты где был?

– Познакомился с женщиной. 30 лет. Муж – импотент, в командировку уехал… Рог, спина сильно исцарапана?

– Прилично. Сразу видно, страсти у вас бушевали нешуточные.

Воронов попытался рассмотреть спину с помощью небольшого зеркальца, но ничего не получилось. Весть об исцарапанной спине быстро облетела общежитие, и одногруппники потянулись в комнату героя-любовника.

– Ворон, покажи спину! Ничего себе! Вот что значит со зрелой женщиной любовью заниматься. Тут тебе и страсть, и умение, и все на свете!

…Ночью Виктор проснулся и услышал, как скрипят жернова.

«Не схожу ли я с ума? – подумал он. – Эти жернова начинают меня преследовать».

Воронов прислушался и понял, что это скрипит дерево за забором школы. Спина зудела от заживающих царапин, на душе было тревожно. Он сел на кровати, закурил в темноте и осознал, что жернова действительно вращались рядом, но не сейчас, а прошлой ночью.

«Осокина сказала: «Мне не 15 лет, можешь ни о чем не беспокоиться. Я не забеременею». Потом она исцарапала мне спину. Если бы утром в комнату ввалились следователи прокуратуры, то я бы имел бледный вид. От обвинения в изнасиловании я как-нибудь бы открутился, но из школы бы точно вылетел».

За какие-то минуты Виктор прокрутил всю ситуацию от начала до конца, задал себе вопросы и сам же на них ответил.

«Осокина утверждает, что она сопротивлялась вашим действиям. Следы у вас на спине – тому подтверждение».

«Если бы она сопротивлялась, то царапины были бы у меня на лице или груди, но никак не на спине. Придумайте какое-нибудь более правдоподобное подтверждение насилия».

«Скользкая ситуация! Чуть шагнешь в сторону, и жернова затянут тебя. Прошлой ночью я был в шаге от них, но жернова не вращались, мельник был пьян и мной не заинтересовался», – подумал Воронов.

Он посмотрел в окно, увидел раскачивающееся на ветру одинокое дерево и понял, как утром 10 сентября 1979 года девушки разыграли последний акт пьесы «Разоблачение насильника». Одну из ролей сыграла Дерябина Елена, вторым участником была Нечаева Марина. Но они обе были всего лишь актрисами, а кто был режиссером, кто упрятал Долматова за решетку на восемь лет?

Воронов долго не мог уснуть. Комбинировал, переставлял участниц пьесы местами, но толку от его логических построений было мало. Информации не хватало.

«Утром решу, куда двигаться дальше, кого допросить следующим. Пока понятно одно – с участницами этой пьесы в близкие отношения вступать нельзя, ни при каких обстоятельствах».

Не прошло и недели, как судьба снова решила испытать Воронова на прочность. Накануне Первого мая курс Трушина был направлен в город для несения патрульно-постовой службы. Воронову, Вождю и Сваткову достался участок рядом с гостиницей «Турист». Примерно в 19.00 около ресторана «Нептун» Воронов лоб в лоб столкнулся с Осокиной. Валентина прогуливалась с мужем и ребенком. Увидев Воронова в милицейской форме, с буквами «К» на погонах, с одной-единственной «годичкой»[5] на рукаве, она изумилась, что какой-то первокурсник смог обвести ее вокруг пальца, представиться офицером КГБ, разузнать сокровенные тайны прошлого. Если бы не муж, Валентина устроила бы подлому обманщику сцену, но в присутствии всей семьи ей оставалось только презрительно посмотреть в глаза Воронову и отвернуться в сторону. Виктор при встрече оставался невозмутимым, хотя сердечко трепыхнулось: не каждый день видишь человека, которому вольно или невольно наставил рога.

15

В феврале Воронов сидел в Управлении уголовного розыска за столом Демидова и рассматривал сваленные в кучу бумаги и отчеты. Демидов расхаживал по кабинету, вспоминал учебу в Омске.

Внимание Воронова привлек социологический раздел секретного отчета о состоянии наркомании в Хабаровском крае. Дождавшись, пока оперуполномоченный выговорится, он спросил:

– Вова, не будет государственным преступлением, если я для научной работы воспользуюсь цифрами из этого отчета?

– Из секретного? – поразился Демидов. – Ты в своем уме? Нас обоих посадят.

– Отнюдь! – уверенно возразил Воронов. – В этом отчете секретными данными являются абсолютные цифры, а мне нужны относительные. Проценты ведь не секретные? Они же ни о чем не говорят, если неизвестен объем исходных данных.

Демидов подумал минуту и решил, что молодой коллега прав. Проценты характеризуют либо состояние целого, либо динамику его развития. Не зная абсолютного значения целого, невозможно понять, какое влияние оно оказывает на жизнь общества или развитие экономики. К примеру, в классе всего два ученика, из них один – отличник. В процентном соотношении это даст 50 процентов отличников учебы от числа всех учащихся. В другом классе 30 человек, из них отличников – половина. В процентном отношении в обоих классах отличников поровну, а в абсолютных цифрах – нет. В одном классе всего один отличник, в другом – 15. Если умело манипулировать процентами, то можно перевернуть все с ног на голову и сделать нужные для себя выводы. Скажем, в первом классе число отличников осталось прежним, а во втором их только пятеро, то есть 16,6 процента. Кто из учителей лучше работает – тот, у кого один отличник, или тот, у кого их пять? Все зависит от директора школы. Он может похвалить педагога за то, что воспитал пятерых отличников, а может наказать за процент успеваемости. «В параллельном классе 50 процентов отличников, а у вас – всего 16! Вы чем в рабочее время занимаетесь? Кто за вас будет успеваемость поднимать?»

Воронов перевел абсолютные цифры в относительные, поразился полученным результатам и почти месяц готовил научную работу. Исписав от руки десяток листов альбомного формата, он задумался: кому выгоднее «продать» результат кропотливого труда? Перебрав все кафедры, Виктор решил остановиться на кафедре марксистско-ленинской философии.

Начальник кафедры майор милиции Архиерейский был кабинетным ученым. В 1985 году начальник кафедры Академии МВД СССР полковник Толмачев пригласил его, доцента МГУ, на преподавательскую работу в академию. Архиерейский не соглашался, но Толмачев был настойчив. Он пообещал новому сотруднику при поступлении на службу звание майора милиции и, самое главное, поклялся предоставить все условия для научной работы. Архиерейский, кандидат математических наук, выпускник МГУ, планировал защитить докторскую диссертацию по социологии, то есть стать доктором философских наук. Размышляя над предложением Толмачева, он решил, что базой для докторской диссертации должны стать исследования по социальной адаптации бездомных и бродяг. Лучшего места для сбора данных, чем система МВД, было трудно придумать. Архиерейский перешел на работу в академию. Из лейтенантов запаса сразу же перескочил в майоры милиции, занялся научной работой. Вслед за Толмачевым переехал в Хабаровск, где возглавил кафедру философии. В негласной иерархии Дальневосточной высшей школы МВД СССР Архиерейский занимал третье место – после начальника школы и его заместителя по учебной работе.

В марте 1987 года Воронов показал черновой вариант научной работы Архиерейскому.

– Что там у нас? – заинтересованно спросил Архиерейский. – 30 процентов наркоманов – комсомольцы? Отлично! Половина наркоманов – рабочая молодежь? Великолепно! Сколько среди наркоманов ранее судимых? Примерно 10 процентов? Похоже на правду.

Вадим Петрович Архиерейский сложил руки на выпирающем из расстегнутого кителя животе, оценивающе посмотрел на Воронова сквозь стекла очков с толстыми линзами.

– Это – бомба! – сделал он вывод. – Пока все толкутся вокруг да около, мы вдарим кувалдой в лоб! Эти цифры перевернут представление о наркомании в научном сообществе. Перестройка и гласность – вот два вектора развития нашего общества. Как идти по ним – никто не знает. Из Москвы поступило указание – считать научную работу по наркомании приоритетной. Прошло три месяца, а воз и ныне там! Ни одной научной работы, ни одного стоящего исследования. Одна болтовня! Скажи, где ты достал эти данные и насколько они соответствуют действительности?

Воронов объяснил.

– Все гениальное – просто! – восхитился начальник кафедры. – Как никто до тебя не догадался пойти таким простым и достоверным путем?

Виктор мог бы возразить, что в его работе не все так просто. Для начала надо было знать, где получить исходные цифры. Но он пришел не похваляться связями в уголовном розыске, а добиться определенных преференций за свой труд.

– В научной работе нельзя ссылаться на секретные документы, – продолжил начальник кафедры. – Оставь работу, я подумаю, что с ней сделать.

Через день Архиерейский объявил:

– Съездишь в краевую психбольницу. Заведующая наркологическим отделением предоставит данные по наркоманам, состоящим на учете. Сверишь цифры. Если они совпадут по основным параметрам, то работу переделаешь с упором на то, что нашими исходными данными были цифры, полученные у медиков, а не в уголовном розыске. На семинарские занятия и лекции по философским дисциплинам можешь не ходить. Если тебя заинтересует какое-нибудь учение, я в индивидуальном порядке разъясню, в чем его суть. А пока займись делом!

В середине апреля Воронов представил новый вариант работы. Архиерейский был доволен.

– Мне выступить с докладом на научно-практической конференции слушателей? – спросил Виктор.

– Ни в коем случае! Выступление на конференции преждевременно.

Воронов ничего не понял, ушел с кафедры озадаченным. Выступление на конференции гарантировало отличную оценку по философии за семестр. Если работу отложили в дальний ящик, то какой с нее прок?

Перед майскими праздниками Архиерейский вызвал Воронова и протянул несколько листов машинописного текста.

– Это наша статья в журнал «Новый мир». Редактор журнала Залыгин Сергей Павлович – мой хороший знакомый. Если он не рискнет напечатать этот, без сомнения, сенсационный материал, то я найду, куда его пристроить. Тебе, как моему соавтору, надо подписать текст.

Воронов расписался, где показали, забрал свой экземпляр и ушел. Статья называлась «Исследование социологических аспектов наркомании Дальневосточного региона». Авторы: Архиерейский В. П., Воронов В. А.

В скверном настроении Виктор вернулся в общежитие. Он чувствовал себя обворованным. Архиерейский не только присвоил его труд, но и распорядился им по своему усмотрению. Рогов, узнав о причине скверного настроения приятеля, воскликнул:

– Ворон, ты – дебил! Архиерейский мог бы забрать работу и тебе вообще ничего не говорить, но он поступил по-честному: тебя в соавторы взял. Чем ты недоволен? Кто из вас двоих должен быть главным – ты или кандидат наук? Залыгин чей приятель? Твой, что ли? Радуйся, что о тебе вся страна узнает. Никого из преподавателей в «Новом мире» не печатают, а ты будешь автором столь уважаемого издания.

Успокоившись, Воронов прочитал статью и убедился, что Архиерейский творчески переработал исходный текст, насытил нужными цитатами, связал с обозначенными партией векторами развития страны.

– Я бы так не смог! – согласился он. – Чувствуется рука профессионала. Одна фраза «В период экстенсивного развития Дальнего Востока…» чего стоит!

В понедельник, 4 мая, Воронов пришел к Архиерейскому.

– Вадим Петрович, неудобно просить, но мне больше обратиться не к кому.

– Что случилось? – встревожился начальник кафедры.

– Познакомился с девушкой. Вроде бы все серьезно, дело к свадьбе идет, но хотелось бы взглянуть на ее родителей. Не зря же говорят: «Женишься на дочери, смотри на мать!» Я хочу познакомиться с ее семьей, а они живут во Владивостоке. Если ждать до лета, то там экзамены начнутся…

– Для поездки нужен предлог.

– Я уже договорился. В УВД Приморского края мне дадут такие же цифры по наркомании, какие мы использовали в статье.

– Отлично! – обрадовался Архиерейский. – Мы сможем сравнить данные по двум регионам. Пиши рапорт на командировку.

План поездки в Приморье, где отбывал наказание Долматов, Виктор стал разрабатывать чуть ли не с первого дня, как взялся за поиск истины по Делу. Перво-наперво, он от имени Демидова заполнил требование о судимости и узнал, что Долматов до сих пор содержится в колонии в Приморском крае. После встречи с Осокиной Виктор твердо решил, что для поездки в колонию ему будет необходим официальный документ. Дальше было дело техники. Демидов созвонился с коллегами из Владивостока, они пообещали помочь. Архиерейский клюнул на расширение географического охвата исследований. Трушин против командировки возражать не стал, не захотел ссориться с могущественным философом.

Во вторник Воронов получил командировочное удостоверение и проездные документы. Вечером сел в скорый поезд «Россия», идущий из Москвы во Владивосток. Утром был в столице Приморья.

Начальник отдела по борьбе с наркоманией краевого УВД предоставил Воронову необходимые данные, поинтересовался, как дела у его приятеля Демидова. После ужина в городской столовой Виктор погулял по городу, переночевал в гостинице, заказанной местными оперативниками. Утром сел на первый автобус, идущий до Уссурийска. На автовокзале сделал пересадку на местный рейс и к обеду прибыл в небольшой поселок, «градообразующим» предприятием которого была колония усиленного режима.

Солдаты на КПП проверили документы Воронова, вызвали дежурного офицера. Тот провел Виктора в административный корпус, к начальнику оперчасти Звонареву. Капитану Сергею Звонареву было чуть больше 30. Гостя он встретил радушно:

– Рассказывай, что могло слушателя из Хабаровска занести в такую глухомань?

– Я пишу научную работу о нарушениях уголовно-процессуального законодательства…

– Кто у тебя начальник курса? – перебил его Звонарев. – Трушин? У меня был Плешков. Я окончил школу в 1980 году.

– А сюда-то, в зону, как попал?

Воронов сразу перешел на «ты». Недавний выпускник – почти брат.

– Потом расскажу. Тебя кто-то из наших жуликов интересует? Долматов? На кой черт тебе этот придурок сдался? Только не вешай мне лапшу на уши про научную работу. Я ни за что не поверю, что наш обормот может представлять академический интерес.

– Ты приговор его читал? – спросил Воронов. – Ничего странного в нем не нашел?

– На фиг мне его приговор? Если сидит – значит, за дело. – Звонарев посмотрел на часы. – Пошли пообедаем. Долматов от тебя никуда не убежит. – И засмеялся.

Воронов улыбнулся, оценил местный юмор. Пока они обедали, дневальный из числа осужденных нашел Долматова и привел в комнату для свиданий.

– Ты с ним недолго! – напутствовал Звонарев. – В 18.00 мы лавочку закроем и пойдем ко мне. Посидим, школу вспомним. Вот жизнь была! Лучшие годы в Хабаровске прошли!

Дежурный офицер проводил Виктора в комнату для свиданий, где их дожидался потрепанный жизнью худощавый высокий мужчина в серой робе.

При скрипе двери он вскочил, вытянул руки по швам:

– Осужденный Долматов…

– Заткнись! – перебил его офицер. – Звонарев велел передать, что если наш коллега пожалуется на твою забывчивость, ты до самого освобождения из БУРа[6] не вылезешь. Понял?

Долматов кивнул и с опаской посмотрел на Воронова. Виктор показал на место за столом, сел напротив, выложил на стол пачку папирос:

– Поговорим о Кате Дерябиной и ее подругах.

16

– Сучка эта… она же первая начала, – стал рассказывать Долматов. – Катька – на учебу, она – ко мне в кровать. В первый раз это было…

Осужденный почесал подбородок, забавно сморщив нос. Он явно играл на публику, набивал себе цену. Воронов выложил перед ним лист бумаги, разграфленный по дням недели.

– Это – «решетка», – сказал Виктор. – Буквами на ней отмечено, кто из девушек в этот день был в квартире Дерябиных.

– Круто сделано! – оценил Долматов. – Я возьму еще папироску?

– Бери, но учти: если я сегодня не закончу с тобой, то Звонарев…

– …Да понял я, понял! – замахал руками Долматов. – Давай сюда свою «решетку». Вот оно! Во вторник Катька ушла в институт. Как только дверь за ней захлопнулась, Ленка пришла в спальню, залезла ко мне под одеяло. Естественно, я не устоял. Что интересно – все происходило молча, ни единого слова, как будто мы заранее оговорили, чем будем заниматься. Потом был еще раз, когда точно, не помню. В тот вечер я напоил до поросячьего визга Катьку с Викой, и они обе вырубились, а я еще ничего так себя чувствовал, да и что греха таить, тянуло меня к Ленке. Ох, как тянуло! Потом… потом настал этот понедельник, будь он неладен! С вечера у нас была Марина, покрутилась, посидела и ушла домой. Мы с Катькой рассорились. Я лег спать на диван, ночью к ней на кровать перебрался. Помирились. Утром встал, проводил ее в институт. Зашел на кухню покурить. Проснулась Ленка, говорит: «Давай по бокалу вина выпьем, и ты покажешь, как меня любишь».

– Тебя не насторожило, что ей в школу во вторую смену, а она вино пить собирается?

– Ей же в школу, не мне. Ей и отвечать.

– Давай немного отвлечемся. У тебя был с Леной конфликт из-за Осокиной Валентины?

– Такой девки вроде бы не было… Жигулина Валя была, а Осокиной не было. Про Жигулину рассказывать? Короче, я пьяный решил пошутить, а Ленка подслушала. Наутро как набросится: «Ты на кого решил меня променять? На эту воблу сушеную?» Еле успокоил. Там ведь в чем фишка-то была: не в том, что я уйти захотел, а – к кому. Ленка обиделась, что я на Валю глаз положил, а она такая невзрачненькая, правильная вся какая-то. Мышь серая. А Ленка – девочка что надо! Ты не видел ее? Сейчас она, может, поблекла, а в те годы была свеженькая, как роза в утреннем саду.

– Вернемся к понедельнику.

– Короче, мы выпили по полбокала сухого вина и пошли в спальню. В бутылке больше ничего не оставалось, но что странно: при осмотре квартиры эту бутылку не нашли, словно ее и не было. Вместо вина появилась бутылка водки, которую я в глаза не видел. Не покупал я водку! У меня денег было – полные карманы. На кой черт я буду в очереди за водкой полдня стоять, когда в «Березке» на чеки можно было любое спиртное купить?

Долматов вытряхнул еще папиросу, жадно закурил.

– Легли в кровать, Ленка говорит: «Мне сегодня можно, не предохраняйся». Можно, так можно! Ей потом на аборт бежать, не мне. Встали с кровати, пошли на кухню, кофе попили, и меня так в сон потянуло, что глаза закрываться стали. Я еще подумал: «Все, организм на пределе». Что ни ночь, то веселье до утра, а днем – то вино, то коньяк. Протрезветь не успеешь, снова пить надо. Еще немного, думаю, и сердце встанет. Я покурил, с Ленкой поболтал и пошел в спальню. Проснулся: мать честная! Полная квартира ментов. Меня тут же повязали и в райотдел увезли. Вот, в общем-то, и все. Я младшую Дерябину не насиловал и водкой не поил, но кому это сейчас докажешь! Тогда не смог, а нынче даже браться не стану.

– В двух словах охарактеризуй всех девушек.

– Тебя они в этом смысле интересуют? – Долматов показал распространенный у хулиганистых подростков неприличный жест.

Воронов юмора не понял, молча показал на дверь: «Я сейчас выйду!»

– О нет, не надо! – взмолился морячок. – Я и так больше всех здесь в БУРе сидел. Ты не поверишь, в первый раз на второй же день заехал! Ни за что! За профессию в БУР угодил.

– Жаловаться в Комиссию ООН по правам человека будешь, а мне отвечай на вопросы, или я пошел!

– Как тебе про них рассказать? Какими они мне показались в том проклятом сентябре? Катя – шикарная девушка. Красавица, умная, с чувством юмора. Раскрепощенная, способная на рискованные эксперименты. О таких девушках говорят: «Любить можно, жениться – нельзя!» Если бы у нас не было такого дурацкого начала, я бы влюбился в нее без оглядки. В августе она казалась мне идеалом женщины, в сентябре я в ней разочаровался. Она оказалась жадной и беспринципной. Если поставила себе цель, то добьется, чего бы это ни стоило. В последнюю неделю я понял, что она натуральным образом обворовывает меня, последние рубли хочет отнять. Я прикинул и решил: пора сваливать! Но как уйдешь, когда такие девочки возле тебя трутся! Про нее все. Теперь про Марину Нечаеву. Она – уменьшенная копия Кати. Роста они одинакового, а по фигуре Марина на размер или на два меньше. Внешне они так похожи, что обалдеешь! Я, пьяный, их постоянно путал: Марину называл Катей, и наоборот. Потом зарубил себе на носу: блондинка – это Катя. Марина зациклена на сексе. Ей, по-моему, ничего больше в жизни не надо. Когда у нее женские дела начались, я перекрестился, думал, отдохну. Не тут-то было! Катька Вику привела. Что еще о Марине? Ей нравилось смотреть, как другие занимаются любовью. Больше ничего припомнить не могу.

– Марина действительно исполняла все, что ей велела Катя?

– Ты пойми, я с ними в быту не сталкивался, общего хозяйства не вел, а в кровати Марине ничего указывать не надо было, она сама инициативу проявляла.

Долматов затушил папиросу в прибитой к столу пепельнице, нерешительно пододвинул пачку к себе.

– Представь, – продолжил он, – ты два дня беспрерывно пьянствуешь с незнакомыми людьми. Много ты о них потом сможешь рассказать? Может, они трезвые – славные ребята, а в твоем присутствии матом через слово кроют, драться друг с другом лезут.

– Понял. Давай про Вику.

– Роста она среднего, телосложение обычное, стрижка короткая, под мальчика. Мне такие женщины никогда не нравились, но если уж сама напрашивается, то почему бы и нет? С Викой был один интересный момент. Я потом много раз вспоминал и понял: она тогда у меня дома задумала аферу с нашей квартирой провернуть. Дело было так. У меня стали кончаться деньги, и я сказал, что съезжу к матери. Катька со мной поехать отказалась, а Вика согласилась. Я решил взять кого-нибудь из девчонок с собой, чтобы перед матерью оправдаться, сказать: «Я не загулял, не пьянствую. Видишь, с девушкой познакомился? У нее пока живу».

Мы приехали, Вика села с матерью чай пить, я достал деньги и чеки из тайника, прислушался: они о чем-то мирно беседуют, про какой-то дефицит говорят. Я переоделся в свежую одежду, и мы уехали. Больше у меня с Викой ничего не было, кроме секса. Проходит время. Меня арестовали, осудили, отправили в зону. Получаю письмо от матери. Е-мое! У меня волосы дыбом встали. Мать пишет, что Вика, моя невеста, у нее каждый день бывает, за продуктами бегает. Я ей пишу: «Какая она на фиг невеста! Гони ее в шею». Новое письмо: «Я уже старая стала, плохо себя чувствую, чтобы квартира у нас не пропала, пропишу Вику у себя». Я был в ярости, написал с десяток писем, в ответ мать сообщает, что прописала Вику у нас. И еще пишет, что наш портрет она поставила на видном месте, и все восхищается, какая мы с Викой славная пара.

– Стоп! Давай разбираться что к чему. Тебя из квартиры выписали сразу же после вступления приговора в законную силу?

– Естественно! ЖКО автоматом выписывает, если срок свыше трех лет.

– Вместо тебя мать могла прописать кого угодно?

– Хоть бродячую собаку с помойки! Лучше бы ее прописала, чем Вику.

– Откуда фотография взялась?

– Понятия не имею! Я с другими девками фотографировался, а с ней нет.

– С какими девками? Ты толком говори, чтобы мне тебя за язык не тянуть.

– Шли мы с Катькой и Мариной по улице Серышева. Увидели фотоателье. Я предложил сфотографироваться на память. Они согласились. Я хотел фотку друзьям во Владивостоке показать, похвалиться, как время провел. Больше я ни с кем из них не фотографировался.

– Как эта фотография выглядела? Ты посередине, девушки по бокам?

– Именно так, все чинно, благородно, без улыбок. Все фотки у Катьки остались, я свою домой принести не смог. – Долматов щелкнул пальцем по горлу, показав причину нерасторопности. – Прошло еще время, Вика пишет, что матери стало хуже, и она оформила ее в дом престарелых. Я смекнул, что могу квартиры лишиться, и пишу ей: «Вика, если ты согласна выйти за меня замуж, то приезжай в зону на свидание, привози продукты, забросишь денег на лицевой счет. Если не согласна, то я обращусь к прокурору, чтобы тебя принудительно выписали». И что ты думаешь? Она приехала! На полном серьезе говорит: «Ни о чем не думай. Я дождусь тебя!» Хозяином зоны тогда был Саркисянц. Он издевался надо мной, как хотел, но тут вошел в положение и дал нам свидание на трое суток, как мужу с женой. Я был на седьмом небе от счастья. Мне в те дни казалось, что я Вику всю жизнь любил и ни о ком больше не мечтал, кроме как о ней. На свиданке мы договорились, что она приедет через полгода, и мы распишемся прямо тут, в зоне. Через полгода у нее не получилось, а потом пришло извещение из дома престарелых, что мать умерла. Вика в письмах успокаивала, говорила, что ничего не изменилось и она будет моей женой. А потом – бац! – прилетело письмецо: «Я передумала выходить за тебя замуж. Квартира теперь моя, я ее обменяю на другую». И все! С тех пор она пропала. Через одного откинувшегося я узнал, что в моей с матерью квартире живут посторонние люди, и я теперь вообще не имею жилплощади. Подскажи мне, как грамотный человек, я могу через суд или через прокурора вернуть квартиру? Она же по беспределу меня с хатой кинула, в бомжа превратила.

Воронов прекрасно понимал, что квартиру Долматов уже не вернет, но заверил его, что переговорит со знающими людьми и сообщит, к кому обращаться с жалобой. Разочаровывать морячка в разгар беседы он не собирался.

– Веришь, я на Катьку зла не таю за то, что она меня обобрала, с матерью по-скотски поступила. Обещала заявление забрать, а заявление по изнасилованию нельзя забрать в принципе. Было и было, хрен с ним! Остался без денег, чеков и вещей. Это можно пережить, а вот квартиру! За нее я бы Вику…

– Стоп! – прервал Воронов. – О преступных намерениях расскажешь куму[7], я сюда с другой целью приехал. Поговорим о «виновнице» торжества, о Елене Прекрасной.

– Если бы мне сейчас сказали: «Давай мы тебе месяц срока накинем, а ты перенесешься в сентябрь 1979 года и еще раз с Ленкой любовью займешься», я бы согласился. Я когда вспоминаю ее… но это неважно. Что про нее рассказать? Симпатичная умная девочка, ревнивая. Забавно было смотреть, как она обижается. С виду она невинная, как ангелочек, а на самом деле…

– Расскажи об Ирине, – предложил Воронов.

– Это кто такая?

Виктор описал, как выглядит Ирина Анатольевна, но фамилию называть не стал, чтобы Долматов не смог перекинуть мостик от преподавательницы иностранного языка к ее всесильному папаше. Береженого бог бережет!

– Не было такой, – заверил Долматов. – Хотя…

– Что «хотя»? – жестко спросил Воронов. – Ты опять юлить начал?

– Нет. Нет! Ты ничего такого не подумай. По описанию я видел эту женщину и даже разговаривал с ней. Она у меня где-то в подсознании связана с Катькой, но в квартире ее не было. О, припомнил интересный случай!

Долматов решил загладить вину и позабавить важного гостя.

– Сидим мы как-то с девками, выпиваем. Звонок в дверь. Открыли – участковый: «У меня есть жалоба на вас от соседей: шумите, музыку громко включаете». Катя в позу встала: «Вы знаете, кто мой папа?» Участковый не испугался, отвечает, что перед законом все равны, а папе, какой бы влиятельный он ни был, будет неприятно узнать, что в квартире его дочери – притон. Катька сдулась, стала оправдываться. Участковый обошел квартиру, всех собрал в гостиной и стал по одному на кухню вызывать, объяснения брать. Катька его уговорила, чтобы он дело замял, что-то пообещала ему. После его ухода мы собрались все вместе, стали прикидывать, кто из соседей мог жалобу написать. Катька думала-думала и говорит: «Мы же музыку только днем или вечером врубаем, а ночью у нас тишина. Кто на нас жалобу писать будет?» Решили, что старушка сверху могла заявление накатать. На другой день Катя сходила к ней. Пришла ошарашенная – старушка оказалась глухой. Так мы и не узнали, кто жалобу написал.

– Как выглядел участковый? Он удостоверение показывал?

– Ничего он не показывал. Кто у него документы спрашивать будет, если он в форме? Молодой такой, усатый, строгий. По званию – лейтенант. Папочка кожаная, бланки объяснений. Вопросы задает властно, сразу чувствуется, что с дебоширами не в первый раз общается.

– Кто в этот день был? Посмотри на «решетку», освежи память.

– Ничего освежать мне не надо! Я каждый день у Катьки помню, словно вчера это было. У меня после ареста в жизни больше ничего хорошего не случалось.

Долматов взял «решетку», прикинул, ткнул пальцем:

– 6 сентября, четверг. Были я, Катька, Ленка и Вика. Вика была в последний раз, потом ее Марина заменила. Вернулась, так сказать.

– Ваши отношения в сентябре изменились?

– Я бухать устал и от девок устал. Если бы у меня деньги кончились, то мы бы разбежались и больше бы не встречались, а так Катька не отпускала меня. Даже если я грубить начну, она сделает вид, что обиделась, губки надует и через полчаса первая на мировую идет. Ты пойми, было все здорово: красивые девочки, секс, выпивка, отпуск! Даже погода стояла классная – бархатный сезон. Нам бы расстаться на высокой ноте, но не судьба!

– Давай подведем краткий итог. Я не собираюсь оспаривать приговор, но хочу узнать твое мнение. Тебя подставили?

– Сто процентов! Ленка трезвая была, когда я спать ложился.

– Если тебя подставили, то кто?

– Ленка уговорила меня не предохраняться, на экспертизу пьяная приехала. Я сижу только за то, что у нее алкоголь в крови обнаружили. Сама бы она такую схему не продумала. Когда я на следствии с адвокатом обсуждал линию защиты, он сказал, что доказательственный ряд выстроен идеально, и оспаривать обвинение – только суд против себя настраивать. Вот и решай: могла пятнадцатилетняя девочка такую юридически грамотную подставу продумать или нет.

– Старшая Дерябина и Титова учились на юридическом факультете, – напомнил Виктор.

– Да на кого они там учились! Задницей вертели да преподавателям глазки строили. Катьке вообще все по фигу было. Папа и диплом сделает, и на работу устроит.

– Ты знал, кто ее отец?

– Она говорила, что он какой-то большой начальник, лесом занимается. Я за одно был спокоен: что он из загранкомандировки внезапно не вернется и наш шалман не накроет.

– Главный выгодоприобретатель в этом деле – Титова.

– Кто? Выгодоприобретатель? Красиво сказано, сразу видно умного человека. Вика, конечно, больше всех урвала, но если эту схему она провернула, то она – самая умная женщина на свете. Так все высчитать, все организовать. Вряд ли она. Вика потом в дело вступила, когда меня уже арестовали. Скорее всего, мой срок – Катькиных рук дело. Она видеомагнитофон просила, я отказался покупать. Она вроде бы смирилась, а могла злобу затаить.

– В те времена уже были видеомагнитофоны? – удивился Воронов.

– В валютных магазинах за чеки все было: и видеомагнитофоны, и японские телевизоры, и двухкамерные холодильники. Видик стоил, как отечественная машина, зато престижно! Кассеты только непонятно, где покупать, но даже пары штук хватит, чтобы любому пыль в глаза пустить. Я думаю, дело было так. Катька решила от своей идеи с видеомагнитофоном не отказываться, а меня растрясти другим путем. Они все подстроили, но просчитались: оказалось, что заявление забрать нельзя. Училась бы хорошо – я бы не сидел.

– Если у тебя с младшей Дерябиной были неплохие отношения, то почему она с такой легкостью пошла на преступление? Подтолкнуть невиновного в жернова правосудия – это преступление, по-другому не скажешь.

– Жернова – они и есть жернова, затянут – не выберешься. Одна труха останется, и никому ничего не докажешь. Не знаю я, почему она согласилась подставить меня под раздачу. Скорее всего, старшая сестра сказала, а она сделала. Разыграла все так, что я подвоха не почувствовал.

Вошел дежурный офицер, сообщил, что Звонарев ждет гостя на КПП. Воронов оставил осужденному папиросы и покинул административный корпус колонии.

17

Вечер воспоминаний проходил у Звонарева дома, в двухкомнатной холостяцкой квартире. За ужином, под жареную картошку с малосольными огурчиками, первую бутылку выпили незаметно. Хозяин полез в шкаф за второй, озадаченно осмотрел место заначки, почесал затылок.

– Вот черт, я был уверен, что еще бутылка есть. Не беда! Сейчас все исправим. – Он подошел к телефону, набрал короткий номер: – Натаха, привет, давно не виделись! Тут такое дело, брат из Хабаровска приехал… Сколько сейчас времени? Половина десятого… Ну и что с того? Натаха, давай не будем ссориться, а то если я в позу встану, всем только хуже будет. Договорились? Спасибо, солнышко!

Звонарев и Воронов собрались и вышли на улицу.

– Жизнь в небольшом поселке имеет свои особенности, – объяснил Звонарев. – Тут каждый друг друга знает, в нужную минуту на помощь придет.

Они быстрым шагом дошли до продовольственного магазина. Полная женщина в болоньевой куртке поджидала их у служебного входа.

– Стойте здесь! – велела она.

Продавщица открыла дверь. На всю улицу зазвенела сигнализация. Женщина вошла внутрь, отключила систему оповещения, через минуту вышла с бутылкой водки. Звонарев протянул деньги.

– Завтра отдашь! – отстранила она его руку. – Я сейчас с кассой возиться не буду.

Звонарев и Воронов вернулись домой, продолжили ужин. Виктор за столом в основном молчал, давая хозяину возможность выговориться перед заезжим гостем.

– Я женился на четвертом курсе, по распределению вернулся во Владивосток. Через три года мне предложили перейти в систему ИТУ, на должность замначальника колонии. По служебной лестнице взлет, о каком только мечтать можно. Жена нехотя согласилась. Мы вернули комнату в общежитии райисполкому, а тут, в поселке, получили служебную квартиру. Через год жена заявила, что сыта жизнью в захолустье, и уехала к родителям в Хабаровск. Так и живем: она – там, я – тут. Встретиться, развестись – времени нет: то она не может в райцентр приехать, то мне недосуг ее выписывать. Я тут стал с одной девушкой встречаться, так по поселку слухи поползли, и она стала меня избегать. Пришлось на разведенок переключиться. Все бы ничего, только секретность надоела – каждую встречу приходится организовывать, как сбор масонской ложи в сталинские времена. Зато за спиртным в магазине очередей нет! Продуктовое снабжение как в Москве, по первому разряду. Рядом лес, рыбалка. Здесь у людей другая шкала ценностей. Джинсы, модные кожаные куртки – не в цене. Выделываться не перед кем. Купишь обновку – никто не заметит. Престижными считаются только мощные снегоходы и редкие ружья. Я не охотник, не могу по лесу весь день шарахаться, чтобы тощего зайчика подстрелить, но от общества не уйдешь! Пришлось во Владивостоке штучное ружье покупать. «Меркель», слышал про такую фирму? Все соседи приходили поглазеть, пощупать, в стволы заглянуть. Буду переводиться на новое место службы, обязательно продам. Но я что-то заболтался. Расскажи про школу, дай молодость вспомнить!

– Погоди, школа не убежит! Долматов пожаловался, что он больше всех в БУРе сидит. Это правда?

– Врет! В БУР он заехал всего один раз. Это еще до меня было, при Саркисянце. Как раз перед прибытием Долматова вышел на свободу автомобильный мастер-универсал, специалист – золотые руки. Он всей округе автомобили ремонтировал. Хозяин решил найти замену. Построил вновь прибывших на плацу и говорит: «Среди вас есть мастера, у кого руки не из задницы растут?» Долматов выходит: «Я высококлассный механик, любой двигатель починить могу». Саркисянц обрадовался, спрашивает: «На «Волге» движок перебрать сможешь?» Долматов отвечает: «На «Волге» не могу. Я – судовой механик, специалист по дизелям». Саркисянц как завопит на всю зону: «Ты где, сволочь, здесь корабль увидел? Здесь самый большой водоем – это лужа возле свинарника. Здесь тайга кругом, тигры уссурийские ходят, а он мне про морские дали рассказывать решил! Ты за кого меня принимаешь? За деревенского дурачка?»

Вот так, за неосторожно сказанное слово, Долматов на второй день пребывания в зоне отправился в БУР как злейший нарушитель внутреннего порядка.

– Он на вид безобидный мужик. Почему он до сих пор не освободился условно-досрочно? Статья за изнасилование мешает?

– Новый начальник колонии его тоже невзлюбил, каждые полгода ему выговор объявляет. С выговором ходатайство на УДО не подашь. Да хватит о зоне! Давай про школу поговорим. Со стороны хозяйственного двора забор еще не поставили?

…К полуночи опустела и вторая бутылка. Звонарев решил опять позвонить продавщице, но Воронов отговорил. Изрядно выпившие, они легли спать. Рано утром хозяин ушел, вернулся с подарками.

– Это нож! Традиционный подарок гостям нашей колонии. А это – от меня лично.

Он протянул Воронову пистолет Макарова. В первую секунду Виктор подумал, что пистолет настоящий, но когда взял в руку, понял, что для боевого оружия в нем не хватает веса.

– Сделано мастерски, – похвалил изделие Звонарев. – От настоящего не отличишь. На курок зря не нажимай, зажигалка все равно не работает. Наши умельцы никак не могут зажигалку в механизм встроить, постоянно что-то ломается.

На завтрак Звонарев соорудил бутерброды с красной икрой, предложил пропустить по рюмочке для поправки здоровья. Виктор отказался.

Через час из поселка во Владивосток отправлялся служебный автомобиль. Воронов тепло попрощался с гостеприимным хозяином и убыл в столицу Приморья. В тот же день он сел в поезд и наутро был в Хабаровске.

Воронов смог в спокойной обстановке рассмотреть подарки, только добравшись до своей комнаты в общежитии. Охотничий нож был в резной деревянной коробке, изнутри отделанной бархатом. На лезвии ножа неизвестный мастер выгравировал с одной стороны тигра, с другой – дракона. Что означал этот символизм, Виктор не понял, но сам нож ему понравился. Пистолет-зажигалка со сломанным механизмом был бесценной вещью. В любой экстремальной ситуации его можно было использовать как орудие устрашения. Ни один человек, увидев наведенный в грудь ствол, не станет испытывать судьбу на прочность и нарываться на пулю. Воронов бы точно не стал.

К обеду с шумом и гамом вернулись с занятий однокурсники. Увидев Виктора, засыпали вопросами: «Как там, во Владивостоке? Японские товары в магазинах еще не продают?» Воронов коротко рассказал о путешествии. Про визит в зону умолчал.

После обеда он был на кафедре у Архиерейского, отчитался о проделанной работе, подписал командировочное удостоверение. В конце рассказа выложил на стол коробку с ножом.

– Что это? – удивился Вадим Петрович.

– Подарок от наших коллег из УВД Приморского края.

Архиерейский открыл коробку, достал нож.

– Господи, красота-то какая! – восхитился он. – Ручная работа. Тебе не жалко с такой вещью расставаться?

– Вадим Петрович, зачем мне нож в общежитии? Потеряется или стащит кто-нибудь. Я его специально для вас привез.

Воронов с самого начала решил нож подарить, а не оставлять себе. Кандидатов на подарок было два: Трушин и Архиерейский. Прикинув, Виктор решил, что преподносить подарок начальнику курса – это мелкое подхалимство, недостойное будущего офицера. Архиерейский – другое дело! Для кабинетного ученого настоящее холодное оружие – это диковинка, эксклюзив. Расчет оказался верным. Начальник кафедры философии обрадовался подарку, как маленький мальчик новенькой машинке.

– У нас есть новости из Москвы, – сказал Архиерейский. – Не совсем приятные, но и не катастрофические. Залыгин отказался публиковать нашу работу, ссылается, что редакционный портфель на этот год полон. Ерунда, конечно! Статью об аварии на Чернобыльской АЭС они вставили, а нашу – побоялись. Считают, что еще рано на всю страну говорить правду о наркомании. Пусть считают! Мы направим работу в журнал «Вопросы социологии». Они не откажут в публикации.

Вечером Воронов набросал на листе бумаги одному ему понятные знаки и стал анализировать факты, сообщенные Долматовым.

«После утреннего кофе он вырубился и не слышал, как младшая Дерябина позвонила по телефону Нечаевой, как после звонка примчалась Нечаева и как они вызвали милицию. Так крепко спать он мог или напившись пьяным, или под воздействием снотворного. Наркологическая экспертиза показала наличие в крови Долматова незначительного количества алкоголя, соответствующего легкой степени опьянения. Вывод – Долматов говорит правду. Алкоголь у него в крови остался после вечернего возлияния, утренняя доза степень опьянения не повысила. Значит, Елена Дерябина подсыпала или подлила ему снотворное. При слове «снотворное» на ум приходит человек в белом халате, врач. На врача училась Нечаева. Она могла рассчитать необходимую дозу и продумать способ, как ее подмешать в кофе. Но Нечаева не юрист. Вряд ли она продумала такую сложную схему с построением доказательств. На юридическом факультете учились две девушки: Катерина Дерябина и Титова. Виктория Титова училась на курс старше, чем Дерябина. Она могла ненавязчиво проконсультироваться у преподавателей и выстроить схему, но Долматов считает, что она в фальсификации доказательств не участвовала, а вступила в дело только после его ареста. Отбросим Титову. Кто остается? Две сестры и Нечаева. Втроем они могли бы провернуть дело, если бы не мотив. Посадить человека ради того, чтобы завладеть его деньгами, чеками и вещами – как-то мелочно для дочерей состоятельного хозяйственника. Нечаева вообще ничего с этой аферы не получила. Она могла, конечно, слепо повиноваться Катерине, но не до такой же степени она зависела от Дерябиных, чтобы пойти на преступление. Тем более сразу после возбуждения уголовного дела отношения Нечаевой с Катериной расстроились, а потом и вовсе прервались. Они не поделили добычу, или Нечаева была уверена, что Долматова освободят после того, как сестры заберут заявление?»

Воспользовавшись отсутствием соседа, Воронов достал из-под досок на кровати пистолет, несколько раз навскидку прицелился в дверь, щелкнул курком. Игрушка была классная! Затвор передергивался, курок взводился. «Выстрел» звучал сухо, словно пистолет дал осечку. Щечки на рукоятке были пластмассовые, но не привычного темно-малинового цвета, а черные. Но кто способен рассмотреть цвет рукоятки пистолета, зажатого в руке? Никто.

Воронов вернулся к материалам Дела.

«Представим, что я режиссер событий 10 сентября. Все участницы действуют по моему указанию. Начнем. После звонка Елены Дерябиной приехала Нечаева. С собой у нее была бутылка водки. Она аккуратно перелила водку в бутылку из-под сухого вина, остатками водки сполоснула бокалы. Пустую бутылку протерла, тщательно удалила свои отпечатки пальцев, после чего вызвала милицию. Чайные чашки девушки помыли, следы снотворного уничтожили. Винную бутылку заткнули пробкой, спрятали в дамскую сумочку Нечаевой. Войдет бутылка в сумочку? Войдет, если сумочку взять подходящего размера. До приезда милиции, в самый последний момент, Елена Дерябина выпила водки. Совсем чуть-чуть, для запаха.

После осмотра ее направляют для прохождения судебно-медицинской экспертизы. По пути она допивает остатки водки и приезжает в СМЭ уже пьяненькая. Ах да! Для правдоподобности они порвали трусики Дерябиной и, на мой взгляд, зря это сделали. Если Елена была не в состоянии сопротивляться, то зачем одежду на ней рвать?

Теперь о Долматове. Где-то он рассуждает, как здравый мужик, а где-то очевидных вещей не видит. Не получал ответы от мамаши? Строчил письмо за письмом, а в ответ тишина? Что же тут удивительного, если Вика взялась опекать старушку? Контролировать получение корреспонденции просто: надо узнать, когда почтальон приносит письма, и вынимать их из ящика до того, как адресат спустится проверять почту. С фотографией немного сложнее, но если был исходный снимок, то можно его обработать и вместо одной из девушек вставить себя. Для такой работы нужен профессиональный фотограф. Но разве трудно его найти? Объяснить мастеру в фотоателье, что хочешь подшутить над знакомым или запечатлеть себя рядом с женихом, скончавшимся после автокатастрофы. С Викой пока непонятен один момент: зачем она приезжала в зону? Испугалась, что ее принудительно выпишут из квартиры? Скорее всего, так. По требованию прокурора мать Долматова могли направить на судебно-психиатрическую экспертизу и выяснить, что у нее есть психические отклонения и она не может в полной мере отдавать отчет своим действиям. Прокурор после экспертизы послал бы поручение в зону, получил бы объяснения Долматова и выгнал бы Вику с чужой жилплощади.

Еще непонятный момент, даже необъяснимый – это визит участкового. Кто был этот человек? С какой целью он приходил к Дерябиным? В дневное время музыку на всю громкость врубают все, у кого есть магнитофон и записи популярных исполнителей. Не будет участковый такой сигнал отрабатывать, объяснения собирать».

Ближе к полуночи явился Рогов, довольный, как мартовский кот.

«Я так увлекся Делом, что не заметил, когда он ушел», – отметил про себя Воронов.

– Ты откуда? – спросил Виктор.

– Пока ты ерундой занимаешься, я навестил девчонок, с которыми познакомился на дискотеке. Они не в обиде, что прошлый раз впустую провели время. Короче, завтра у нас мероприятие – идем в ресторан. Развеешься, про Буглеева и Долматова позабудешь. О деньгах можешь не думать. Мне вчера из дома сотку прислали. Рублей двадцать пять пожертвую на культурное мероприятие.

– Ресторан так ресторан, – согласился Воронов.

18

Воронов проснулся от тишины. В окно светило солнце, часы показывали 8.00.

«Мы проспали на занятия, проспали на завтрак! – с ужасом подумал он. – Как такое могло случиться? Почему к нам никто не зашел?»

– Рог, вставай! Мы проспали! – воскликнул Виктор.

– Ты скоро чокнешься со своим делом, – пробурчал приятель. – Сегодня 9 Мая, выходной! Даже завтрак будет на час позже.

Воронов с облегчением выдохнул и снова заснул.

Празднование Дня Победы в 1987 году проходило скромно, без размаха. К 11.00 колонна ветеранов подошла к памятнику воинам, павшим в годы Великой Отечественной войны. Под песню «День Победы» представители ветеранского движения Хабаровского края возложили венки и цветы. Невидимый диктор объявил минуту молчания. Взвод солдат комендатуры Хабаровского гарнизона дал трехкратный залп одиночными выстрелами. Распорядитель мероприятия объявил возложение венков оконченным. Ветераны постояли немного у памятника и разошлись. Все мероприятие, от начала движения колонны до трехкратного залпа, заняло не более двух часов. Никаких дополнительных мер по усилению охраны общественного порядка не потребовалось.

Для слушателей, привыкших участвовать во всех массовых мероприятиях, День Победы был обычным выходным днем. Единственное исключение: в столовой было праздничное меню. От повседневного оно отличалось закусками, подаваемыми на завтрак. Каждый слушатель получил по ломтику сыра и небольшой кусочек красной рыбы. Проживающие в городе слушатели по выходным в столовую не ходили. Причитающиеся им рыбу и сыр разобрали запасливые обитатели общежития.

После завтрака Рогов изложил свой план:

– Есть две подруги, учатся в Институте культуры на втором курсе. Одну зовут Алина, другую – Галя. Они живут в общежитии в комнате на четыре человека. Одна из девчонок у них вроде Золушки. Подруги скажут – уйдет ночевать в другую комнату. Еще одна лежит в больнице в гинекологии, ее до конца месяца в общежитии не будет. После ресторана я с Алиной уйду к ним в общагу, а ты приведешь Галю сюда.

– Почему не наоборот? – полюбопытствовал Воронов.

– У тебя кровать не скрипит, – пошутил приятель. – Короче, когда мы тебя ждали после дискотеки, всем любопытно стало, что я один с двумя девчонками в комнате делаю. Кто только ни зашел, какую только чепуху не попросил! Я наутро Свату говорю: «Какую соль ты спрашивал, когда у вас целая банка соли на подоконнике стоит?» Он ухмыляется: «Я подумал, может, тебе скучно с двумя чувихами, и ты меня пригласишь присоединиться?» Представь, какую свинью ты в прошлый раз подложил! Алине тот вечер не понравился, и она наотрез отказалась приходить к нам.

– Классно ты придумал! Тебе, значит, тихий райский уголок, а мне – школу?

– Ворон! Нам с Алиной только место надо. Я и так прикидывал, и так и решил: подругу Галину ты на себя возьмешь и нам руки развяжешь. Вернетесь вы в двенадцатом часу ночи, то-се, общага спать ляжет. Комната – твоя. Если уболтаешь, то все у вас будет правильно.

Воронов задумался, но не о предстоящем вечере. Он вспомнил теорию соседа по подъезду, 22-летнего парня, считавшего себя философом и провидцем.

«В СССР будет сексуальная революция! – убеждал доморощенный Аристотель. – В чем проблема современной молодежи? Негде уединиться. Но эта проблема временная! Чем больше жилья будет построено, тем больше освободится квартир для молодежи, и произойдет сексуальная революция».

Изменения в нравственном строе Советского Союза философу виделись так: все со всеми, лишь бы было желание. В качестве примера интересного будущего он приводил движение хиппи в США.

«В Америке у каждого молодого человека есть машина, – разъяснял он. – Легковой автомобиль, «Форд» или «Кадиллак» – это та же квартира, только на колесах. Отъехал на пустырь – и занимайся любовью. Но так было не всегда. Сексуальная революция в США произошла после появления рок-н-ролла. Тектонические изменения в музыкальном мире англо-саксонских стран повлекли за собой отмену строгой пуританской морали. Новая музыка стала символом борьбы за свободу молодежи. В богатых западных странах с местами для уединения проблем не было, табу и запреты перестали действовать, и началась сексуальная революция. У нас, в Советском Союзе, почва для сексуальной революции давно готова: архаичная мораль все больше и больше уходит в прошлое, рок-н-ролл даже первоклассники слушают, а с квартирами или автомобилями – проблема. Как только она будет устранена и появится свободное жилье, так тут же грянет великая сексуальная революция».

Теория о взаимосвязи половой распущенности, музыки и количества вводимого в строй жилья была спорная, но здравое зерно в ней было. Рок-н-ролл действительно перевернул западный мир и наполнил его новым содержанием.

Как-то на уроке английского Ирина Анатольевна, устав от бестолковых учеников, перешла на отвлеченные темы и вспомнила о Вудстокском фестивале рок-музыки. Воронов тут же решил проявить свою осведомленность во влиянии фестиваля на мировоззрение американской молодежи.

– Движение хиппи с него началось? – спросил он.

– Воронов, что в вашем понятии значит «хиппи»? – скептически спросила англичанка. – Длинные волосы, джинсы и марихуана?

– Сексуальная революция! – дерзко ответил просвещенный ученик. – Вот бы одним глазком взглянуть, как там все происходило.

– Воронов! Половое любопытство бежит впереди вас. Могу заверить: с вашим знанием английского вам на Вудстоке делать было бы нечего. Обкуренные, пьяные девицы, при всей их раскрепощенности, просто бы не поняли, что вы от них хотите.

Если бы Ирина Анатольевна вела любой другой предмет, кроме английского, она бы не рискнула так откровенно говорить о взаимоотношениях полов. Преподавание английского языка подразумевало разъяснение слушателям основ западного образа жизни, а там секс уже много лет как вышел из-под запрета.

На другом уроке, Воронов уже не помнил, по какому поводу, Ирина Анатольевна процитировала древнего философа: «Каким пышным кустом расцветает добродетель, когда исчерпываются возможности!»

…Рогов что-то объяснял приятелю, но Виктор не слушал его. Он вновь попытался «вставить» англичанку в события, связанные с изнасилованием Елены Дерябиной.

«Если англичанка с таким презрением отзывается о ханжеской морали, то куст ее добродетели еще не зацвел. Она бы, как раскаленный гвоздь в масло, вписалась в события в квартире Дерябиных, но ее присутствие отрицают уже два опрошенных мной участника тех событий. Нет сведений о ней и в письменных материалах дела. Предположим, она там была, но потом ее папа так всех запугал, что и Осокина, и Долматов даже упоминать о ней боятся. Единственный человек, который не побоится рассказать – это Буглеев. Как ни крути, придется с ним встретиться. Иначе загадка англичанки так и останется загадкой для меня на всю жизнь».

– Ворон! – повысил голос Рогов. – Тебя опять жернова затянули? Очнись, друг мой! Пошли к Свату, в карты поиграем. До вечера надо как-то убить время.

Ровно в 19.00 друзья были у ресторана «Вечерний». Девушки пришли с минимальным опозданием. Рогов тепло поприветствовал Алину, чмокнул в щеку, спросил, как дела, и только потом познакомил девушек с Вороновым. Виктора его будущая подруга разочаровала. Галина оказалась полненькой, коротко стриженной девушкой, злоупотребляющей косметикой. Тени на ее веках были такими яркими, что им позавидовала бы певица Аллегрова. Румяна на щеках были нанесены помадой темного цвета, а губы густо намазаны ярко-алой помадой. С расстояния двух метров лицо Галины напоминало африканскую маску, над которой потрудилась проказница-макака, забравшаяся в мастерскую художника. Алина была стройнее подруги, приятнее на вид и не такая размалеванная.

В фойе ресторана девушки скинули парням курточки и спустились в подвальное помещение, в дамскую комнату – переодеться, снять теплые колготки и надеть туфли. Как только они скрылись, Воронов высказал приятелю все, что он о нем думает.

– Ты кого мне подсунул? – со злостью спросил он. – Ты ее губы видел? Если я ее поцелую, то съем годовой лимит помады и получу пищевое отравление.

– Фигня! – отмахнулся от претензий Рогов. – Платочком губы протрешь и целуйся, сколько душа пожелает. Ворон, ты не вздумай мне вечер испортить! Потерпи пять минут. Сядем за стол, выпьешь коньячка, и девушка преобразится, станет красавицей хоть куда. И потом, что ты переживаешь? Я же тебя не жениться на ней заставляю, а вечер провести.

– С твоей бы Алиной я его провел, а с этой…

Закончить мысль Воронов не успел – из дамской комнаты поднялись девушки. Виктор обратил внимание, что у каждой был свой полиэтиленовый пакет для вещей, то есть они были готовы покинуть «Вечерний» в разное время, независимо друг от друга.

Обеденный зал ресторана находился на втором этаже. Метрдотель посадила гостей за четырехместный стол в зале у окна, подала знак официантке принять заказ. В ресторане большинство мест были не заняты. Основная публика подтягивалась позже.

Посетители ресторана «Вечерний» условно делились на две категории: завсегдатаи, приходившие почти каждый вечер, и случайные гости, для которых поход в ресторан был запоминающимся событием. Воронов с компанией относились к случайным гостям. Постоянный контингент составляли продавцы промтоварных магазинов, имеющих доступ к дефициту, спекулянты всех мастей и мелкие преступники, предпочитающие промотать добычу сразу, не дожидаясь ареста и конфискации. Частыми гостями ресторана были офицеры из близлежащих воинских частей, грузчики Амурского речного порта и спортсмены. Между представителями преступного мира и спортсменами частенько вспыхивали драки. Начинался передел зарождающегося кооперативного рынка. Побоища с битьем посуды и перевернутыми столами вспыхивали обычно перед закрытием. В первые часы работы в ресторане, как правило, было спокойно.

Рогов уже был в «Вечернем» и даже знал, как зовут официантку. Он уверенно сделал заказ за всю компанию. Официантка, записав названия блюд и напитков в блокнотик, с безразличным видом кивнула и ушла на кухню. Наступила неловкая пауза, которую надо было чем-то занять.

– Хотите расскажу анекдот? – спросил Воронов. – Слушайте. Фея предупредила Золушку, что в полночь ее шикарное бальное платье превратится в лохмотья. Золушка заверила крестную, что все поняла, но вместо бала поехала в комиссионку, сдала платье и вернулась домой с деньгами и навеселе.

Девушки для приличия поулыбались. Официантка принесла мясное ассорти, салат, небольшую мисочку с маслинами и бутылку «Советского шампанского». Вечер начался, неловкость первых минут исчезла. После подачи горячего блюда Воронов убедился, что у студенток отменный аппетит. Пока он скромничал, девушки склевали все маслины и вытаскали из мясной нарезки самые лакомые кусочки копченой колбасы.

«Если бы мы сидели в столовой, – подумал Виктор, – они бы добавки попросили. Но здесь – ресторан! Вторую порцию горячего заказывать неприлично».

В разгар веселья на эстраде появились музыканты и понеслось! «Белые розы», «Розовые розы Светке Соколовой», «Королевство кривых зеркал»… Медленные мелодии музыканты исполняли исключительно за деньги. За три рубля вокалист произносил перед исполнением песни краткое приветствие: «Для гостьи Натальи прозвучит эта песня». За пять рублей вступление было более торжественным: «Нашей обворожительной гостье Наталье Сергей из спортивного общества «Локомотив» дарит эту песню».

Воронов, насмотревшись, как к вокалисту один за другим подходят состоятельные граждане, толкнул приятеля ногой под столом: «Иди, закажи медляк!» Рогов, воспользовавшись тем, что девушки отвлеклись, показал Виктору фигу: «Так обойдутся!» В качестве мелкой мести Воронов один раз пригласил на медленный танец Алину и так прижимал ее к себе, что Рогов, как бы в шутку, показал ему кулак.

В целом вечер прошел без происшествий. К закрытию ресторана, после коньяка и шампанского, Галина уже не казалась Воронову ни толстой, ни вызывающе накрашенной. Спиртное в хорошей компании действительно делает чудеса!

На выходе из ресторана пары, не сговариваясь, разошлись. Рогов и Алина пешком пошли в общежитие Института культуры, а Воронов повел Галину на остановку трамвая. Как и предвидел Рогов, к школе они подошли минут за двадцать до полуночи. Раздвижные ворота были немного приоткрыты, свет на КПП не горел. Быстрым шагом пара дошла до общежития. Дневального на посту не было. Никем не замеченные, они поднялись в комнату Воронова, не включая свет, скинули верхнюю одежду.

Дальше все пошло наперекосяк. Галина, несмотря на все усилия Воронова, уступать его настойчивым ласкам не собиралась. До утра они провозились на жесткой кровати, но дальше легкого стриптиза дело не пошло. В пятом часу утра Виктор решил, что с него хватит, и предложил девушке проводить ее до остановки. Галина нехотя согласилась. По тому же маршруту, только в обратном направлении, они дошли до улицы Волочаевской.

– Поймаем такси? – задала риторический вопрос студентка.

– Конечно! – поддержал Виктор.

Через несколько минут появилась «Волга» с зеленым огоньком. Воронов махнул рукой. Автомобиль остановился.

– До Института культуры доедем? – спросил Виктор.

– Пять рублей! – заломил цену таксист.

– Годится! – Виктор повернулся к подруге: – За пять рублей довезет.

– Давай деньги, – мрачно сказала девушка.

– Деньги? – удивился Воронов. – У меня с собой денег нет.

– Вы поедете или нет? – нетерпеливо спросил таксист.

– Нет! – отрезала Галина.

Водитель нажал на газ и умчался по пустынной улице.

– Придется пешком идти, – сказала Галина. – Проводить меня не желаешь? Здесь недалеко, минут за сорок дойдем.

– Ничего не получится! – воскликнул Воронов. – Мне через час в наряд заступать, могу не успеть.

Галина вздохнула, посмотрела Воронову в глаза и сказала:

– Как я с самого начала не поняла, что ты – подонок, у которого только одно на уме…

Воронов не стал дослушивать хулу. Махнул рукой: «Пока!» – и пошел в общежитие. Галина долго смотрела ему вслед, еще раз тяжело вздохнула и побрела домой.

Виктор вернулся в приподнятом настроении. Расставание со случайной подругой позабавило его. Не успел он раздеться и лечь спать, как заявился злой, как черт, Рогов.

– Ты как? – с порога спросил он. – Все получилось?

– Полный облом! Я в восьмом классе в подъезде с соседской девчонкой время интереснее проводил, чем с этой Галиной. Всю ночь ломалась, недотрогу из себя строила, и я отправил ее проветриться. А ты как?

– Хуже не придумаешь! Пока мы были в кабаке, вернулась из больницы четвертая чувиха. Оказывается, ее на праздники домой отпустили. Скажи, что у нас в здравоохранении творится? Где это видано, чтобы больных до окончания лечения домой отпускали? Короче, больная эта напилась сама и Золушку споила. Когда мы пришли, они вторую бутылку вина допивали. Я решил, что не буду тебе кайф ломать и останусь у них в общежитии. Думаю, ночью они хоть как уснут, и мы все сделаем. Ничего подобного! Больная эта до утра стонала, словно рожать собралась. Только мы пошевелимся, как она тут же в нашу сторону повернется и стонать начинает. Золушка тоже подозрительно ворочалась, явно не спала, чего-то хотела. Короче, более дурацкой ночи у меня не было. Лежим мы с Алиной на узкой кровати, я ни поцеловать ее не могу, ни раздеть: напротив пьяная больная стонет, из угла Золушка подсматривает. Утром я плюнул на все и поехал в школу.

– Должен тебе признаться, я Галину с деньгами на такси кинул, так что теперь я у нее враг номер один.

– Если еще раз на пары разбиваться будем, то я тебя с Золушкой познакомлю. Она, кстати, не такая уж тихоня. Посматривала на меня с таким интересом…

Воронов засмеялся:

– Друг мой! У тебя был замечательный шанс побывать в шкуре Долматова. Сгонял бы к таксистам, купил бутылку водки, споил больную, скинул матрацы на пол и до утра бы глаз не сомкнул.

– Не получилось бы, – уверенно возразил Рогов. – Для веселого времяпровождения нужна заводила, такая же инициативная чувиха, как Катя Дерябина. Среди моих знакомых такой нет.

– Среди моих – тоже. Жаль, она уехала. Я бы нашел предлог заглянуть к ней в гости.

19

Разобравшись с учебными делами, Воронов решил встретиться с Буглеевым. В четверг он пришел в Хабаровский краевой комитет партии. Предъявил на входе служебное удостоверение. Постовые милиционеры даже разговаривать с ним не стали, с главного входа отправили к служебному. Там его долго расспрашивали, по какому поводу он хочет встретиться с товарищем Буглеевым. Воронов бойко рассказал заранее придуманную историю о научной работе. Милиционеров ответ устроил, и они направили Виктора в бюро пропусков. Служебное удостоверение сотрудника МВД СССР как ключ ко всем дверям в крайкоме партии не работало. Здесь были другие порядки.

В бюро пропусков Воронов полчаса ждал своей очереди, а когда дошел до заветного окошечка, узнал, что пропуск выписывается только после звонка ответственного товарища, в данном случае самого Буглеева. «Как я могу ему позвонить?» – спросил Виктор. Женщина за стеклянной перегородкой пожала плечами: «Это ваши проблемы. Нас они не интересуют».

Воронов вернулся на служебный вход, попросил милиционеров подсказать телефон Буглеева. Старший смены нашел номер Буглеева в служебном справочнике, подтвердил, что такой товарищ работает в отделе по руководству молодежными организациями, но назвать номер телефона отказался, сославшись на служебную тайну.

– Черт возьми! – возмутился Воронов. – Это какой-то замкнутый круг! Чтобы увидеть Буглеева, надо выписать пропуск…

Старший смены не стал его дослушивать и показал на выход:

– Получишь пропуск – приходи!

В школе Виктор пожаловался Архиерейскому на махровую бюрократию в крайкоме партии. Начальник кафедры посмеялся: «Слишком далеки они от народа! Никакая перестройка не может распахнуть двери цитадели власти перед простым посетителем. Но это не беда! У меня друг работает в Высшей партийной школе. Позвоним ему. У него наверняка есть телефонный справочник руководящих партийных органов». Друг отыскал номер Буглеева и даже не спросил, зачем Архиерейскому понадобился сотрудник крайкома.

– Держи! – Начальник кафедры протянул Воронову вырванный из блокнота лист.

– Инструктор крайкома – это большой чиновник или так себе? – спросил Виктор. – Я не очень разбираюсь в партийной иерархии.

– Как сказать! Попробуем перевести на армейский язык. Командир взвода, лейтенант – большой начальник? Для солдат он царь и бог, а для командира батальона, подполковника – один из младших офицеров, мальчик для битья. С другой стороны, командир батальона прозябает где-то в глуши, в отдаленном от цивилизации гарнизоне, а некий молоденький лейтенант служит в штабе округа. К примеру, подает чай командующему округом или планирует его рабочий день. Кто из них имеет больший вес: никому не известный командир батальона или лейтенант-порученец?

– Наверное, лейтенант, – предположил Виктор. – Кто ближе к начальству, тот первый в очереди на ордена.

– Тебе, кстати, зачем этот Буглеев сдался?

Виктор, не вдаваясь в детали, рассказал легенду о научной работе по государственному праву.

Архиерейский нахмурился:

– Не надо распылять силы! Сосредоточься на работе по социологии наркомании.

Воронов заверил, что, кроме социологии, у него ничего на уме нет, и новую научную работу он подготовит в срок, то есть до окончания учебного года.

Отыскав в кармане двухкопеечную монету, Виктор позвонил из телефона-автомата Буглееву. Тот даже не стал вникать в суть проблемы:

– Как тебя зовут? В понедельник пропуск будет заказан. Приходи часам к трем, не раньше.

«Вот дела! – изумился Виктор. – Он даже толком не расспросил, зачем я хочу его увидеть. Тут одно из двух: или Буглееву нечем заняться, и он рад поболтать со случайным посетителем, или на него магическое воздействие оказала фамилия Долматова».

В понедельник Воронов без проблем получил пропуск и встретился с бывшим следователем прокуратуры Индустриального района. Буглеев оказался полным мужчиной лет примерно 40. Лицом он напоминал бульдога со свисающими щеками, опущенными книзу уголками губ, выпуклыми карими глазками. Для его широкого лица лучше подошли бы большие глаза, но природа распорядилась иначе и одарила Буглеева выпуклыми глазками-бусинками. Словом, красавцем бывший следователь не был ни в момент встречи с Вороновым, ни восемь лет назад.

Откинувшись в кресле, Буглеев с покровительственным видом выслушал посетителя.

– Вот этот момент с отменой постановления о привлечении Екатерины Дерябиной к уголовной ответственности за совершение развратных действий остался для меня непонятным. Вы ведь правильно квалифицировали деяние, а прокурор отменил постановление…

Хорошо продуманная лесть легла на душу бывшего следователя мягким елеем. Ему понравился странный посетитель, так скрупулезно изучивший древнее уголовное дело.

– Кто такой прокурор? – задал риторический вопрос Буглеев. – Никто! Мелкий чиновник, стоящий не на страже закона, а на страже интересов определенного круга лиц. Вот там вся власть была, есть и будет!

Буглеев показал рукой на потолок, на верхние этажи. Воронов с готовностью посмотрел вверх, словно мог что-то увидеть сквозь бетонные перекрытия.

– В те времена, когда я был следователем, во времена брежневского застоя, правило бал «телефонное право». Один звонок из этого здания мог решить судьбу практически любого человека, а уж об уголовном деле и говорить не стоит! Мамаша Дерябиных, как только узнала об изнасиловании, примчалась из Кореи, встретилась с прокурором. Он показал постановление о привлечении Екатерины к уголовной ответственности. Мамаша тут же стартовала в крайком партии, в отдел по руководству лесной промышленностью. Оттуда прокурору позвонили, и он собственноручно отменил мое постановление. Представь, где прокурор района и где какой-то отдел по лесозаготовкам! Сюрреализм! Но так было. Я, кстати, этим беззаконием заниматься отказался.

– Смелый поступок! – восхитился Воронов.

– Да, было дело! – самодовольно подтвердил Буглеев.

Виктор осторожно, как кот, крадущийся к птичке, стал задавать интересующие его вопросы. Бывший следователь охотно вспоминал:

– Приходил ко мне опер, намекал, что Елена Дерябина тем утром не была пьяной. Водкой от нее несло за версту, но язык не заплетался, координация движений не была нарушена. Я выложил перед ним заключение наркологической экспертизы и говорю: «Видишь, что написано? Если сможешь это опровергнуть, приходи, поговорим». Опер, разумеется, никуда не пошел и больше об этом случае не вспоминал. – Буглеев открыл сейф, достал групповую фотографию: – Вот они, красавицы! Я заставил их сфотографироваться. Спросишь зачем? Просто так, на память. Слишком уж необычное дело было. Ты никого из них не знаешь?

– Нет, конечно. Я только с материалами уголовного дела работал, а в нем фотографий нет.

– Тогда слушай! Вот эта красивая девушка с немного испуганным лицом – Екатерина Дерябина. Рядом с ней Титова. Последняя в ряду – Нечаева. Сидят Жигулина и Елена Дерябина.

Нечаева и старшая Дерябина были действительно очень похожи. Титова оказалась девушкой с острыми чертами лица, на вид неприятная, самоуверенная. Жигулина-Осокина сидела с гладко зачесанными назад волосами, без очков. Елена Дерябина выглядела как прилежная школьница. Прическа у нее была как у Осокиной, а испуг в глазах – как у сестры.

– Что скажешь? – спросил Буглеев. – Как будущий следователь ты должен с первого взгляда понять расстановку сил.

– Наиболее выигрышно выглядит Титова, – немного подумав, ответил Виктор. – Сестры явно чем-то испуганы. Жигулина постаралась абстрагироваться от происходящего, словно ее эта история не касается, а Нечаева… Мне кажется, что она о чем-то глубоко сожалеет.

– Естественно! – обрадовался верному ходу мысли Буглеев. – Она же заварила эту кашу. Младшая Дерябина не знала, что делать, а Нечаева позвонила в милицию. Если бы не она, Екатерина замяла бы инцидент. Подумаешь, любовник с сестрой переспал! Они к 10 сентября с Долматова еще не все вытрясли.

Буглеев убрал фотографию в сейф, вернулся в кресло.

– На первый взгляд, – продолжил рассказ бывший следователь, – события в квартире Дерябиных – это безудержный блуд и разврат, торжество похоти и животных инстинктов. Но это только видимая сторона дела, а сущность его совсем в другом. Девушки устали от советской морали и решили устроить мини-фронду, показать обществу комбинацию из трех пальцев. «Вы нам все запрещаете, заставляете ходить в белых фартучках с комсомольским значком на груди, так вот вам наш ответ!» Я сразу понял, что старшая Дерябина устроила сексуальную революцию в одной отдельно взятой квартире. Вот что примечательно: Нечаева всегда шла у нее на поводу, она, грубо говоря, не субъект. Человек без собственного мнения. Сказала ей подруга лечь в кровать – она, не задумываясь, легла. Но две другие девушки! Их-то что подтолкнуло в трясину разврата? Фронда, нежелание плыть по течению. Застой в конце 1970-х годов так всем надоел, что даже порядочные девушки начинали протестовать кто как мог. Если бы не перестройка, не курс партии на обновление общества и гласность, то я не знаю, куда бы нас завели кремлевские старцы. Понятно было, что после смерти Брежнева в обществе надо было что-то менять, а что менять и как, никто не знал. Андропов взялся закручивать гайки, ничего хорошего не получилось. Черненко был глубоко болен, делами партии и государства не интересовался. Только с приходом Михаила Сергеевича Горбачева наше общество встряхнулось и пошло вперед.

– Если бы сейчас события в квартире Дерябиных повторились, то это бы не было фрондой? – неуверенно спросил Воронов.

– Конечно, нет! Фронда – это протест. Дерябина взбунтовалась против застоя, против навязанной обществом пуританской морали, а сейчас против чего бунтовать? Против отсутствия колбасы в магазинах? Колбаса к вопросам нравственности отношения не имеет. Сейчас действия Дерябиной были бы обычным развратом, и участвовать в них вряд ли бы кто-то согласился. Нечаева бы, наверное, пошла за ней, а Титова и Жигулина – нет.

– Нечаева и Дерябина потом рассорились? – предположил Воронов.

Буглеев не заметил, что собеседнику известно больше, чем он мог почерпнуть из материалов Дела. Увлекшись анализом собственной теории о сексуальной фронде, он охотно поведал о событиях после окончания предварительного расследования:

– Мать Дерябиных обрушилась с упреками на Нечаеву. Та встала в позу: «Вы как бы на моем месте поступили? Оставили бы преступление безнаказанным?» Глупая девочка, она так и не поняла, что едва не обрушила карьеру отца Дерябиных. Об изнасиловании узнали в его партийной организации и встали не на защиту потерпевшей, а начали смаковать подробности. Дело дошло до крайкома, и враги Дерябина постарались, чтобы его досрочно отозвали из Кореи. Предлог был хороший – если у его дочери был в квартире притон, то как он может представлять высокоморального советского человека за границей?

«Интересно, – подумал Воронов, – кто подкинул информацию в парторганизацию Дерябина? Не ты ли? Только у тебя была вся информацию по делу. Мог шепнуть кому надо пару слов, а там все само собой закрутилось и понеслось из кабинета в кабинет. Порочащие слухи быстро распространяются».

Неожиданно Буглеев перескочил с личных воспоминаний на задачи партии по воспитанию молодежи. Он прочитал собеседнику короткую лекцию, в которой всячески упрекал партократов застойных времен и воспевал новую политику партии, к которой имел непосредственное отношение.

– Мы, советский народ, по-настоящему глотнули воздуха и начали жить по-новому только после январского пленума ЦК КПСС, – напыщенно провозгласил бывший следователь. – Только в январе мы окончательно выбрались из застойного болота и увидели перспективы дальнейшего развития общества.

«Это он на мне публичное выступление отрабатывает, – догадался Виктор. – Пусть потренируется, у меня время есть. Послушаю».

Буглеев закончил монолог так же неожиданно, как начал. Виктор хотел расспросить его о загадочном участковом, приходившем разбираться с жалобой на громкую музыку, но решил не рисковать. Воспользовавшись паузой, он поблагодарил Буглеева за интересный рассказ и направился к выходу.

– Вот что! – остановил его в дверях хозяин кабинета. – Будет лучше, если ты найдешь для научной работы другое дело. О Дерябиных забудь. У нас была дружеская беседа, и я не хочу, чтобы она вышла за пределы этих стен.

– Жаль, конечно, но я уже и сам догадался, что дело Долматова – не тот материал, с которым можно выступить на научно-практической конференции. Займусь одним дебоширом. Он целый месяц терроризировал соседей по подъезду.

Выйдя из крайкома партии, Виктор сел на лавочку в сквере, несколько минут наблюдал, как голуби прочесывают асфальт в поисках хлебных крошек.

«Буглеев догадался, что потерпевшая не была пьяной, но ничего не сделал, чтобы спасти Долматова. Есть экспертиза – сиди, а как там было на самом деле, никому не интересно. Так, кто у меня остался? Титова, Нечаева и некий опер-правдолюбец. Если он записан в протоколе осмотра места происшествия, то следующим надо навестить его».

20

Перед ужином играли в карты. За столом сидели Воронов, Рогов, Сват и Секретарь – Сергей Петюшеев, секретарь комсомольской организации группы. Как вихрь, влетел Вождь.

– Хана Мальку! – объявил он с порога. – Разоблачили сволочь!

– И кем же он оказался? – сдавая карты, спросил Воронов. – Скрытым гомосексуалистом или наркоманом со стажем?

– Он – не афганец!

– Вот дела! – высказал общее мнение Секретарь. – Кто же теперь школьникам про былинные подвиги рассказывать будет? На кого детишкам равняться?

– Свято место пусто не бывает, – высказал мнение Рогов. – Как его разоблачили?

Евгений Мальков учился на третьем курсе, на факультете оперативно-разыскной деятельности. При поступлении он заявил, что проходил срочную службу в составе Ограниченного контингента советских войск в Афганистане, то есть является воином-интернационалистом. Неофициальное звание «афганец» особых преимуществ при поступлении не давало, но определенные нюансы все же были. Кандидаты на зачисление в школу сдавали три экзамена. Первый – сочинение. На этом этапе отсеивались все непригодные к дальнейшему обучению. Откровенно тупой кандидат, будь он трижды герой и заслуженный человек, для очного обучения не подходил. Заочно – пожалуйста! За парту на четыре года – нет. Все равно ведь не сможет пройти весь курс обучения и будет отчислен за неуспеваемость. Зачем неграмотному человеку чужое место занимать? Проверяли сочинения гражданские педагоги. Они не зависели от руководства школы, оценки выставляли объективно.

Вторым экзаменом была история. Принимали ее преподаватели кафедры истории КПСС, то есть офицеры. Для них кадровики на экзаменационной ведомости делали едва видимые отметки карандашом. Плюсик означал, что данный кандидат имеет преимущество перед остальными, и в спорной ситуации ему надо поставить оценку на балл выше. К кандидатам, имеющим негласное преимущество, относились национальные кадры[8], «афганцы», члены КПСС и абитуриенты, проработавшие в милиции до поступления в школу свыше года. Опять-таки, если приемная комиссия считала, что кандидат туп, как дерево, то его безжалостно отсеивали, выставляли в ведомости «неуд».

Третьим экзаменом было обществоведение. Приемная комиссия состояла из гражданских преподавателей, учителей хабаровских средних школ. По документам они видели, какие оценки получил кандидат на предыдущих экзаменах, и выставляли отметки, ориентируясь на коллег с кафедры истории КПСС. Завалить обществоведение было непросто, но «герои» находились и выбывали из борьбы на предпоследнем этапе.

После успешной сдачи экзаменов абитуриенты проходили собеседование. Собеседование было формальным мероприятием, на котором никто ни с кем не беседовал. Кандидат заходил в отдел кадров, где ему объявляли, сколько баллов он набрал. Члены КПСС, «афганцы» и сотрудники милиции со стажем автоматически получали 3 балла, все остальные – 2.

Воронов при поступлении набрал на экзаменах 14 баллов. Для зачисления было достаточно двенадцати, так что на результаты собеседования Виктору было откровенно наплевать. После третьего экзамена он мог считать себя уже зачисленным на первый курс. Его земляк Божечко с великим трудом сдал все экзамены на тройки, набрав в сумме 9 баллов. Для него собеседование было вопросом зачисления или возвращения домой с негласным посланием: «Больше таких тупых не посылайте! Тщательнее подходите к отбору кандидатов». Божечко до поступления отработал в милиции два года, получил на собеседовании три балла и был зачислен.

Незнающего человека может сбить с толку столь невысокий проходной балл. Для гражданского вуза он бы означал полное отсутствие конкурса при поступлении. Для высшего учебного заведения МВД СССР принять на учебу кандидата, сдавшего все экзамены на «удовлетворительно», было вполне приемлемо. Сказывалась особая система отбора. Во-первых, прибывало строго ограниченное количество кандидатов. Часть из них отсеивалась при прохождении дополнительной медицинской комиссии. На ней особо усердствовали психиатры. Если кандидат начинал нервничать или вести себя раздраженно, то его отбраковывали по состоянию здоровья. Непригодными к дальнейшему обучению считались также лица, слабо владеющие русским языком. Вторым этапом отсева была сдача нормативов по физической подготовке. Тучный кандидат не мог уложиться в нормативы по бегу и отчислялся. И, наконец, третий, немаловажный фактор. Часть абитуриентов, как правило, действующих сотрудников милиции, использовали отпуск для поступления в вуз как обычный отпуск. Они не готовились к экзаменам, весело проводили время, получали «неуд» за сочинение и возвращались в родной райотдел. Поездка в Хабаровск была для них небольшим оплачиваемым отпуском с проездом за счет государства.

После всех этапов отсева и вступительных экзаменов абитуриенты условно разделялись на две группы: кто уже набрал необходимое количество баллов на экзаменах и кто надеялся на дополнительные баллы за собеседование. Среди второй категории абитуриентов конкуренция была примерно два-три человека на место.

Евгений Мальков с самого начала решил подстраховаться и объявил себя воином-интернационалистом, причем сделал это только на этапе первоначального собеседования в отделе кадров Дальневосточной высшей школы МВД СССР. При прохождении отбора по месту жительства он ни словом не обмолвился о своем «героическом» прошлом. План его был прост. Все воинские части в СССР имели номера. Дислоцирующиеся на территории Советского Союза назывались «Войсковая часть № …», все дислоцирующиеся за границей – «Войсковая часть, полевая почта № …». Где именно дислоцировалась та или иная «полевая почта», по номеру было невозможно определить. Эта часть могла быть в Польше, а могла быть и в Афганистане.

Мальков проходил срочную службу в ГДР, так что при желании мог выдать себя за «афганца». Успешно сдав экзамены, он приступил к учебе и понял, что из звания «афганец» можно извлечь дополнительные дивиденды. Руководство курса и преподаватели относились к участнику боевых действий с большим уважением, чем к обычному слушателю.

Мальков где-то раздобыл медаль «За отвагу» и стал с гордостью носить ее. Всем желающим он охотно рассказывал, в каких передрягах побывал в Афганистане и как под шквальным огнем душманов вынес с поля боя раненого товарища.

Совет ветеранов Афганистана ДВВШ МВД СССР избрал его заместителем председателя Совета, и Мальков с головой погрузился в общественную деятельность. Пока его однокурсники корпели над лекциями, Мальков выступал в школах и техникумах на Уроках мужества. При его рассказе о спасении товарища у парней из старших классов сжимались кулаки, а у девочек навертывались слезы на глазах.

Но сколько веревочке ни виться, все равно конец придет! Настоящие участники боев в Афганистане стали подозревать, что Евгений Мальков не их собрат, а самозванец. Он не владел нужным солдатским жаргоном и не мог толком объяснить, в каких боевых операциях участвовал. Один из самых авторитетных «афганцев», второкурсник Яковлев, в лоб спросил Малькова: «Где документы на медаль?» Тот ушел от ответа. Он просто не ожидал, что кто-то усомнится в его статусе. Яковлев был настойчив. По его требованию кадровики подняли личное дело Малькова и выяснили, что в военном билете отметки о медали нет.

На очередном заседании Совета ветеранов Мальков отверг все обвинения и заявил, что приказ о его награждении медалью «За отвагу» пришел уже после демобилизации, когда военный билет был сдан в отдел кадров райотдела по месту жительства. На время скандал затих, Мальков стал считать инцидент исчерпанным, но не тут-то было! Яковлев пошел на прием к начальнику отдела кадров школы.

– Товарищ полковник, – сказал он, – вы знаете, что такое «зеленка»?

– «Бриллиантовая зелень»? – уточнил кадровик. – Это лекарство, им раны смазывают.

– «Зеленка» на «афганском» жаргоне значит любые кучно растущие растения: небольшой лесок, кустарники. Любой, кто был в Афганистане, при слове «зеленка» подумает не о лекарстве, а о деревьях. Я спрашиваю Малькова: «Ты в «зеленку» ходил? Он отвечает: «В зеленке? После ранения мне руку ей смазывали, а так не ходил, конечно. Я же не ребенок, чтобы мне мама зеленкой ранки смазывала». В другой раз я его спрашиваю: «У вас «мухи» были?» Он смеется: «Какие мухи! Там же горы, никаких мух нет». Кто был в Афганистане, знает, что «муха» – это не насекомое, а гранатомет. Мальков не был в Афгане. Он – самозванец.

Начальник отдела кадров счел, что доводы Яковлева убедительные, и послал запрос в Министерство обороны. Ответ был ожидаемым. «Евгений Мальков проходил срочную службу в ГДР. В Афганистане не был, правительственными наградами не награждался».

Яковлев потребовал созыв Совета ветеранов Афганистана. На общем собрании афганцев он зачитал ответ из Москвы, подошел к Малькову и ударом кулака сшиб самозванца со стула.

– Это тебе, сволочь, за всех парней, кто не вернулся с Афгана!

Ветераны-афганцы еле оттащили Яковлева от лжеца, иначе неизвестно, чем бы дело закончилось.

Начальник школы решил показательно наказать фальсификатора. «Казнь» была назначена на понедельник. Пока ее готовили, и слушатели, и преподаватели обсуждали, как ловко Мальков пристроился, с каким надрывом он выступал перед школьниками. В группе Воронова общее мнение высказал Сватков:

– Если бы он вел себя скромнее, не стал бы кичиться своим «боевым» прошлым, то ему бы все сошло с рук. Кто бы до окончания школы стал проверять его биографию?

– Что он имел от этой липовой славы? – спросил непонятно кого Воронов. – Один балл на собеседовании и свободный график посещения лекций?

– Не будь таким материалистом! – возразил Рогов. – Он три года ходил в ореоле героя. Слава! Почет. Всеобщее уважение. От небывалого взлета у него снесло крышу, и он сам поверил в свои подвиги. Вспомни, как он ходил по школе: грудь вперед, медаль сверкает. Герой! Не то что мы.

– Где он сейчас, никто не знает? – спросил Секретарь.

– Смылся в город, – ответил всезнающий Вождь. – Здесь оставаться побоялся. Он бы домой, в Иркутскую область, уехал, да все документы в отделе кадров. Паспорт, военный билет, аттестат о среднем образовании – все там.

В понедельник утром, после завтрака, школу построили на плацу. На середину плаца вывели Малькова в повседневном кителе, с медалью на груди. Начальник школы зачитал приказ об отчислении самозванца из школы и увольнении из органов внутренних дел. Под барабанную дробь бравый капитан Шубин с кафедры спецтактики сорвал с кителя Малькова погоны. Следующим был Яковлев. Он отцепил медаль и сказал лжецу что-то обидное. После него к поникшему изгою подошел офицер из отдела кадров, вручил копию приказа об увольнении. Вообще-то рвать погоны не имело никакого практического смысла. Перед тем как получить личные документы, Мальков обязан был сдать на склад форменное обмундирование. Но ритуал есть ритуал! Предатель должен быть публично разжалован и навсегда вычеркнут из системы МВД.

После короткого совещания на трибуну к руководству школы был приглашен Яковлев. Раздалась команда: «К торжественному маршу!» Колонны слушателей замерли. Ухнул большой барабан, отбивая такт прохождения колонн. Разразился дробью малый барабан. Трушин скомандовал: «На месте шагом марш!» и занял место во главе курса. Полторы тысячи человек личного состава школы пришли в движение, стройными колонами обогнули плац, вышли на исходную позицию. Проходя мимо трибуны, и офицеры, и слушатели переходили на строевой шаг и равнялись «направо», на начальника школы и Яковлева. Мальков оставался у них слева, и так получалось, что все марширующие в колоннах отворачивались от него, в последний раз демонстрируя презрение к лжецу и предателю.

Придя на занятия, Рогов сказал:

– Я бы лучше повесился, чем такое бесчестие вынести.

– Малек не вздернется! – заверил Вождь. – Для него бесчестие – нормальное состояние. Вернется в Иркутск, найдет теплое местечко и вновь объявит себя «афганцем», будет купоны стричь.

Через три дня в газете «Тихоокеанская звезда» появилась заметка о разоблачении самозванца. Обсуждение газетной статьи вызвало не меньше разговоров, чем мероприятие на плацу.

– Кто-то из своих материал газетчикам дал, – сделал вывод Рогов. – Послушайте, что корреспондент пишет: «Мальков похвалялся, что с начала года даже пасту в авторучке не исписал». На лекции он не ходил, но про авторучку кто мог знать? Перед кем он хвастался? Только перед своими одногруппниками.

– Что удивительного? – спросил Петюшеев. – Сейчас свобода слова, гласность. Пиши о чем хочешь. Никаких табу для публикаций нет.

– Свобода слова не значит свобода свинства! – возразил Рогов. – Зачем наши внутренние проблемы перед всем Хабаровским краем выставлять?

– Самоочищение! – не сдавался Петюшеев. – Теперь граждане будут знать, что мы изгнали из своих рядов предателя и вторую такую сволочь терпеть не будем.

– Фигу! Теперь граждане даже наших настоящих «афганцев» будут считать самозванцами. Нынче жизнь такая: облили грязью одного – брызги на всех попали.

– Ты же не «афганец», чего ты кипятишься? Тебя за самозванца никто не примет.

– Зато за дурака будут считать! – начал злиться Рогов. – Ты послушай, что здесь написано: «За три года учащиеся даже не догадывались, что их водят за нос». Меня Мальков за нос не водил, я с ним перед школьниками не выступал.

– Стоп! – одновременно сказали Воронов и Сватков. – Там написано «учащиеся»? Ничего себе! Нас до положения пэтэушников низвели.

– «Учащиеся» – это корреспондентка от себя написала, – высказал мнение Петюшеев. – Она же не будет разбираться в нашем статусе. Мы слушатели, а в городе нас все курсантами называют. На погонах букву «К» носим? Значит, мы курсанты.

– Я бы в курсанты ни за какие коврижки не пошел! – вмешался в разговор Вождь. – Казарменный режим, сапоги, портянки. «Подъем!», «Отбой!». Я этой «мужской» романтики в армии досыта наелся.

Спор плавно перетек на службу в армии.

Вечером, когда все разошлись, Воронов сказал:

– Две отправные точки, два исходных пункта! Первый – газетам требуются «жареные» факты, что-то остренькое, бичующее пороки общества. Второй – если облить грязью одного слесаря, то дурно думать будут обо всех слесарях. Гласность – это ключ! Я все не мог понять, как мне к Вике Титовой подобраться и заставить ее говорить правду. Теперь догадался. Я выведу ее на чистую воду с помощью этой статьи!

– Скоро экзамены, а ты все о Деле Долматова думаешь? – отозвался с кровати Рогов. – Плюнь на него, займись учебой.

– До сессии еще больше месяца. Двух из трех свидетелей раскрутить успею, а там можно и за ум браться.

За время учебы Воронова было разоблачено еще несколько лжеафганцев, но их отчислили из школы и уволили из МВД по-тихому, даже приказ об отчислении личному составу не объявляли. Публичной «казни» удостоился только Мальков. Поговаривали, что всему виной премия, которую начальник школы вручил самозванцу за активную общественную работу. Если рассматривать эту премию с юридической точки зрения, то она была классическим мошенничеством: некий проходимец обманул руководство школы и завладел денежными средствами МВД СССР. Такой подлости начальник школы простить не мог и пошел на крайние меры.

21

В протоколе осмотра квартиры Дерябиных от 10 сентября 1979 года, в графе «иные участвующие в осмотре лица» был указан инспектор уголовного розыска Жилов. Ни звания, ни инициалов указано не было. Воронов поискал такого сотрудника в телефонном справочнике УВД Хабаровского горисполкома, но не нашел. Звонок в Индустриальный РОВД ясности не внес. Начальник ОУР райотдела такого сотрудника припомнить не смог.

– Текучка кадров! – прокомментировал неудачу Демидов. – Хотя причина может крыться в небрежности следователя. Он лично мог не знать инспектора уголовного розыска и записал его фамилию на слух. Вполне возможно, что фамилия нашего коллеги Шилов или Желов.

– Как мне теперь его найти? – спросил Виктор.

– Надо поднять книгу происшествий за сентябрь 1979 года. Записи в нее вносит дежурный по райотделу. Он-то наверняка знает, кто из оперативников выезжал на происшествие.

– Другого пути нет? Для меня никто не станет из архива книгу происшествий поднимать.

Демидов позвонил в Индустриальный РОВД, узнал, что книгу происшествий за 1979 год найти нереально.

Воронов опечалился, но его старший товарищ не привык отступать на полпути. Он позвонил в городское УВД и дал поручение начальнику ОУР поднять книги телетайпограмм за интересующий период. Начальник уголовного розыска запротестовал, стал ссылаться на то, что у него людей нет, чтобы в архиве копаться. Демидов сделал вид, что вошел в его положение.

– Я тебе стажера пришлю, он все найдет, – сказал находчивый опер.

– Вова, что бы я без тебя делал! – воскликнул восхищенный Воронов.

Книг телетайпограмм за сентябрь 1979 года было несколько. В них последовательно вклеивались все телетайпограммы, поступившие в городское УВД из территориальных органов и вышестоящих инстанций. Воронов потратил час, пока нашел нужное сообщение. Фамилия инспектора ОУР была Желтов. Как ее можно было исказить до фамилии Жилов, трудно представить, но если бы не милицейская бюрократия и подстраховка, Воронов бы никогда не узнал, кто выезжал на изнасилование Елены Дерябиной. На всякий случай Виктор переписал всю телетайпограмму, и, как оказалось, не зря. В ней был зафиксирован очень важный факт – время поступления сигнала об изнасиловании в дежурную часть райотдела из службы «02» городского УВД.

Зная фамилию инспектора уголовного розыска, отыскать его было делом техники. Желтов Николай Васильевич вышел на пенсию в 1984 году. В адресном бюро стал числиться как обычный гражданин, а не сотрудник милиции. Воронов по телефону узнал его адрес и поехал на встречу.

Дверь Виктору открыл небритый неопрятный субъект, пьянствующий уже не первый день. В жилище бывшего инспектора ОУР витал кислый запах испортившихся продуктов, невыветривающегося табачного дыма и ядреного перегара.

– Какой день пьешь? – спросил Воронов, по-хозяйски войдя в квартиру.

– Ты кто? – вытаращил глаза Желтов.

– Я – из краевого УВД. У меня задание – уточнить кое-что о событиях, произошедших много лет назад. Но ты, как я вижу, не в форме?

– Нормальный я, – смутился хозяин. – Подумаешь, разговелся чуть-чуть. Проходи, сядем, поговорим.

На полу в кухне Желтова валялись окурки, всюду была грязь. Осмелевшие тараканы шустро перебегали от печки к мусорному ведру под раковиной и обратно. Перед тем как сесть на предложенный табурет, Воронов смахнул с него засохшие хлебные крошки, проверил устойчивость.

– Закуривай!

Щедрый хозяин выложил на стол пачку папирос. В качестве пепельницы предложил пустую консервную банку из-под кильки в томате. Воронов курить отказался, приступил к расспросам, но тщетно! Желтов не помнил ни изнасилования, ни самого факта ареста Долматова.

– Послушай! – начал злиться Виктор. – Ты ходил к следователю Буглееву, высказывал ему свои сомнения в виновности морячка. Неужели ты ничего не помнишь?

– Буглеева помню! Хам первостатейный. Нас, ментов, за людей не считал. Я могу тебе про него вот какой случай рассказать…

– Не надо! – остановил Виктор. – Буглеев и его выходки меня не интересуют.

Ничего не добившись от Желтова, Воронов, не попрощавшись, пошел на выход.

– Так ты из Совета ветеранов МВД? – спросил хозяин. – Мне к прошлому празднику подарок обещали, а ничего не дали. Попутали, что ли, чего?

Виктор всмотрелся в глаза алкоголика и понял, что от некогда самого результативного инспектора уголовного розыска почти ничего не осталось.

– Мне ждать подарок или нет? – спросил Желтов.

– Жди! – обнадежил Виктор. – Венок бесплатно привезут.

– Какой венок?

– Из искусственных цветов, с траурной лентой.

– Помер, что ли, кто? – Желтов перекрестился, поскреб ногтями под мышкой. – Все мы смертны, все под богом ходим. Когда похороны?

– Я думаю, скоро. Печень, она ведь не железная. От алкоголя ее на куски разорвать может.

Демидов, узнав о том, как выглядит Желтов, не удивился:

– Уход из системы – сильнейший стресс. Представь, вчера ты был представителем власти, а сегодня стал никем, обычным гражданином, пенсионером. Вчера перед тобой все заискивали, с днем рождения поздравляли, подарочки по любому поводу дарили, а сегодня те же самые люди три раза подумают, подавать тебе руку или нет. Мой отчим после выхода на пенсию несколько лет в кармане пенсионное удостоверение носил, чтобы не чувствовать себя беспомощным. Самовнушение! Ты прекрасно понимаешь, что пенсионное удостоверение – это никчемная бумажка, но оно лежит там же, где было настоящее удостоверение, и твое тело не посылает в мозг сигнал тревоги: «Что-то не так! Мы чего-то лишились!»

Наши милицейские пенсионеры из одного стресса попадают в другой. Пока ты в системе, ты живешь ее жизнью. На тебя каждый день обрушивается масса информации, ты весь в делах, времени не хватает, начальство показатели требует, по выходным работать заставляет. Ты весь в пене, от желудка одно название осталось, сердце барахлит, но ты держишься бодрячком, из тебя энергия плещет. Ты – в теме.

Проходят годы, ты пишешь рапорт на пенсию. Цветочки, дежурные улыбки, почетная грамота, скромный подарок на память от коллег. От избытка чувств у тебя слезы наворачиваются на глаза, но сквозь эти слезы ты видишь равнодушие. Ты еще не совсем ушел, но о тебе уже забыли. Ты пришел домой, проснулся – и не поймешь, чем дальше заниматься, что делать, к чему стремиться? У тебя избыток времени, привычный распорядок дня нарушен, куда девать оставшуюся энергию – непонятно. Ты решаешь отдохнуть пару месяцев, снять накопившийся за много лет стресс, и рука сама тянется к бутылке, а дальше – все по накатанной! Запомни: если у тебя нет четкой программы, чем ты будешь заниматься на пенсии, то спиться – раз плюнуть! Сегодня для поднятия настроения кувыркнул рюмочку, завтра – вторую, а там втянулся, и дело пошло!

Еще один немаловажный фактор – это семья. Если у тебя к моменту выхода на пенсию будет проверенная любящая жена, прошедшая с тобой горе и невзгоды, то она просто не даст тебе опуститься на дно. Если вместо надежной и проверенной годами жены у тебя под боком будет чужой человек, живущий с тобой под одной крышей, то ты сопьешься даже быстрее, чем холостяк или разведенный мужик.

– Вова, мне до пенсии еще далеко, но твои слова я запомню. Когда придет час, постараюсь к пенсии подготовиться.

Наступило лето. Из четырех оперативников в отделе по борьбе с наркоманией осталось двое: один ушел в отпуск, второго отправили в командировку. Кабинет иногда целыми днями пустовал.

Воронов решил воспользоваться этим обстоятельством, позвонил в коллегию адвокатов Центрального района и вызвал для участия в допросе обвиняемого адвоката Цветкову, носившую в девичестве фамилию Титова.

Теплым июньским деньком в кабинет на втором этаже Хабаровского краевого УВД заглянула коротко стриженная блондинка. Воронов узнал ее с первого взгляда. Титова не очень изменилась за прошедшие восемь лет.

– Меня пригласили на предъявление обвинения, – сказала адвокат, – но следствие, как я помню, находится на четвертом этаже. Здесь уголовный розыск. Я ничего не путаю?

Она достала блокнот, сверилась с записями.

– Следователь Воронов – это вы? Где обвиняемый Вотамов? У меня такого клиента нет.

Виктор подошел к двери, закрыл на ключ.

– Фамилия вашего клиента – Долматов.

– Подождите, что вы делаете? – спохватилась Титова. – Зачем вы закрыли дверь?

– Не хочу, чтобы нам кто-то помешал.

– Это какая-то провокация, – догадалась адвокат. – Что вы намерены делать? Впрочем, без разницы. Я сейчас закричу, и меня освободят, а вас – арестуют.

– Кричите, – разрешил Воронов. – Этот кабинет – последний на этаже. Все соседи ушли на обед или разъехались на задание, и потом, здесь же не институт благородных девиц. Если кто-то орет, значит, так надо.

– Что вы от меня хотите? – Титова встала между столами, где чувствовала себя более защищенной.

– Вы хорошо держитесь, – похвалил Виктор. – При упоминании фамилии вашего бывшего жениха у вас ни один мускул не дрогнул.

– Какое вам дело до Долматова? – с нескрываемой злобой спросила адвокат. – Вы решили шантажировать меня этой гнусной историей с квартирой? Ничего не получится! Я действовала в рамках закона, ни одного параграфа не нарушила.

– Если обмен любезностями закончен, то я предлагаю для начала ознакомиться с одним документом. Это допрос гражданки Титовой по делу об изнасиловании Елены Дерябиной.

Воронов достал протокол допроса, приготовился зачитать выдержки.

– Что там у вас? Дайте посмотреть!

Титова шагнула к Виктору, ловко выхватила допрос, скомкала, запихала бумагу в рот, начала жевать. Переполненная чувством превосходства над нерасторопным противником, она с ликующим видом показала Вороному фигу. «Вот тебе, гаденыш, выкуси! Ничего у тебя не получится». Виктор не ожидал такой выходки, но остался невозмутимым.

– Вы совершенно напрасно запихали грязную бумагу в рот, – сказал он. – Микробы, бактерии, бациллы! За восемь лет на этом протоколе кто только не поселился. Впрочем, воля ваша! Кушайте, но помните: я не из общества Всеобщего благоденствия. Вы что-нибудь знаете об этом обществе? Их символ – два красивых иероглифа, которые переводятся как «всеобщий рай» и «всеобщее благоденствие». Так вот, я в их шайке не состою и за водой вам не побегу.

Титова осмотрела кабинет. Привычного графина с водой не было. Зато на сейфе была трехлитровая банка, используемая веселыми операми в качестве вазы для букета из стеблей дикорастущей конопли. Под действием тепла в банке размножились мелкие водоплавающие червячки. Демидов считал, что это личинки комаров, другие опера имели свое мнение. Как бы то ни было, червячки извивались в мутной воде, прекрасно себя чувствовали и превращаться в новый вид насекомых не желали.

Протоколы допроса изготавливаются на второсортной серой бумаге. Жевать ее проще, чем гладкие лощеные листы, но проглотить без большого количества воды нереально. Ком в горле застрянет и перекроет дыхание.

Разжевав протокол в единую массу, Титова инстинктивно потянулась к воде, увидела червячков и срыгнула жеваный ком. Не дав Воронову опомниться, она подскочила к окну и выбросила жвачку в открытую форточку. Судя по раздавшимся с улицы воплям, ее бросок нашел свою цель.

– Ей-богу, детский сад какой-то, – с укоризной попенял Воронов. – Зачем вы съели свой собственный протокол допроса? Вы что, не знали, что в нем написано? Я хотел продемонстрировать его для освежения памяти, а вы, рискуя здоровьем, чуть не подавились ничтожным документом.

– Что вам надо от меня?

Титовой было больно говорить. Бумага повредила глотательные мышцы горла.

– Так-то лучше! – похвалил Воронов. – Мы построим нашу беседу следующим образом: я задаю вопросы, вы отвечаете. Вначале я предлагаю поговорить о Дерябиных, об изнасиловании невинной девочки Лены. Потом пробежимся по квартире Долматова. Меня интересуют несколько чисто технических вопросов. До самой квартиры и права на проживание в ней мне дела нет. Итак, вы готовы? Ах, да, забыл уточнить один момент! Если мы не придем к консенсусу, то я лишу вас работы и превращу ваш диплом о высшем юридическом образовании в кусок прессованного картона, который будет годиться только для того, чтобы на него сковороду с жареной картошкой ставить. Итак, поговорим?

– Я напишу жалобу прокурору, и вас арестуют. Вы, вообще, кто такой? Вы сотрудник милиции или нет? По какому праву вы удерживаете меня здесь?

– Все ответы за окном, – загадочно ответил Воронов. – Посмотрите, и вы убедитесь, что со мной шутить не стоит.

Титова осторожно подошла к окну.

– Там крыльцо изолятора временного содержания. Какая-то женщина в форме курит. Что это значит? Вы на что намекаете?

– Единственный момент, который я не учел – это вид из окна, – сокрушился Воронов. – Согласен, пейзаж неподходящий. Но если посмотреть выше здания ИВС, то что вы увидите? Облака, крыши, антенны? Нет. Там, за стенами, кипит новая жизнь под названием «перестройка». Она фонтанирует гласностью и жаждой обновления общества, стремлением вскрыть его пороки и очиститься от скверны.

– Господи, какое словоблудие! Это вы Горбачева цитируете?

– Нет. Следователя Буглеева. Недавно я имел честь быть у него на приеме…

– Что вам надо? – перебила адвокат.

– Вот газета, в ней заметка.

Воронов достал номер «Тихоокеанской звезды» за прошлую неделю.

– Прошу вас, не пытайтесь сожрать эту газету. В этом будет еще меньше смысла, чем в глупой выходке с протоколом. Протокол был в единственном экземпляре, а газета «Тихоокеанская звезда» во всех киосках «Союзпечать» продается.

– Давайте сюда вашу мерзкую газетенку!

Титова прочла статью о разоблачении лжеафганца Малькова, пожала плечами.

– Ничего не понимаю! При чем здесь я?

– Вика! – Воронов подпрыгнул к адвокату, выхватил газету. – Ты решила дурочкой прикинуться, сделать вид, что не понимаешь, о чем идет речь? Ты посмотри сюда и прочитай между строк. Видишь, что здесь написано? Здесь не про мошенника Малькова идет речь, а о свободе прессы! Табу отменены, публика жаждет жареных фактов, скандальных новостей. По городу рыщут десятки корреспондентов. Они готовы опубликовать любую пошлятину, лишь бы вышло позабористее и поскандальнее. В статейке о лжеафганце нет ничего такого, что могло бы затронуть интересы каждого хабаровчанина. Был такой Мальков, жульничал, и что с того? Он никого не обокрал и не обманул, кроме своих товарищей. Случай с ним – это курьез, эксцесс исполнителя. Плевать народу на этого Малькова. А твоя история всколыхнет весь город. Все юридическое сообщество будет ее обсуждать. Бомжи на помойках будут клочки газеты со статьей про тебя из рук в руки передавать и зубы скалить. Бомжам ведь приятно будет узнать, что на свете есть человек, которому руку при встрече подавать не стоит. Запачкаться можно.

– Что вы себе позволяете…

– Помолчи! – приказал Воронов. – Если мы не придем к согласию, то на этом наша встреча будет окончена. Завтра или послезавтра редакция «Тихоокеанской звезды» получит эксклюзивный материал, подтвержденный копиями из уголовного дела, объяснениями Долматова и комментариями Буглеева. Я был в зоне у Долматова, он мне про тебя такого рассказал! Весь город взахлеб читать будет, как ты его мамашу вокруг пальца обвела. Статеечку корреспонденты назовут «Мошенница из юридической консультации». Первый абзац будет выглядеть примерно так: «Некоторые будущие адвокаты начали заниматься мошенничеством еще на институтской скамье». Ну как, проняло? Поставь себя на место любого хабаровчанина. Ты хочешь получить правовую помощь по пустяковому вопросу, а в юридическую консультацию идти страшно – обворуют, без последних штанов оставят! Как можно адвокатам доверять, если они жульничать еще в институте учатся? Редакция, конечно, не станет публиковать непроверенные материалы…

– Дальше – не надо, – мрачно заявила Титова. – Объясни толком, что ты хочешь от меня?

– Я хочу, чтобы ты была моим проводником на пути познания истины. Не надо с таким изумлением смотреть на меня. Я просто называю вещи своими именами. Есть мутная история о похотливом морячке, который получил восемь лет за две недели беспробудного веселья. Я хочу разобраться в этой истории и понять, кто подтолкнул Долматова в жернова правосудия, кто сфальсифицировал его дело?

– Не я, это точно, – заверила Титова.

– Мне нравится, как прогрессируют наши отношения. Мы перешли на «ты» и потихоньку приступили к воспоминаниям о днях минувших. Здесь продолжим разговор или пойдем на улицу? Сегодня чудесная погода. Прогуляемся до горсада. Я тебя мороженым угощу.

– Пошли! – Титова встала, одернула юбку, посмотрела Воронову в глаза: – Про тебя бы заметку написать! Кстати, ты кто такой?

22

Воронов и Титова спустились на Уссурийский бульвар, пошли в сторону набережной.

– Объясни еще раз, зачем тебе все это надо? – спросила адвокат.

– Если в двух словах, то из любви к искусству и из стремления познать мир. Представь: сидит некий художник и малюет картину, которую никто не купит. Мало того, увидев его творение, все будут смеяться, издеваться над художником, называть его полотно бездарной мазней. Быть может, это так и есть, но в процессе создания картины художник экспериментирует с красками и полутонами, учится отображать игру теней. Пройдут годы, и он создаст бесценное полотно, которое никогда бы не появилось на свет, если бы не экспериментальная мазня. В деле Долматова меня интересует движение жерновов правосудия. Жил-был безобидный человечишка: любил выпить, весело провести время в женском обществе. В какой-то момент его подтолкнули к жерновам, и от Долматова остались рожки да ножки. У него, кстати, ни одного здорового зуба во рту нет, одни гнилые пеньки.

– Тебя точно не интересует квартира? Сразу предупреждаю: ни один суд не вернет ее ни Долматову, ни его представителям. Моя прописка в квартире и ее обмен были совершенно законными.

– Долматов настроен биться за квартиру. Он выйдет осенью, вполне возможно, найдет тебя, и вы с ним обсудите нюансы прописки и выписки. Меня в истории с квартирой больше всего интересует фотография. Ничего не хочешь про нее рассказать? Опасности-то никакой нет. Я уверен, что оригинала фотографии больше не существует.

– Так и быть! Уболтал, расскажу. Все началось с визита к матери Долматова. Он хотел пустить ей пыль в глаза, убедить, что нашел девушку, на которой хочет жениться. Дерябина категорически отказалась с ним поехать, так что пришлось изображать его невесту мне. Знакомство со старушкой прошло на удивление гладко. Она хлопотала вокруг меня, словно мы только что вернулись из ЗАГСа. Пока Долматов переодевался, пересчитывал деньги, что-то записывал, мы с его матерью попили чайку и даже нашли общие темы для разговора. Ну, как нашли… Она болтала без умолку, а я поддакивала в нужный момент. Долматову понравилось представление, и он решил меня отблагодарить. Когда мы вышли из подъезда, он протянул пятьдесят рублей и с ухмылкой сказал: «Держи, заработала!» Я взяла деньги и поклялась при случае отплатить ему за унижение. Я бы подстроила Долматову мелкую пакость, высмеяла бы его в кровати или еще что-нибудь в этом роде, но не так же, как получилось! Весть об изнасиловании младшей Дерябиной была для меня как гром среди ясного неба. Лену Дерябину насиловать было ни к чему, она и так была на все согласна, но против закона не попрешь! Кто-то тщательно поработал над инсценировкой преступления.

– Когда ты поняла, что его подставили?

– С самого начала. В любом преступлении есть сомнительные моменты, над которыми следователю надо поработать, а тут все ясно, все доказательства налицо. С юридической точки зрения задумка была осуществлена безупречно. Есть жертва, есть доказательства и мотив преступления. Зачем только это было сделано, трудно сказать. Если из-за денег и видеомагнитофона, то овчинка выделки не стоила. На сестер Дерябиных потом столько грязи вылилось, что не позавидуешь. Особенно не повезло Кате. Отец фактически выгнал ее из семьи, и она скатилась до уровня жизни обычной советской студентки. Обратное превращение – из князи в грязи! То она по ресторанам шиковала, а тут при мне в кулинарии полуфабрикаты выбирала.

– Кто, по-твоему, все это устроил?

– Скорее всего, сама Катя. Она, наверное, не разобралась в вопросе и думала, что заявление об изнасиловании можно забрать. Одно могу сказать точно: Нечаева действовала по ее инструкциям. Сама по себе Марина не рискнула бы в эту историю ввязываться и милицию вызывать. Хотя… кто его знает!

– В смысле? – не понял Воронов.

– Из Кати актриса никудышная. Если она врет, то по ней это видно. После изнасилования я увидела ее примерно дня через два. Она была ошарашенная, не знала, за что хвататься. Потом отошла и взялась действовать. Обобрала мою будущую свекровь. Все из нее вытянула, даже ношеные джинсы Долматова забрала. Но это было после, а в первые дни на нее было жалко смотреть.

– Буглеев уверял меня, что Нечаева вызвала милицию по собственной инициативе.

– Все может быть! Но маловероятно. Одно могу сказать точно: я к этой истории ни малейшего отношения не имею.

– Верю. Давай про квартиру.

– Пока шел суд, я присматривалась к матери Долматова и поняла, что ей нужна поддержка, что она чувствует себя одинокой, брошенной на произвол судьбы. Все участники процесса смотрели на нее как на мать насильника, как на женщину, породившую преступника. Я старалась держаться в стороне, а когда Долматова осудили, пришла к ней и напомнила о себе. Мне нужно было материальное доказательство моих отношений с Долматовым. Учитывая умственные способности старушки, это могла быть фотография или письмо от сына. Письмо подделать я не могла, а с фотографией помог случай. Нечаева, Катя и Долматов сфотографировались на память. Фотка валялась у Кати в гостиной. Я забрала ее еще до ареста Долматова, думала подшутить: нарисовать ему рожки и вернуть карточку на место. После суда я решила, что в этой фотографии – ключ к сердцу матери Долматова. Изготовить новую карточку было делом техники. Я отрезала Катю и Марину, оставила одного Долматова. С фрагментом фотографии, где была Дерябина, пришла в фотоателье и попросила сделать мне точно такой же снимок. С третьей попытки у фотографа получилось подобрать и освещение, и размер. Он, кстати, не поинтересовался, зачем мне дублировать неизвестную девушку на фото. С двумя частями фотографии я пришла в художественную фотомастерскую и попросила сделать цветной портрет. Моя просьба вопросов не вызвала. Мастер совместил два фрагмента, перефотографировал их на один снимок, и с него сделал увеличенный портрет. При изменении размеров фотографии стык между мной и Долматовым стал размытым, и определить на глаз, что это фотомонтаж, стало невозможно. Фон общего снимка отретушировали, одежду раскрасили. Я, когда посмотрела, что получилось, сама обомлела – настолько правдоподобно мы смотрелись с Долматовым. Даже выражение лиц у нас было одинаково умиротворенным. Его мать, когда увидела портрет, заплакала и охотно поверила, что я его невеста и буду ждать невинно осужденного жениха восемь лет. Бред, конечно. Кто будет восемь лет молодости на ожидание тратить? Не всякая жена согласится столько лет в одиночестве провести, жизнь впустую потратить, а если сделает вид, что ждет, то будет по ночам тайных гостей принимать. Да и было бы для кого стараться! Долматов – мужичонка так себе, ничего выдающегося. Если бы он восемь лет назад предложил мне пойти за него замуж, я бы отказалась.

– Так ты еще во время суда решила завладеть квартирой?

– Зачем же так сразу – завладеть! Прописаться, обрести свой угол. Не век же мне с родителями жить и жениха с квартирой присматривать. Можно самой попробовать жилплощадью обзавестись. Знаешь, сколько я с его мамашей намучалась? Попробуй пожить в одной квартире со старухой, у которой едет крыша. День-два вынести можно, а на третий появляется желание собственными руками придушить старушонку и избавиться от ее бесконечного нытья.

– Ты сразу к ней переехала или выждала время?

– Прекрати со мной разговаривать, как с обвиняемой! – разозлилась Титова. – Если хочешь потренироваться в допросе, выбери другую жертву. С Жигулиной поговори или с Мариной, а на мне нечего отыгрываться. Если ты взял меня за горло, это еще не значит, что можешь издеваться, как вздумается.

– Мир, дружба, жвачка! – предложил Воронов. – Не обращай внимания. Продолжай.

– Вначале я приходила к ней по вечерам – просто так, посидеть, вспомнить, какой у нее хороший сын был. Потом стала бегать за продуктами, врача из поликлиники вызывать. Как-то раз засиделась допоздна и осталась ночевать. Через некоторое время перевезла к ней свои вещи и уговорила будущую «свекровь» прописать «невестку» у себя вместо осужденного сына. Письма в зону она писала под мою диктовку, у самой уже ума не хватало, как связно события изложить. Ответные письма я легко перехватывала. Как только почтальон принесет почту, так я тут же проверяла ящик и письма из зоны изымала. Сколько угроз и проклятий он на мою бедную голову обрушил! Я за его сумасшедшей мамашей ухаживала, а он обо мне ни единого хорошего словечка не написал.

– Наверное, заслужила! – не удержался Воронов.

– Ты опять начал?

– О, нет! Я просто слышал эту историю с другой стороны, и мне есть с чем сравнивать. Долматов, кстати, о вашем свидании вспоминал как о самом ярком событии в жизни.

– Вот где был ужас, прости господи! – воскликнула Титова. – Когда его мать стало невозможно оставить в квартире одну, я устроила ее в дом престарелых. Чего это мне стоило, одному богу известно! Ты в курсе, что старика просто так в дом престарелых не возьмут? Нужно направление от врача, согласие от органов опеки и попечительства и еще куча всяких бумаг. Я пришла в опеку и говорю: «Она включает газ и забывает поднести к конфорке спичку. Вы что, хотите, чтобы она весь подъезд взорвала?» Только тогда они зашевелились и направление дали. Чтобы Долматов раньше времени не стал мне палки в колеса вставлять, я поехала к нему на свидание. Думала, поговорим в отдельном кабинете и разбежимся, заверив друг друга в вечной любви. Не тут-то было! Начальник зоны решил проявить благородство и предоставил нам семейное свидание, как мужу с женой. Это была пытка! Долматов весь был какой-то шелудивый, изо рта у него несло, как из помойки. Он ко мне целоваться лез, а меня тошнило в прямом смысле слова. Я после этого свидания месяц отмывалась, чуть кожу до крови не стерла. Зато он успокоился. Дальнейшее ты, наверное, знаешь?

– Объясни, почему ты хотела съесть свой протокол допроса?

– Необъяснимый порыв души. Я же помню, как Буглеев допрашивал. Я ему намекнула, что он своими бесцеремонными вопросами превышает должностные полномочия и вторгается в мою личную жизнь. Для расследования уголовного дела подробности моего интимного времяпровождения значения не имели. Буглеев в ответ пригрозил, что напишет информационное сообщение в институт, и я буду долго-долго преподавателям и однокурсникам объяснять, что я не проститутка, а просто шлюха, похотливая девка. Последний допрос проходил вечером, когда из прокуратуры уже все ушли. Я решила взять реванш. Расстегнула верхние пуговички на блузке, подошла к нему и говорю: «Здесь будем или ко мне поедем? Давай здесь, прямо на столе». Он испугался, побледнел, забормотал: «Что ты себе позволяешь? Здесь прокуратура, а не публичный дом». Я взяла протокол допроса, порвала его на четыре части и говорю: «Еще раз меня вызовешь и будешь расспрашивать, как и с кем я спала, я напишу заявление, что ты понуждал меня сексом заниматься». Буглеев пришел в себя, усмехнулся: «Пиши! Тебе никто не поверит». Тут я посмеялась от души: «Не поверит, говоришь? Сейчас я спущусь на вахту. Там сидит старушка божий одуванчик, контору вашу от воров охраняет. У ее стойки я всхлипну и начну дрожащими руками пуговички на блузке застегивать. Могу трусики для правдоподобности уронить. Дома мне сестра грудь ногтями исцарапает, и тогда посмотрим, как ты запоешь». Буглеев взял меня за руку, вывел на улицу и больше к себе не приглашал.

– Он почувствовал, как жернова правосудия скрипнули рядом с ним! – мстительно заметил Воронов. – У тебя, Вика, ничего бы не получилось. У Буглеева папаша – солидный туз, сыночка в обиду бы не дал, но сам скрежет жерновов кого угодно на место поставит.

– Есть такая категория мужчин, которые на словах на любое безумство готовы, а как дело коснется – так сразу сотня отговорок появляется. Буглеев из этой породы. Пока он мне нервы трепал, я поняла, что он – закомплексованный молодой человек, способный только на бумаге свои эротические фантазии реализовывать. Тут он мастер, ничего не скажешь!

– Если не секрет, тебе-то зачем эти посиделки у Дерябиных были нужны?

– Просто так. Хотя нет, вру. Я была замужем и уличила супруга в неверности. Мне было обидно до слез, и я не знала, как ему отомстить. Наверное, чувство мести подтолкнуло к интрижке с Долматовым.

Титова помолчала, остановилась, посмотрела собеседнику в глаза:

– Перед тем как осуждать меня, ответь на один вопрос, только ответь честно. Ты женат? Впрочем, это неважно. Сейчас представь, что мы пойдем в ресторан, будем есть самые изысканные блюда, пить хорошее марочное вино, или коньяк, или водку – что пожелаешь. Потом мы поедем в одно уютное гнездышко, где предадимся разнузданной любви, такой страстной, что ты этот вечер до конца своих дней не забудешь…

– Дальше не надо, – прервал Воронов. – Я не соглашусь ни на ресторан, ни на интим.

– Почему? Я не нравлюсь тебе как женщина?

– Не хочу играть по чужим правилам.

Титова достала ключи из дамской сумочки:

– Я не шучу. Ресторан на соседней улице. Квартира есть.

– Вика, я никуда не пойду. Если мы уединимся, я буду думать не о тебе, а о жерновах. История Долматова учит, что если тебя женщина куда-то приглашает, трижды подумай, перед тем как согласиться.

– Как знаешь! – Адвокат спрятала ключи обратно в сумочку.

Наступила неловкая пауза. Воронов решил, что самое время расстаться.

– Надеюсь, это наша последняя встреча? – спросила Титова.

Воронов молча кивнул, пожал руку девушке и пошел на набережную. По пути ему встретились две старшеклассницы в коротких юбках. Девчонки весело болтали о чем-то, демонстративно не замечая пристальных взглядов прогуливающихся по бульвару мужчин.

«Если бы эти хохотушки позвали меня в самую дешевую столовую в городе, я бы пошел, не задумываясь. Вечерком бы целовался с одной из них у подъезда и был бы счастлив, полон предвкушения интересного продолжения знакомства. С Титовой же – нет! Она для меня не женщина, а часть жерновов. Интересно, она действительно хотела пригласить меня в ресторан или пошутила? Скорее всего, проверяла, клюну или нет. Кто про Дерябиных информацию в партийные органы слил? Буглеев? Да хоть кто! Могла та же Титова анонимку накатать».

Вернувшись в школу, Воронов решил, что до окончания сессии Делом Долматова заниматься не будет.

23

Хозяйственные работы в школе не прекращались ни на день. Принеси, подмети, унеси, покрась, выкопай траншею… Как правило, на них направляли первокурсников. О том, что слушателям надо готовиться к занятиям, а тем более к экзаменам, руководство не задумывалось. Надо – значит надо!

На очередные работы Трушин снял с лекций четверых слушателей из группы Воронова. Виктор с приятелями пришел в общую библиотеку на первом этаже, где женщина в рабочем халате распорядилась погрузить в машину шесть ящиков с книгами. Ящики по форме напоминали огромные почтовые посылки, изготовленные из фанеры, но с усиленным днищем.

Вчетвером ребята быстро загрузили автомобиль, запрыгнули в кузов и поехали на рубероидный завод, утилизировавший макулатуру и картон со всего города. По пути любопытные слушатели отодрали синтетическую мешковину, прикрывавшую списанные книги, и удивились содержимому: в ящиках лежали новенькие томики знаменитой трилогии Леонида Ильича Брежнева – «Малая земля», «Целина», «Возрождение».

– Черт возьми! – перекрикивая ветер, воскликнул Сватков. – Совсем недавно эти книги в школах изучали, а сейчас их в печь?

Воронов рукой изобразил спираль, уходящую в небо.

– Закон отрицания отрицания! Брежнев отрицал Хрущева, Горбачев отрицает Брежнева. Как сказал мне один партийный деятель: «Мы по-настоящему жить-то начали только с январского пленума ЦК КПСС». До этого пленума в темноте ходили и шишки набивали.

Парни засмеялись. Они, как представители прогрессивной советской молодежи, отрицали принципы брежневского застоя и не очень-то приветствовали горбачевскую перестройку с ее провальной антиалкогольной кампанией и неясным внутриполитическим курсом.

Горбачев с начала перестройки ввел в СССР параллельную экономику – кооперативы производственные, творческие и молодежные. Кооперативное движение – это поворот от плановой экономики к капиталистической, рассчитанной на получение прибыли. В юридическом мире появление новой экономики вызвало много вопросов. Как квалифицировать хищение имущества кооператива: как кражу личного имущества или государственного? Решили, что личного. Альтернативы не было. Законодатели не рисковали вводить в Уголовный кодекс новый вид собственности. По факту получилась интересная ситуация, когда зарождающийся капитализм уже был, но существование его государством отрицалось.

С капитализмом пришло «новое мышление». В чем оно заключалось, не мог объяснить ни Горбачев, ни один преподаватель в школе, но к «новому мышлению» надо было готовиться, например, расчистить для него полки в библиотеке. Кто знает, не возьмется ли новый Генеральный секретарь за написание фундаментальных трудов по теории и практике социалистического строительства? Куда его монографии ставить? Библиотека ведь не резиновая, в ней только для трудов Маркса – Энгельса – Ленина постоянное место зарезервировано, а все остальное пространство требовало постоянного обновления. Потеряли актуальность труды Брежнева – их сняли с полок, списали из библиотечного фонда и направили на утилизацию на рубероидный завод, для производства необходимых в хозяйстве стройматериалов. Экономика должна быть экономной.

Выгрузив ящики, ребята остались у грузовика. Сопровождавшая их женщина ушла в производственный корпус. Рогов достал сигареты, пнул по ближайшему ящику.

– Кто-нибудь читал эту дребедень? – Все отрицательно помотали головами. – Парадокс бытия, – продолжил Рогов. – В школе эту трилогию изучали, конспектировали, цитировали на ленинских зачетах, а сами книги никто не читал. Взять, что ли, «Малую землю», полистать на досуге?

– В политотделе узнают, что ты Брежнева изучаешь, выгонят к чертовой матери как врага перестройки и нового мышления, – пошутил Вождь.

Осторожный Рогов рисковать не стал. Если книги приготовили к утилизации, то читать их политически вредно и опасно. Мало ли что там бывший владыка одной шестой суши написал! Он под старость лет чудить начал, заговариваться, а тут – целая трилогия, в которой он мог предсказать антагонистические противоречия между гласностью и наличием колбасы в магазинах.

Сотрудница библиотеки пришла в сопровождении рабочего рубероидного завода. Парни подхватили ящики, внесли их в цех, выгрузили содержимое на транспортерную ленту, ведущую в варочный цех. У руководившего процессом утилизации пролетария при виде новеньких книг не дрогнул на лице ни один мускул. Он уже второй месяц отправлял произведения Брежнева на переработку.

Вернувшись в школу, Воронов узнал, что его искала Ирина Анатольевна. Приготовившись к любому развитию событий, он нашел ее на кафедре иностранных языков.

– Как у нас дело с рефератом? – спросила англичанка.

– Все готово, – не задумываясь, ответил Виктор.

Ирина Анатольевна написала на бумажке адрес:

– В шесть вечера приходите ко мне домой, обсудим.

Выйдя на улицу, Воронов ощутил, как сознание его раздвоилось: та часть, что отвечала за перемещение в пространстве, перешла в автоматический режим, а логико-аналитический отдел мозга стал комбинировать ситуации, выстраивать предстоящий разговор.

«Что делать: ограничиться темой реферата или намекнуть о Долматове? Англичанка – это самые настоящие жернова. За ее спиной стоит могущественнейший папа. Пальцем щелкнет – в порошок сотрет. Телефонное право никуда не делось, оно просто перешло из одних рук в другие. Один звонок, и меня отчислят к чертовой матери, даже оправданий слушать не будут».

Виктор сел на лавочку в курилке перед общежитием, постарался расслабиться, привести мысли в порядок.

«Лезть на рожон не стоит. Но что делать, если она сама о Долматове разговор заведет? Я же не смогу отрицать, что встречался с Титовой и Осокиной, задавал им неприятные вопросы. Ирина Анатольевна устроит очную ставку с бывшими подругами, и тогда мне точно – кранты! Заскрипят жернова, затащат в безжалостный механизм. Не вырваться, не вскрикнуть! Черт меня дернул ввязаться в это дело! Жил же спокойно, ни о каком Долматове не знал, не ведал. Так нет, потянуло разобраться в ситуации! И оказался перед вратами, которые ведут то ли в ад, то ли в пустоту, то ли на путь познания истины. Давно надо было забросить это расследование! Стоп, а с чего это я запаниковал? Пока в Деле Долматова об Ирине Анатольевне не сказано ни слова. Она каким-то образом в нем замешана, но никем не упоминается. Она стоит где-то сбоку от событий в квартире Дерябиных: не участница, не организатор фальсификации, а непонятно кто. На ее месте я бы не стал ворошить прошлое. Было и было! Я для нее в настоящий момент опасности не представляю. Мы в разных весовых категориях».

Воронов посмотрел на бегущие по небу облака. Дождя не намечалось.

«Отказаться от встречи я не могу. Придется идти и принимать решение на месте. Как славно было бы обсудить реферат на кафедре! Не стала бы Ирина Анатольевна в присутствии посторонних людей вопросы о Долматове задавать. Но поезд ушел! Врата к жерновам открыты, и я не могу свернуть в сторону. Мой путь – только вперед».

К назначенному времени Воронов отправился на встречу. У подъезда англичанки ему попался поддатый мужик с бутылкой водки в сетчатой авоське. Виктор искренне позавидовал ему:

«Мне бы сейчас граммов сто для храбрости! Но нельзя! Не поймет».

Ирина Анатольевна встретила гостя в нарядном халате с поясом, выгодно подчеркивавшим ее гибкую талию. Дневной строгий макияж она сменила на неформальный вечерний. В домашней обстановке черные блестящие волосы еще более резко контрастировали с неестественной белизной лица, и Воронову показалось, что Ирина Анатольевна бледнее, чем обычно.

«Интересно, – подумал Виктор, – она всех мужчин так принимает или только меня?»

Ирина Анатольевна пригласила гостя на кухню. Воронов от чая отказался, сразу приступил к делу:

– Книга, по которой написан реферат, называется Prostitution now.

– Воронов, – изумилась англичанка, – я не ослышалась? Вы взяли за основу книгу «Проституция сегодня»? При чем здесь проституция, если вы обещали реферат по наркотикам?

– Ирина Анатольевна, если вы дадите мне три минуты, я все объясню. Литературы на интересующую нас тему нет ни на русском, ни на английском языке. В школьной библиотеке точно нет. На русском языке о проблемах наркомании исследования еще не написаны, а англоязычная литература нам не доступна. Я не сомневаюсь, что на Западе есть тысячи книг о наркомании и борьбе с ней, но как эти книги называются и кто их автор? По материалам английских газет реферат не сделать – крошечные заметки для научной работы не годятся. Базой для реферата может быть только книга. Преподаватель кафедры философии Панов, бывший профессиональный переводчик, выписал по межбиблиотечному абонементу книгу «Проституция сегодня» на английском языке. Зачем она ему понадобилась, я не спрашивал, но к его научной деятельности она отношения не имеет. Книг «Проституция сегодня» в стране всего две: одна в Москве в библиотеке имени Ленина, вторая – в Ужгороде. Панов ждет книгу из Закарпатья. Ждет уже второй месяц, и неизвестно, когда она придет. За основу моего реферата мы возьмем эту книгу. Никто в СССР не сможет опровергнуть наши доводы, так как ни у кого этой книги нет.

Англичанка вздохнула:

– Воронов, вам говорили, что вы – мошенник, каких свет не видывал?

– Это я-то мошенник? – «оскорбился» Виктор. – Да я невинный агнец по сравнению с другими! Могу доказать это в два счета. Сегодня утром мы отправили в утиль целый ящик с трудами Брежнева. Пять лет назад нас всех убеждали, что книги Брежнева – это бессмертные произведения, а их автор – гений. Народ доверился партии и за свои кровные купил самую правдивую трилогию XX века. Грянул январский пленум ЦК КПСС, и выяснилось, что труды «дорогого» Леонида Ильича даром никому не нужны, и место им только на рубероидном заводе.

– Мало ли кто и что пять лет назад покупал!

– Вы не правы! Представьте, что пять лет назад вы купили серьги с бриллиантами, а сейчас оказалось, что это не бриллианты, а обычное граненое стекло.

– Хватит о политике, – перебила Ирина Анатольевна. – Мне разговоры о перестройке на кафедре надоели. Давайте вернемся к реферату, и вы мне наконец-то объясните, где связь между проституцией и наркотиками.

– Есть теория омских ученых о том, что вся американская преступность приходит к нам с опозданием на 15 лет. Первый Вудстокский фестиваль был в 1969 году. Он дал старт движению хиппи и развитию психоделической культуры, основанной на восприятии мира в состоянии наркотического опьянения. Для развития психоделической культуры понадобилось 6‒7 лет. Прибавим к 1969 году шесть лет, прибавим еще 15 и получим 1990 год. Через три года, по законам социологии, нас ждет небывалый всплеск наркомании.

Англичанка сидела настолько близко к Воронову, что он чувствовал тепло ее тела. Увлекшись разговором, Виктор потерял бдительность и посмотрел вниз. Ирина Анатольевна задернула сползшую по ноге полу халата. Этот мелкий инцидент и сблизил, и разъединил их. В обсуждение реферата добавилась новая, уже забытая нотка: легкий, почти незаметный флирт между учеником и преподавателем.

– У продажных женщин трудная работа, – продолжил Виктор. – Они презираемы обществом, слово «проститутка» является ругательным. Для снятия стресса им необходим ежедневный допинг. Раньше это был алкоголь, сейчас – наркотики. В книге «Проституция сегодня» автор не мог обойти проблему употребления их проститутками. В нашем реферате мы рассмотрим употребление проститутками наркотиков по видам наркотических веществ и сравним с состоянием наркомании в Хабаровском крае. Данные по Дальневосточному региону я взял в наркологическом диспансере, а данные по США «почерпнул» в книге.

– Это не реферат, – уверенно заявила англичанка, изучив графики роста наркомании. – Это что-то вроде заявки на кандидатскую диссертацию по социологии. Такой работой наверняка заинтересуются в учебном отделе и потребуют представить исходный материал.

– Их заинтересуют цифры, а они неоспоримы. С развитием психоделической культуры потребление марихуаны падало, уступая место тяжелым наркотикам: героину и его производным.

– Не пойдет! – отрезала Ирина Анатольевна. – В каждом реферате должна просматриваться руководящая роль преподавателя. Я тебе в научные руководители не гожусь. Если меня начнут расспрашивать о динамике роста потребления героина в США, то я ничего не смогу объяснить. Реферат надо переделать: выбросить из него ссылки на книгу и все статистические данные. В работе ссылаться только на материалы периодической печати из библиотеки. Основная мысль нового реферата: молодежь из капиталистических стран к употреблению наркотиков подталкивает неуверенность в завтрашнем дне и разложение буржуазной морали. Ссылки на газеты можешь дать произвольно. Проверять первоисточник никто не будет. Сколько потребуется времени, чтобы все переделать?

– Неделю, не больше.

– Жаль, что так получилось, но другого выхода не вижу.

Ирина Анатольевна встала, давая понять, что рандеву окончено. Виктор прошел в прихожую, обулся, посмотрел на гибкую талию хозяйки и понял, прочувствовал каждой клеточкой тела, что если он сейчас не обнимет ее, то никогда себе этого не простит. Страх перед всесильным папашей англичанки на мгновение отступил. Глядя в глаза Ирине Анатольевне, Воронов обнял ее за талию и притянул к себе.

– Это что за новости? – с многозначительной улыбкой спросила молодая женщина. – Воронов, у вас начался гормональный шторм? Я вроде поводов для такого поведения не давала.

– Кто говорил про добродетель?

Виктор вплотную прижал англичанку к себе, стал приближаться губами к ее губам, но Ирина Анатольевна успела преградить путь ладошкой.

– Запомните, Воронов: не все, что говорит женщина, надо принимать за правду. Если я вас удалила с уроков, то это абсолютно ничего не значит. Ни-че-го!

Воронов чмокнул загораживающую губы ладонь, опустил руки и отступил назад.

– Вам пора, Воронов! – Хозяйка открыла дверь. – До свидания!

Виктор улыбнулся коварной англичанке, пробормотал что-то вроде «Спасибо за консультацию» и пошел вниз. Между вторым и третьим этажами ему навстречу попался однокурсник Алексей Мельников по кличке Сапог. Они встретились взглядами и молча прошли мимо друг друга.

«Что этот шакал у нее делал? – подумал помрачневший Мельников. – Надо бы поговорить с ним, как мужчина с мужчиной, чтобы он больше у нее не появлялся».

«Забавно было бы сесть у соседнего подъезда и посмотреть, когда он от англичанки выйдет, – веселил сам себя Воронов. – Завтра ведь с разборками придет, будет свое право собственности отстаивать. А отстаивать-то нечего! Я даже вкус ее помады не ощутил».

Настроение Воронова было на подъеме. Встреча закончилась – лучше не придумаешь. Беспощадные жернова даже не скрипнули. Их просто не было поблизости.

24

С наступлением сессии пришла свобода – каждый мог сам планировать свой день без оглядки на обязательное посещение занятий и семинаров. Наряды и дежурство никуда не ушли, но за год слушатели к ним так привыкли, что не замечали вычеркнутый из учебного процесса день.

На улице установилась жаркая, душная погода. Для уроженцев континентальной Сибири и Урала наступили дни испытаний. От непривычной влажности днем не хотелось выходить на улицу, исчезал аппетит. Во время обеда горячие блюда оставались нетронутыми, вид жирного супа вызывал отвращение. Прохлада и свежесть наступали только вечером, ближе к заходу солнца. В это же время просыпались комары. С наступлением темноты они шли на штурм общежития. По мнению сибиряков, хабаровские комары были более кусачими, с жестким длинным жалом. После укуса дальневосточного комара тело зудело, на месте укуса вскакивал волдырь. Комаров были полчища. Завидев свет в окне, они сотнями влетали в комнату и противно пищали, высматривая жертву.

Сочетание духоты и комаров ставило слушателей перед нелегким выбором: спать в прохладе с открытым окном под комариное «пение» или закрыть окно и всю ночь мучиться от духоты. Большинство выбирало свежий воздух, надеясь спрятаться от комаров под одеялом. Не тут-то было! Стоило неосторожно повернуться в кровати и обнажить крохотный кусочек тела, как в него тут же впивались несколько ненасытных насекомых.

Рогов пытался бороться с комарами с помощью дихлофоса. Толку от применения химии было немного – стоило открыть окно, как на смену погибшим насекомым влетали новые. После двух экспериментов с дихлофосом Воронов заявил, что, пока он жив, в комнате не будет распылено ни грамма отравы. «Рог, ты понимаешь, что от единственного вздоха с остатками дихлофоса гибнет миллиард нейронов мозга? Я лучше весь чесаться буду, чем этой химией дышать».

Постепенно друзья научились бороться с вредными насекомыми. Часов до десяти вечера они сидели в комнате с открытым окном, при свете. Потом окно закрывали, брали в руки полотенца и устраивали на комаров безжалостную охоту. Перебив всех насекомых, свет до утра выключали и спали с открытым окном. За ночь на теле появлялось всего два-три укуса, что по хабаровским меркам было совсем ничего. Изобретенный метод имел существенный недостаток – после вечерней охоты стены в комнате были в пятнах размазанной по известке крови.

Сидеть в школе в жару было утомительно, и ребята потянулись на пляж, на берег Амура, благо идти до него было недалеко, минут пятнадцать. Все походы к реке сопровождались благими намерениями – подготовиться к сдаче экзаменов на свежем воздухе, у воды, где жара не так чувствовалась.

С собой слушатели брали учебники и кодексы. На берегу расстилали казенные простыни, скидывали одежду и углублялись в изучение юриспруденции. Минут через десять после молчаливого чтения кто-нибудь предлагал окунуться, освежиться и продолжить подготовку к экзаменам. После первого же захода в реку о кодексах забывали и веселились до полудня, купаясь и заигрывая с местными девушками. Обедали в школе, отдыхали, пережидали пик жары и снова шли на пляж, но на сей раз уже без учебников.

Вечером самые ответственные из слушателей пытались взяться за ум, приступить к экзаменационным билетам, но это удавалось не всем. Кто мог погрузиться в себя и абстрагироваться от окружающего мира, тот учил, кто чутко реагировал на внешние раздражители, тот забрасывал конспекты и учебники и шел играть в карты. Общежитие – это живой организм. Пока один учил, закрывшись у себя в комнате, кто-то, как назло, начинал бродить по коридору из конца в конец.

Кому-то из соседей удавалось купить разливное пиво, и тогда до поздней ночи из комнаты счастливчиков доносились оживленные разговоры и смех, усвоению экзаменационного материала не способствующие. Опять-таки – духота! В комнате даже вечером тяжело – нагретые за день стены до утра отдавали тепло, превращая жилое помещение в духовку. Словом, подготовка к летней сессии была тяжким испытанием.

По наблюдению Воронова, на берег Амура приходили только слушатели первого и второго курсов. Старшекурсники на пляже были редкостью.

Мельников на утренний моцион у воды не ходил, считая себя слишком серьезным для ребяческого времяпрепровождения. Закрывшись в комнате, он пытался вникнуть в смысл «Государства и права», но чем больше углублялся в материал, тем больше понимал, что пока он не выяснит отношения с Вороновым, ничего не запомнит и завалит сессию. Он несколько раз попытался остаться с конкурентом наедине, но Воронов, словно специально, был всегда с друзьями и на разговор не шел.

«Выловлю его в воде! – решил Мельников. – Он, говорят, любит далеко заплывать, там и поговорим».

Воронов прекрасно видел настрой Мельникова и решил действовать по-своему, не опускаться до унизительных оправданий: «Да ты что! Как ты мог подумать! Мы с Ириной Анатольевной только о реферате говорили».

Дня через три после рандеву с англичанкой Виктор попросил Рогова привести на пляж Алину.

– Зачем? – нахмурился приятель.

– Она будет изображать мою девушку.

– В смысле изображать? Ты с ней целоваться собрался?

– Пару раз, для правдоподобности! Рог, ты чего набычился? От твоей Алины не убудет, а меня этот невинный флирт избавит от ревнивого Сапога. Не видишь, что ли, он за мной по пятам ходит, на разборки вызвать хочет? Мы с Алиной мило поворкуем, Сапог успокоится, и все останутся при своих.

– Задумка понятна, но почему именно Алина? Давай я попрошу ее, и она приведет на пляж кого-нибудь из подруг.

– Она приведет с собой какую-нибудь страхолюдину, и Сапог сразу же нас раскусит. Мне на пляже нужна симпатичная девушка, а не замухрышка. Если я появлюсь с Галиной, с которой в прошлый раз всю ночь воевал, Сапог ни в жизнь не поверит, что это моя чувиха. Галина хоть и молоденькая, но по всем показателям англичанке уступает.

– У нее в комнате еще две девушки есть… – начал было Рогов.

Но Виктор перебил его:

– Там целый институт красавиц, а времени у нас – нет! Мы же не станем устраивать смотрины всем кандидаткам? Опять-таки, обратный вариант: я выберу девушку, а она откажется в представлении участвовать. На фига ей нужен парень на полдня? Только твоя Алина подходит. Я думаю, ты ее уговоришь, объяснишь всю важность момента.

– Не нравится мне эта затея! – засомневался Рогов. – Вы будете целоваться у всех на виду, а я что буду делать?

– Представишь, что ты – муж киноактрисы, которая снимается в эротическом эпизоде. Раз, два, хлопушка щелкнула, и Алина снова твоя!

Рогов подумал, взвесил все за и против и сказал:

– Ворон, я пойду тебе навстречу, если ты ответишь мне на один вопрос. У тебя с англичанкой что-нибудь было?

Виктор набожно перекрестился:

– Не было! Я хотел ее поцеловать, но она ладошкой прикрылась. Не веришь? Мне что, на комсомольском билете поклясться? Я тебе уже объяснял: как только я вышел, так тут же к ней Сапог пришел. Когда бы мы с ней целовались? Пока над рефератом работали?

– Я видел ее на следующий день. Она улыбалась. Я весь год на ее лице улыбки не видел, а тут она расцвела, как роза на заброшенном пустыре.

– Посмотри на ситуацию со стороны. Она в течение учебного года вешала мне лапшу на уши, двусмысленные намеки делала, а когда мы остались наедине, отпихнула меня, как бродячую собаку. Отчего бы ей не повеселиться, если все так ловко получилось? Я клюнул, она покуражилась.

– Ладно, поверю, – неохотно согласился приятель.

На другой день на пляже было многолюдно. Алина пришла со своим покрывалом. Расстелила его в сторонке на мелкой гальке, сбросила легкое платьице, осталась в открытом купальнике. Раскрыла книжку, легла загорать. Воронов немедленно перебрался к ней, лег рядом.

– Для кого комедию ломаем? – спросила Алина.

– Около упавшего столба сидит усатый мужик, черноволосый, широкоплечий.

Девушка украдкой посмотрела на Мельникова.

– Я бы на месте вашей преподавательницы держалась от него подальше. У него на лбу написано, что он дурак и ревнивец.

– Какое точное определение! – удивился Воронов.

Пока не стало припекать, Виктор и девушка болтали о всякой всячине, смеялись. Потом пошли в воду. Оказалось, что Алина плохо плавает, и им пришлось плескаться на мелководье. Увлекшись водными играми, они незаметно отошли от берега и остановились, когда вода скрыла верх купальника Алины. Воронов воспользовался случаем, обнял одной рукой девушку за талию, притянул к себе, свободной рукой провел по упругой ягодице.

– Мы так вроде не договаривались, – игриво сказала Алина.

– Никто же не видит! – парировал Воронов.

Не сговариваясь, они стали с упоением целоваться.

Рогов, наблюдавший за ними с берега, сплюнул от досады:

– Мать его, вот ведь свинство!

– Что с тобой? – удивились сидящие рядом одногруппники.

– Методичку забыл на кафедру вернуть!

Раздосадованный Рогов встал, быстро оделся и ушел в школу, не в силах видеть, как его подруга млеет в объятиях другого. Следом за ним ушел и Мельников. Всю дорогу он корил себя: «Как я мог приревновать Ирину? У этого балбеса своя девушка есть, а я черт знает что подумал!» В прескверном настроении он зашел в магазин за сигаретами и увидел бутылочное пиво в ящиках. Зрелище было настолько необычным, что Мельников не сразу поверил в удачу – пиво, в бутылках, без очереди! Он пошарил по карманам, купил две бутылки «Жигулевского» и обе выпил на улице с нескрываемым наслаждением.

Алина и Воронов видели, как Мельников покинул пляж. Разыгрывать представление больше не имело смысла, но они так увлеклись друг другом, что сделали вид, будто не заметили ухода главного зрителя.

Наступил полдень. Солнце близилось к зениту, приближалась убийственная жара. Загорать стало опасно. Жесткие солнечные лучи могли незаметно сжечь кожу, принеся вместо красивого загара болезненную красноту.

– Нам пора, – неохотно констатировала девушка.

– Я провожу тебя, – неожиданно предложил Виктор.

Алина согласилась. Прячась в тени девятиэтажек, они пошли к Институту культуры.

Пока она рассказывала о новой комендантше общежития, Воронов подумал: «Рог заметит, что меня нет на обеде, и наверняка предъявит, что наши игры перешли рамки разумного. Ну и черт с ним! Актеры должны продолжать спектакль даже при пустом зрительном зале! Бог не выдаст, свинья не съест. Как-нибудь отбрешусь».

У общежития Института культуры они остановились. Наступил неловкий момент. Весь день им было хорошо вдвоем, но этот день был исключением… Хотя… Воронов посмотрел в глаза девушки и прочитал в них вопрос, который сам хотел задать: «Пьеса окончена. Что дальше? Все останется по-прежнему или…»

Ответ пришел неожиданно. Из общежития выскочила знакомая Алины и позвала ее.

– Пока! – Девушка чмокнула губами воздух и поспешила к подруге.

Воронов побрел на остановку.

«Если бы сегодня у меня было место, куда можно повести девушку, то Рог остался бы без нее. Я бы просто так с ней не расстался. Какая досада, что он первый познакомился с ней!»

Приготовившись к неприятному разговору, Виктор вернулся в школу. Приятеля, к его удивлению, не было. Рогов заявился только в полночь, пьяный вдрабадан.

– Можешь забирать ее! – милостиво разрешил Рогов. – Мне она больше не нужна.

«Угу! Прямо сейчас заберу, – подумал Воронов. – Предложение заманчивое, только поступило от несубъекта. Пьяный за свои слова не отвечает».

Виктор с трудом уложил соседа спать.

«Если он завтра подтвердит, что его отношения с Алиной закончились, то я предложу ей все, что пожелает. Скажет: «Пошли в ЗАГС», – пойду. Но Алина девушка умная, о женитьбе раньше времени заикаться не станет».

Этой ночью Виктор долго не мог уснуть. Под храп пьяного товарища он погрузился в мир сладких грез и стал фантазировать, как будут развиваться его отношения с Алиной, самой красивой и умной девушкой на свете.

С первыми лучами солнца его разбудил встревоженный Рогов:

– Ворон, что вчера было? Я с ума не сходил, начальству пьяный не попался? Проклятая водка! Не хотел же пить, но соблазнился! Вова Огальцов позвал выпить по сто граммов за успешную сдачу зачета. Сели в дендрарии, в тенечке, махнули, потом вышли на жару, и меня развезло, память как отшибло.

«Похоже, с Алиной – облом!» – понял Виктор.

– Когда мы вышли из дендрария, – продолжил Рогов, – я порывался к Алине поехать, разборки навести, но Вова повел меня в горсад. Дальше – мрак. Помню, какой-то чувихе на жизнь жаловался, целоваться к ней лез… Потом с каким-то мужиком подраться хотел, но увидел дружинников и передумал.

В коридоре раздались тяжелые шаги. В комнату заглянул Огольцов, стокилограммовый здоровяк.

– Что вчера было? – с надеждой спросил Рогов.

– Все нормально, – удивился вопросу собутыльник. – Мы культурно посидели в дендрарии, потом погуляли по горсаду, познакомились с девчонками, проводили их до остановки и вернулись в школу. Ты, кстати, червончик должен. Купить у таксистов второй пузырь – твоя идея.

– Мы две бутылки выпили? – поразился Рогов.

– Вторую нам пацаны из пятнадцатой группы помогли осилить.

За дверьми началось хождение. Общежитие просыпалось. Огольцов ушел в душ.

– Слава богу, не надо к Алине ехать, извиняться! – сказал Рогов. – Я вчера был зол на нее, а сегодня думаю: сам же вам разрешил представление устроить, кому претензии предъявлять? Только себе. Вы, кстати, когда с пляжа ушли? На обеде тебя не было.

– Как только Сапог ушел, так и мы собрались. Пришлось ее до общаги проводить. Ты же куда-то смылся, на меня все свалил.

– Брат, извини, что так получилось! Она, кстати, на меня не обиделась?

– Немного…

Воронов посмотрел в окно. Сладкие грезы о красавице Алине превратились в легкие облачка, уплывающие в сторону Амура. Созерцая их движение, Виктор вспомнил немой вопрос в глазах Алины при расставании.

«Пожалуй, ничего не закончилось, а только начинается. Вопрос не может остаться без ответа, и мы оба знаем, каким этот ответ должен быть».

25

После сдачи зачетов наступило время экзаменов. Воронов изменил распорядок дня. Днем он за учебники не брался. Утро проводил на пляже, вечером бродил по городу. После ужина пил с приятелями крепкий чай, обсуждал школьные новости. Часов в десять он и Рогов изгоняли из комнаты комаров. Воронов вновь ставил чай, приятель ложился спать. Виктор включал доставшуюся по наследству от старшекурсников настольную лампу и до утра корпел над учебниками. Конспектов он не вел: не видел смысла записывать за преподавателем на лекции то, что есть в учебнике. Рогов поначалу протестовал – не желал спать при свете, но Воронов был непреклонен. «Мешает свет? Ложись под кровать, там темно».

Оригинальная методика подготовки к экзаменам принесла свои плоды – Виктор сдал все экзамены на отлично. Утром после бессонной ночи он первым приходил на экзамен, первым отвечал и шел спать. Проснувшись в обед, он еще помнил выученный предмет, а к вечеру уже забывал все ненужное, что не пригодится в дальнейшей жизни. Некоторые однокурсники пробовали пойти по его стопам, но ни у кого не получалось – к утру сон брал свое, в итоге слушатель шел на экзамен невыспавшимся и разбитым.

Во время летней сессии произошел забавный случай. На каждом экзамене слушателям разрешалось пользоваться методичкой с экзаменационными вопросами и материалами XXVII съезда КПСС. По уверениям преподавателей, методичка содержала тридцать процентов ответов на вопросы. На практике толку от нее было мало, особенно если ты не готовился к экзамену. От материалов съезда толку не было вообще. В материалах съезда КПСС – книге среднего формата – содержались решения партии, которые к учебному процессу никакого отношения не имели. В силу идеологизированности высшего образования по каждому предмету было один-два экзаменационных вопроса о связи изучаемого предмета и решений КПСС. К примеру, «вопросы развития истории государства и права в свете решений XXVII съезда КПСС». На съезде о государстве и праве не говорили, так что отвечающий мог фантазировать на эту тему сколько угодно. Если получалось складно, с удачно приведенной цитатой из материалов съезда, то преподаватель считал тему раскрытой и приступал к следующим вопросам.

Перед сдачей экзамена по теории государства и права слушатели решили модернизировать материалы съезда. От одного экземпляра отделили обложку и вместо материалов съезда вставили сердцевину из учебника по государству и праву.

Экзамен принимал меланхоличный капитан Орехов. Со скучающим видом он рассматривал аудиторию и заметил, что при подготовке к ответу все слушатели пользуются материалами XXVII съезда КПСС. На столе рядом с преподавателем лежали несколько экземпляров с материалами съезда, но они слушателей не интересовали, популярностью пользовался один-единственный томик. Капитан встал, потянулся, неспешно прошелся по классу, остановился рядом с Мамаджановым, взял в руки загадочный экземпляр, полистал.

– Материалы съезда КПСС – это библия нашего времени, – сказал Орехов, – кладезь мудрости, содержащий ответы на все вопросы.

Слушатели, понурив головы, молча слушали преподавателя и гадали про себя, какая кара последует за обман. Орехов, вернувшись за преподавательский стол, продолжил:

– Библия содержит две части: Ветхий и Новый заветы. Товарищ Мамаджанов решил дополнить библию третьей частью и вставил в материалы XXVII съезда КПСС Новейший завет. Товарищ Мамаджанов, по моему мнению, вы не подходите на роль пророка, способного обогатить историю человечества ранее неизвестным заветом. А посему… – Орехов выдержал театральную паузу и продолжил деловым тоном: – Товарищ Мамаджанов, идите в учебный отдел и напишите объяснение, которое должно начинаться словами: «Сегодня я при сдаче экзамена хотел обмануть капитана Орехова и вставил в материалы съезда учебник по теории государства и права».

Мамаджанов резонно заметил, что когда он вошел в аудиторию, материалы съезда были уже «модернизированы». Капитан не стал выслушивать никчемные оправдания.

– Последняя рука – хуже дурака! – объявил он свой вердикт.

Слушатели дружно поддержали преподавателя и зашипели со всех сторон:

– Касим, иди в учебный отдел! Не мешай экзамены сдавать.

Воронов узнал об этом случае после обеда.

– Ха! – воскликнул он. – В учебнике есть библиотечный номер. Если в учебном отделе захотят узнать, кто подменил материалы съезда, то по номеру вычислят!

– Не вычислят! – заверил Сватков. – Я скажу, что потерял учебник еще в начале года.

Инцидент с подменой материалов съезда повлек неприятные последствия. Касим трижды пытался пересдать теорию государства и права и сдал ее только после визита начальника курса в учебный отдел. На всех последующих экзаменах преподаватели проверяли материалы съезда и с большим подозрением стали смотреть на то, что кто-то из слушателей пытался ими воспользоваться. Сватков написал несколько объяснений об утере учебника и был вынужден возместить библиотеке утрату ценного экземпляра в пятикратном размере. Сделать это было несложно – учебники теории государства и права свободно продавались в Центральном книжном магазине в отделе юридической литературы. По соотношению пострадавших и успешно сдавших экзамен (один к шести) слушатели пришли к выводу, что идея с подменой материалов съезда учебником была плодотворной, но быстро себя исчерпала.

После сдачи экзаменов Воронов получил воинское требование, позволявшее бесплатно вылететь на отдых в любую точку Советского Союза. Денег для путешествия по стране у Виктора не было, и он взял билеты домой, к родителям. Покупка билетов заняла почти целый день. Очередь в авиакассе двигалась медленно, а желающих улететь из Хабаровска было хоть отбавляй, человек триста, не меньше.

За день до отъезда Воронов достал из тайника уголовное дело по обвинению Долматова и сжег его на берегу ручья за хозяйственным двором.

«Везти с собой уголовное дело глупо, а оставлять его без ежедневного присмотра – опасно. Я уже вычислил, кто подставил морячка. Для предстоящего разговора мне письменные материалы не понадобятся. Тут «или-или». Третьего – не дано. Или я с ходу добьюсь признания, или плюну на всю эту затею и забуду о похотливом мужичке и коварных девицах».

В родительском доме Воронов впервые почувствовал себя гостем. Он спал в своей комнате, на своей кровати, но все было уже не то.

«Интересно получается, – размышлял Виктор. – После полутора лет службы в армии я поехал в краткосрочный отпуск, добрался до своей кровати и стал самым счастливым человеком на свете. Родная кровать, родной дом! Любимые книги, альбом с фотографиями. Потом дембель. Возвращение. Родная комната – благодать! Дом, милый дом! Потом все резко поменялось. Прошел всего год в Хабаровске, и квартира, в которой я вырос, стала чужой. Ничего в обстановке не изменилось, но я в этой квартире – гость. Мой дом в школе, в общежитии. Там я сам себе хозяин и не должен ни на кого оглядываться. Хочу курить – курю, хочу по ночам не спать – не сплю. Могу напиться пьяным или привести поздним вечером понравившуюся девушку, и никто мне слова поперек не скажет. Если не попадусь начальству, конечно. Там, в школе, осталась частичка моей души, и она скучает без меня, зовет к себе».

Отпуск проходил скучно. Родителей рассказы об учебе не интересовали, а в свою личную жизнь Виктор родственников не посвящал. Новости о дальней родне и соседях были Воронову неинтересны. Прошел день-другой после приезда, и за семейным столом стало не о чем говорить, тем более выяснилось, что у отца и сына разные политические взгляды. Веяния перестройки проникли в каждую семью. Виктор был сторонником Горбачева, хотя и считал, что многие его начинания вредны для государства. Отец за прошедший год стал ярым сторонником Брежнева, о котором до перестройки с удовольствием «травил» анекдоты. Поспорив несколько раз из-за политики, Вороновы решили больше о Горбачеве не вспоминать. Мать в разговоры мужчин не вмешивалась. Сестра Виктора была в отъезде – отдыхала у подруги на даче.

Восстановившись после перелета, Виктор решил выйти в люди, навестить бывших друзей и приятелей, попытаться завести знакомство с хорошенькой девушкой. Не тут-то было! История с возвращением из армии не только повторилась, но и заиграла новыми гранями.

После демобилизации Воронов с удивлением обнаружил, что куда-то подевалось не менее половины друзей и знакомых. С теми, кто остался, говорить было практически не о чем. У девушек-ровесниц, которые еще не вышли замуж, были совсем другие интересы, а с парнями любой разговор превращался в воспоминания о службе в армии. Не все знакомые одобряли его решение пойти на работу в милицию.

Минул год, и почти все оставшиеся приятели исчезли, словно переехали в другой город. Вечерами, прогуливаясь по родному микрорайону, он не встречал ни одного знакомого лица – ни бывших одноклассников, ни приятелей по двору. Казалось бы, прошло совсем ничего, какие-то три года, но поговорить стало не с кем. Недавно вернувшийся из армии сосед по подъезду познакомил Виктора со своей компанией. Тут Воронова ждало огромное разочарование – девушки игнорировали его, даже на мимолетные отношения не соглашались. В Хабаровске Виктор был красавец-парень, любимец женского пола, а в родном городе – никто. Сказывались новое место жительства и предстоящие годы учебы. На Дальнем Востоке Воронов был свой, а в Сибири – чужак, да к тому же еще временщик. В Хабаровске девушки относились к Виктору как к потенциальному жениху, будущему офицеру милиции с дипломом юриста в кармане. Случайные подруги, соглашаясь на интимную встречу, могли рассчитывать на долгосрочные отношения – если не любовные, то дружеские.

В Сибири все было не так. Молодой мужчина, через пару недель улетающий на край света, девушек не интересовал. Зачем заводить любовную интрижку с тем, с кем потом невозможно будет поддерживать отношения? Письма – вещь хорошая, но очное свидание лучше. К тому же отсутствие своего угла!

Как-то прогуливался Воронов с новой знакомой и почувствовал, что она согласна уединиться. Но где? К родителям не поведешь, у девушки мать постоянно дома. Погуляли, погуляли, поцеловались в ночной темноте у подъезда и разошлись.

До армии Воронов встречался с Клепиной Анжеликой, девушкой гораздо старше себя. В отпуске Анжелика сама нашла его, позвала к себе, но Виктор отказался. До него уже дошли слухи, что Клепина ударилась во все тяжкие и спала со всеми без разбора.

– Витя, что случилось? – притворно удивляясь, спросила Анжелика. – Я постарела или ты обо мне всякой гадости наслушался? Помнится, было время, когда ты у меня под дверью полдня стоял, впустить просил. А сейчас – все?

– Дела, Анжела, дела! Кручусь как белка в колесе, ни минуты свободного времени нет.

– Завтра зайдешь?

– Нет.

– Почему?

– Не хочу в Хабаровске по врачам бегать. Гонорею лечить – удовольствие ниже среднего.

Клепина обозвала его «идиотом» и ушла, затаив обиду.

В конце августа Воронов заскучал по школе и вернулся в Хабаровск, не дожидаясь конца отпуска. Рогов еще не прилетел, комната была в полном распоряжении Виктора, и он решил рискнуть – пошел в общежитие Института культуры. Алина была на каникулах у родителей, зато на месте оказалась ее безобидная соседка Таня, она же Золушка – плохо прокрашенная блондинка с выцветшими ресницами. Она, как и Воронов, вернулась в общежитие после каникул раньше остальных. От нечего делать Виктор пригласил ее в горсад. Таня поломалась для вида и согласилась. «Только ты выйди из общежития первым, а я – следом. Встретимся на остановке».

Воронов и Золушка погуляли по горсаду, зашли в кафе «Утес», заказали горячий шоколад. Крохотная чашечка стоила рубль. Дорого, но куда деваться, если цены в кафе были кооперативные, то есть грабительские. На выходе из кафе Воронову предстояло решить, как действовать дальше: сразу пригласить девушку к себе или наматывать с ней круги по горсаду до позднего вечера, а потом «спохватиться»: «Уже одиннадцать часов! Тебя в общежитие не пустят. Поехали ко мне!» Первый вариант был более откровенным, второй – слишком затянутым. Виктор взвесил все за и против и сказал:

– Заскочим ко мне ненадолго. Мне надо одну вещь отдать.

Золушка-Таня обреченно вздохнула и покорно поехала с новым знакомым в мужское общежитие. Перед КПП Воронов проинструктировал ее:

– Держись уверенно! Ты – моя сестра, приехала поступать в Институт культуры. Ко мне мы идем за вещами, которые передала мать.

Перестраховка оказалась напрасной. Милиционер на КПП смотрел переносной телевизор. На промелькнувшие за окном силуэты внимания не обратил.

Наутро Таня попросила:

– Не говори никому, что я у тебя была.

– Каленым железом пытать будут – не скажу!

Виктор проводил Золушку до остановки, вернулся, с удовольствием вытянулся на кровати:

– Господи, хорошо-то как! Почему я раньше не вернулся?

До приезда Рогова Золушка еще дважды была в гостях у Воронова. Один раз они пошли к Виктору после короткой прогулки, второй раз не стали зря тратить время.

В сентябре первый и второй курсы убыли на сельхозработы в подшефный совхоз «Полетное». О пребывании в этой глуши Воронов вспоминал с содроганием. Работы в поле начинались на рассвете, когда солнце только вставало. Заканчивались в сумерках, при свете фар тракторов. Завтрак и ужин проходили во временной столовой, обедали в поле. Жили в кинозале поселкового Дома культуры, спали на двухъярусных кроватях. Вместо бани – временный душ, вместо теплого санузла – дощатый домик на улице. Выходных или сокращенных рабочих дней не было. Целый месяц слушатели провели на бескрайних картофельных полях. От монотонной работы тупели, становились нервными и неразговорчивыми.

Единственным светлым моментом было выступление полковника Трубачева. Построив весь личный состав перед Домом культуры, он с серьезным видом спросил:

– В каком литературном произведении описана жизнь нашей школы в совхозе «Полетное»? Не знаете? Алексей Толстой. Сказка «Золотой ключик». Страница сорок шесть, второй абзац сверху: «Солнце еще не взошло, а в Стране дураков уже кипела работа».

Слушатели юмор оценили, страницу первоисточника запомнили. По возвращении захотели проверить цитату, но в школьной библиотеке сказок не было, а в городскую библиотеку идти никто не захотел.

В начале октября резко похолодало, выпал первый снег. Руководство школы по согласованию с крайкомом партии объявило уборочную страду оконченной и вернуло слушателей в Хабаровск.

26

Холодный осенний дождь лил два дня подряд. В среду к усиливающемуся ливню добавился ураганный ветер, в считаные минуты избавивший деревья от остатков пожелтевшей листвы. С улиц Карла Маркса и Ленина бурные потоки понеслись вдоль проезжей части в низины, образовав на бульварах глубокие лужи. Стало промозгло, слякотно, неуютно. В четверг, как по мановению волшебной палочки, тучи исчезли, над блестящими от влаги крышами появилось нежаркое октябрьское солнце.

Отработав в поликлинике первую смену, Марина Нечаева поспешила домой. За прошедшие восемь лет она не очень изменилась: немного пополнела после родов, стала носить прическу чуть-чуть короче, чем в студенческие годы. За время работы в поликлинике она научилась мимикрировать: при посетителях ее лицо всегда было строгим, на улице Марина становилась собой – не очень счастливой в личной жизни молодой симпатичной женщиной.

Размышляя о ссоре с мужем, Марина свернула к остановке. Неизвестный мужчина в милицейском плаще догнал ее, взял под руку.

– Не надо спешить! – властным тоном приказал он. – Нам придется немного прогуляться. Свернем вот здесь. Во дворе есть прекрасная беседка.

– Вы кто? – поразилась Нечаева. – Вы с кем-то меня путаете.

– Марина, не надо дергаться и пытаться освободить руку. Если прохожие вмешаются в наш разговор и попытаются помочь вам, то я заявлю, что поймал известную воровку-карманницу и в данный момент доставляю ее в районный отдел милиции. Стоит ли позориться? Рядом могут больные оказаться. Что они о вас подумают?

– Вы аферист, мошенник! – догадалась Нечаева. – Ни в какую милицию вы не пойдете. Вас самого там арестуют.

– В беседке я покажу вам служебное удостоверение, а пока запомните: если мы окажемся в милиции, то я буду вынужден написать рапорт о выявленном преступлении.

– Каком преступлении? – изумилась Марина. – Вы сумасшедший? У вас ненормально с психикой?

– В милиции психов нет!

Нечаева попыталась освободиться, но безуспешно – Воронов крепко держал ее за руку.

– Запоминай! – Виктор перешел на «ты». – Если у нас не получится разговор по душам, я сегодня же напишу рапорт о твоем участии в убийстве Долматова. Его ведь вы с Леной Дерябиной прикончили, не так ли?

– Долматова убили? – не поверила Нечаева. – Я его после суда не видела и к его смерти отношения не имею! Когда и где он скончался? Я три года из Хабаровска не выезжала, а Долматов в Приморье сидел. К нему Вика ездила. Может, она его убила?

Воронов завел женщину в беседку, отпустил ее руку.

– Есть такое выражение – живой труп. В физическом плане человек существует: передвигается, ест, пьет, спит. А в моральном отношении его уже нет. Физическая оболочка осталась, а души – нет. Вы с Дерябиной убили его душу. Когда я весной встречался с Долматовым, от него уже почти ничего не осталось. Он, кстати, должен был уже освободиться.

– Ко мне приедет? – испугалась Марина.

– О нет! Если он доберется до Хабаровска, то пойдет разбираться с Викой. Она же его без жилья оставила. О твоей роли он не подозревает. Пока только я один знаю, что это ты упрятала его за решетку.

– Кто вы такой? Что вам надо? – занервничала женщина.

– Как вы мне надоели, идиотки! – воскликнул Воронов. – Вас что, в инкубаторе вывели? Ты уже третий человек, кто задает мне одни и те же вопросы: кто ты, что ты, зачем ты полез в это дерьмо? Полез, потому что хочу познать истину! Меня жернова интересуют. Понятно?

Пожилой мужчина, выгуливающий лохматую собачку, остановился, внимательно посмотрел на странную парочку и поспешил прочь. Вмешиваться в семейные разборки у него не было ни малейшего желания.

«Нашли, где отношения выяснять! – подумал пенсионер. – Не ночевал мужик дома – ну и что с того? Может, он в засаде был, преступника выслеживал?»

Нечаева, окончательно сбитая с толку, мужчину с собачкой не заметила. Она вообще никого во дворе не видела. Неожиданный натиск незнакомца поставил Марину в тупик: она не знала, что дальше делать и как себя вести. Воронов, удовлетворенный началом разговора, сел на лавочку и закурил.

– Садись! В ногах правды нет.

– Здесь кругом грязь, куда я сяду?

– Грязь? О нет! Это не грязь. Это мельчайшие кусочки влажной почвы и мусор, нанесенный ураганом. Настоящая грязь была скрыта под обложкой уголовного дела по обвинению гражданина Долматова в изнасиловании несовершеннолетней Елены Дерябиной. В июле я собственноручно сжег это уголовное дело, избавил мир от гнусного клубка лжи, подлости и человеческой глупости, помноженной на равнодушие и наплевательство к судьбе случайно попавшего в жернова человека. Долматова убили вы впятером. Ты, младшая Дерябина и трое следователей прокуратуры, которые не захотели расследовать преступление должным образом. Ты и Дерябина – непосредственные исполнители преступления: вы столкнули морячка в жернова правосудия. Трое следователей равнодушно наблюдали, как его перемалывает в труху.

– Ты псих, ненормальный. Тебе лечиться надо, – перешла на «ты» Нечаева. – Дай закурить!

– Не знал, что ты куришь! – искренне удивился Воронов.

– С вами, сволочами, не только закуришь, но и запьешь!

Марина закурила, выпустила дым под ноги, посмотрела на Воронова, разозлилась и перешла в атаку:

– Погоди, что значит «не знал»? Ты что, следил за мной? Ты наводил обо мне справки? Подонок! Как ты посмел вмешиваться в мою личную жизнь?

– Какая патетика! – «похвалил» Виктор. – Частная жизнь священна и неприкосновенна? Расскажи об этом Долматову, он всплакнет от умиления.

Проходившая мимо женщина осуждающе посмотрела на девушку с сигаретой и отвернулась, демонстрируя презрение к распутной молодежи. Воронов щелчком отправил окурок к забору детского сада и продолжил:

– Черт с ним, с Долматовым! Он конченый человек. Вы сломали ему судьбу, превратили морячка-здоровячка в развалину, в подобие человека. Забудем пока о нем. Поговорим о тебе! Марина, признайся, ты ведь ждала, что рано или поздно появится человек, который будет задавать тебе неприятные вопросы? Восемь лет ожидания – тяжкий крест. Я тебе искренне сочувствую, но могу помочь. Я написал пьесу о бесчестных и подлых людях, о безжалостных жерновах правосудия, о предательстве и коварстве. Мне нужен редактор для шлифовки сюжета. Я предлагаю тебе выслушать текст пьесы и внести в него свои коррективы. Если меня наш совместный труд устроит, то мы расстанемся навсегда. Если нет, то я уйду, а ты вновь погрузишься в омут ожидания и будешь вздрагивать всякий раз, когда в ночной тишине раздастся дверной звонок.

– Все сроки давности прошли. Меня ни к чему не привлекут, – возразила Марина. – Можешь написать рапорт прокурору, мне все равно.

– Если все равно, тогда – иди! Не смею больше задерживать.

Нечаева затушила окурок об ограждение беседки, достала из сумочки помаду, зеркальце, подправила губы.

– Здесь не самое подходящее место для серьезного разговора, – сказала она.

– Куда пойдем? – с готовностью немедленно отправиться в путь спросил Воронов.

– Пока не знаю. Начинай пьесу. Я послушаю, а потом решу.

– Отлично! – вскочил с места Воронов. – Вашему вниманию представляется пьеса о похотливом морячке и коварных чувихах. Название пьесы я еще не придумал, но суть не в названии, а в действии и его разоблачении. Мой коллега, консультировавший тебя перед началом действия, наверняка упоминал юридические термины: «объективная сторона преступления» и «субъективная сторона преступления». Наша пьеса относится к криминальному жанру, так что без беглого разбора состава преступления не обойтись.

Итак, субъективная сторона преступления – это вина, мотив и цель деяния. С виной и целью мне все понятно, а вот мотив скрыт мраком, и я думаю, что ты, Марина, внесешь ясность в этот пробел.

С объективной стороной преступления есть небольшая проблема: она состоит из двух частей. Первая была изложена в материалах дела, а о второй знает очень узкий круг лиц. К скрытому от посторонних глаз деянию мы еще вернемся, а пока поговорим об официальной версии событий, произошедших 10 сентября 1979 года в квартире Катерины Дерябиной.

Ранним утром старшая Дерябина поехала в институт. В квартире остались ее младшая сестра и Долматов, любовник Катерины. По совместительству Долматов являлся любовником и младшей сестры, и некоторых подруг Катерины, но этот момент мы пока оставим за скобками. Итак, раннее утро. Долматов встает с постели, закрывает за Екатериной входную дверь, будит несовершеннолетнюю Елену и предлагает ей, восьмикласснице, выпить водки перед школой. Наивная крошка Елена соглашается. Как же не выпить водки с любовником сестры, взрослым мужчиной! Это же нонсенс. Предлагают – надо пить. Заметим, что Лена Дерябина – девочка из аристократической семьи. Мама и папа у нее не алкоголики-маргиналы, а представители советской элиты, сливки общества.

Как бы то ни было, Елена пьет водку, на глазах пьянеет и теряет способность сопротивляться похотливому морячку. Долматов подхватывает ее на руки, несет в спальню, укладывает на кровать, раздевает. В порыве страсти он рвет девичьи трусики и насилует беспомощную девочку. Удовлетворив похоть, Долматов заваливается спать.

Елена приходит в себя, звонит подруге сестры, рассказывает об изнасиловании. Преданная семье Дерябиных Нечаева Марина мчится на помощь. Убедившись, что все сказанное Леной – правда, она вызывает милицию. Начинается следствие. Две проведенные экспертизы железобетонно доказывают вину насильника: половой акт с участием Долматова был, в момент изнасилования Елена Дерябина находилась в состоянии алкогольного опьянения. Финита ля комедия! Суд. Срок. Зона. Первая часть пьесы окончена. Занавес. Антракт.

Зрители от нечего делать изучают программки, и что же они видят? Пьесу поставил бездарный режиссер, наплевательски относящийся к правдоподобности сюжета. Не буду прикидываться Шерлоком Холмсом, с первого взгляда разобравшимся что к чему. Факты попали мне в руки случайно, но я сумел разобраться в них и сделать правильные выводы.

Вернемся к первой части пьесы и проведем ее хронометраж. Морячок просыпается, провожает любовницу на учебу. Пусть это займет у него пять минут, не больше. Далее он будит девочку Лену, распивает с ней водку. Отведем на это действие десять минут. Со стороны выглядит смехотворно, но, предположим, так и было: взрослый мужчина и восьмиклассница пьют водку второпях, залпом, как алкаши под забором. Елена пьянеет. Сделаем скидку на ее возраст и образ жизни и допустим, что она опьянела сразу, без перехода. Опрокинула бокал и обмякла, потеряла способность к сопротивлению. Марина, ты подсчитываешь минуты?

Нечаева промолчала. Воронов продолжил:

– Пять минут у Долматова ушло на то, чтобы перенести жертву в спальню и раздеть ее. Еще пять минут отведем на половой акт. Предположим, что насильник так возбудился, что… Оставим интимные подробности! Нас интересует только время. Пока, с момента ухода Екатерины, прошло всего 25 минут. Удовлетворивший низменные желания Долматов засыпает, а Лена… Что делает она?

Судя по всему, некоторое время лежит, беспомощная, плачет. Потом обретает способность передвигаться, идет в прихожую и звонит подруге сестры. Сколько времени надо девочке, чтобы прийти в себя после ударной дозы спиртного? Возьмем по минимуму – полчаса. Мы все берем по минимуму, словно участники событий стремятся уложиться в отведенный хронометраж, иначе в нашей пьесе с самого начала пойдут нестыковки.

Итак, звонок! Нечаева Марина быстро собирается и идет на остановку – десять минут к общему хронометражу. Поездка на автобусе – еще полчаса. Напомню, события происходят утром, общественный транспорт переполнен. Люди штурмом берут автобусы, которые отправляются из центра города к окраинам. Все едут на работу, на каждой остановке задержка, толкучка, неразбериха. Полчаса на автобусе до остановки Дерябиных – это минимум. На практике вышло бы гораздо больше. Но мы не гонимся за реализмом! Мы исследуем замысел режиссера, тщательно изучаем особенности его постановки. Пять минут у Марины ушло на дорогу от остановки до дома Дерябиных. Еще пять минут она выслушивает заплаканную восьмиклассницу и звонит в милицию. – Виктор протянул женщине листок с написанными от руки вычислениями: – Это хронометраж событий 10 сентября. У меня получился один час сорок пять минут. Все время взято по минимуму. Долматов пьет водку впопыхах, потом совершает половой акт со скоростью кролика. Елена трезвеет быстрее, чем в медицинском вытрезвителе под душем, и так далее, до гротеска, до абсурда. Предположим, что все так и было.

Теперь наложим наш хронометраж на два достоверно известных события. Первое. Екатерина Дерябина вышла из дома в 7.30. Этот факт зафиксирован в ее допросе и никем из участников следственных действий не отрицался. Вторая точка отсчета – время поступления звонка в дежурную часть УВД города Хабаровска. Оператор системы «02» приняла звонок в 8.50. Что получается? Общее время от первой точки до второй – один час двадцать минут. Для успешного завершения пьесы не хватает двадцати пяти минут. Пустячок, но где их возьмешь?

Ты, Марина, хоть как не успевала добраться до Дерябиных в отведенное время. Ты бы доехала быстрее, если бы воспользовалась такси, но о такси в материалах дела нет ни слова. Там фигурирует автобус. К тому же какое такси в центре города утром? Все таксисты в аэропорту или на вокзале. В центре Хабаровска такси днем с огнем не найдешь. Вот так-то, голубушка, рушится ваша версия! Любой из трех следователей мог бы вывести вас на чистую воду, но не захотел! Парадокс! Государственные чиновники, призванные следить за исполнением законов, на эти самые законы махнули рукой и отправили невиновного человека в жернова правосудия. Я искренне не пойму, что мешало им взять в руки лист бумаги и авторучку и посчитать время? Черт с ними, со следователями! Перед ними было уголовное дело с «неопровержимыми» доказательствами, а прокурор района и гособвинитель потом куда смотрели? Разве они не видели нестыковки?

Воронов прервался на полуслове, дождался, когда Нечаева посмотрит ему в глаза.

– Мораль сей басни такова, – проговаривая каждое слово, сказал он. – Марина Нечаева в это утро по телефону с Леной Дерябиной не разговаривала и на помощь ей сломя голову не спешила. Она с самого утра была под окнами квартиры Дерябиных, ждала условного сигнала.

– Поехали! – прервала дальнейшие его рассуждения Нечаева.

– Куда?

– К моей матери. Мне надоело смотреть, как ты кривляешься и паясничаешь. Был бы ты не в форме, прохожие бы уже давно милицию вызвали. Со стороны ты выглядишь, как пьяный.

– Вынужден признать – лицедейство и пантомима не являются моими сильными сторонами. Я – исследователь и логик, ученик Шерлока Холмса, Штирлица и комиссара Мегрэ.

– Господи! Оказывается, ты не только кривляка, но и хвастун!

– Не будем переходить на личности. Я во время чтения пьесы вел себя в высшей степени корректно. Поехали к твоей маме, проведаем старушку. Я около ее дома два раза был, когда хронометраж проверял. Ты же с мамой жила в 1979 году? У нее, конечно.

– Ради бога, помолчи, пока не приедем, – попросила Нечаева. – И не бери меня под руку! Иди рядом, как будто мы не знакомы.

– Так мы на самом деле не знакомы! Меня Виктор зовут, а тебя – Марина. Красивое имя, редкое.

27

Дверь в квартиру Марина открыла своим ключом. С порога объявила:

– Мам, я не одна!

– С кем? – спросила из гостиной хозяйка.

– С любовником.

Воронов недовольно поморщился, но протестовать не стал.

В прихожую вышла молодящаяся женщина лет 55 в домашнем халате. Она скептически осмотрела Виктора и хмыкнула:

– Тоже мне, нашла любовника!

Марина прошла на кухню, поставила на плиту чайник. Воронов зашел следом, прикрыл за собой дверь.

– Я что-то не понял, – тихо сказал он. – Мне не 15 и не 60 лет. С чего это я тебе в любовники не гожусь? Что за дискриминация по профессиональному признаку?

Марина кивнула в сторону гостиной:

– Иди, спроси. Ко мне какие претензии?

Виктор сел за стол, по-новому, оценивающе, посмотрел на Нечаеву и пришел к выводу, что как женщина она хороша, стройна и миловидна. «Если бы не Дело, если бы между нами не скрипели проклятые жернова, я бы с радостью приударил за ней». Мужа Марины Воронов в расчет не принимал. Шутливо оброненная фраза о любовнике только подтвердила его подозрения: «Акции законного супруга котируются по низшей ставке».

Нечаева поставила на стол чайные чашечки, банку дефицитнейшего индийского растворимого кофе, сахар. Заглянула в навесной шкаф в поисках печенья, но ничего не нашла. Открыла дверь, крикнула:

– Мама, почему у тебя никогда ничего к чаю нет?

– Марина, ты что, любовника позвала чаи распивать? Не вздумай мой кофе тронуть!

– За Наташей сходишь?

Мать что-то пробурчала неразборчиво. Воронов уловил только одно слово «ботиночки».

– За внучкой отправила? – тихо спросил Виктор.

Марина молча кивнула.

– Если я твой любовник, то садись поближе! – предложил Воронов. – Будем шептаться, как заговорщики, чтобы маманя не услышала.

– Подожди немного, она сейчас уйдет.

Пока Воронов с Мариной пили кофе, мать собралась на улицу. Нечаева вышла в коридор закрыть за ней дверь.

– Не вздумай с этим кобелем на моей кровати кувыркаться, – не то пошутила, не то пригрозила хозяйка. – Приду, увижу, что покрывало помято, прямо при любовнике тебе трепку задам.

Когда женщина вышла, Воронов спросил:

– Ты постоянно сюда кого-то приводишь или это у твоей мамы юмор такой?

– Ухаживал за мной один интерн. Знал, что я замужем, но продолжал оказывать мелкие знаки внимания. Ничего серьезного, так, флирт на рабочем месте. Как-то пошла я после вечерней смены за дочкой к маме, интерн увязался за мной. Пришли, сели за стол чай пить. Мама вызвала меня в коридор и тихо спрашивает: «Этот парень знает, что ты только на той неделе от сифилиса вылечилась?» Гость, естественно, все слышал и больше ко мне без особой надобности не подходил.

– Ты не обиделась? Я бы с родителями за такую «шутку» вдребезги разругался.

– Я не оправдала ее надежд. После смерти отца Дерябины стали мне покровительствовать, и мама искренне надеялась, что они подберут мне достойного жениха: богатого, с положением в обществе. Зять из состоятельной семьи помог бы матери выбраться из нужды. Она ведь одна нас троих воспитывала.

– Понятно. Вернемся к пьесе? Мы остановились на объективной стороне. Я изложу свою версию, а ты внесешь коррективы, если я буду не прав. За основу нового прочтения пьесы я взял рассказ Долматова. Ему кривить душой незачем. Для него худшее уже позади.

– Скажи, зачем тебе все это? – глядя Воронову в глаза, спросила Нечаева.

– Господи, как вы надоели с этим вопросом! Я не буду на него отвечать. Давай займемся делом, мама за внучкой будет ходить два часа, не больше.

– Она будет с ней во дворе до тех пор гулять, пока я форточку не открою.

Воронов удивился такой согласованности действий, но ничего не сказал.

– Итак, вернемся к нашим баранам! – предложил он. – Елена Дерябина, проинструктированная тобой, после ухода сестры предложила Долматову «искупить» свою вину. Накануне Лена обиделась на морячка. Он потерял бдительность и захотел от Дерябиных перебраться к Валентине Жигулиной, девушке невзрачной и скучной. Елена сочла себя оскорбленной и при первом же удобном случае потребовала сатисфакции от обидчика. Долматов любил Лену… Нет-нет, не так! Он испытывал к ней сильное влечение. Любовь – это чувства, а чувствами в вашем притоне даже не пахло. Промискуитет и любовь – антагонисты… Марина, не сверкай очами, потерпи! Обещаю: я больше не буду вдаваться в вопросы морали. Вернемся к действию.

Долматов на все готов, лишь бы загладить свою вину. Он целует Дерябину, идет с ней на кухню, где для поднятия настроения распивает с девушкой бутылку сухого вина. Вино не водка, к обеду выветрится. Примерно в это же время ты занимаешь позицию во дворе Дерябиных, напротив их окон. Довольный жизнью Долматов ведет Лену в спальню, где она преподносит ему сюрприз: заявляет, что он может не предохраняться. Морячок не чувствует подвоха, совершает законченный половой акт. Половина дела сделана! Осталось совсем немного. Лена и Долматов пьют кофе, смеются, и морячок чувствует непреодолимое желание спать. Он идет на кровать и вырубается на длительное время. Сам Долматов считает, что уснул от усталости – истаскался морально и физически за прошедшие дни. Но все ведь было не так! Он уснул от снотворного, которое ему в кофе подмешала шалунья Елена. Марина, это ты препарат подобрала? Мастерски сделано! Для студентки мединститута работа – высший класс!

– Я об этом препарате еще на первом курсе узнала. Действует безотказно, вкуса практически не имеет, в жидкости растворяется без остатка. Хочешь, тебя угощу?

Воронов пропустил шутку мимо ушей.

– Я вновь чувствую руку консультанта, – продолжил он. – Только мой коллега мог подсказать, что при проведении наркологической экспертизы кровь Долматова будут исследовать исключительно на наличие алкоголя. Снотворное искать не будут. Едем дальше! Елена дает знак, ты поднимаешься в квартиру. С собой у тебя бутылка водки. Ты проверяешь, крепко ли спит Долматов, выслушиваешь отчет сообщницы и берешься за дело. Вначале споласкиваешь водкой бокалы из-под вина. Делать это надо было аккуратно, так чтобы не оставить на поверхности свои отпечатки пальцев. За ножку бокалы держала? Я бы так же делал. При изучении протокола осмотра места происшествия меня заинтересовало, почему на бутылке нет следов пальцев рук. По идее, ты должна была стереть свои отпечатки, войти в спальню и обжать ладонью спящего Долматова бутылку. Но ты этого не сделала. Почему? Побоялась, что он проснется?

Нечаева кивнула:

– К спящему мужику лучше не соваться.

– Еще один непонятный момент. Зачем вы трусики порвали? Для правдоподобности?

– Плавки уже не новые были, не жалко.

Воронов впервые за весь день услышал подтверждение своей теории и повеселел.

– После бокалов оставалось совсем немного – напоить Дерябину и вызвать милицию.

– Она не могла пить, – припомнив события восьмилетней давности, сказала Марина. – Я налила ей рюмку водки. Лена выпила залпом, и ее тут же вырвало. Еще рюмка – тот же результат. Я махнула рукой и позвонила «02». К приезду милиции Лена не была пьяной, но спиртным от нее несло за версту.

– Остальную водку она допила по дороге в СМЭ?

– Следователь выписал Дерябиной направление в СМЭ и сказал своим ходом добираться. По пути мы три раза останавливались. Лена пробовала допить водку, но всякий раз неудачно. Только она сделает глоток, так с нее все фонтаном тут же выплескивается. Кое-как я заставила ее перетерпеть рвоту. Лена – девочка хрупкая, остатков водки в желудке хватило, чтобы опьянеть. Со взрослой женщиной или толстушкой такой номер бы не прошел.

– В этот день сама судьба была против Долматова! – воскликнул Воронов. – Врачи должны были поинтересоваться, какого черта девушка, выпившая водку четыре часа назад, имеет все признаки развивающегося опьянения? К тому же запах! Перегар от свежака отличается.

– Врачей больше, чем опьянение, заинтересовал вопрос, когда Елена начала жить половой жизнью. Она категорически отказалась отвечать, начался спор, угрозы. Пришлось мне вмешаться, о врачебной этике напомнить. Тут Елена стала стремительно трезветь, но кровь-то у нее уже на экспертизу взяли, так что дальше все было по плану.

– Как Катя к этим событиям отнеслась?

– Она была в экстазе. Кричала на меня, пока голос не сорвала. Но было уже поздно! Говоря твоими словами, жернова правосудия завертелись.

– Незадолго до 10 сентября к Дерябиным приходил участковый – разбираться с жалобой на шум. Я уверен: это был твой сообщник. Но с какой целью он приходил и каких результатов добился, не знаю. Могу предположить, что он был моим коллегой в полном смысле слова. На каком курсе он учился?

– Почему ты решил, что он курсант? На нем была форма лейтенанта милиции.

– Буквы «К» у меня на погонах не значат «курсант». Мы имеем статус слушателей, а буквы у нас свидетельствуют о принадлежности к учебному заведению, не более. Если твой консультант не мог объяснить разницу, то я исправлю его промах. Представь двух военнослужащих в звании «сержант». Один из них – срочной службы, второй остался на сверхсрочную. Погоны у сержантов одинаковые, с тремя поперечными лычками. На этом сходство заканчивается. Сержант срочной службы спит в казарме, в кармане носит календарик, в котором отмечает дни до дембеля. Сверхсрочник живет в офицерском общежитии, пьет по выходным водку с друзьями и получает зарплату, а не копеечное денежное довольствие. Но это все детали, несущественные тонкости!

Размышляя о Деле, я пришел к выводу, что в качестве консультанта и помощника режиссера по реквизиту выступал хорошо подготовленный специалист. Участковый на эту роль не подходит, квалификации и базовых знаний не хватит. Консультантом мог быть или офицер с соответствующим профильным образованием, или слушатель старших курсов. Действующий офицер в эту аферу ввязываться бы не стал. В случае разоблачения не Долматов, а он бы в зону пошел, так что остается слушатель. Веселый дерзкий паренек, способный рискнуть и проверить свои знания на практике. Он мало чем рисковал до тех пор, пока не появился у Дерябиных. Зачем он пришел к ним? Решил на месте проверить, как лучше пьесу разыграть?

– Не догадался.

– В остальном я прав? Это ведь был мой коллега? Плащ с офицерскими погонами найти не проблема, папку с бланками – тоже. Держись увереннее, и никто ничего не заподозрит. Это ведь только в кино жильцы своего участкового знают, а на практике, кроме алкашей и дебоширов, участкового в глаза никто не видел. Порядочному человеку с ним негде пересекаться.

– Интересная логика.

– Могу дополнить. Этот мнимый участковый был твоим тайным любовником. Офицер милиции вполне годится на эту роль, но тогда бы о нем знала Катерина Дерябина. Офицера-любовника не утаишь, а моего собрата – запросто. Если он жил в общежитии, то вообще никаких проблем.

– По своему опыту судишь?

– Примерно так.

– Надеюсь, ты не будешь выпытывать, кто этот человек?

– Я занялся этим делом не для того, чтобы восстановить справедливость или наказать виновных. Вначале мной двигало обычное любопытство, потом меня заинтересовали жернова правосудия, их безжалостный ход. Жернова правосудия – это квинтэссенция справедливости. Доказывать, что справедливость бывает несправедлива – дохлый номер. К тому же я не адвокат. Я стою с другой стороны баррикады. В этом Деле, на мой взгляд, преступниками, с большей или меньшей степенью вины, являетесь вы: ты, обе Дерябины, Титова, трое следователей прокуратуры, прокурор района, гособвинитель и судья, который рассматривал дело. Плюс твой консультант. Зачем мне с вами со всеми бодаться, ради чего? Чтобы восстановить справедливость? Я, при всем желании, ничего не смогу сделать. Я могу быть только исследователем-теоретиком, выстраивающим на ваших ошибках путь познания истины. Имя твоего консультанта мне не нужно. Назови его Вася или Петя, как угодно.

– Мы познакомились на дискотеке в институте, почти полгода украдкой встречались. Я как чувствовала – ни с кем его не знакомила.

– Марина, пока мама не пришла, давай перейдем к вопросам, которые меня интересуют. Как тебе удалось заставить девочку Лену плясать под твою дудку? Неужели она соблазнилась на деньги Долматова? Ни за что не поверю.

– Тебя правда Виктор зовут? Ты на самом деле из школы? – Воронов показал удостоверение. – Тогда слушай…

28

– За год до этих событий, – начала Нечаева, – в августе 1978 года, к нам в гости приехала тетка, сестра матери, с сыном. Моему двоюродному брату было 19 лет, осенью его должны были призвать в армию. Брат был высоким, физически развитым юношей, симпатичным, остроумным. Они гостили у нас три недели. Буквально в первые же дни брат познакомился с Леной Дерябиной. Фантастика! Она практически не выходила во двор, от мальчиков держалась в стороне, была замкнутой надменной девочкой, а тут вышла на пять минут, встретилась с братом взглядом и влюбилась на всю жизнь. Лена и брат стали тайно встречаться. Если бы об их отношениях узнали родители, то папа Лены закатил бы такой скандал, что мало никому бы не показалось. Он с младшей дочери пылинки сдувал и искренне считал, что она может общаться только с юношами из их круга, из аристократических семей. Мой брат к отпрыскам сливок общества не относился. Но любовь зла, полюбишь и козла! Лене было на условности наплевать, и она решила пойти до конца и навеки привязать любимого к себе. Недели через две после приезда брата я раньше времени пришла домой, открыла дверь своим ключом и слышу: из маленькой комнаты раздаются характерные звуки. Тебе показать эту комнату?

– Не надо. Я до армии в такой же квартире жил.

– Я еще ничего сообразить толком не успела, бросилась на шум, но открыть не смогла. Дверь оказалась изнутри подпертой стулом. Я крикнула: «Что здесь происходит? Немедленно выходите». Брат отвечает: «Подожди минуту, выйдем». Я села в гостиной напротив двери. Появляются Лена с растрепанными волосами и брат, наспех одетый. Оба раскрасневшиеся, смотрят в пол виновато. Я ничего не стала говорить. Они собрались и ушли: Лена – домой, брат – гулять по городу.

– Коварная сестра молодежи весь кайф обломала!

– Какой кайф? Ты что, дурак? Если бы ее папа узнал, брат бы в тюрьму загремел за изнасилование.

– Ей 14 лет в августе уже исполнилось?

– Какая разница, сколько ей лет было? Он бы все связи подключил и посадил бы брата.

– Верю. После Долматова я во что угодно поверю. Давай дальше.

– Я перестелила кровать, прибралась в комнате и нашла девичьи трусики. Это Лена так спешила, что нижнее белье надеть не успела. Представь: лето, она через весь двор домой без трусов идет. Ну да ладно, это ее проблемы, а я братом занялась. Он пришел вечером, я позвала его на балкон и на ухо говорю: «Ты идиот? Ее отец, если узнает, посадит тебя». Брат заверил, что у них с Леной любовь до гроба, и никто ничего не узнает, если я не проболтаюсь. Я, естественно, никому об этом случае рассказывать не стала. Лена оценила мое молчание, и между нами установились доверительные отношения. Я, в каком-то роде, заменила ей старшую сестру. Лена скрывала от Кати свои похождения, а со мной по секрету делилась всем. Или почти всем. Чужая душа – потемки! О Долматове же она рассказывать не стала.

– Брат, как я понимаю, уехал и о возлюбленной забыл?

– Он ушел в армию, переписывался с Леной какое-то время, потом все заглохло. Время и расстояние любые отношения между мужчиной и женщиной превращают в воспоминания. Для кого-то приятные, для кого-то – не очень. Брат, кстати, посылал письма на наш адрес. Родители Лены про переписку ничего не знали.

– Высказывание про засохшие от времени отношения надо запомнить. Логический ход развития отношений просто безупречен.

– Это закон психологии.

– В мединституте проходили?

– Я с восьмого класса психологией увлеклась, все книги по этой тематике в районной библиотеке перечитала. Где высказывание о времени и расстоянии почерпнула, уже не помню, но поверь, не я его выдумала. Кстати, тебя девушка из армии ждала?

– Нет, слава богу.

– Я ждала, но не дождалась и правильно сделала.

– Что-то подсказывает мне, что ты была в курсе их переписки.

– Конечно! Интересно же, о чем влюбленные пишут. Вскрыть обычный конверт – раз плюнуть. Провел горячим утюгом через влажную тряпку по месту склейки – и читай на здоровье. Обратно запечатывать сложнее, надо ровно столько клея использовать, чтобы он за края не выступал.

– Понятно! Письма, девичьи тайны, помноженные на любовные переживания – к сентябрю 1979 года ты знала Лену Дерябину лучше всех. Трусики, кстати, ей вернула?

– Через пару дней. Дала немного помучиться и вернула.

Нечаева попросила сигарету.

– Мама ругаться не будет? – поддел Воронов.

– Я скажу, что это ты курил. Я после родов при ней к сигаретам не прикасалась. Я даже при муже не курю!

– Очень похвально!

Несколько раз затянувшись, Марина затушила окурок в раковине, бросила в мусорное ведро.

– С появлением Долматова, – продолжила она, – Лена изменилась. Стала ходить по квартире в обтягивающей одежде, кокетничать с Долматовым, глазки ему строить. Потом она призналась, что хотела проверить, сможет отбить любовника у сестры или нет. Смогла! Даже особых усилий не прикладывала. Словом, с первого дня было понятно, что интимная связь между Долматовым и Леной – это вопрос времени и отсутствия посторонних в квартире. Неделю я наблюдала, как между ними развиваются отношения, а 3 сентября заметила, что Лена успокоилась, больше не крутится перед морячком, а Долматов посматривает на нее, как на свою собственность. «Ну, – думаю, – все, свершилось! Переспали». Настала пора действовать, отомстить Катьке за мои унижения. Я обратилась к своему другу «Васе» и поинтересовалась, можно ли посадить мужчину за то, что он спит с несовершеннолетней, с восьмиклассницей. Вася сказал, что все зависит от физического развития девочки.

– Марина, волей случая я ориентируюсь в статье 119 УК РСФСР, как рыба в воде. Задумку с физическим развитием понял.

– «Вася» решил сам посмотреть на Лену и отправился под видом участкового к ним домой. Взял со всех объяснения. С Долматовым разговорился о жизни за границей, минут двадцать с ним на кухне просидел. Все это время девчонки были в гостиной и их разговор не слышали. «Вася» вернулся и говорит, что у Лены грудь достаточно развита, бедра в меру широкие, так что вряд ли врачи признают ее не достигшей половой зрелости. Идея со статьей 119 отпала, я стала ломать голову, как поступить дальше, но тут Долматов сам себе на шею петлю накинул. Лена хоть и юная, но уже женщина. На постельные развлечения сестры и ее любовника она до поры до времени смотрела сквозь пальцы. Ее они как бы не касались, а вот когда Долматов решил с Жигулиной закрутить, она взбесилась. Представь, он что-то Лене про любовь шептал, а сам решил с откровенно некрасивой девушкой сбежать. Лена расценила это как пощечину, как оскорбление. Ее, красотку, на какую-то высушенную воблу променять! Она бросилась ко мне, и я поняла: час пробил! За какие-то минуты я догадалась, как ревность юной девушки можно превратить в срок для обидчика. Она еще жаловалась на жизнь, а я уже выносила и родила план мести. Говорю: «Лена, не хотела раньше времени тебя тревожить, но ко мне в институт приезжали из милиции. Тобой и Долматовым интересовались». Она от неожиданности дар речи потеряла, глазки вытаращила, рот открыла, потом пришла в себя и зашептала: «Как про меня? Как про него?» Заметь, о том, что я их раскусила, Лена не знала.

Я продолжила: «Помнишь, к вам участковый приходил? Он заинтересовался, почему у вас без прописки длительное время проживает посторонний человек. Долматов был пьяненький и признался, что находится в любовных отношениях с твоей сестрой. Потом решил похвастаться и по секрету сказал, что и с тобой тоже спит. Участковый решил выслужиться, раскрыть преступление. Он подсунул Долматову объяснение, в котором было написано, что он, по обоюдному согласию, сожительствует с тобой, с 15-летней девочкой. Долматов, не читая, подписал. Сейчас объяснение у прокурора, и он будет решать, возбуждать уголовное дело или нет. Я думаю, что возбудит. И тогда…»

Закон психологии – мнительному человеку не надо расписывать все ужасы расплаты за совершенные ошибки. Он сам себя истерзает, представляя развитие событий в самом негативном свете. Вспомни их семью. Отец недолюбливает Катю, к жене относится с подозрением, считает, что она ему изменяла по молодости, старшую дочь нагуляла. Зачала неизвестно от кого. Надеждой и отрадой для главы семейства была Лена. Она связующее звено семьи. Если окажется, что любимая доченька на самом деле малолетняя развратница, то папаша взбесится, и дальнейшие его поступки будут непредсказуемы. Он запросто может уйти из семьи. Ему, так сказать, по штату, по положению в обществе положена любовница. Капитана дальнего плавания невозможно представить без курительной трубки в зубах, охотника – без фляжки с водкой, а руководителя могущественного треста – без смазливой секретарши в короткой юбке. Спит он с ней или нет – дело пятое, но вокруг любого руководителя такого ранга всегда крутятся хорошенькие женщины, мечтающие через ЗАГС выйти в люди, занять положение в обществе. Если старая семья не оправдала надежд, то почему бы не попытаться создать новую? Дети в новом браке необязательны, можно просто жить с молодой красивой женой, постепенно стареть, наслаждаясь спокойствием, уважением, уютом и комфортом. Все это в считаные мгновения пронеслось перед Леной, и она спросила: «Что дальше делать?» – «Выбор невелик, – ответила я. – Или ты шлюха, или жертва изнасилования. Третьего не дано! Если Долматов изнасиловал тебя, то это Катька виновата, что подонка в дом привела, а если ты сама к нему в кровать прыгнула, то это ты испорченная девочка».

Лена колебалась, и я выложила второй козырь: «Изнасилование очистит тебя, смоет предыдущие грехи». Этот довод оказался решающим, и она согласилась действовать по моим инструкциям.

– Про грехи не очень понял.

– Папа ее принадлежал к элите общества. Дочь он должен был выдать замуж за человека своего круга, за сына состоятельных и влиятельных родителей. Про Катьку он даже не вспоминал, считал ее оторвой, позором семьи. Вся надежда – на Лену. Пока она была подростком, ее похождения оставались в тайне, а при замужестве все тайное стало бы явным, и мог грянуть нешуточный скандал. Разобиженные родственники жениха запросто могли потребовать забрать назад бракованную невесту.

– Фигня! Какая разница, девственницей она замуж выходила или нет?

– Ты у мамы спроси, как в конце 1950-х годов к вопросу девичей чести относились.

– Я не буду спрашивать. Разговоры с родителями на эту тему – табу.

– Если ты такой стеснительный, то я подскажу: жених и невеста иногда в первый раз целовались только на свадьбе, а уж об остальном и говорить нечего.

– Погоди, ее же не за старика бы замуж выдавали, а за современного молодого человека. Ему-то на предрассудки наплевать.

– Его родителям было бы не безразлично, кого они в семью берут. Тебе этого не понять, а Лена сразу же смекнула, что когда после брачной ночи вскроется ее тайна, то обвинительный приговор на Долматова будет очень кстати. Какие вопросы к девочке, если ее изнасиловали?

– Будь она постарше, у тебя бы ничего не вышло. Она набралась бы смелости, пошла бы к Долматову, и обман бы вскрылся.

– Будь она постарше, то про 119-ю статью речи бы не было. Последний момент. Я объяснила Лене, что следствие и суд будут проходить в закрытом режиме, то есть посторонние ничего не узнают.

– Она не спрашивала, откуда у тебя такие познания в юриспруденции?

– Когда на человека обрушивается несчастье, он думает только о себе, о том, как бы выпутаться. Второстепенные вопросы выносятся за скобки, на потом. Она даже не поинтересовалась, куда денется материал, собранный участковым.

– Техническая сторона дела понятна. Теперь объясни главное: зачем тебе все это было надо?

29

– Ты тупой или просто прикидываешься? – разозлилась Марина. – Как ты не понимаешь, что Катька прожила мою жизнь?

– Ты вроде не при смерти и на убеленную сединами старушку не похожа.

– Зря ты пошел в школу милиции. Тебе надо на завод разнорабочим устроиться. Я более тупого человека в жизни не встречала.

Нечаева вышла в зал, порылась в шкафу, нашла альбом, вернулась с групповой фотографией.

– По указанию Буглеева сделали. Посмотри, я сильно от Катьки отличаюсь? Ты бы за кем из нас приударил?

– Не знаю. Внешне вы похожи, как сестры.

– Вот видишь! При одинаковых природных данных она стала принцессой, а я скатилась к подножию ее трона. Смерть моего отца все перевернула. То положение в обществе, которое должна была занять я, заняла Дерябина. За ней ухаживали мужчины, которые должны были ухаживать за мной. Она сорила моими деньгами в ресторанах, носила мою одежду. Она жила моей жизнью, а я должна была довольствоваться подачками с барского стола. Катя не умнее и не красивее меня, но она всегда была на виду, а я – в тени.

– Кто мешал плюнуть на их семейку и жить своей жизнью? Пускай скромной, но своей?

– Ты меня еще в деревню отправь, за коровами ухаживать. Пока отец был жив, я ни в чем не нуждалась, привыкла к определенному образу жизни и отказываться от него не собиралась. После его гибели все в моей жизни поменялось, но круг общения остался прежним. Я не могла в одночасье порвать ни с Дерябиными, ни с нашими общими знакомыми. Это выглядело бы как нескрываемая обида, как признание жизненного поражения. Пришлось стать другом семьи Дерябиных, чуть ли не приемной дочерью. Все бы ничего, если бы Дерябины, особенно Катин отец, демонстративно не выпячивали свою заботу обо мне. Со стороны это выглядело как бескорыстная помощь семье погибшего коллеги, а в реальности – как издевательство. Ты когда в первый раз иностранную жвачку увидел?

– Классе в шестом или в пятом.

– Вспомни, как было. Приходит в школу мальчик со жвачкой «Бубль-Гум», пожевал ее, пока вкус не пропал, и отдал дожевывать товарищу, которому родители иностранную жвачку купить не могут. Видел, как пожеванными жвачками меняются?

– Один мой приятель по поводу такого обмена сказал так: «Чужая жвачка – это плевок тебе в рот». Но многие жевали! Я брезговал. Гудрон со стройки жевал, а чужую жвачку – нет.

– Теперь влезь в мою шкуру, если получится. Отец Катьке в девятом классе покупает новенькие джинсы «Ли Купер». На базаре она их мерит, джинсы сидят идеально. Проходит неделя, и Катя заявляет, что обновка ей не нравится. Папа покупает ей «Монтану», а разонравившиеся джинсы отдает мне. Дарит! Не продает за символическую цену, а небрежно так бросает: «Держи, Марина! Будешь перед парнями во дворе красоваться». Спрашивается, перед кем я в этих джинсах выделываться буду, если все знают, что это Катька их носила? Парни во дворе грамотные, прочитать этикетку на английском языке любой сможет. Эти джинсы были для меня как пожеванная жвачка. Брать их было стыдно, но другого выхода не было! Моя мать могла только джинсы «Тверь» купить, на фирменные тряпки денег не было.

– Согласен. В джинсах «Тверь» на дискотеку не сходишь – засмеют.

– Потом была история с курткой, еще более мерзкая и гадкая. Кате купили японскую болоньевую куртку. Она поносила ее с полмесяца, зацепилась за гвоздь и распорола рукав. Куртку с барского плеча подарили мне. Мама ее аккуратно зашила, и я стала носить. Кате родители достали точно такую же куртку, но другого цвета. Теперь представь: идем мы по городу, она веселая и надменная, а мне кажется, что все прохожие на мой зашитый рукав смотрят и усмехаются, думают, что я – неряха криворукая.

– Не хочешь зла – не делай добра! – сделал вывод Воронов. – Ходила бы как все, какие проблемы? Девочка ты была видная. Даю гарантию, что ты бы и без фирменных тряпок популярностью у мужского пола пользовалась.

– Я вижу, что про вещи тебе безразлично объяснять. Тебе что фуфайка, что джинсовая куртка, все едино. На самом деле ты понимаешь, о чем я говорю, но прикидываешься деревенским дурачком. Ладно, сойдет! Будем считать, что ты – не девушка и от вопросов моды далек, как чукча от Парижа. Но, кроме тряпок, есть еще отношения между людьми. Начинает ее отец вздыхать, сокрушаться, что мой папа безвременно погиб, а такой был талантливый руководитель, такой хозяйственник! Я вижу, что он лицемерит, но сказать ничего не могу. Смерть моего отца вознесла Дерябина на вершину благополучия, так чего ему об этом сожалеть? Радоваться надо, а он, как выпьет, так слезы крокодиловы льет. До поступления в институт я молча сносила все его выходки. Понимала, что надо подстраховаться, проходной балл набрать. Как только поступила, так на зимних каникулах поехала в Чегдомын – разузнать на месте, как на самом деле погиб мой отец.

– У тебя появилось подозрение, что Алексей Михайлович Дерябин причастен к его гибели?

– Не знаю. Попробую объяснить. Корейскими рабочими на лесозаготовках руководил полковник трудовой армии КНДР. Он потерял значок с изображением Ким Ир Сена. Его вывезли в Корею и расстреляли за неуважение к вождю. Ты в курсе, что все корейцы за границей обязаны носить значок с президентом? Потеря такого значка – тяжкое преступление, практически измена Родине. Вместо полковника прислали генерала трудовой армии. Он повысил нормы выработки, стал укреплять дисциплину. Мой отец съездил, познакомился с генералом и сказал, что палку перегибать не надо, а то загонит рабочих, и некому будет лес валить. Генерал пообещал немного снизить ежедневную норму выработки, улучшить условия жизни рабочих, но слово свое не сдержал. Говорят, что из КНДР поступило указание – за потерю значка руководителем наказать всех трудармейцев как сопричастных к преступлению. Один мужик из местных по секрету сказал, что в сталинских лагерях условия жизни были лучше, чем у корейцев при новом генерале.

От непосильного труда производительность на лесозаготовках стала падать. В Министерстве лесного хозяйства дали указание руководству «Дальлеспрома» разобраться со сложившейся ситуацией и предложить пути выхода из нее. С инспекцией в Чегдомын должен был поехать Дерябин, так как он непосредственно курировал чегдомынские лесозаготовки. За день до отъезда Дерябин сказался больным и остался дома. Вместо него поехал отец. Когда он и корейский генерал шли мимо штабелей бревен, подпорка сломалась, и их накрыло покатившимся вниз кругляком. Из восьми человек, попавших под бревна, в живых остался один. Корейцы не дали нашим правоохранительным органам расследовать этот несчастный случай, сослались на какой-то международный договор. Они установили, что одна из подпорок была подпилена, арестовали подозреваемых и вывезли их в КНДР. Нам прислали официальное уведомление, что отец погиб в результате несчастного случая на производстве. Не могло же руководство крайкома признать, что на вверенной крайкому территории произошла самая настоящая диверсия! Спрашивается, куда наши спецслужбы смотрели?

– Ты у меня спрашиваешь? – не понял Воронов.

– При чем здесь ты? Я ни у кого не спрашиваю. Я вслух рассуждаю. Должны же быть агенты КГБ среди трудармейцев? Если их не контролировать, мало ли что им на ум взбредет? Сегодня они от своего генерала избавились, а завтра восстание против советской власти поднимут.

– Агентура среди трудармейцев наверняка была, но покойный генерал так всем мог надоесть, что в КГБ решили закрыть глаза на заговор против него.

– Они глаза закрыли, а я отца лишилась! – с неприязнью непонятно к кому сказала Нечаева. – Слушай дальше. Вместо погибшего генерала трудовой армии КНДР приехал новый, с которым Дерябин быстро нашел общий язык. По его требованию условия жизни трудармейцев улучшили: питание стало более калорийным, табачный паек увеличили в два раза, в магазинах разрешили отовариваться спиртным. Производительность труда выросла, Дерябина утвердили начальником «Дальлеспрома». Слишком много случайностей, ты не находишь?

– Пока нет. Если факты говорят, что хотели убрать корейского генерала, то гибель твоего отца – случайность. Он оказался не в то время, не в том месте.

– Тогда почему Дерябина мучила совесть? Он что-то знал о планируемом покушении, но отца не предупредил. Доказательств у меня никаких нет, но чует мое сердце: приложил он руку к гибели папочки и занял его место, а Катя, соответственно, заняла мое.

– Странная у тебя логика. Алексей Дерябин едва в тюрьму не угодил за махинации с поставками леса в Среднюю Азию. Почему ты думаешь, что твой отец решился бы на такое?

– Куда бы он делся! Все в стране ловчат, мухлюют, а он что, исключение? Какое главное слово ты усвоил к окончанию средней школы? Блат! Возможность достать то, чего нет в продаже. Мой отец блатом пользовался на всю катушку, так что он не был святым бессребреником. Сменился бы корейский генерал, и он бы начал лес гнать куда надо.

– В тебе говорит обида, помноженная на зависть.

– Ты не можешь представить, какое это мучение – каждый день видеть, как другой человек живет твоей жизнью! Я поклялась, что как только поступлю в институт, сразу уйду от них. О мести я тогда еще серьезно не задумывалась.

– Никуда бы ты от них не ушла. У тебя что, в институте благосостояние бы увеличилось?

– Может быть, ты и прав! Я бы, наверное, еще какое-то время поддерживала с ними отношения, но Катя все перечеркнула. Я познакомилась с парнем из нашего института, имела неосторожность представить его Кате. Она из чувства собственничества отбила его у меня. Вскружила голову ресторанами и любовью на съемных квартирах, а потом бросила. Это было в январе 1979 года. Тогда я в первый раз стала серьезно задумываться о восстановлении справедливости. Если Кате – все, а мне – ничего, то, может быть, сделать так, что и у нее, и у меня ничего не будет? Мне падать невысоко, на одну ступеньку, а вот ей до дна лететь и лететь. Когда появился Долматов, я почувствовала, что час мести близок, а когда увидела, как перед ним крутится младшая Дерябина, то решила подставить их при первой же возможности.

– Когда старшая сестра поняла, что история с изнасилованием – это ловушка для нее, для Кати?

– Довольно быстро. Пару дней она пребывала в шоковом состоянии, не могла понять, что происходит и почему я вызвала милицию. Потом она разговорила сестру, и та во всем призналась. Катя – умная девушка. Она догадалась, что участковый – мой сообщник и консультант.

Не прошло и недели после ареста Долматова, как у нас состоялся откровенный разговор. Вначале она кричала на меня, обвиняла во всех смертных грехах, утверждала, что если бы не помощь ее семьи, то я бы в ПТУ училась и слаще залежалого пряника ничего бы не видела, потом успокоилась, дала мне высказаться. Тут-то я ей все припомнила: и джинсы, и куртку, и парня, которого она у меня отбила просто так, из вредности, чтобы я не забывала, кто она, а кто я. Катя всплакнула от обиды. Мне ее стало жалко, но отступать было поздно, надо было доводить начатое до конца.

На следствии я подсказала Буглееву, что Долматова и Катю надо привлечь за совершение развратных действий в отношении Лены. Он ухватился за эту идею, но приехала мать Кати, и все замяли. Потом я написала анонимку в партийную организацию «Дальлеспрома» и в промышленный отдел крайкома партии. Остальное ты, наверное, знаешь… Отец Кати чудом усидел на своем месте, но авторитет в партийных кругах потерял. Старшая дочь лишилась материальной поддержки родителей. К концу учебы в институте была вынуждена подрабатывать, чтобы свести концы с концами. Былой лоск с нее слетел, осталась нервная, неуверенная в себе девушка. Пожалуй, все.

– Знал бы Долматов, что он за порванную курточку сидел! Вот бы у него челюсть выпала.

– Не утрируй, не в куртке дело. Катя жила моей жизнью и не просто наслаждалась ею, а упивалась, в облаках летала. Ей все было дозволено, все двери открыты, меня же как личность никто не воспринимал. Для всех я была подруга Кати, зависимая от нее морально и материально…

Нечаева подошла к окну, посмотрела во двор, открыла форточку.

– Мне надоел этот разговор, – сказала она. – Если ты хотел понять, что я хотела сказать, то понял, а если – нет, то не поймешь, даже если я до утра буду распинаться.

Она обернулась к окну, махнула призывно рукой: «Давайте, можно возвращаться!»

– Знаешь, почему сказка о Золушке заканчивается на примерке туфельки и объяснениях в любви? – спросила Марина, посмотрев Воронову в глаза.

– Дальше будет быт. Ничего интересного, – предположил Виктор.

– О нет! Дальше будет реализм без феи и полуночных превращений. Золушка, став принцессой, вызовет главного министра и прикажет бросить в темницу мачеху с ее дочерями, чтобы они в затхлом помещении, в обществе крыс и пауков, наглядно поняли, что такое унижение и как несладко было Золушке в их доме. Я была Золушкой. Час отмщения пробил, я им воспользовалась.

Воронов прошел в прихожую, оделся. Над входной дверью оглушающе зазвенел звонок. Марина открыла, вошла хозяйка с маленькой девочкой.

– Молодой человек, что вы встали посреди дороги? Места больше нет? – вызывающим тоном спросила хозяйка.

Виктор не успел рта открыть, как она грубо отодвинула его, пристально посмотрела на дочь и спросила с нескрываемой издевкой:

– Вы как, успели?

– Даже больше, – ответил за Марину Воронов. – Сам не представляю, как так получилось, но теперь уже поздно. Что было, то было!

– Как было?! – воскликнула хозяйка и, не снимая обуви, бросилась в дальнюю комнату.

Воронов послал Марине воздушный поцелуй.

– Чао, бамбино! Будет скучно – звони.

На улице порыв ветра едва не сорвал с его головы форменную фуражку. Придерживая ее рукой, Виктор поспешил на остановку. Дело Долматова было для него окончено. Осталось внести последний штрих, выяснить последнюю неясность.

30

С началом учебного года на кафедре иностранных языков перераспределили обязанности. Ирина Анатольевна покинула группу Воронова. Вместо нее уроки стала вести молодая выпускница Иркутского педагогического института. Она сразу же отменила новшества, введенные Ириной Анатольевной: стала ставить оценки за ответы, Воронова вернула в класс.

Виктор вновь заскучал. За учебный год его одногруппники не продвинулись в изучении иностранного языка ни на йоту. Алфавит с грехом пополам выучили, а дальше начинался темный лес. К предмету, который не пригодится в дальнейшей работе, отношение было соответствующее. Воронов беззлобно шутил на уроках, поддевал товарищей, но не дерзил. Новая учительница сразу предупредила, что панибратского отношения от слушателей не потерпит, хотя они и были ее ровесниками.

После ноябрьских праздников холода немного спали. Виктор решил, что настало время поставить точку в истории с Долматовым.

В 18.00 он пришел в гости к Ирине Анатольевне. Дверь открыл Мельников в домашней одежде. Недовольно осмотрев нежданного визитера, он крикнул в гостиную:

– Ира, к тебе!

«Он в трико и майке, а она уже «Ира», – отметил Воронов. – Странно, что Сапог еще к ней окончательно не перебрался, в общежитии через день ночует».

– Кого я вижу! Воронов! – притворно удивилась англичанка. – Что привело вас в столь неурочный час?

– Хочу расставить точки над «i». Есть одно дело, оно не дает мне покоя.

Виктор и Ирина Анатольевна прошли на кухню, прикрыли за собой дверь.

– Долматов! – без вступления начал Воронов. – Я изучил его дело лучше любого прокурора. Я до мельчайших подробностей знаю, что произошло 10 сентября 1979 года в квартире сестер Дерябиных, и никак не могу понять: вы-то там каким боком замешаны? Никто из свидетелей о вас даже не упоминает.

– С чего вы решили, что я знаю об этом Деле?

– Вы входили в класс, когда мы обсуждали…

– Дальше не надо, – остановила англичанка. – Из неправильных посылок вы сделали неправильные выводы.

– Вы были испуганы, – не сдавался Виктор. – Признаюсь, я заинтересовался Делом Долматова только после того, как увидел вашу реакцию на его обсуждение. До этого момента уголовное дело о похождениях моряка дальнего плавания я рассматривал исключительно как эротическое чтиво.

– Так и знала, что эта секундная задержка не ускользнет от вашего внимания!

– Точнее, от моего. Если бы испуг в ваших глазах заметил Юра Величко, то он бы ничего не понял. Я заинтересовался, и чем больше я погружался в это Дело, тем менее понятной становилась ваша реакция.

– Воронов, вы путаете испуг и изумление. По Делу Долматова мне нечего бояться, но было крайне неприятно, что кто-то говорит о нем. Прошло столько лет, и вдруг, совершенно неожиданно и случайно, я услышала знакомые фамилии и похабные комментарии. Вы совершали ошибки, о которых не хотелось бы вспоминать? Долматов – это моя ошибка, не более.

– Ирина Анатольевна, если не хотите отвечать, не надо. Я попрощаюсь и уйду.

– Меня предупредили, что появился настырный молодой человек, который сует нос, куда его не просят. Что за бред вы несли о жерновах правосудия и поисках истины?

– Это не бред, а мое жизненное кредо. Могу рассказать.

– Бога ради, избавьте меня от ваших философских рассуждений о жизни, справедливости и правосудии! Я не из тех женщин, на которых они произведут впечатление. Что вы конкретно от меня хотите, если сами прекрасно знаете, что я не имела отношения к событиям, связанным с сестрами Дерябиными?

– Разрешите откланяться, – поднялся с табурета Воронов. – Разговор не состоялся. Бывает!

– Сядьте, Воронов! К чему ломать бездарную комедию? Вы же сами признались одной моей знакомой, что актер из вас никудышный, просто никакой. Да и логик вы, скажем прямо, посредственный. Вам, Воронов, надо еще учиться и учиться, тогда из вас получится толк. В своих изысканиях вы упустили один важный момент – я родилась 26 августа.

– Прошу прощения, как бы я узнал дату вашего дня рождения? Пришел бы в отдел кадров и сказал: «Меня посетила блажь – узнать день рождения Ирины Анатольевны. Не потрудитесь ли заглянуть в ее личное дело?»

– Разве нет других способов узнать анкетные данные человека? За прошедшие полгода вам это не раз успешно удавалось.

– Если бы я знал, что ключ к разгадке лежит в вашей биографии, то рискнул бы и наверняка бы узнал.

– В чем риск?

– Ваш папа мог узнать, что некто интересуется его дочерью, и свернул бы мне шею. Ваш отец – это олицетворение жерновов.

– Какая аллегория! Вы про эти жернова сами выдумали или где-то прочитали? Впрочем, неважно! Теории о справедливости или несправедливости правосудия меня не интересуют. О чем вам говорит дата моего рождения?

– 26 августа 1979 года Долматов в ресторане познакомился с Екатериной Дерябиной и Нечаевой.

– Так все оно и было, за одним небольшим исключением – это я их познакомила. В тот день я с подругами отмечала день рождения. Долматов появился примерно в 19.30. Сел за отдельный столик, заказал бутылку шампанского и коньяк. Вскоре ему надоело сидеть в одиночестве, и он стал клеиться ко мне. Весь вечер прохода не давал. Я не знала, как он него избавиться, и тут появилась Катя с подругой. С Катей Дерябиной я была шапочно знакома. Сами понимаете, девушки одного круга общения невольно пересекаются и хоть немного знают друг друга. Я познакомила Дерябина с Катей, шепнула ей, что у этого моряка карманы от денег и чеков топорщатся, и он жаждет этим вечером оторваться на полную катушку. Катя вначале скептически отнеслась к Долматову. Он, скажем прямо, не Ален Делон. В толпе увидишь – взгляд не остановится, но в этот вечер выбор был невелик, и Дерябина милостиво разрешила Долматову сесть за их столик. Он тут же начал шутить, заказал шампанское и вскоре уже не вспоминал обо мне. После закрытия ресторана Катя, Нечаева и Долматов ушли вместе. Больше я его не видела. О скверной истории, случившейся через две недели, я, конечно же, узнала, какое-то время корила себя за то, что это я их познакомила, потом успокоилась и забыла и о Долматове, и о Дерябиной, и о ресторане. Прошло восемь лет, и я неожиданно услышала знакомые фамилии. Приятного мало.

– Не пойму, за что себя можно корить.

– Если бы не я, то Дерябина бы не познакомилась с Долматовым, не привела бы его к себе домой, не устраивала бы там оргии, которые закончились изнасилованием ее младшей сестры.

– О нет, там не в Долматове было дело! Нарыв давно назрел, и рано или поздно его должно было прорвать. Не с морячком, так с кем-нибудь другим. Образно говоря, злая мачеха упустила момент и не заметила, как в глазах падчерицы появился жестокий блеск.

– Воронов, я уже говорила вам, что не сильна в аллегориях и не имею ни малейшего желания вникать в их смысл.

Виктор попрощался с Ириной Анатольевной и мысленно закрыл дело Долматова навсегда.

В декабре англичанка продемонстрировала, что значит иметь влиятельного папу. Вначале она сочеталась законным браком с Мельниковым, уехала на постоянное место жительства в столицу, а потом… перевела мужа для дальнейшего обучения в Московскую высшую школу милиции.

Узнав об этих событиях, второкурсники следственного факультета дружно воскликнули:

– Вот это класс! Офигеть, по-другому не скажешь.

Общее мнение подытожил Воронов:

– Англичанка сделала невозможное! Проще было Сапога в отряд космонавтов по блату записать. Подумать только, в разгар учебного года перевести мужа с Дальнего Востока в самую престижную школу в стране.

Парни заинтересовались, как, в принципе, можно было осуществить такой перевод. Офицер из учебного отдела подсказал, что решение о переводе принималось на уровне начальника Управления кадров и учебных заведений МВД СССР.

Закончив с Делом Долматова, Воронов заскучал. Ему стало не хватать активных действий, поиска, общения с незнакомыми людьми.

Скука продлилась недолго. В январе у одного тувинца родился внебрачный ребенок…

Сноски

1

Кто дежурный слушатель? (англ.)

2

Я дурак.

3

Выйдите.

4

Совет экономической взаимопомощи – межправительственная экономическая организация, действовавшая в 1949‒1991 годах.

5

Шеврон, обозначающий год обучения.

6

Барак усиленного режима – внутренняя тюрьма внутри лагеря для нарушителей дисциплины.

7

Начальник оперчасти в колонии (жарг.).

8

Представители коренных народов Сибири и Дальнего Востока.

Content

Геннадий Сорокин
Приговор на брудершафт

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Сноски