Ночь Ева

Вверх тормашками в наоборот

Все совпадения — случайны.

Все случайности — закономерны

Глава 1. Дашка

Дашка попадает в переплет.

Сегодня ма включила правильную училку, если понимаете, о чём я… Воспитательная функция у родителя женской особи заложена генетически или выработана годами борьбы с подрастающим поколением. То она добрый полицейский, то злой, то кнутом махнёт, то пряником приласкает. Это ещё можно как-то пережить. Но когда ма включает училку — сушите вёсла, господа! Поток морализаторских нравоучений не иссякаем, а за всеми нудно-правильными словами виднеется только одно: грязная океанская лужа пороков, посреди которой одиноким потрёпанным парусом стоишь ты, её ребёнок, не умеющий, а главное — не хотящий ничего делать, понимать и быть благодарным. Неблагодарная скотина, короче.

— Да-ри-я, — цедит ма сквозь зубы и пришлёпывает до плинтуса замороженным взглядом.

Мерзкое ощущение, блин. Ну, да. Не пропылесосила, в магазин не смоталась, уроки не выучила, музыкалку прогуляла, мусор не вынесла. Преступление века.

Разве понять ей, такой правильной и взрослой, что через неделю в школе — Осенний бал и мы готовимся к костюмированному маскараду с девчонками? Ну, увлеклись, сооружая наряды из разноцветных полиэтиленовых пакетов… Можно подумать, она сама — рраз! — и стала взрослой, никогда не делала глупостей и во всём слушалась свою маму. Бабуля, между прочим, мне рассказывала… Но маме лучше об этом не напоминать, а то нарвусь на лекцию, чем страдают старушки в древнем возрасте.

Противная "Да-ри-я", кстати, это я. В лучшие времена меня называют Дашей, но сейчас не тот случай.

— Ты о чём думаешь? — подозрительно спрашивает Великий Инквизитор и сверлит меня всевидящим оком. — И вообще, как ты стоишь? Распрями плечи, втяни живот!

О, даааа! Ну, вы поняли? Когда подходит к концу список прегрешений, воспитательный процесс перебрасывается на внешность. Сейчас она скажет, что я лахудра, впереди меня ждёт сколиоз, а если буду забывать втягивать пузо, то никогда не стану девушкой с красивой фигурой. Не такими словами, конечно, но суть та.

Машинально распрямляю плечи и втягиваю живот до чёртиков в глазах. Так сильно, что трудно дышать. Сейчас лучше не огрызаться. Время позднее, уроки не сделаны, учебники в сумку не сложены…

— Мусор, — укоризненно напоминает ма, и жутко хочется возмутиться. Ну, какой, на фиг, мусор?! Десятый час ночи, между прочим! А на улице дождь и грязь. А уроки не… ой, об этом лучше не надо…

Хватаю мусорный пакет, бросаю красноречивый взгляд: ма, ты гонишь родную дочь в темень! — и оскорбленным шагом удаляюсь в коридор. Уже шнуруя кроссовки, ловлю спиной окрик:

— И не надо на меня смотреть волком! Кто виноват, что ты никогда ничего не делаешь вовремя!

Угу. Правильно. Бей меня ногами, бей! А мусор, между прочим, можно и утром вынести. Сказать вслух я этого не могу, поэтому громко хлопаю входной дверью, понимая, что через семь минут меня ждёт очередная лекция о моём вызывающем поведении.

Никому лучше не знать, какие слова я бормочу под нос, слетая с третьего этажа…

На улице ещё мерзее, чем я думала. Мокрая пыль липнет к лицу. Свободной рукой натягиваю капюшон толстовки на голову и, прислушиваясь к чавканью грязи под ногами, бреду к мусорке. Ноги разъезжаются, и я с тоской думаю, что на ночь глядя ещё и кроссовки придётся мыть…

Сверкая зелёными фарами, мимо скользит жуткая тень.

— Мявк!

И тебе здрасьте, чудовище. Так и поседеть недолго в полном расцвете пятнадцати лет…

Оскальзываясь, подгребаю наконец к мусорке. Слава те, Господи… Размахиваюсь, объёмный пакет летит в тёмный провал, но это ещё не конец. Следом за пакетом, прямо в пасть мусорного бака, лечу я, поскользнувшись на мокром месиве. Чёрт, чёрт, чёрт! Теперь не только кроссовки придётся мыть, а и…

Это было последнее, что я успела подумать, перед тем как провалиться в темноту.

Глава 2. Не отвергай того, что падает на голову. Геллан

В охоте на мерцателей главное — выдержка. Не азарт, не твёрдая рука — это позже. Поначалу важно затаиться, расслабиться, слиться с природой. Позволить мимеям уютно устроиться на шлеме, плечах, в складках плаща. Подождать, пока Савр привыкнет к щекотке и перестанет подхрапывать и пританцовывать. И когда ночь станет частью тебя, когда мимеи, успокоившись, перестанут светиться, придёт момент истины. Ты почти не дышишь, мышцы расслаблены, а слух и зрение — обострены.

Вот чуть зашелестела трава, вот птица с тонким свистом вспорола крылом воздух… А вот появилась слабая мерцающая точка… Одна, вторая, пятая… Мила обрадуется подаркам. За мерцателей можно выручить кругленькую сумму, купить девчонке кружев и бархата, новенькие сапожки…И да, оставить одного ей на потеху — обещал, помнит…

Разноцветные огоньки ближе… дух захватывает: ах, как же их много! Жидкий огонь течёт по венам. Если всё пройдёт удачно, можно забыть о головной боли и не думать больше, где взять руны, чтобы пережить блуждающие бури… Можно купить ещё одну корову и…

На мгновение неожиданно всплыл полупрозрачный облик мамы. Размытый, нечёткий, словно в тумане. И её слова, сказанные однажды…

Ночная тишина треснула, как ветхая одежда. С диким скрежетом изогнулись мимеи, засветились ярко, ослепляя и оглушая одновременно. Они мигали и выли, как трубоносы, с шумом ломались и умирали…

Мерцатели кинулись врассыпную… Естественно. Теперь их не увидишь здесь год или больше. Ни здесь, ни на сотни верст вокруг. О, дикие боги!

Сломанные мимеи спружинили и бросили в него небесный груз. Савр всхрапнул и встал на дыбы. Но за несколько секунд до этого, изогнувшись, почти падая из седла, он успел схватить то, чем одарила его ночь. Хвала богам, на силу, сноровку и молниеносную реакцию он не жаловался никогда.

Куль, намертво прижатый левой рукой к груди, придушенно пискнул. Савр ещё пританцовывал на все четыре копыта, но уже не истерил. Хороший конь, тихо-тихо. Что же нам послали небеса?

Куль завозился и упёрся маленькими ладошками в грудь. Шаракан, это мальчишка!

— Ты откуда здесь взялся? — спросил он, пытаясь удержать брыкающегося подростка.

— Не взялся, а взялась, придурок! — огрызнулся подросток и ухитрился лягнуть его в бедро. Шаракан, в больное бедро! Судорога тут же скрутила правую сторону узлом. Он прикрыл глаза и, стараясь не застонать, медленно выдохнул. Затем осторожно притронулся к капюшону неспокойного "подарка". Сверкнули сердитые глаза, на руку упала тяжёлая коса. Так и есть. Девчонка.

Вот она снова открывает рот, чтобы визжать и возмущаться. Он быстро впечатывает ладонь прямо ей в лицо, чутко прислушиваясь к ночи. Крепкие зубы мстительно вгрызаются в мякоть, но боли он почти не чувствует: есть кое-что поважнее прокушенной ладони и сумасшедшей девчонки.

Комья земли летят из-под когтей, глухо шлёпаются и ложатся неровными кучками. Трава съёживается, скручивается и умирает от горячего дыхания. Глухо вибрируют искалеченные мимеи и начинают плакать тонко-тонко, почти неуловимо для человеческого уха. Но он слышит их плач страха и ужаса.

Фаэтон заносит на повороте, но эту наездницу трудно испугать или вышвырнуть прочь. Тонкий огненный хлыст цепляется за ночной воздух и чертит знак ступора.

— Геллан, Геллан… — ах, сколько власти и издевательской укоризны в этом голосе, от которого волосы невольно встают дыбом. — Отдай небесный груз — и отправляйся домой.

Ага, девчонка наконец притихла, замерла. Он чувствует её испуг и напряжение. Челюсти разжимаются, горячая струйка крови из прокушенной ладони течёт за рукав, но ему сейчас всё равно. Маленький небесный зверёк прижимается к нему, инстинктивно ища защиты. Не бойся. Никто не собирается тебя бросать в пасть огненной ведьмы.

— И тебе доброй ночи, о могучая сайна Пиррия.

— Отдай груз, выродок. — огненный хлыст рвёт темень на два полотна.

Гийны вспарывают когтями землю и дышат пламенным смрадом. Главное, чтобы Савр не струсил. Но конь стоит, как вкопанный, прикрыв глаза большими ушами.

— Ты не любишь церемоний, да, Пирр? И ты знаешь ответ. Тебе незачем было тарахтеть сюда, распугивая живность и губя природность.

Пиррия хищно скалится. Узкая ладонь сжимает танцующий огонь хлыста, в свете которого на мгновение вспыхивает кровавый камень, намертво впаянный в глазной зуб.

— Я пришла забрать то, что принадлежит мне! — Алые волосы поднимаются змеями, скручиваются в спирали и падают на плечи жидким тяжёлым пламенем.

Да она в бешенстве, о, дикие боги!

— Ты опоздала, Пирр. И прекрасно знаешь это. Небесный груз мой.

Он чувствует, как девчонка переводит дух и украдкой натягивает тёмный капюшон поглубже на голову. Прячься, прячься. Правильно.

— Это моё предсказание и мой дар! Ты не смеешь… — шипит она яростно. Голос её сливается с шипением гийнов.

— Но ты опоздала. — твёрдо и холодно говорит он. Так холодно, что пар вырывается из уст и покрывает изморозью остатки живой травы. Гийны выгибают змеистые шеи и невольно пятятся. Тонкий хлыст, сломанный пополам, летит на землю, но уже не может причинить вреда.

— Ты ещё пожалеешь, грязный выродок, что посмел встать на моём пути!

— Не в первый и не в последний раз, Пирр. Не стоит мне угрожать. Небесная дань пришла ко мне, и я не отказался от неё. Поэтому езжай своей дорогой. Не надо нарушать того, что уже свершилось.

Взгляд Пиррии способен испепелить кого угодно. Особенно такой. Особенно сейчас, когда она сжимает в ладонях свои огненные пряди и хлещет ими гийнов, которые опоздали. Но гийны тут ни при чём. Об этом знает она, знает и он.

Фаэтон поднимается в воздух и исчезает, оставив за собой запах гари и росчерк алой молнии.

Геллан слышит, как сползают с глаз уши Савра. Слышит, как колотится сердце в груди. Чувствует боль в ладони и видит огромные испуганные глаза девчонки.

— Что это было? — тоненько спрашивает она.

— Урок танцев, — брякает он в ответ первое, что приходит в голову. — Не бойся, уже всё позади.

— Или только начинается. — бормочет она, снимая капюшон с головы и неуклюже перебрасывая ногу через круп Савра. Она так и сидит лицом к нему. Нахохлившаяся, растрёпанная, злая.

— Если не будешь держаться за меня — упадёшь. А если упадёшь — перестанешь быть моим грузом.

Ей не видно искру улыбки, что коснулась его глаз. Она тут же зажимает в кулачках ткань его плаща. Затем ойкает, разжимает руки и лезет себе за пазуху. Что там ещё?

Тонко звякают мимеи и начинают светиться. Из странного балахона девчонки выглядывает любопытная мордочка. Мимеи млеют от восторга и оживают. Стебли срастаются мгновенно, ласковые усики закручиваются, завиваются. Из почек вырываются бутоны, из бутонов раскрываются лепестки, открывая нежную сердцевину, — светящуюся розовым перламутром горошину.

Только что умирающие заросли снова живы. Более того — цветут, разрастаются, движутся ковром по выжженной, искалеченной земле. Движутся и исцеляют. Вот тёплая лиана обвила прокушенную ладонь, погладила — и нет больше крови и ранки. Вот застенчивый бутон нежно коснулся щеки девчонки и стёр ссадину. Вот цветы со светящимися сердцевинами облепили уши Савра, избавили от клещей и, отделившись от материнского растения, мерцающими звёздами повисли на мягкой шерсти животного.

Мимеи взяли девчонку в кольцо, свили колыбель, приподняли и усадили, как королеву, на трон. Но он почти не замечал всего этого. Так, краем сознания и зрения улавливал… Он смотрел на ритмично сжимающийся носик, блестящие глазки и радужное сияние. На груди у девчонки пригрелся мерцатель. Толстенький, мягенький, самый-самый красивый, самый-самый лучший. Такой, какого ему не удалось изловить за всю свою жизнь.

— По крайней мере, Мила не останется без подарка, — пробормотал он и пощекотал плюшевый носик пальцем. Мерцатель в ответ благосклонно потерся щёчкой о его руку, оставляя радужный светящийся след, который тут же жадно слизали мимеи.

— Всем спасибо, а нам пора домой.

Мимеи жалобно вдохнули, но расступились.

Трудно удержаться от смеха, глядя на девчонку. Лицо в радужных разводах. В волосах — плоды мимеи, глаза на пол-лица.

— Это что за фигня была только что?

Он пожал плечами:

— Я тебя не понимаю. Странные слова какие-то говоришь. Я устал. Поехали. А матушка всё же была права.

Савр бодро потрусил в ночь, которая не казалась уже ни тёмной, ни тихой. Следом шуршали мимеи, сопровождая их на расстоянии, ещё не в силах оторваться от запаха и света мерцателя.

Девчонка покачивалась на мимеином троне, укутанная со всех сторон прочными лианами, которые, казалось, вросли в седло и шерсть коня. Мерцатель продолжал щуриться и урурукать.

— Тебя как зовут-то, груз небесный?

— Дашка. — она насупила брови. — И не называй меня грузом. Я тебе не мешок картошки.

— Я буду звать тебя Дара. Ибо ты и впрямь Дар.

— А в чём была права матушка? — неожиданно спросила Дара.

Он прикрыл глаза.

— Она просила не отдавать тебя Пиррии, — тихо и чуть насмешливо пробормотал он, чтобы скрыть боль.

Девчонка успокоилась и даже задремала от мерного покачивания. Прикрыл глазки и мерцатель. Савр шёл легко и без помех: конь отлично знал дорогу домой, но им ещё ехать и ехать, пока появятся первые огни Верхолётного замка…

Геллан чуть отпустил ворот плаща. Казалось, огромный ком застрял где-то между горлом и сердцем. Ещё раз посмотрел на небесную девочку.

"Не отвергай того, что падает на голову", — сказала мама незадолго перед тем, как уйти…

Глава 3. Кошмар наяву. Дашка

Честно: я ничего не поняла. После полёта в мусорку я могла приземлиться пятой точкой в грязь, головой в помои — да что угодно, только не падение в какую-то обморочную бездну.

Вариантов у меня было немного: я упала и убилась; упала и разбилась, а теперь больной мозг что-то такое вытворяет; я уснула — и мне всё это снится.

Убитой или разбитой я себя не чувствовала, поэтому решила остановиться на последнем варианте. Никогда, правда, не подозревала, что у меня такая буйная фантазия: какие-то оруще-светящиеся ёлки-палки меня подбрасывают вверх; какой-то мужик из махрового средневековья — весь в шлеме, латах и плаще — больно хватает своей лапой; какой-то безумно лопоухий конь встаёт на дыбы — о, аццкий сотона — и всё это в какие-то считанные секунды. Полная полярная лисица нервно курит в тундре — если вы понимаете, о чём я…

Тут по классике жанра мне бы проснуться, но, видимо, я ещё не испила чашу своей вины (или чего там ещё?.. Наказания?..) до дна. Этот средневековый придурок принял меня за мальчишку, не дал поорать, заткнув рот лапищей. Я с наслаждением впилась зубами со всей дури молодого организма прямо в тёплое мясо его ладони (вампиры отдыхают), но через секунду мне хотелось прижаться к нему, как к родному: то, что произошло дальше, напугало до смерти.

Кто эта ненормальная Пиррия, я не видела — сидела к ней спиной. Но всполохи, шипение, свист, наглый, злобный голос не сулили мне счастья, поэтому из двух зол выбрала то, что по ощущениям было менее опасным. Клянусь: хотелось грязно бить её ногами, хотя ничего подобного я никогда не вытворяла. А дядька мой молодец, не испугался. Показалось, что у него давно какие-то тёрки и непонятки с этой Пиррией, но конкретно в этот момент мне было наплевать на это. Я хотела одного: остаться рядом с безликим чурбаном на лохматой лошади.

Они обзывали меня небесным грузом, как будто я какая-то вещь, спорили, кому бог послал кусочек сыра (меня то есть). По всем раскладам выходило, что кто первый — того и тапки (я то бишь). Ну а чё — классика жанра, и она меня вполне устраивала.

Короче, фурия умчалась, безликий хрен на коне расслабился. И тут я почувствовала, как что-то шевелится у меня за пазухой. Вы только представьте: запускаю я руку за ворот толстовки, а оттуда высовывается мордаха светящаяся. Такая милая — вот ми-ми-ми и всё! По всей видимости, ми-ми-ми к этому чуду испытывало всё вокруг: у чурбана оказались вдруг ласковые глаза (из-под шлема в свете мягкой мордашки я могла видеть только их), ёлки с палками, не давшие убиться, ожили, засветились, запели и потянулись к нам.

По ощущениям это было какое-то доброе волшебство. Стало как-то тепло вокруг, даже горячо. Я видела, как лианы поцеловали и залечили прокушенную руку рыцаря, погладили меня по щеке — и перестало саднить (видать, там была царапина). Мордочка за пазухой жмурилась и млела, конь балдел, когда цветы облепляли его огромные уши (вот ей-богу: у соседского спаниеля точь-в-точь такие!).

Лианы сплели вокруг меня кокон, обвешали нас с ног до головы какими-то светящимися бусинами: ни дать ни взять — новогодняя ёлка. Зверёк за пазухой урчал по-кошачьи, но как-то так громко и радостно. Внешне он походил на кролика: толстозадая пушистая тушка, переливающаяся всеми цветами радуги, с кроличьей мордашкой, а уши такие круглые-круглые, как у чебурашки. Как он выглядел полностью, не скажу: боялась его доставать и рассматривать, а то ещё удрал бы. Мне этого не хотелось. Судя по всему, рыцарю моему тоже. Ему было начхать, что этот "небесный" груз упал за пазуху мне. Он собирался придарить его какой-то Миле. Но я пока спорить не собиралась: пусть потешит себя надеждой. Выбраться бы отсюда, а там будет видно, что к чему. Я ж не дура, понимала: без него всякие пиррии или что ещё похуже тут же меня сожрут.

На тот момент не думалось о доме, маме, невыученных уроках… Вообще как отрезало. Может, не очухалась я от резкой смены декораций, а может, уверовала, что это лишь дурной сон…

Ушастая коняка несла нас куда-то вдаль, легко так, стремительно… Меня укачивало в уютной колыбели… Душу и тело согревал пушистый увесистый радужный заяц за пазухой… Чурбан средневековый сидел в седле ровно, как палка. И несло от него таким спокойствием и уверенностью, что я расслабилась. Глаза закрылись сами по себе, и на какое-то время я отключилась.

Из сна вырвал меня голос. Его, естественно.

— Вход! — властно так прозвучало, увесисто. Как булыжник бубухнул. Или нет, скала.

От неожиданности я готова была подскочить на полметра вверх. Но только дёрнулась — и упёрлась башкой в кокон. Потом подумалось: голос какой красивый, блин. Как у оперного певца. Глубокий, бархатный — прям провалиться и не встать!

Самое смешное — я ничего не видела. Во-первых, кокон меня со всех сторон спрятал. Во-вторых, я так и сидела спиной к "лесу": что там было, куда нас занесло, кто нам вход открывал — не понять. Но открывал кто-то расторопный: конь даже не притормозил. И только когда за спиной средневековца замаячила стена до неба, мы остановились.

— Приехали, Дара. — сказал спокойно и легко соскочил с коня. — Ты сама или помочь?

Он протянул левую руку. Ту самую, что я грызнула со злости. Мне хотелось гордо, самостоятельно спрыгнуть. Так же легко, как и он. Но ноги затекли, позориться не хотелось. Поэтому я молча деловито запихнула под футболку светящегося кролика (джинсы придержат, не вывалится), и протянула обе руки. На тебе, снимай, рыцарь, свой небесный груз. Не надорвись!

Он только хмыкнул и легко вынул меня из "гнезда", поставил на ноги и придержал. Боже, какой молодец! Ног я не чувствовала от слова "совсем", и если бы не его поддержка, опозорилась бы и рухнула кулем на землю.

— Идти сможешь?

По-моему, он улыбался, сволочь. Но лица я не видела: макушкой доставала рыцарю только до груди, да и шлем скрывал всё, кроме глаз.

— Вряд ли. Ты привёз меня в своё логово? Надеюсь, у вас не принято съедать небесных посланников?

Он поперхнулся, но в голос не заржал. Уже хорошо. В казане с варевом я не помру, по всей видимости.

— Пойдём. Я покажу тебе своё… логово.

Он приобнял меня за плечи, но в этом жесте не было ничего такого интимного: он поддерживал меня, как бойцы поддерживают раненых товарищей. На мгновение я представила, как тянет он меня с поля боя, вокруг свистят пули, а мне всё нипочём: от этого истукана отскакивают железяки, огонь и медные трубы, а терминаторы рыдают от горя и зависти… Короче, не зря снится вся эта хрень: с фантазией, как оказалось, у меня порядок.

Фантазировала я так буйно, а ноги отходили так болезненно, что по сторонам как-то не смотрелось. Да и шли мы всего ничего — шагов десять, не больше.

— Вход! — снова повторил мужик — и распахнулась дверь. Даже не так. Провалилась. Отвалилась… Отъехала?.. Как-то я не уловила. Но впереди показался такой себе прямоугольный, с круглой аркой наверху, проход. Широкий. При желании на коне можно въехать. Но конь ушастый за нами не пошел. Потрусил куда-то в сторону — это я краем глаза заметила. Он же в светляках весь, приметный такой… Но я о нём через секунду и думать забыла.

Мягкий розово-сиреневый свет тянул к себе. Ничего не видно, кроме этого тумана светового. Шаг — и мы деловито обласканы его щупальцами. Не поверите: вот прям как живое существо невесомо так обнюхало, чтобы понять: впускать нас или нет. Видать, мы ему понравились. Сиренево-розовое марево, как шторы, разъехалось в стороны, мы сделали ещё шаг вперёд. Я поморгала, привыкая к свету.

Вы когда-нибудь чувствовали себя неловко? Нет, не просто неловко, а… ну, до стыда, до жаркой пунцовости? Всё равно что голым заскочить неожиданно на королевский приём, где все в смокингах, вечерних платьях, с бокалами в руках, и только ты — без одежды или в каком-то рванье бомжовском. Вот как-то так почувствовала себя я. В грязных кроссовках, заляпанных джинсах, черной толстовке с капюшоном, растрёпанными волосами, в которых угнездились бусины светляков… И с кроликом за пазухой. Беременный радугой тинейджер, блин…

Не знаю, как мне удалось сохранить лицо. Щёки, конечно, горели, факт. Но мало ли — может, я такая по жизни румяная! А глазами хватала всё, до чего могла "дотянуться"…

Под ногами — пушистый ворс. Мраморный такой, бело-серый. (грязные кроссовки, чёрт, чёрт, чёрт!). Свет идёт непонятно откуда. Нет ощущения искусственности, словно день на улице солнечный и радостный. Потолок теряется где-то непонятно вверху (а есть ли он вообще?..) Купол церкви какой-то — не иначе… Мебели почти нет — такое себе пространство, дышащее спокойствием и царственной снисходительностью. По стенам — узор вьётся лиственно-цветочный, полупрозрачный, золотисто-коричневый… Умом понимаешь, что он ненастоящий, неживой, но ощущение такое, что эти диковинные деревья тут выросли…

А впереди — камин с живым огнём. Я никогда не видела каминов. Только по телику. Тепло от него…

Всё это богатство я оглядела, стараясь не думать, как смотрит на меня средневековое чучело и какие ухмылки прячет за своим шлемом.

— А у тебя ничего так. Комфортно.

Вряд ли это прозвучало безразлично. Но я старалась, о, как я старалась!

Похоже, я слишком много о себе возомнила, считая, что чурбан корчит какие-то там рожи за шлемом и злорадствует. Пока я осматривалась, он отпустил мои плечи. На ногах я уже стояла самостоятельно. И пока я глазела по сторонам, он подошел к камину, протянул левую руку к огню. Правая, как оказалось, была в перчатке. Я этого как-то не заметила раньше…

Затем он скинул плащ на диван возле камина. Под плащом — кожаный жилет. Никакие не латы железные, как мне казалось… Туда же полетел и шлем. Тоже кожаный по всей вероятности… Потоком хлынули на плечи белокурые волосы. Чуть влажные от пота. Густые, кольцами, с золотыми такими искрами… Ничесе, дядька…

Эх, я не могла оторвать глаз от него… Ну, прикиньте: стоит такой высокий, стройный, с широкими плечами, длинными ногами… И тут еще кудри ниже плеч… Я чуть челюсть не потеряла. Глаза, наверное, по три рубля железных месте взятых… Принц из грёз девчоночьих, не иначе…

И тут он стягивает перчатку с правой руки и поворачивается ко мне.

Не знаю, как я не заорала. Не завизжала. Не упала в припадке ужаса на мягкий ковер.

— Здравствуй, Дара. Я Геллан. Хозяин этого… логова. Выродок. Но тебе не нужно меня бояться. Я не сделал тебе ничего плохого и никогда не сделаю.

Вот так мы и познакомились. Он стоял передо мной прямо. Высокий, плечистый, с золотыми кудрями ниже плеч. И с изуродованным с правой стороны лицом. Он специально, нарочито отбросил волосы с лица правой изуродованной рукой. Медленно, решительно, спокойно. Он смотрел на меня просто. Голубые глаза светились… пониманием?.. Он не ждал другой реакции. Он знал, что… И да — блин — мне опять стало стыдно, до слёз.

Я не могла себя заставить подойти к нему. Ноги словно приросли к полу. Я не могла спрятать ужас, отвращение — чувствовала, как перекосился мой фейс, ну, не совладала я с собой! Смотрела только на его лицо… Все какое-то бугристое, в ямках справа… Перекошенное из-за этого… с огромной вмятиной на щеке… С такой же бугристой шеей… Как будто кто-то взял, поднёс огромный факел и провёл им по правой половине. Но то был не след огня…

Не знаю, сколько я стояла китайским болванчиком и глазела. Геллан не двигался. Стоял вполоборота, правой стороной ко мне… Стоял и ждал.

За пазухой завозился кролик. Запищал как-то растерянно, будто заплакал. Я погладила его через толстовку.

— Что едят ваши кролики? — спросила, отведя наконец глаза.

— Мерцатели?

— Ну… да, наверное. Так это мерцатель плачет у меня за пазухой?

Я решительно подошла к камину и опустилась на колени рядом с ногами Геллана. Осторожно вытянула футболку из джинсов и почувствовала, как шлёпнулась толстая тушка. — Не бойся, никто тебя не съест… Вы ведь не едите их, нет?…

Спросила и подняла голову. Он смотрел на меня как-то… словно думая, что я за дикарь такой. Но в глазах уже расцветала улыбка.

— Нет. Мы не едим мерцателей и маленьких девочек. Тебя не съела бы даже Пиррия.

— Вот ещё. Подавилась бы, кобыла хренова.

И тут он засмеялся. Красиво так, чисто, радостно.

— Дара, с тобой не соскучишься.

— О да… Я веселая, что трындец. Вы тут еще обрыдаетесь все от моей жизнерадостности.

Мерцатель пискнул и, встав на задние лапки, потерся мордочкой о моё лицо.

Геллан присел на корточки рядом и осторожно провел по моей щеке левой, не обезображенной рукой. Пальцы засветились радужно. Я представляю, какая у меня была морда… В волосах что-то с треском бабахнуло, я взвизгнула, мерцатель радостно заурурукал, а по полу поползла лиана. Я прям как мать-земля сидела, разбрасывая бело-голубые ветки вокруг…

— Мерцатели любят мимеи. А мимеи любят мерцателей. Но я ещё никогда не видел, чтобы мерцатели становились ручными… Как твой…

Короче, кролик урурукал возле мимеи, та кидала в него бутонами и листьями — вот прям отделялись — и в лапки этой толстой заднице падали. А тот ими хрустел, закатывал глаза от наслаждения и распушивал длинный хвост радужным фонтаном. Завораживающе красивое зрелище!

И тут я поняла, что устала. Так устала, словно не конь ушастый нас вёз, а я тащила на себе уродливого Геллана, мерцателя, лошадь и заросли мимей…

— В твоих хоромах есть комната для девочки? С ванной и туалетом? Что-то мне прям нехорошо…

Он молча поднялся с колен, протянул руку и повел куда-то. Я не очень старалась рассматривать, чтоб не впечатляться. Мерцатель пыхтел рядом, трусил толстой тушкой, стараясь не отставать. По всей видимости, он не хотел со мной расставаться.

— Отдыхай, Дара.

Наверное, он эту комнатку из моих мозгов вытянул. Маленькая, светлая, девчоночья такая… Провел рукой по стене — появилась дверь в ванную. Провел второй раз — рядом туалет. Странные такие. Но мне как-то уже было все равно. Геллан ушел. Не помню, как я мылась. Помню лишь, как вытиралась чем-то мягким и натягивала какой-то балахон светлый. А потом упала в кровать и уснула. С мыслью о том, что проснусь у себя дома, в своей постели… Наивная, ага. Но я ещё верила, что всё это мне снится…

Глава 4. Когда ночь рождает утро. Геллан

Он сидел у камина и вглядывался в сполохи огня. Грел руки и разминал изуродованные пальцы. Мял ноющее бедро и думал. Очень хотелось распустить шнуровку твёрдого жилета-корсета, сбросить этот давящий панцирь и… подышать. Но он подавил в себе это желание — признак слабости. Он не позволял себе быть слабым даже здесь, в безопасных стенах замка, где никто не мог потревожить, застать врасплох.

Когда ты всегда начеку, никто не сделает тебе больно. Ни ужас в глазах девчонки, ни меч, ни колдовские чары. О небесной девчонке он подумает потом. Завтра. Неизвестно, какой от неё толк, но подарки с неба сыплются редко. Можно сказать, очень редко. Вряд ли кто сейчас вспомнит, когда это случилось в последний раз…

Козни и угрозы Пиррии его волновали мало. Она знала законы этого мира, поэтому, как бы ни бесилась, побоится по-настоящему бросить вызов и натворить чудес: обратное колесо Зеосса тут же прихлопнет её и превратит в ничто. Носящий корону да не забудет склонять голову, когда вихри Мира проносятся над землёй… А мелкие пакости… ну что ж, так даже веселее жить. Тем более, Звёздная попалась резвая…

Он встряхнул кудрями, машинально, привычным жестом пряча правую сторону под щитом волос. Может, стоит послушаться Милу и наводить морок на свой облик, чтобы… Нет, это всё та же слабость, желание казаться лучше, чем ты есть на самом деле. Всё равно все знают, как ты выглядишь, а от ведьм никакой морок не спасает. Разве что для девчонки…

Он опять тряхнул головой, отгоняя мысли о Даре. Не сейчас. Ночь длинна, но уже не уснуть. Время думать о будущем и заботах. Мерцатели ушли, их не вернуть. Лишних денег нет, и с этим надо как-то смириться.

Последняя блуждающая буря свирепствовала долго, запуская злобные клыки во всё, до чего могла дотянуться. Разрушила многие дома, унесла сотню коров, выстраданных колдовством медан. Ткачики-строители разбежались, передохли, ранний урожай погиб. Жителям Верхолётной долины не хватило времени, чтобы восстановить потери. Слишком короток период от весны до зимы…

Скоро, очень скоро, блуждающая ненасытная обжора вернется, заберёт с собою то, что не сожрала весной, и тогда… Он не хотел думать, что будет потом, но чётко видел картину: разрушенные опустевшие дома, удравшие налево мужики — кто в поисках лучшей жизни, а кто навстречу беззаботным будням, подальше от проблем; злобные меданы с уцелевшими детишками на руках уйдут на поклон к другому, более удачливому хозяину, а ему придётся отдать Милу в орден сирот и отправиться наёмником поливать кровью Мрачные Земли Зеосса. Туда, где магия земли сильнее чар людей.

Верхолетная долина опустеет, зарастёт бурьяном, поднимет до неба пики острых сорняковых скал, которые запустят корни во всё, что создано человеческими руками. Постепенно разрушится замок — и не станет больше его земли, гнезда, где он родился и вырос, где жили его предки и откуда ушла ввысь мама…

Он не умел жить иллюзиями и давно разучился верить в чудеса — неожиданные, сильные, могучие, как недра Зеосса. Колдовство, волшебство, чары — жалкие крохи, из которых не слепишь буханку настоящего хлеба. Рассыпанный бисер, бесполезный, если нет нитки, на которую нанизывается ожерелье. Даже сайны не рискуют выступать в одиночку против стихий. Удерживающие руны — лишь барьер, магический щит. Он может выдержать, а может сломаться. Как сломался, сдался этой весной под натиском небесного смерча…

Пальцы чертят знак Затухающего огня. Камин сонно моргает и погружается в свет умирающих углей. Геллан легко поднимается из кресла и бесшумно идёт по замку. Мила спит, как всегда, скрутившись маленьким комочком. Кажется, что кровать огромна, велика ей, как купленное на вырост платье. Наверное, для неё будет огромна любая кровать… Сможет ли она без него? Одна?.. Выдержит ли?..

Он смотрит на тёмные короткие кудри, кулачок, подпирающий щёку, полуоткрытый детский рот… Спи, сестрёнка. Ещё есть время. И, возможно, он всё же сумеет что-то придумать…

Два пёсоглава поднимают острые морды и смотрят внимательно, ожидая команды. Он делает знак пальцами: спите, всё хорошо. Зинн и Кинн вздыхают, прячут морды в пушистые хвосты и закрывают глаза. Но пики ушей ещё подрагивают: они настороже и готовы в любую секунду защитить хозяйку.

Чуть помедлив, он заглядывает в комнату Дары. Той, наоборот, кровать мала. Раскинула руки, ноги, одеяло сбилось.

— Уру-ру, уру-ру, — мерцатель примостился почти на самом краешке, дёргает плюшевым носиком, радостно приветствуя Геллана. В лапках — кусок бело-голубой мимеи: дай ему волю, он будет жевать сутками.

Геллан осторожно прикрывает девчонку одеялом, поглаживает круглые уши мерцателя и бесшумно бредёт дальше. Стены колышутся, наполняются образами его памяти. Здесь комната мамы, но он не будет заходить туда. Здесь — книгохранилище, сокровище рода. Здесь — музыкальная гостиная, уснувшая и начинающая застывать белым непрозрачным настом… В маминой комнате, наверное, ещё хуже…

Он кружит по замку, трогая руками стены, пытаясь запомнить и вспомнить, воскресить и спрятать подальше воспоминания, запахи, звуки, события…

— Ложись спать, сынок. Скоро рассвет.

Он оборачивается на тихий голос. Не знал, что Иранна сегодня ночует в замке. Но она всегда делает, что хочет, и он к этому привык. Отрицательно качает головой. Уже не уснуть. Спускается вниз, бродит по подсобным помещениям — кладовкам, кухне, прачечной, а затем, как в детстве, подныривает в потайное окно. Наверное, кроме него никто и не помнит, что оно существует…

Узкий козырёк спокойно принимает его вес, чуть увеличивается в размерах, чтобы удобней было стоять, но становится тоньше… Старая развалина выдержит — он уверен. Между небом и землёй. До неба — ладонь протянуть, до земли — не пробьется даже самый острый глаз. Сизый туман лежит плотно. Он всегда здесь такой.

Звёзды потихоньку бледнеют и прячутся. Небо сереет, затем розовеет, смущаясь, как девушка. Затем краснеет ярко, как щёчки небесной девчонки, но солнца ещё не видно за пиками гор: оно лишь просовывает во все щели проснувшиеся лучи.

Горло сжимается от красоты: белые горы, буйные краски растений, готовых брызнуть, раскрыться, похвастаться своим разнообразием — пусть только взойдёт солнце. И оно выплывает, царственное, вечное, уверенное в своей силе. По-хозяйски обнимает долину, гладит кусты и деревья, заросли и разнотравье, ласкает осенние цветы, оглаживает бока плодам, отражается бликами в шкурах животных и весело бросает нахальный лучистый сноп прямо в глаза.

Геллан не спешит жмуриться, хотя, ослепленный, не видит ничего вокруг. Горячие слезы брызжут, щекотка залезает в нос. Он чихает, закрывает глаза и улыбается: это его мир, его жизнь.

Ночь рождает свет. Свет побеждает тьму. И, может, новый день даст спасительное решение, которое поможет сохранить этот мир…

Глава 5. Новая жизнь во сне и наяву. Дара

Снилось мне, что я проспала. Надо идти в школу, а книжки не собраны, уроки не выучены… ма стоит над кроватью, сжав губы ниточкой, и больно дергает меня за ухо… Ма, которая никогда не трогала меня и пальцем…

Вот так я и проснулась: в чужой постели, с радужным кроликом на подушке. За ухо трепал меня он — расчудесный толстозадый мерцатель. Пока я дрыхла без задних ног, он натворил дел: по всей комнате валялся мерцательный помет, то тут, то там виднелись радужные светящиеся разводы. Я так понимаю, еда закончилась, поэтому и решил он меня разбудить.

Трудно сказать, как долго я спала. Поняла лишь, что ничего мне не приснилось вчера. Провалилась я не пойми куда прямо из дурацкой мусорки…

Мне бы истерики катать, головой биться, заламывать руки и стенать: "А как же мама?.. Как же уроки и школа?.." — ну, или что-то в этом трагически-патетическом стиле. Но не падалось мне в обморок, не вылось, скажем честно. То ли не прочувствовала я до конца весь мрачный бесперспективняк сиюминутного бытия, то ли не верилось… А если копнуть глубже, такое любопытство раздирало — жуть! Куда попала, зачем… Дашка — первооткрывательница новых миров! Путешественница во времени! Да подружки и одноклассники обзавидуются чёрной завистью!

Как-то само собой решилось: буду глядеть во все глаза, слушать во все уши, трогать во все руки, чтоб было о чём соловьем разливаться. Эта комната — хороший старт для исследовательского марафона.

Вскочила с кровати, прошлёпала босыми ногами, осмотрелась. Светлая комната, кремовая. Когда я была поменьше, мечтала о таком интерьере для своих кукол. Ничего лишнего, но очень мило и… как-то вот слишком уж в точку. Будто здесь знали, что я появлюсь. Кровать с завитушками на изголовье, комод на изогнутых ножках, пуфик возле столика, где стоят баночки…

Чего-то не хватало. Зеркала. Очень хотелось посмотреть на себя. Путаясь в длинном подоле рубашки, которую вчера на себя напялила, отправилась я в ванную. Со стороны, наверное, обхохотаться можно. Путаюсь и чертыхаюсь. Мерцатель за мной следом, как приклеенный. Туда, сюда, обратно. Интересно, для него я мамка?..

Зеркало висело на стене в ванной. Большое, во весь рост — мечта последних пару лет. Но в нашем доме никто и не собирался покупать зеркало до пола. А здесь — пожалуйста. Как в сказке!

Радовалась рано: отражение мутное какое-то, я зеркало даже полотенцем потёрла — не помогло. Но в общих чертах что-то всё же рассмотреть удалось. На голове черте что, бусины в волосах мерцают, руки, лицо — в радужных разводах, как будто я радугу ела жадно и долго.

Душ и расческа частично решили обе проблемы: бусины мимеи, как оказалось, выбрать из шевелюры — задача не для слабонервных, а разводы хоть и смылись, но всё равно оставили на коже светящиеся точки, словно я блёстками обсыпалась.

На стуле рядом с кроватью я обнаружила одежду, но решила, что в мешковатом сарафане буду выглядеть чучелом, поэтому предпочла напялить не совсем чистые вещи, но зато свои собственные.

Мерцатель терпеливо ждал. Глаза, как у собаки: преданные и жалостливые, проникновенные такие: хочется тут же открыть холодильник и отдать всю колбасу. Холодильника не было, колбасы тоже, мимеи куда-то подевались: видать, обжора сожрал всё, а новые бусины почему-то не спешили лопаться и отдавать свои бело-голубые ветки на съедение любимому животному. Видать, лимит щедрости и любви закончился.

— Потерпи, Тяпка, найдём здесь кого-нибудь живого, и я обязательно придумаю, как добыть тебе еду, — сказала я кролику с фонтанообразным хвостом, взяла его на руки и поцеловала в мягкий нос. Мерцатель тут же заурурукал.

Так я и вышла из комнаты: умытая, тоже голодная, с карманами, полными блестящих бусин, которые мне удалось выдрать из волос, с урчащим и светящимся кроликом на руках. На этом моё везение закончилось.

Вы бродили когда-нибудь по лабиринту? Не с уверенной важностью, когда знаешь выход и чётко отщелкиваешь нужные повороты, а с нарастающей паникой, что ты вообще не понимаешь, куда нужно идти.

Вначале я шла по длинному коридору (вроде как точно по такому уродливый Геллан привёл меня в мою спальню и вроде как мы никуда не сворачивали). Затем стены начали "дышать" и колыхаться, по ним то рябь пробегала, то рисунок какой-то появлялся и исчезал. Выныривали вроде бы знакомые мне вещи, но я не могла ни на чём сосредоточиться. От постоянных колебаний вокруг меня начало подташнивать, паника сжимала горло, наступил момент, что ещё чуть-чуть — и я начну визжать. Вместо этого я присела. Сползла по стене, поджала колени к груди, обхватила обеими руками мерцателя и, уткнувшись в тёплую мягкую шерстку, заплакала. Бессильно так, жалея себя, несчастную.

Как ни странно, стена за спиной не шевелилась, а была твёрдой, как ей и положено. Это немного утешало. Здесь и нашёл меня Геллан, заплаканную, с красным носом и распухшими губами. Ну, и в разводах, естественно: мерцательное животное своего света не жалело ни фига, щедро обмазывало всё, к чему прикасалось.

Геллан не стал ржать и даже усмехаться — это радовало. Я и так чувствовала себя униженно.

— Вставай. — он протянул руку.

— Я, кажется, заблудилась, — начала было оправдываться, но он только отрицательно помотал головой:

— Это моя вина. Надо было предупредить, что здесь… всё не так просто. Думал, успею забрать тебя, но ты проснулась раньше. Пойдём.

Я ухватилась за протянутую руку и перешла на рысь, пытаясь приноровиться к широким шагам Геллана.

— Тяпка проголодался и разбудил меня. Мимей больше нет, а чем его кормить — откуда мне знать?..

— Тяпка?..

— Ну, мерцатель. Я так назвала его. Бусины почему-то больше не захотели его любить и размножаться. Надеюсь, ты знаешь, что надо делать.

Он остановился так резко, что я с разбега уткнулась носом в его плечо. Обернулся. Правая сторона прикрыта волосами, и вроде так ничего он мне показался. Не страшный вовсе: улыбается, глаз весёлый.

— Понятия не имею, что надо делать.

— То есть? — я аж поперхнулась. Вид у меня, вероятно, такой дурацкий был, что ему большого труда стоило не засмеяться в голос.

— Никому в голову не приходило держать мерцателей в неволе как домашнее животное. Только Миле и… тебе.

— Да я и не думала его держать! — возмутилась я горячо, но на всякий случай прижала кролика покрепче. Инстинктивно, конечно. Пусть бы попробовал кто его забрать! — Если на то пошло, он — мой небесный груз. Свалился мне за пазуху, как я тебе на голову.

Вот тут-то он уже не выдержал. Хохотал от души. Я пнула его под коленку, как учили. Но это вам не уличный бандит: чуть пошатнулся, но устоял.

— Судя по всему, ты хорошо поняла, что такое небесный груз.

— Конечно. Чемодан без ручки: выкинуть жалко, а нести неудобно.

— Понятия не имею, что такое чемодан, но подозреваю, суть ты уловила точно.

Вначале я хотела объяснить, что такое чемодан, затем заволновалась и так прижала к себе мерцателя, что тот пискнул.

— Не знаю, что ты там понял, но я не собираюсь его выбрасывать.

— Я тебя тоже. — он уже не улыбался.

Правильно всё понял, зря я запаниковала. Надеюсь, он не заметил, как я перевела дух.

— Пойдём, Дара. Мы позавтракаем, я познакомлю тебя с Милой. И… мы что-нибудь придумаем с мерцателем. Выход есть всегда.

— Всё когда-нибудь случается впервые, — бормотала я, — не было домашних мерцателей, а теперь будет. Ты же для чего-то собирался их ловить?

— Собирался, — согласился он, — и об этом я расскажу, но позже.

Позже так позже. Очень надо упрашивать. Тем более, что появилось занятие куда интереснее каких-то разговоров: мы влетели в комнату. Догадываюсь, это столовая, но опять я чуть не потеряла челюсть. Поверьте: было от чего.

Глава 6. Спокойно здесь не завтракают. Геллан

Он не успел никому ничего рассказать. Уснул в нише, скрутившись калачиком, как когда-то в детстве… Уснул, успокоенный, будто рассвет дал ответ и уверенность: решение есть. Какое оно — не знал, но приснилось ему, что зацвёл буйно азалан, много лет уже как высохший, покорёженный молнией, и он счёл это за хороший знак.

Он проснулся от вибрации стен. Мейхон не мог понять чужую энергию и шатался, как пьяный, подвывая невпопад. Хотелось заткнуть уши и досмотреть сон, но вместо этого вскочил на ноги, плеснул ледяной воды в лицо в первой попавшейся на пути комнате и отправился искать Дару.

Это было не тяжело: вибрация и звуки вели не хуже ведьминских указателей на тракте. Конечно же, девочка не ушла далеко. Сидела и плакала, уткнувшись носом в мерцателя. Он чувствовал себя виноватым: нужно было ещё вчера рассказать о мейхоне, но вряд ли она, уставшая и полусонная, поняла бы нехитрые тайны замка…

Зато Дара умела держать удар, быстро приходила в себя и заставляла смеяться. Когда он хохотал так открыто и искренне в последний раз?.. Сразу и не вспомнить.

В едовую они вошли вместе. Иранна смотрела спокойно: видать уже знала без объяснений. Мила скукожилась, стараясь казаться меньше и незаметнее. От досады он закусил губу: неужели она никогда не придёт в себя настолько, чтобы перестать бояться? Дред и Ви замерли у стола с блюдами в руках. А затем Ви, не совладав с собою, начала покрываться перьями…

— Ух ты! — восхитилась Дара, и ноги понесли её к столу быстрее, чем он успел что-то сказать.

Мгновение — и девчонка уже стоит рядом с Ви, только стол отделяет их друг от друга.

— Какая ты… красивая! — восторг и восхищение. — Можно я тебя потрогаю?

Ви только клокочет, быстро-быстро бьётся сердце птички, отчего дрожат нежные перья на груди. Дара тянет руку, но прикасаться не смеет. Ждёт, вопросительно склонив голову. Ви не привыкла, чтобы её спрашивали, отчего пугается еще больше, взмахивает руками-крыльями, роняет поднос и затравленно падает на пол, прикрывая белоснежными крыльями голову.

Дара сажает мерцателя на стол, поднимает поднос. Ви ждёт, что девчонка сейчас запустит тяжелый металлический овал ей в лицо, но она только неловко прижимает поднос к груди и бормочет:

— Прости, прости меня, пожалуйста.

Круглые глаза птицы, полные боли и страха, распахиваются навстречу. Тонкая шея изгибается грациозно, дрожащие руки-крылья опускаются… Что в этих глазах сейчас больше? Надежды?.. Понимания?..Облегчения?..

Дара протягивает руку, предлагая помощь. И Ви, чуть помедлив, вкладывает тонкие длинные пальцы в её ладонь. Ей не нужна эта помощь, но она всё же принимает. Впервые от человека.

Геллан почувствовал досаду, но сдержался. Не выразил своих чувств ни взглядом, ни мимикой. Может, так даже лучше. Станет проще объяснять, что здесь им никто и никогда больше не сделает больно…

Он смотрит и любуется: Ви грациозно поднимается с пола, словно весит ничуть не больше перышка из своего крыла. Дред стоит как изваяние, замерев, превратившись в кусок тёмного дерева. Иранна загадочно улыбается, а Мила во все глаза смотрит на мерцателя, который так и сидит на столе, растопырив круглые уши.

Дара таки гладит белоснежные перья Ви. С восхищением и какой-то детской радостью, исследуя на ощупь шелковистую мягкость пуха.

— Царевна-Лебедь! Боже, настоящая!

Ви робко улыбается и тут же с испугом смотрит на Геллана. Она думает, он будет её ругать или бить за поднос. Он улыбается ей в ответ, делая пальцами знак: всё хорошо.

Дара тут же оборачивается, смотрит на него, но не решается задать вопрос, который вертится у неё на языке. Можно и не спрашивать. Он и так знает, что она хочет спросить, поэтому отрицательно качает головой: нет, в этом доме не ругают мохнаток за оброненные подносы, и, тем более, никто не посмеет их бить.

Ему показалось, она поняла и успокоилась окончательно. Дара подхватила мерцателя со стола. Мира завороженно провожала вожделенный объект глазами. Геллан взял девчонку за руку.

— Позвольте представить вам Дару, небесную девочку, что появилась вчера, когда я неудачно охотился на мерцателей. Дара, это Дред, он помогает накрывать на стол. Это Иранна — местная муйба, которая помнит, как я появился на свет, знает много разных вещей и делает, что хочет. Это Мила, моя сестра, которая вбила себе в голову, что мерцатели могут жить в неволе. С Ви ты уже почти знакома. Она, как и Дред, помогает нам в едовой. А теперь, может, мы всё же позавтракаем?

Он начертил знак присутствия — тут же в едовую бесшумно вплыли ещё две почти бесплотные тени, споро убрали разбросанную еду. Ви, спохватившись, исчезла вслед за подружками и через пару минут появилась с новым подносом, заставленным едой.

Геллан сел рядом с Иранной, Дару усадил подле себя. Мила снова сжалась: она привыкла всегда находиться неподалёку от него, но сегодня Геллан решил изменить эту традицию. Пусть девочки познакомятся. А он не будет ни пугалом, ни щитом, ни защитником. Лишь сторонним наблюдателем.

Стол скоро заставили разными блюдами, Дара смотрела на еду во все глаза, но трогать пока ничего не решалась.

— Не ешь глазами. Ешь, как принято, — тихо пробормотал он, чувствуя, что улыбается, и поставил поближе к девчонке тарелку с хлебом. Она тут же схватила кусок, откусила — и уже через минуту пробовала всё, до чего могла дотянуться. Не жадно, а любопытно. Пробуя, замирая, чтобы ощутить вкус. Мужественно глотая то, что не понравилось и с удовольствием уписывая еду, что пришлась по вкусу.

Ещё через несколько минут он заметил, что она норовит подсунуть куски еды под стол. Мерцателю. Напрасный труд: тот воротил нос от всего.

— Дара, перестань крутиться, — строго сказал он, вспомнив о своих обязанностях.

— Вот ещё! — возразила ему девчонка. — Думаешь, я могу есть спокойно, зная, что Тяпка голоден?

— Т-т-тяпка? — Мила сказала это слово почти шёпотом, но Геллан почувствовал, как невольно увлажнились глаза.

Дара живо повернулась к Миле:

— Ну да, Тяпка. Я так назвала его. Геллан говорил, ты очень хотела мерцателя?

Мила часто-часто закивала головой. В глазах вспыхнула надежда. Шаракан.

— Так вот. Мерцатель у нас теперь есть. Хочешь, он будет нашим общим?

— П-п-правда?

— Да без базара. Только как бы он не сдох у нас.

Геллан перевел дух. За несколько фраз девчонка с мерцателем смогла сделать то, на что у него ушли бы недели или месяцы.

— Еда ему нужна, понимаешь? Мимей здесь, я так понимаю, нет. Но может, они едят что-то ещё, кроме этих бело-голубых палок?

— Т-т-тяпка. — Мила протянула руку и замерла, не решаясь притронуться к мерцателю. Инстинктивно сжалась и закрыла глаза. Но Дара, словно ничего не замечая, сунула ей мерцателя в руки.

— Держи, он такой толстенький и хорошенький.

Мерцатель вырываться не стал, а заурчал в слабых руках Милы. Та распахнула глаза и прижала ушастика к лицу.

— Ви, может, ты знаешь, что едят мерцатели? — спросила Дара у служанки. Та только заморгала. Она уже справилась с собой, вернулась в нормальный облик. — Может, у вас есть сырые овощи? Морковка или капуста, чтобы он смог что-нибудь погрызть.

— Не он, а она. — чуть насмешливо уточнила Иранна. Её глубокий голос прозвучал громко, и все замерли. Геллан, хотя уже давно вышел из детского возраста, почувствовал, как невольно выпрямляет и так прямую спину. Инстинкт, выработанный годами на звуки этого властного голоса, никуда не исчез.

— Она?.. — видать, этот голос действовал на всех одинаково: Дара подтянулась и захлопала глазами.

— Она. — подтвердила Иранна. — Это самка.

— Хорошо, что я назвала его Тяпкой, — пробормотала девчонка, затем встрепенулась и переспросила:

— И всё-таки: что едят мерцатели? — и с надеждой уставилась на Иранну.

Глава 7. Что едят мерцатели. Дара

Мне хотелось пришибить этого твердолобого Геллана. Во-первых, я ничего не понимала. Во-вторых, не могла отделаться от мысли, что попала в какое-то забитое, запуганно-замученное царство, где все боятся любого жеста и шороха. Ну, разве что Иранна, которая почему-то муйба (понятия не имею, что это значит!), сидела спокойно и с улыбкой в глазах наблюдала весь происходящий цирк.

Вначале Ви — Царевна-Лебедь — пугалась и падала, словно ждала, что я её колошматить ногами буду, затем Мила — девчонка лет десяти — сжималась от каждого звука. На какое-то мгновение показалось мне, что гнобит их Геллан, в бараний рог скручивает, как какой-то царёк-тиран недоделанный. Но как-то не вязался у меня с этим, хоть и не очень привлекательным типом, образ злобного монстра. Да и Иранна сидела за столом спокойно, как особь королевских кровей. Но я дала себе слово после завтрака зажать несносного Геллана где-нибудь наедине и заставить ответить на все вопросы, которые накопились у меня буквально за пятнадцать минут пребывания "на людях".

Мерцатель воротил нос от всей еды, которую подавали за столом. Я лихорадочно вспоминала, что любят кролики. Траву, овощи какие-нибудь твёрдые. Грыз же он, закатывая глазки, хрустящие лианы мимеи? Неужели здесь нет ничего подходящего? Я так поняла, мой Тяпка (точнее, моя Тяпка: Иранна сказала, что это самка) — первый мерцатель, попавший в общество людей. До этого, видите ли, никто не пытался разводить их в неволе. Интересно, почему?

Оставалась одна надежда.

— И всё-таки, что едят мерцатели? — спросила я Иранну, которая, хоть никогда мерцателей в неволе не держали, уверенно определила, что это особь женского пола.

Зря надеялась. Иранна лишь плечами пожала:

— Мы ценим мерцателей за красивую шкурку. Догадываюсь, Геллан ничего не рассказал тебе.

Я кивнула. На счёт Геллана хотелось мне ввернуть пару ласковых слов, но я сдержалась.

— Если ты ещё не знаешь: мерцатели — самые пугливые животные на Зеоссе. Их трудно найти. Ещё труднее поймать. От страха они сбрасывают свои разноцветные шубки, а после мы выпускаем их на волю: бывает, они умирают от разрыва сердца тут же, в сетях охотника. Поэтому никому в голову не приходило их одомашнивать. Поэтому толком никто не знает, чем они питаются. Заросли мимей притягивают их, питают, дают шкуркам светящийся радужный окрас.

Но мимеи не совсем растения. У них есть определённый разум и… наверное, чувства. Заросли мимей то появляются, то исчезают, и не понять, где и когда они вынырнут снова. Мы лишь догадываемся, что мимеи движутся вслед за мерцателями. Но сегодня они здесь, а завтра на этом же месте можно найти пустынные земли.

— А выращивать вы их не пробовали? — что-то во всём этом рассказе заставило меня сделать стойку, как охотничью собаку, которая вот-вот нападёт на верный след.

— Пробовали. Ни корни, ни отростки не приживаются.

— А семена? — тут я почувствовала, как вспыхнули щёки от догадки и радости.

— А кто и когда видел семена мимей?

Мы с Гелланом понимающе переглянулись. Видать, он тоже догадался, что я хотела сказать. Он даже с места вскочил, чем очень удивил Иранну.

— Да у меня полные карманы этого добра! И лошадь Геллана увешана ими, как ёлка! Вчера одна бусина проросла у меня прямо в волосах, но за ночь мерцатель прикончил все ветки, и почему-то другие расти не захотели.

Иранна переводила взгляд с меня на Геллана, словно пытаясь что-то понять.

— П-п-посадить, — прошелестела Мила и снова уткнулась в мерцателя.

— Точно! — прищелкнула пальцами муйба Иранна, наконец вынырнув из созерцания наших с Гелланом лиц. — Они же умные. Вчера одна показала, что может и хочет прорасти. Но мимеи не собираются прорастать и гибнуть. Им всё же нужна земля. Поэтому есть шанс, что, попав в почву, семя мимеи прорастёт.

— Так чего мы тут расселись? Не попробовав, не узнаем.

Я сорвалась с места, Геллан чуть придержал меня у выхода из столовой (они называли её едовой) и, улыбаясь, покачал головой:

— Давай я впереди.

Черт, я и забыла о его дурацком замке-лабиринте. Вслед за нами отправились Иранна и Мила с мерцателем на руках.

— Выход! — звучно сказал Геллан, когда мы очутились в комнате с камином.

Через розовое марево идти не пришлось: сразу распахнулась дверь — и мы вышли наружу.

Вовсю светило солнце, а воздух пах так вкусно, что у меня голова закружилась. Геллан чуть замешкался, затем, тряхнув белокурой гривой, словно решившись на что-то, махнул рукой вправо:

— Туда. Там… сад.

Он шагал широко и решительно, уверенно, как всегда. Но за этой решительностью крылось что-то такое отчаянное, словно он не хотел, но делал то, что нужно. Я оглянулась. Рядом шла Мила. На бледных щеках выступил рваный румянец, девочка немного задыхалась, но кролика держала крепко.

— М-мамин с-с-сад, — шёпотом сказала она, как будто доверяя страшную тайну.

Я кивнула, хотя это мне ни о чём не говорило. По ходу, я скоро привыкну к тому, что ни фига не понимаю.

Мы шли по аккуратно выложенному булыжнику — зеленоватым камням с красными вкраплениями и золотыми искрами. Чисто, ни травинки. Чуть в отдалении геометрично высажены деревья с разноцветными кронами. Я присматривалась к ним, гадая: осень ли выкрасила их так причудливо, а может, они такими появились на свет: ярко-желтые с коричневыми диагоналями по листве и стволам; красно-зелёные с ветвями до земли; фиолетово-рыжие, трёхглавые, как короны… Как будто художник-авангардист подтрудился над ними…

У резной калитки Геллан остановился. Я опять налетела на него, чуть не упала. Он поддержал меня, а я споткнулась о его взгляд. У них с Милой одинаковые глаза — голубые-голубые, как бездонное небо в ясный день. Только у Милы — черные мохнатые ресницы, а у Геллана — светлее, но не белёсые, как часто бывает у блондинов.

Не знаю, что я увидела в его глазах. Он тут же отвёл взгляд, смотрел куда-то поверх моей головы. Но смутно понимала: это не простой сад. И ему не очень легко далось решение идти сюда.

— Сад немного запущен. За ним давно никто не ухаживал. Но, думаю, для наших целей вполне сгодится его плодородная земля. Хотя мимеи растут чаще всего на каменистых почвах.

"Не бойся", — хотелось сказать мне, но я не могла произнести ни слова. Вместо этого я просто взяла его за руку, а другой толкнула калитку. Она заскрипела ржаво, но открылась легко. Так, взявшись за руки, мы и вошли туда.

Он был прекрасен — сад мамы Геллана и Милы. Когда-то нас классом водили в ботанический сад, но он, так восхитивший меня тогда, показался сейчас лишь бледной тенью того, что я увидела. Пышные кусты роз разных оттенков, каких-то диковинных цветов и растений, подобранных по размеру, окраске, наверное, сезону…

Повсюду виднелись остроконечные камни — словно воры-жулики, забравшиеся в чужой дом. Мы осторожно обходили их. Буйно стелилась трава, выросшая привольно, потому что не было заботливой руки садовника, который бы укротил её жадное веселье.

Геллан остановился возле небольшого домика с инвентарём, достал лопату и расчистил кусок земли. Работал он легко, без усилий, словно смахивал с гладкой поверхности стола мелко нарезанную зелень…

Земля пахла сыростью, прелыми листьями и травяным соком. Я достала из кармана светящиеся бусины мимей. Тяпка восторженно пискнула, заволновалась и стала рваться на волю из рук Милы. Та испуганно пыталась удержать мерцателя, но куда там… Расцарапав девочке руки, Тяпка кинулась ко мне и жадно ткнулась носом в ладони с бусинами-семенами. Она завела какую-то, только ей понятную, песню: урурукала, гулила, как малыш, подвизгивала на высоких нотах и быстро-быстро дергала мягким носом.

Мила плакала от боли, Иранна утешала малышку и, кажется, остановила кровь, но мне пока было не до этого. Я опустилась на колени и положила бусины в аккуратные ямки, выкопанные Гелланом. Не успела я прикрыть их землёй, как услышала отчетливые щелчки. И почти тут же из земли вырвались на волю бело-голубые кудрявые лианы. Тяпка прыгала вокруг и подвывала с хрипотцой. Она встала на задние лапки и, сложив передние в просительном жесте, стала ждать. Вскоре лианы мимей заклубились вокруг неё и начали бросать куски стеблей прямо в лапки изголодавшегося животного. Тяпка хрустела с наслаждением, закатывала глаза и продолжала петь.

— Никогда не видела ничего подобного. — восхищенно сказала Ирана.

Даже Мила перестала всхлипывать. Я взяла её за руку. Девчонка сжалась, но руку не выдернула.

— Не бойся. Мимеи творят маленькие чудеса. Подойди поближе.

Девчонка, вся в радужных разводах, тут же была обласкана мимеями. Они терлись об её лицо и толстели на глазах. Обнимали усиками её руки, впитывая светящиеся следы мерцателя. И тут же, в благодарность, залечили глубокие царапины, что оставили Тяпкины когти.

Мила смотрела на меня во все глаза. Робкая улыбка осветила её лицо, отчего она стала такой милой-милой… Настоящей Милой — ведь не зря ей дали такое красивое имя…

Я улыбнулась в ответ и потрепала по темным коротким кудряшкам:

— Видишь, это совсем не страшно.

Затем я подняла глаза и зацепилась взглядом за Иранну. Та смотрела поверх моей головы. Пристально и не мигая. Я обернулась. Геллан стоял, опираясь на лопату. Высокий и худой. С длинными волосами, что щитом закрывали правую изуродованную сторону. Они словно говорили с Иранной о чем-то, но молча, не разжимая губ. И почти на сто процентов я была уверена, что их немой разговор шёл обо мне.

Я прокашлялась громко и немного демонстративно. Лицо Геллана дрогнуло, а взгляд переместился на меня.

— Ну вот теперь все знают, что едят мерцатели. Остается вопрос, что нам делать с Тяпкой, коль она соизволила одомашниться, совсем не оказалась трусихой и вообще не собирается помирать от разрыва сердца.

Не знаю, что такого смешного я сказала, но вначале тихонько прыснула Мила, затем хмыкнула Иранна, а потом открыто и чисто засмеялся Геллан. Обожаю его смех — от него светлеет на душе.

Глава 8. Когда огонь сжигает небо. Пиррия

Здесь всегда крадётся полумрак: приседает на пружинистых мускулистых лапах, зависает туманом возле пола, выныривает из закоулков и поворотов, сверкая красными глазами настенных фонарей.

Ей не нравится свет и жар солнца — пусть жмурят глаза, обливаются потом мужики, мохнатки и другие низшие сословия. Её хранит высшая и сильнейшая из стихий, поэтому всё остальное — досадные помехи на пути огненного хаоса, прекрасного и могучего.

Пламя танцует по стенам, рождая уродливые, скалящиеся тени. Они прекрасны, потому что способны вызывать страх, ненависть, слабость у тех, кому не понять совершенства огня. Жар искрами уходит ввысь, чуть потрескивает, радуясь гудению ветра, — музыка, которую можно слушать вечно, наслаждаясь и согреваясь в неповторяющихся мотивах.

— Зачем ты звала меня, Пирр?

Она смотрит на языки пламени и проводит узкой ладонью прямо по костру, что жадно пылает посреди огромной залы. Не оборачивается, но чувствует, как по спине бегут мурашки от этого голоса. Бархат и сила. Глубина пропасти и воркующий тембр, от которого — дрожь внутри, до щекотки, жаркой вязи в груди…

— Лерра̀н. Рада, что ты пришёл.

— Трудно не прийти, когда огненная птица грозится сжечь дотла замок, если я сейчас же, сию минуту, не брошу свои дела и не появлюсь в твоём пылающем сумраке.

— А ты испугался. — в её голосе насмешливое неверие.

Она не поворачивается, чтобы слышать только голос, не видеть, не поддаваться колдовскому огню этого человека.

Он подходит почти вплотную. Так близко, что его дыхание шевелит волосы на затылке.

— Нет. Разве это возможно? — ирония, ворчание дикой панты, готовой прыгнуть и убить, играя и шутя.

— Бесстрашен, говоришь? — дрожь начинается от затылка и волной проходит по телу.

— Не играй с огнём, Пирр. — кончики пальцев касаются хребта между лопатками. Нежно, еле-еле, но кажется, что четыре иглы вонзаются в спину и доходят до сердца. — Твои фейерверки способны напугать разве что чернь.

— Не дыми, Лерра̀н, а то задохнёшься. — она делает неуловимый шаг в сторону и резко разворачивается, зачерпывая огонь в пригоршни и кидая его полукругом, в такт движения гибкого тела.

Пальцы скользят по всей спине, словно острые когти, но освобождают от властной печати. Огненный вихрь освещает полумрак до белизны. Её гость делает шаг назад: неторопливый, плавный, лёгкий. Она знает: это не отступление, а всего лишь тактический манёвр.

Он стоит на расстоянии вытянутой руки. Она задыхается, злясь, что каждый раз замирает, увидев его. Невысокий, но ладный. Широкие плечи, тонкая талия, узкие бёдра. Ноги, которым может позавидовать любая красавица. Он словно выточен из дерева: виртуозно, филигранно, продуманно, мастерски. Смуглое лицо, ровный нос, широкие брови; тёмные волосы чуть ниже шеи — прямые, густые, блестящие. Светло-серые глаза слишком контрастны, а потому притягательны втройне. Красив до боли. Красив до обморока, до желания упасть и умереть здесь же, у его идеальных ног.

Будь она почувствительнее, растаяла бы, как лёд, от жара костра. Но она не лёд, а огонь, поэтому может плавить сама, как и когда ей вздумается. Поэтому смотрит на его рот: красивые, но тонкие губы кривятся нехорошо, недобро, обезображивая идеальные черты почти совершенного божества.

Это улыбка — она знает. Настоящая, без желания понравиться или очаровать. Совсем не та, когда он улыбается мягко, обволакивая и беря в плен наивных дурочек, влюбляющихся в него с первого взгляда.

Таким, несовершенным, почти уродливо-отталкивающим, его не знает никто. Через секунду он овладеет собою и снова станет божественно чистым, но ей уже легко отвести глаза и не идти следом за каждым его взглядом, словом, жестом.

— Пиррия, ты отвратительна в своей слабости к дешёвым трюкам.

Она прикрывает глаза и следит за ним дерзко из-под ресниц.

— Но ты любуешься мною.

— Это ничего не меняет. Ближе к делу. Что стряслось на этот раз?

Она легко прошагала к узкому проёму, но не стала больше поворачиваться спиной. Уже небезопасно. Уже нет смысла дразнить. Прибила ладонями дымящуюся поверхность кожаного огнеупорного платья.

— Всё то же, Лерран. Когда?

— Когда придёт срок. — еле уловимое раздражение в голосе.

— Я хочу, чтобы ты уничтожил жалкого выродка. Унизил, растоптал, поставил на колени. Да так, чтоб все тяготы, выпавшие до этого на его век, показались ему счастьем.

Она чувствовала, что распаляется. Длинные волосы дыбились и потрескивали.

— Успокойся. Всему своё время. Осталось недолго. Через два месяца блуждающая буря вернётся. Я получу его земли, ты — его унижение, позор, растоптанную гордость — да что хочешь, огненная шараканна.

Она уловила искру любопытства в светлых глазах:

— Зачем, Пирр, тебе нужна его кровь? Не пойму. Вы же, кажется, росли вместе?..

— А зачем, Лерр, ты постепенно уничтожаешь его? — хлестнула она ответным вопросом.

— У меня тонкий расчёт. Почти ничего личного. Я хочу эти земли, его сумасшедших медан, парящий в облаках замок… Нравится дёргать за нити Обирайну и смотреть, что из этого получится.

— Интриги и игры, Лерран? — хотелось хлопать в ладоши и смеяться. — Неужели это увлекает настолько, что ты готов дразнить Обирайну годами?

— Я получаю желаемое. — он пожал плечами. — Остальное меня волнует мало. Любые плети, спутанные и завязанные узлами, приятнее распутывать волокно за волокном, чем рубить мечом, оставляя никому не нужные ошмётки. Надеюсь, ты поняла меня, Пирр? Я не буду махать мечом.

Она зажала пряди волос в кулаках. Ах, с каким наслаждением она хлестнула бы ими по холодному красивому лицу!

— Не надо, Пирр.

Да-да, она знает, что бесполезно и впустую: он не тот, кого можно ударить по лицу. Своим телом, мечом и другим оружием он владел не хуже, чем интригами.

— Кое-что изменилось, Лерр… Именно поэтому я позвала тебя.

— Я догадался. Ждал, когда ты покружишь и выдашь действительно ценную информацию.

Шаракан, как он надоел со своим всезнанием! И как хочется стереть с его лица выражение превосходства!

— День назад выродок получил то, что должно было принадлежать мне. И, боюсь, это сломает твои планы и интриги, как ветер ломает сухие ветки. Или как бури сметают с тела Зеосса города.

Он ждал. Расслабленно, без лишнего интереса и вопросов. Ноги расставлены покрепче, руки сложены на груди.

— У него небесный груз. — злорадно пропела Пиррия.

О да! Наконец-то! Как сладко видеть сползшую с лица этого гайдана самодовольную личину!

— Ты не ошиблась? — он овладел собою быстро. Так быстро меняют форму пламенные языки.

— Нет. С чего бы? Я спешила, как могла, но кто знал, что именно в эту ночь и в этот час мерзкий урод отправится на охоту за мерцателями. Судя по всему, дела его действительно плохи, раз он рискнул ловить этих трусливых тварей.

— Что за груз он получил, Пирр? — сколько вкрадчивой власти в этом голосе, сколько нажима. Будь она слабее, он смог бы сломать только этим бархатным тембром готовой к прыжку панты.

— Откуда я знаю? — она пожала плечами. — Мешок какой-то довольно больших размеров. Что в нём — шаракан его знает. Но ты же понимаешь…

— Понимаю. Не искри, Пирр. Скоро всё прояснится. И вряд ли это остановит камень, летящий в голову.

— Ты хоть сам себе веришь? — она прикрыла глаза и ядовито усмехнулась. — Не будь пленником иллюзий. Даже сопливые дети знают: небесный груз не падает просто так. Не появляется из ниоткуда. Он всё меняет, летит, как Древний Дракон, и способен сносить материки, выпивать моря, поднимать горы, топить лёд.

— Не преувеличивай. Видать, в детстве чокнутая Иранна слишком долго и много пичкала тебя сказками и придуманными легендами. Ты переела догадок и лжи, а теперь готова от страха пускать огненные шары из своего нутра.

Кривая ухмылка ломает тонкие губы. Серые глаза магнитят, насмехаются, но обволакивают, тянут к себе, и очень трудно не поддаться этому зову, не сделать шаг вперёд…

— О, Лерран… Как жаль, что в твоём детстве не было нормальной муйбы рядом. Вопли медан снесли тебе мозг, а разум сожрал дикий драко. Скоро ты поймёшь, о чём я толкую и о чём хотела предупредить. А пока… тешь себя иллюзиями второсортных кочующих лендр-шарлатанок. И не забудь запастись нюхательными бальзамами. Очень скоро они тебе понадобятся.

— Это твоё "до свидания"?

Он ей не верил. А зря, зря…

— Это моё "до скорой встречи". Узнай, что за груз свалился на выродка. Полагаю, для тебя это несложно.

— Полагаю, я буду знать всё, что там творится, через день-два. А может, и раньше.

Лерран склонил голову в поклоне, пряча усмешку, что затаилась в мерцающих глазах и уголках губ, неспешно развернулся, махнув эффектно плащом, и исчез в узком потайном проходе.

— Слабоумный гайдан, — выругалась Пиррия сквозь сжатые до боли зубы и с силой ударила раскрытой ладонью в пол.

Столб огня вырвался наружу, ушёл в круглую дыру в высоком потолке и, достигнув неба, рассыпался чёрными хлопьями на много вёрст вокруг. Ветер нёс невесомый чёрный пух и укрывал им дома, деревья, траву. Меданы орали на все голоса и чертили на лбах охранные знаки, отгоняя дурные мысли о плохом знамении…

Глава 9. Кое-что о сайнах, меданах, муйбах и жизни на Зеоссе. Дара

Тяпка наотрез отказалась уходить далеко от мимей. Она наелась до отвала, затем вывалилась на солнце, подставляя бока и толстое пузико под тёплые лучи. Мимеи крутились следом за мерцателем, выгибались, складывались в какие-то причудливые узоры, тонко позванивали, будто напевая песенку. Мне так понравилось, что я даже подпевать под нос стала, попутно расчищая землю от сорняков. Кто б сказал, что я в земле буду копаться, обхохотала бы до припадка.

Пока я ковырялась, в саду остались только я и Геллан: Иранна куда-то увела Милу. Девчонке не очень-то хотелось уходить, но возражать и сопротивляться она не смела, тем более, что у Иранны такой взгляд — ух! Не захочешь, а пойдёшь, куда скажет.

Геллан смотрел на меня с удивлением. Интересно: небесному грузу не положено в земле ковыряться?.. Но всё оказалось куда сложнее.

— Ты их слышишь? — спросил он, прикасаясь левой рукой к бело-голубым лианам.

Пальцы у него ничего так. Длинные, с аккуратными овальными ногтями, как будто он только из салона красоты вывалился, где ему ногти подстригли и отполировали.

— А меня слышишь? — спросил он чуть насмешливо.

Ну, я челюсть подобрала, взгляд от его пальцев отвела:

— Слышу, конечно. И тебя, и звон мимей. И как урчит Тяпка тоже слышу. Я вообще-то не глухая, если ты заметил.

— Я заметил. Их почти никто не слышит.

В этот момент я позорно проиграла битву с сорняком: он сидел глубоко, а я пыталась его выдрать. В какой-то момент дрянная трава с лёгкостью рассталась с почвой, а я, получив заряд земляных комьев в лицо, упала на пятую точку.

— Что значит — никто не слышит? — спросила я, отплевываясь и стряхивая грязь с лица.

Он смотрел на меня почти с жалостью. Чурбан белокурый.

— Есть вещи, доступные не всем.

— А-а-а, ну да. Ты ещё глаза закати и начни философствовать. — разозлилась я. — И вообще, пора тебе объясниться. Ты, наверное, в курсе, что я ничего не понимаю? И кому-то не мешало бы снизойти и рассказать кое-что "небесному грузу", который оказался живым человеком.

— Не сердись. У нас просто не было времени.

— Сейчас его навалом. Начинаем просмотр киножурнала "Хочу всё знать".

Вряд ли он знал, что такое киножурнал, но моё желание понял. Уселся рядом, прямо на землю, под звенящими мимеями, вытянув длинные ноги. Тяпка тут же вскарабкалась к нему на колени и подставила круглые уши под руку. Предательница.

— Лучше задавай вопросы, а я буду отвечать.

Замечательно, видать каждое слово придётся клещами тянуть. Но если он думает, что я откажусь, то ошибается.

— В какую дыру я провалилась, чтобы стать твоим небесным грузом?

— Я не знаю, где ты жила до падения и почему попала сюда. Мы называем место, где живём, Землями Зеосса или просто Зеосс.

— И часто сюда падают с неба всякие грузы? — я не могла удержаться от ехидства в голосе. Но его разве можно прошибить словами?

— Редко. Наверное, Иранна расскажет об этом подробнее. Мы знаем о небесных грузах больше по легендам. В какие-то определённые знаковые дни небеса открываются и дарят что-то этой земле. Не помню, чтобы это были любопытные девчонки вроде тебя. Чаще — предметы или животные. Растения или минералы. Но это "что-то" обязательно меняло наш мир. Происходили какие-то события, о которых потом слагали песни и легенды.

— Средневековый мрак какой-то. — фыркнула я. — Вообще не представляю, чем я могу изменить этот ваш мир. Я обычная. Нескучная, наверное, но на этом всё. В школе так-сяк учусь, родителей из-под палки слушаюсь… Спортом не занимаюсь, ничем вообще не блистаю.

— Зато тебя любят трусливые мерцатели и ты слышишь, как поют мимеи. И, думаю, это ещё не всё. Может, там ты была обыкновенной, а здесь будет иначе.

— Трусливый мерцатель легко кочует из рук в руки, практически ко всем без разбору. Может, вы просто пугали их до смерти своими сетями, а на самом деле они вполне могут уживаться с людьми.

Он только улыбнулся мне в ответ. Как слабоумной дурочке. Опять, блин.

— Ладно, оставим это на потом. Кто эта чокнутая Пиррия и на фиг я ей сдалась?

— Пиррия — сайна. Её стихия — огонь. Думаю, она почувствовала твоё появление или увидела в магическом костре. Но ей не повезло. Я оказался там, где угораздило появиться тебе.

— Сайна — это как?

— Волшебница. Колдунья. Здесь все колдуют, как сумасшедшие. Особенно женщины.

— А мужчины?

— Больше бездельничают, сражаются, ищут проблемы на свои буйные головы, ну, и подколдовывают втихаря, считая, что колдовство — ниже их достоинства. Где-то глубоко на севере есть остров Магов, куда отдают самых никчемных мальчишек. Но магов не воспринимают всерьёз.

Получалась забавная картина.

— Ну а ты?

— А я властитель Верхолётной долины, хозяин Верхолётного замка. И я… не умею колдовать. Да мне это и незачем.

— Властитель — звучит круто, конечно. И колдовать тебе незачем. Ты только почему-то слышишь, как разговаривают мимеи, и умеешь усмирять холодом огонь чокнутой Пиррии. И почему-то я свалилась именно на твою голову. Я так понимаю, это что-то значит для тебя?

Он оставил в покое уши Тяпки, опёрся на руки, запрокинув голову к небу. Волосы колыхнулись — и открылась вторая, изуродованная половина лица. Чёрт. Я поспешила отвести взгляд. Хорошо, что он не смотрел на меня и не заметил, как я струсила.

— Я… не колдую. Это происходит случайно. Иногда.

— У нас это называется — паранормальные способности, — брякнула я, но он словно не услышал меня. Или не понял.

— А ты… Я принял то, что упало мне на голову. И мне без разницы, что это значит. Я буду заботиться о тебе, как о Миле, Иранне, Ви или меданах, и не дам никому в обиду.

Во как. Благородный защитник. Очень интересно.

— Муйба?.. Меданы?..

— Тоже ведьмы. Только… как бы правильнее это объяснить. У каждой колдуньи — своя сила. У сайн сил и возможностей больше. Меданы — бытовые ведьмачки. Скоро ты с ними познакомишься и поймешь разницу. Муйбы… они своеобразны. Здесь их называют "низшие" и не очень любят. У них нет власти сайн. У них нет способностей медан. Они варят зелья и лечат. Иногда что-то видят и обучают детишек, пока те совсем ещё маленькие. Муйбы мудрые и сами по себе.

— Иранна такая же? Ей же лет тридцать всего.

Геллан развеселился.

— Иранна много старше, но муйбы, если хотят, останавливают время для своего тела. Остаются молодыми и красивыми долго, пока не надоест. Или пока силы не уйдут на что-то другое, более важное, чем внешняя красота.

Было понятно, что пока не всё понятно, но остальное придётся выяснять опытным путём. Я вдруг резко затосковала. Хотелось порыться в телефоне, открыть соцсети и почитать дурацкие изречения. Вместо этого я сидела на сырой земле и слушала дичь дичайшую о ведьмах, колдовстве из уст изуродованного лорда какой-то вертолётной площадки.

— А скажи-ка мне, властитель, раз ты такой заботливый правитель, почему твои эээ… слуги и родная сестрёнка ведут себя так, будто ты ежедневно достаёшь хлыст и избиваешь всех налево-направо?

Всё, я его достала. Геллан сел прямо, словно палку проглотил, по щекам пошли рваные алые пятна, а задышал он, словно за ним стая волков гналась сутки. К его чести, это длилось недолго. Вот где выдержка и самообладание! Два глубоких вдоха — и он снова прежний. Спокойный, уравновешенный. Даже краска с лица схлынула.

— Я владею этими землями недолго. Всего семь месяцев. Я знаю, что это не оправдание. Знаю, что со стороны всё выглядит… странно. Но всем им нужно время, чтобы отойти, прийти в себя, привыкнуть к другой жизни. С мохнатками ты ещё столкнёшься не раз. Они — полулюди-полуживотные, особая раса, древняя, но не сумевшая противостоять людям. Здесь считается нормальным издеваться, держать при себе мохнаток, заставлять их выполнять самую грязную работу. Им нелегко, их не считают за людей. Я же хочу, чтобы они выжили, не исчезли, как древние города, растения и животные…

— Но Мила же не мохнатка? — у меня уже шла голова кругом, но я хотела дожать его.

— Мила — моя сестра. И то, что случилось с ней… С нами… Сделал бывший властитель.

Я смотрела на него во все глаза. Ему было трудно, безумно трудно подбирать слова. Не обвинять, а сухо излагать факты.

— Это… тоже сделал он?.. — я неопределенно провела рукой по воздуху, там, где за щитом волос пряталась правая сторона его лица.

— Нет. — он не дрогнул. — Это… другое.

— И ты не смог её защитить, да? — я сказала это тихо, сболтнула то, что крутилось на языке. Чёрт, я готова была откусить окаянного болтуна, который опять опередил мозги.

— Ну почему же? Защитил, когда смог. Я убил его.

Он сказал это спокойно, осторожно снимая Тяпку с колен и поднимаясь. Он прошёл мимо меня. Это была точка в нашем разговоре. Я вскочила на ноги, заметалась.

— Посиди здесь, ладно? — сказала я Тяпке, а она посмотрела на меня так, словно всё понимала.

Затем я отряхнула джинсы и рысцой потрусила, как собачонка, вслед за Гелланом. Заговорить я боялась, но он, услышав моё сопение за спиной, притормозил и пошёл чуть медленнее, словно говоря: "Я не сержусь. Всё в порядке". Будто от этого мне было легче…

Глава 10. Эмоции или почему жить сложнее. Геллан

Ещё вчера он знал, что на вопросы придётся отвечать. Казалось, он готов к этому. Как научился не реагировать на гримасы отвращения, брезгливости, страха или ужаса при виде его изуродованного лица. Но куда легче рассказать, почему он такой "красивый", чем услышать тихую жалость в вопросе, почему он не смог никого защитить.

Нет смысла обвинять Пора в жестокости, искать какие-то оправдания себе. Всё уже случилось, и теперь важнее потихоньку залечить душевные и физические раны, восстановить жизнь, вернуть радость и ощущение свободы. Больше здесь не бьют и не унижают, не издеваются, не уничтожают, не калечат, не убивают. Но несколько месяцев — срок слишком маленький, чтобы забылось то, что сеялось годами. Громкий голос или резкое движение — и приходилось всё начинать заново.

Он мог бы рассказать обо всём Даре, но не хотел снова чувствовать себя слабым и униженным. Никогда и ни за что. Ни в чьих глазах. Опять захотелось ослабить шнуровку корсета. Хоть на несколько минут…

Дара бежала следом, не поспевая за его стремительным шагом. Он заставил идти себя медленнее, но она предпочла плестись сзади, не решаясь приближаться. Боится?..

Полуобернувшись, посмотрел ей в лицо. Она жалела, что сболтнула лишнее. Раскаяние и стыд, неловкость и… Он сдержал себя, не желая влезать в её эмоции и ощущения. Со своими бы разобраться…

Молча протянул руку, показывая, что не кусается и не злится. Она поняла его знак. Тепло её ладони проникало даже сквозь кожаную перчатку. Он почувствовал приятную щекотку и, не сдержавшись, пошевелил изуродованными пальцами, наслаждаясь лёгким покалыванием.

— Пойдём, посмотрим на Савра.

Дара кивнула, и они отправились в конюшню. Наверное, она никогда не видела лошадей. А может, видела, но не таких. Он услышал, как она восхищённо ахнула, а затем отправилась к стойлам и принялась гладить лошадиные морды подряд, без разбору. Особенно ей нравились мохнатые уши: она их мяла, трепала и украдкой прикладывала к раскрасневшимся щекам, когда кони наклоняли к ней головы.

— Осторожно, Дара. Они не так миролюбивы, как кажутся.

Но она лишь посмотрела на него с недоумением и продолжала тыкаться с любовью в каждую мягкую морду. И ни один конь не всхрапнул, не оскалил зубы, не схватил её исподтишка за ухо или нос. Такого повального предательства он ещё не видел: зеосские лошади, хитрые, недоверчивые, осторожные твари, близко не подпускающие к себе чужаков, готовы были целоваться с незнакомой чужачкой, упавшей с неба.

Савр нетерпеливо забил копытом и приветственно заржал. Но радовался он не появлению хозяина, а девчонке. Он танцевал на все четыре копыта, махал ушами и вытягивал шею, словно ревновал и говорил: "Я первый, я знакомый, свой".

Дара помахала ему рукой и помчалась навстречу.

— Это Савр, да? Тот, что вёз нас вчера ночью?

Геллан залюбовался: щёки горят, волосы чуть растрепались, на лбу — грязная полоска, а глаза сияют радостно и счастливо. Вот уж кто никого и ничего не боялся в этой долине и в этом замке, где почти все смотрят затравленно и жмутся по углам, стараясь стать незаметнее…

— Да. Это Савр. — ответил он чуть помедлив, с трудом отводя глаза от сияющего лица девочки.

И тут она засмеялась. Неожиданно, звонко, во всю мощь лёгких.

— Ах, ты мой красавец замечательный!

Шаракан. Савр тыкался мордой в её ладони, а она-таки смачно поцеловала его в чуткий нос. И этот предатель жмурился от удовольствия, напоминая круглоухую обалдевшую от счастья Тяпку.

— Что в нём смешного? — не удержался он от вопроса.

Она обернулась на его голос, покраснела ещё больше, засмущалась.

— Э-э-э… Давай я потом как-нибудь об этом расскажу.

Он только пожал плечами, хотя больше всего на свете хотелось забросать девчонку вопросами. Давно уже забыл, когда ему было так любопытно.

Две тени вынырнули из самого темного закутка и встали чуть в отдалении. На расстоянии, куда не дотягивается хлыст хозяина… Стояли, не поднимая глаз, как всегда. Но девчонка и их сбила с толку. Геллан заметил, как они украдкой косятся в её сторону, не понимая, кто она, откуда взялась, и почему конюшня вдруг превратилась в светлое место, излучающее энергию любви и блаженства…

— Властитель, что делать с этим добром?

— Геллан, — машинально поправил он, зная, что ни Сай, ни Вуг ни за что не назовут его по имени. Пока не назовут…

Сай показывал рукой на два мешка, стоящие неподалёку.

Геллан не успел. Ни удивиться, ни задать вопрос. Дара тут же оказалась возле мешков и сунула туда свой носик. Затем подняла глаза, улыбнулась, зачерпнула пригоршню чего-то и показала Геллану свой улов:

— Бусины мимей. То есть семена.

В тёмном углу стало светлее от разноцветных бликов: семена продолжали светиться мягко, радужно, как и вчера.

— Представляешь, какой груз пёр вчера Савр, не считая нас?

— Они лёгкие… динь. — Сай, чуть помедлив, назвал Дару госпожой, чтобы не ошибиться и не оскорбить.

— Динь?.. Я что, слишком звонкая? — она опять смеялась, небрежно ссыпая семена мимей обратно в мешок. — Как думаешь, куда их девать? У меня ещё карманы полны.

И она начала деловито выворачивать карманы штанов. Бусины сыпались в мешок, падали мимо и звенели, отскакивая от каменного пола.

— По-моему, нам столько не нужно… Они растут, как ненормальные, особенно, когда Тяпка рядом.

— Динь — это уважительное обращение. Сай назвал тебя госпожой.

Она тут же замерла, затем возмутилась:

— Да ну, на фиг. Какая я госпожа? Меня зовут Дашка… Дара.

Геллан пытался спрятать улыбку. Иного он и не ожидал.

— Сай и Вуг, — представил он мохнаток, — конюхи. Ухаживают за лошадьми, наводят здесь чистоту и отлично справляются с этой нелегкой задачей.

— Они мохнатки? — шёпотом спросила Дара, но Сай и Вуг, конечно, слышали её. Ещё бы, с их слухом…

— Да.

— Они красивые, как боги, — прошелестела она одними губами, и Геллан наконец-то улыбнулся.

Вуг и Сай стояли изваяниями, не поднимая глаз. Но он чувствовал, как дрогнул Вуг. Как удивился Сай и метнул в девчонку быстрый взгляд из-под густых ресниц.

Дара подошла к юношам и, чуть помедлив, сказала:

— Никогда не видела людей… с золотой кожей. Вы как ожившие статуи древних божеств или произведения искусств…

Геллан уже не понимал, о чём она говорит. Только чувствовал, как накатывает волна обострения. Он не хотел, но уже не мог совладать с собою: щекотка началась в затылке, сползла и задержалась там, где гулко билось сердце, а затем растеклась по всему телу. Он ощущал только эмоции: восхищение Дары, похожее на что-то высокое и чистое, как лучи солнца или снежные пики гор, как расправленные до хруста крылья за спиной… удивление Сая, более молодого и ещё не до конца утратившего любопытство… осторожность и недоверие Вуга, напоминавшие лео, готового оскалить клыки и ударить лапой… беспокойную радость лошадей, что танцевали в стойлах, помахивая длинными ушами… тонкий звон и лёгкое дрожание переливающихся бусин мимей…

Дара протянула руку к мохнаткам. Слишком близко…

"Осторожно!" — хотелось крикнуть ему, но он не мог разжать челюсти, пребывая в плену обострённых, накативших так некстати, чувств…

— Можно? — спросила она и вопросительно посмотрела на Сая. Тот быстро кивнул головой, не смея отказать. Вуг пошел рябью и начал преображаться…

Он хотел рвануться вперёд и закрыть её собою, но ноги вросли в каменный пол, не слушались. Шаракан!

Дара легко прикоснулась к золотой тёплой коже предплечья Сая. Нежно-нежно, словно боясь, что он исчезнет. Погладила пальцами упругий мускул. Сай задрожал. Испуг. Удивление. Он ещё не в силах поднять глаза, но уже смотрит на небесную девчонку сквозь ресницы, пристально, не отрываясь…

А Вуг уже обнажал длинные острые клыки, дрожал вибрисами и усами. Руки превращались в лапы со смертельными когтями…

Она услышала его полузадушенный рык. Сделала шаг назад, испугавшись. Споткнулась и начала падать.

— Нет! — это Сай поддержал девочку и закрыл собою. — Не надо, Вуг! Она… не сделает зла.

Вуг дрожал всем телом. Он знал, что это смерть. Знал, что умрёт, если ударит человека. Но страх и инстинкты оказались сильнее. Он устал бояться.

Геллан наконец-то смог справиться с оцепенением и в последний момент прыгнул, закрывая собою Сая и Дару. Вуг махнул лапой и вспорол кожаные одежды легко, как батистовые тряпки. Но сила удара уже была не яростной, а по инерции: он начал приходить в себя.

Боль разорвала тело на четыре длинные полосы. Ничего. Шрамом больше, шрамом меньше — уже не важно. Глухой звук. Это Вуг упал на колени, ожидая смерти.

— Геллан, Геллан… — сквозь пелену боли он услышал её растерянный голос и открыл глаза. Дрожащая ладонь вынырнула из-под плеча сжавшегося Сая и погладила его по здоровой щеке. — Ты живой?… У тебя кровь!

— Живой. Подожди немного… Он прикрыл глаза, останавливая кровь. Вздохнул и медленно начал подниматься с колен. Сай уже не держал Дару, а, сжавшись комком у её ног, прикрыл голову руками.

— Он что… думает, ты его бить будешь?..

Геллана ещё шатало. Боль не исчезла. Он криво усмехнулся:

— А ты как думаешь?..

— Думаю, ты его не тронешь… И второго тоже… — но в голосе девчонки уверенности не было.

— Не трону. Поднимайтесь оба. Сай и Вуг.

Мохнатки, привыкшие повиноваться годами, тут же плавно поднялись с пола. Плечи и головы опущены, взгляд спрятан.

— Ничего страшного не случилось. Но впредь, Вуг, контролируй себя. Умереть — легко. Труднее жить и становиться постепенно человеком, а не животным, не умеющим подчиняться разуму.

Вуг сжался, словно он его ударил. Это хорошо, он понял.

— Пойдём, Дара. По-моему, тебе хватит впечатлений. Ты… в порядке?

Он пошатнулся. Она тут же поднырнула и подставила плечо.

— Я-то да… а ты-то нет… И всё из-за меня… — бормотала она, заставляя его переставлять ноги, как малыша. — Пойдём отсюда на фиг. Злые они, что ли…

Он застонал и улыбнулся одновременно:

— Да нет. Запуганные. Им приходится… нелегко. И не только здесь, а вообще… Я расскажу тебе чуть позже о мохнатках.

Как они дошли до дверей замка, он почти не помнил. Машинально переставлял ноги и старался не очень сильно опираться на Дару. На это ушли почти все силы…

Глава 11. Зачем человеку крылья? Дара

Он грохнулся в обморок прямо на пороге замка. Естественно, я не удержала его. Кое-как удалось пристроить тело, чтобы ободранный бок не касался земли. О чёрт! Я думала, мне не придётся на это смотреть!

Жилет и рубаха, перемазанные в крови, висели клочьями. Как по мне, так из таких ран кровь должна бить фонтаном, но кровавых рек не было, мне даже показалось, что исполосованные лоскуты побурели и начали подсыхать прямо на глубоких ранах.

Дверь в замок, естественно, была закрыта.

— Открывайся, зараза! — я пнула дверь ногой, затем попробовала стучать, но все эти танцы с бубнами были ей до задницы.

— Ну ладно, бездушная скотина, мы ещё поговорим о твоём поведении! — пригрозила я и даже кулаком потрясла, понимая, что ругаюсь скорее от бессилия и чтобы не впасть в панику.

Нужно было что-то делать. Опытом боевой медсестры я не обладала, перевязывать раны не научилась и, честно говоря, не была уверена, что готова увидеть, какие следы оставляют когти хищника. За свою жизнь я видела только руки, расцарапанные котами, кошками, котятами, да и то не часто. И тут меня осенило.

— Ты полежи тут, ладно? Я сейчас, я быстро! — прошептала Геллану, не совсем уверенная, что он способен меня услышать, но мне так легче было уйти от него: я не бросала, а убегала за помощью.

Верите: у моего учителя физкультуры глаза бы на лоб полезли, если б он включил секундомер и понял, с какой скоростью я умею бегать. Я неслась в сад пулей, не чувствуя ног, не понимая толком, дышу я или нет. Только ветер свистел в ушах, да коса билась о спину, как колбаса в авоське.

Калитка ржаво рявкнула, возмущаясь моим беспардонным поведением, но мне было не до реверансов, пусть уж терпит. Я неслась туда, где распустили павлиньи хвосты бело-голубые мимеи.

Пока нас не было, Тяпка с комфортом обустроилась: мимеи сплели для неё домик-кокон, похожий на тот, в котором я восседала вчера. Толстая задница балдела, щёки и нос ходуном ходили: мимеи любимицу не обделили, щедро набросали своих палок. Интересно: согласятся ли они помочь мне?..

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — заканючила я, упав перед мимеями на колени, и протянула ладони, как Тяпка протягивала лапки. Я не смела их калечить: Иранна сказала, что мимеи — живые. Чувствовала: вот так правильно, по-другому нельзя.

Тяпка заволновалась, начала подвизгивать. Вылезла из своего кубла и присела, сложив лапки, рядом. Мимеи дрогнули и замерли, будто прислушиваясь, затем загудели как-то тревожно, глухо. Чудилось: переговариваются, беспокоятся, сомневаются…

Мерцательная Тяпка протяжно свистнула и потёрлась о мои ладони, как кошка, оставляя жирные, щедрые радужные разводы. Наверное, это и решило исход дела: плети мимей скрутились в спирали, затем распрямились и начали падать кусками прямо мне в руки.

Я почувствовала, как слёзы забулькали у меня в носу.

— Спасибо, родные, спасибо! — бормотала я, прижимая светящиеся плети к груди.

Мимеи зазвенели, потянулись к моему лицу и слизали слёзы с щёк. Точно так, как впитывали радужную краску мерцателя… Не знаю, зачем они так делали, но понимала: им это нужно. Как будто произошёл обмен: мне — ветки, им — слёзы…

Я наклонилась и поцеловала Тяпку в мягкий носик. Та довольно заурчала и полезла в своё гнездышко, а я вскочила на ноги и понеслась назад.

Геллан лежал в той же позе и на том же месте. Я осторожно положила лианы мимей на нагретые солнцем камни и начала искать, как бы стянуть с него эту рвань, которая когда-то была одеждой. Спереди я нащупала шнуровку жилета и начала её распускать.

Нелёгкое дело мне досталось: шнур был затянут так, что я сразу вспомнила фильмы про барышень прошлых веков, которые носили корсеты и без конца падали в обморок, потому что не могли дышать из-за слишком тугой шнуровки.

Как только удалось мне ослабить путы, Геллан застонал и глубоко вдохнул. Я осторожно стала стягивать жилет и рубашку с правой стороны.

У него было изуродовано не только лицо. Шея, плечо, рука, бок — в уродливых шрамах. Бугры и вмятины — покорёженные, безобразные… красновато-синие, лишь кое-где — белёсые, зарубцевавшиеся шрамики…

А затем за его спиной что-то зашевелилось. Кажется, я взвизгнула. Это напоминало потрёпанный парус: грязный, рваный, весь в крови… Я не сразу поняла, что это, сидела на заднице и глазела во все глаза, открывая и закрывая рот от ужаса, неожиданности. Ступор на меня свалился.

За спиной у Геллана трепыхался какой-то кожистый отросток… В таких же буграх и вмятинах… И лишь когда он немного распрямился, до меня дошло! Крыло! Страшное, лысое, обезображенное, но всё же крыло! Как у большой птицы. Птеродактиля, что ли…

Я выругалась сквозь зубы и разозлилась сама на себя.

— Вот дура! Крыльев никогда не видела, ворона?

Словесная оплеуха помогла. Я схватила плети мимей и осторожно приложила к распоротому боку, а затем попыталась пристроить их на трепыхающееся крыло. Как-то оно не слишком помогло поначалу. Но от отчаяния соображалка работает быстрее: Зажмурившись, я провела радужными ладонями по глубоким царапинам. Мимеи тут же присосались, как пиявки. Ага. С крылом дело пошло легче.

Геллан дышал глубоко и ровно.

— Давай уже, открывай глаза. Раны начали затягиваться. Ты ж не барышня, чтобы валяться в обмороке полдня.

— Не уверен, что хочу открывать глаза, — пробормотал он.

— Ну и ладно, валяйся с закрытыми глазами, только не шевелись пока, — милостиво разрешила я.

Глаза он всё же открыл и посмотрел на меня пристально. Я во все гляделки честно смотрела ему прямо в очи. Ну да, ему важно было знать, не ворочу ли я нос от него, не противно ли мне…

Скажу честно: радости или восхищения я не испытывала. И, может, он не зря так вглядывался в мои честные глазки… Но… как вам сказать?.. Он не прятался от меня вчера, не лукавил, не приукрашивал. Бил правдой, хотя она шокировала вот так сразу, с наскока. Не ждал, что ему улыбнутся и скажут: "Изуродованное лицо? Какие пустяки!" И это подкупало. Меня уж так точно. А поведение и поступки подкупали вдвойне. Я не могла без дрожи смотреть на его уродство, но оказалась вполне способна дать пинка этой дрожи, чтобы спокойно встретить его взгляд.

— Алягер ком алягер, — брякнула я, всплывшую откуда-то фразу из "Трёх мушкетёров". — Как говорят французы: "На войне как на войне". Я никогда не была на поле боя и никогда не лечила раны, но всё когда-то случается впервые. Не очень приятно, но терпимо.

— Спасибо. — голос его звучал глухо, видать, не так просто смотреть и ждать пинка. По-моему, он перевел дух, но сказать об этом со стопроцентной убеждённостью я не могла.

— А за что ты благодаришь-то? Это я должна благодарить тебя и просить прощения за своё дурацкое поведение. Если бы я не полезла к мохнаткам, ничего не случилось бы.

— Случается только то, что должно случиться. Всё позади. Не надо ругать себя.

— Ладно, проехали, — вздохнула я. — А теперь ответь честно: на кой хрен тебе крылья, если ты их бинтуешь, как стыдливая дева — неожиданно выросшую грудь?..

Глава 12. Тайны Верхолётного замка. Геллан

Он неловко поднялся и присел на округлую ступень. Мимеи прилипли намертво к ранам, он чувствовал, как постепенно соединяются, срастаясь, ткани. Кто бы подумал, что бесполезные кочующие кусты способны на такое…

— Ты позволишь?.. — спросил он у Дары и тут же начал стягивать со здорового плеча остатки одежды. Даже если она не позволила, он сделал бы это. К Шаракану всё. Он должен вдохнуть полной грудью.

Здоровое крыло вырвалось на волю и затрепетало на ветру. Тонкая кожа поймала лучи солнца и согрелась, задрожала от удовольствия. Изуродованному крылу не распрямиться, конечно, а новые раны от когтей Вуга принесут много хлопот, но пока он не хотел думать об этом: наслаждался моментом.

— Теперь ты знаешь, почему я выродок. — сказал он просто, как будто чашу воды выпил. Без эмоций, надрыва или горечи. Все страсти отгоревались давно.

— Из-за крыльев? Я думала… — Дара испуганно прикусила язык, но он понял, чего она не сказала.

— Ты думала, из-за лица? Я бы тогда сказал, что урод. Хотя это и так очевидно. Выродок — нечто другое.

— Зачем ты так?.. — кажется, девчонка огорчилась. — По-моему, ты ищешь способы страдать. Но хочешь показать, что уже ко всему привык.

— Я и привык.

— Если бы привык, то не прятал крылья, а показывал бы их, как и лицо.

— Лицо я тоже прячу. Но не живу иллюзиями.

— Ты живешь в плену самого себя, Геллан. Они завидуют тебе, потому что у них нет крыльев. Завидуют, ненавидят, издеваются. Как издевались бы и ненавидели всё, чего не понимают.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

Дара посмотрела на солнце, смешно сморщила нос и чихнула.

— Знаю. У меня нет крыльев, но я бы хотела… летать. Это здорово. И не всем дано.

— Мне всё равно уже не взлететь. — он пошевелил искалеченным крылом.

— Кто знает? — возразила Дара. — Интересно, Ви летает?

— У нас разные крылья, если ты об этом. — Геллан улыбнулся. — Я не мохнатка и даже не полукровка. Они превращаются время от времени, особенно когда пугаются, чувствуют опасность… Я не уверен, могут ли делать это специально. Если ты заметила, преображаются они только до половины: нижняя часть тела остается человеческой. Хотя легенды говорят, что когда-то мохнатки преображались полностью. У меня же крылья не исчезают. Всё время со мной, с момента моего рождения. Какая-то аномалия.

— Или наследственность.

— У мамы не было крыльев. А отца я своего не знаю.

— А что говорят ваши легенды о крылатых людях?

— Ничего не говорят. Здесь нет крылатых людей.

— Значит ты уникален, а не то идиотское слово, которым величаешь себя. — Дара засопела и сердито свела брови. — Ладно, поговорим об этом позже. Ты лучше скажи, как твой чокнутый замок открывается.

Геллан рассмеялся. Крылья весело захлопали в такт смеху.

— Он не пустил тебя, да?

— Что смешного-то? А если ты не сможешь крикнуть "вход"? Так и околеешь на его пороге?

Геллан схватился за бок: раны затягивались, но ещё болели.

— Вообще-то голос или слова для него не так много значат. Он больше реагирует на энергетические вибрации, тепловое излучение глаз, и распознаёт "своих" и "чужих". А ты, наверное, пыталась колотить руками или ногами. Ему это не понравилось.

— Угу. Я еще и обзывалась. Обидела, видать.

Геллан осторожно поднялся на ноги, поманил Дару левой рукой. Она встала рядом. Через минуту дверь бесшумно растворилась.

— Офигеть. Надеюсь, в следующий раз ты узнаешь меня, а не то я найду способ тебя взорвать. И полетишь ты фейерверком в звёздное небо. — Дара пригрозила входу кулаком. — А если, к примеру, кто-то прикинется тебе другом, а на самом деле — враг?..

— Другу, который не друг, вначале нужно будет преодолеть замковую стену. Или хотя бы добраться до неё. Ты ночью не могла разглядеть некоторые особенности этого места. Но ещё увидишь. Да и внутри не так всё просто. Пойдём.

Они вновь очутились в комнате с камином.

— Подожди меня здесь, — попросил Геллан и исчез в одном из коридоров.

Дара присела на краешек дивана. Хотелось вымыться и напялить чистый сарафан, от которого она отказалась утром. Слишком много событий для такого короткого промежутка времени…

Геллан отсутствовал недолго. Появился в просторной рубахе и с лёгким плащом через левую руку.

— Маскируешься? — девчонка не могла удержаться от вопроса.

— Делаю так, как привык. Я покажу тебе замок.

— Экскурсия — это хорошо, — пробормотала Дара и отправилась вслед за Гелланом.

— Больше ты не будешь теряться здесь. Замок построен из мейхона — надёжного материала, который умеет чувствовать, подстраиваться под своих владельцев. Внешние стены замка — тёмный мейхон — прочный, почти вечный. Его непросто разрушить, особенно, если он закреплён магией. Внутренняя отделка — светлый мейхон. Почти всё в замке — мейхоновские штучки. Ты представляешь стол или стул, мейхон видит его твоими глазами и модифицируется.

— То-то моя комната показалась слишком знакомой, — пробурчала Дара. В мозги, значит, залезает?

— Что-то вроде того, — улыбнулся Геллан. — поэтому ты и заблудилась: как выглядит замок полностью, не видела, а подстроиться под чужую энергетику тому, что уже устоялось годами, сразу почти невозможно. Если бы мы вчера прошлись по всем комнатам, ничего бы не случилось.

Он водил девчонку по замку. Почти точно так, как бродил ночью сам, только показывая и рассказывая. Заводил в библиотеку, музыкальную комнату…

— Здесь давно никто не играет. Видишь, она начинает каменеть и покрываться белым налётом.

— Что-то типа пыли?

Геллан кивнул:

— Мейхоновская пыль. Когда нечем подпитываться, стены замирают. Рядом комната мамы. Там… даже не знаю. Много хуже, наверное. И я… не готов туда войти даже ради того, чтобы ты увидела эту комнату.

Дара сжала его ладонь.

— Не надо. Думаю, мне важно знать, что это за дверь и рядом с какими комнатами находится, чтобы не путаться. С ума сойти: если не знаешь заранее, как тут устроено, можно застрять навсегда? И бродить, пока не помрёшь?

— Можно, Дара. Но обычно кто-то приходит на помощь.

Он подмигнул ей почти весело. Ободранный бок и крыло ещё горели, но боль была терпимой. Он показывал ей комнаты и помещения.

— Здесь нет людей, да?

— Есть, но немного. Кухня, прачечная. Две девушки в услужении.

— Но кто-то должен убирать в этих хоромах?

— Не должен. Мейхон впитывает постепенно грязь и выводит за стены замка. А чтобы поменять простыни, легион служанок не нужен. Тем более, что гости к нам не горят желанием захаживать. Иранна иногда заглядывает, но она больше член семьи, чем гость. Пойдём, я покажу тебе ещё кое-что.

Он повёл её наверх, по широким округлым ступеням, что вились не спиралью, а непонятными зигзагами. Они поднимались выше и выше, к конусообразной крыше, пока не вышли на небольшую круглую площадку.

— Отсюда всё видно, смотри.

Девчонка присвистнула:

— Ох, ничего себе!

Внутренний двор — круг. Чистый, ухоженный, идеальный. Деревья, сад, конюшня, постройки казались отсюда крохотными, как игрушечными. Тёмная высокая стена надёжно охраняла маленькое царство от внешнего мира. А за ней — горы, разноцветная долина с домишками, озеро. За горами — бирюзовая синь. Всё это смешивалось с молочными облаками, подсвечивалось солнцем, постоянно менялось из-за движения облаков.

Дара перевела дух. Невозможно оторвать взгляд, хочется смотреть и смотреть, замерев от восторга.

— Я что-то не пойму… мы на вершине горы?

Геллан отрицательно покачал головой, пряча улыбку:

— Нет. Мы в воздухе.

— Ты хочешь сказать… — Дара недоверчиво осмотрела всё вокруг ещё раз.

— Верхолётный замок висит в воздухе. Я потому и говорил, что сюда попасть непросто. Потайные пути невидимы, и чужаку не проникнуть сюда, не зная тайных знаков и точного пути.

— А он не грохнется, замок твой расчудесный?

— Ну, если за столько веков не упал, то, думаю, он не станет этого делать, чтобы напугать звездную девчонку.

Дара хмыкнула:

— Ха! Если уж он надумает развалиться на части, то скорее угробит нас, чем напугает. Ну, разве что напоследок.

— Не бойся. — рассмеялся Геллан. — У него хватит ума устоять.

Дара присела возле резных перил и посмотрела вдаль. А затем спросила:

— Если он такой умный, как же он пустил того урода, который всех тут запугал до полусмерти? Ты же говорил, он не пускает чужаков?

Золотые кудри взметнулись от налетевшего ветра, открывая изуродованную сторону лица. Глубокая вмятина с лучами на щеке стала глубже, когда он сжал челюсти.

Опять она брякнула лишнее. Но Геллан всё же ответил:

— Он не был чужаком. Он был мужем моей матери и отцом Милы.

На мгновение стало тихо. Даже ветер спрятался и перестал гудеть. Всего лишь секунда, пока замершее сердце не сделало следующий удар.

— Прости меня, — прошептала девчонка.

Он медленно покачал головой, протягивая руку, чтобы помочь встать:

— Не надо. Ты не виновата. И всё равно узнала бы об этом. Какая разница, когда?

Глава 13. Муйбины уроки. Мила

У Иранны глаза, как острые пики: проникают глубоко, выворачивают наизнанку и знают всё, даже если ты молчишь. Невозможно спрятаться, не замечать, делать вид, что не понимаешь, зачем муйба смотрит на тебя и чего хочет…

Она чувствовала её взгляд даже спиной.

У Иранны брови, как крылья у птицы: изогнутые, тёмные, красивые, наполненные сигналами-символами. Нахмурились — недовольство. Поднялась левая бровь-крыло — ты ошибся; правая идёт на взлёт — есть надежда выкрутиться; обе поднимаются вверх — никогда не угадаешь, что будет дальше: смех или удивление, ирония или ободрение.

Она боялась и любила эти подвижные крылья, могла смотреть за их плавными взмахами бесконечно.

У Иранны чистый высокий лоб, гладкий, как белый валун у озера. Ни одного изъяна, ни малюсенькой морщинки. Не каждая молодая девушка может похвастаться такой кожей…

У Иранны тонкий нос и сочные губы, а волосы — она знает — цвета спелой сливы, хоть и спрятаны наглухо под шапочкой-платком… А голос глубокий, как бездонная пещера в заброшенной долине…

Никто не знает, как становятся муйбами и почему. Кажется, они живут в поселениях вечно. Приходят ниоткуда, незаметно, и становятся частью природы, быта, как цветы или деревья, родниковая вода или горный ветер.

Она хотела бы стать муйбой — независимой. уверенной в себе, не нуждающейся в чьём-то присутствии или одобрении. Слушать птиц и варить зелья. Раскладывать карты и видеть будущее. Лечить скот и учить детей. Плести нити Обирайны и никогда не желать другой доли…

— Мила! — строго, но тихо; просто, как точка в конце предложения. "Вернись, вынырни, слушай внимательно", — говорит одно слово.

Она вздыхает и пытается вслушаться в неспешный рассказ, погрузиться в легенду. Но больше всего хочется ей сейчас оказаться в саду, где рождается новая легенда, — она уверена.

Счастливый Геллан — он уже вырос. Сильный Геллан — он смог преодолеть страх. А может, никогда не чувствовал его по-настоящему.

Порой ей кажется, страх — тёмный лабиринт со множеством узких тесных проходов, ответвлений, узлов, каждый из которых заводит в тупик. Безвыходный лабиринт, живущий у неё внутри.

Она боится людей — маленьких и больших. Боится звуков и шорохов, темноту и яркий свет. Боится поворачиваться спиной и чувствует себя слегка защищенной, только когда прижимается лопатками к стенам… Но и тогда боится, что из-за стены кто-то протянет руку и вцепится в волосы, оскалит клыки и вонзит их в шею, жадно высасывая кровь…

Два пёсоглава неотступно следуют за ней и вырвут горло любому, кто посмеет приблизиться со злом. Стоит только сделать знак. Но даже это не даёт ей уверенности и спокойствия.

Иногда она мечтала стать могущественной волшебницей, самой сильной на Зеоссе. Получить силу, которая позволит сжаться до точки, неприметного маленького пятнышка, чтобы получить свободу. Свободу от людей, которые могут сделать больно…

— Мила!

"Ты не слушаешь меня", — говорит её имя в устах Иранны. Опять она всё пропустила… в который раз… Наверное, это бесполезно, и Иранна зря тратит время на неё. Зря таскает на уроки и знакомит с детьми… Всё зря, уже ничего не исправить… Она никогда не перестанет бояться, потому что не знает, как это. Никогда не сможет разговаривать нормально, потому что не помнит, говорила ли по-другому…

"Не думай так", — голос Иранны звучит где-то внутри, но она никогда не признается, что слышит его. Может, ей это только кажется… Как кажется порою, что Геллан с муйбой разговаривают, не разжимая губ.

Ученики муйбы легко учатся, и даже малыши умеют колдовать. Кто во что горазд. У зеоссцев это в крови — самозабвенно складывать пальцы в знаки, бросать карты, творить мелкие пакости, что-то придумывать, экспериментировать, соединять, смешивать, наводить морок… Она не умеет. Ничего. Как белое полотно: чистое, ровное, без морщин и складок, без желания стать скатертью или рубахой. Кусок холста, на котором никогда не появятся узоры.

"Не думай так" — опять этот голос где-то между сердцем и желудком, бьётся щекоткой, сбивая дыхание.

Толпа детей благодарит Иранну и шумно рассеивается по окрестностям. Сегодня только легенды — история сказок о прошлом Зеосса. Было или не было? Наверное, этого не знают даже муйбы.

Можно перевести дух. Становится почти тихо. Жужжит полосатобрюха, спешит собрать нектар: скоро зима, нужно её пережить. Во всю пасть, обнажая крепкие клыки, зевает Кинн — верный пёсоглав… И глаза Иранны, от которых хочется спрятаться внутрь себя.

— Тебе бы хотелось назад, в сад, где мерцатель, Геллан и звёздная Дара, — она не спрашивает, утверждает.

Мила кивает в ответ: там интереснее, тем более, мерцатель… Единственное, чего ей захотелось за столько лет… Не по прихоти, а из желания сделать что-то полезное. Крошечный пятачок света внутри, сказавший, что это поможет Геллану справиться. Это она попросила отправиться на охоту, хотя он не очень хотел…

— Ты могла бы пропустить урок, но им нужно поговорить.

Ещё один кивок: она понимает.

— Не важно, что ты не слушаешь. Однажды ты услышишь или вспомнишь. Преодолевать себя можно понемногу. Капля воды ничего не значит. Но если она падает постоянно, то способна прожечь камень насквозь.

Когда никого нет, слышать Иранну легче. Окунаться, падать в голос, как в пещеру без дна в заброшенной долине… Однажды она хотела сделать так, но не смогла, пострашилась…

"Не думай так!" — строгий удар прямо под сердце. Но муйба никогда не сердится же?.. Или умеет, но не показывает?..

Воздух рывками входит в лёгкие: не так-то просто дышать, когда бьют под дых.

— Полежи на траве, а я буду рядом.

Мила послушно сползает со ступени и осторожно ложится на спину. Так легче. Небо высоко-высоко. Когда-то здесь летали драконы, разные, цветные, как пёстрые волосы медан. Иранна говорила, что Драконий материк не просто земля, а сам Древний дракон, отдавший свою жизнь за жизнь людей на Зеоссе. Окаменел, стал твердью, чтобы люди могли двигаться по суше и выжить, не страшась глубин и волн океана… Знай он, как принимают его дар, стал бы умирать?..

— Иногда не надо думать о пользе или корысти, не надо ждать награды или почести. Сделать по порыву, внутреннему зову и не оглядываться.

Ну, конечно. Иранна подслушивает мысли…

Хорошо быть драконом — сильным, большим, могучим. Летать в небе и не бояться никого и ничего, умирать или жить по своему желанию, превращаться в сушу или прятаться глубоко под землёй, чтобы согревать твердь изнутри.

Мила поворачивается на бок и следит за муйбой. Та смешивает что-то в чаше, трет пестом медленно, по кругу.

— Хочешь мне помочь?

Да, наверное, это хорошо: не спеша размешивать что-то, слушать, как трётся о стенки чаши зеленоватый нёф — камень, из которого вытачивают песты…

Она протягивает руки, Иранна тут же даёт ей чашу. Внутри — полуистертая паста. Желтая с зелёными точками и голубоватыми нитями, комковатая и вязкая. Мазь? Снадобье?

— Это часть ингредиентов для сложного заклинания. Хочу попробовать… кое-что.

Шурх-шурх. Пест месит разноцветную вязь.

Шкряб-шкряб — трёт каменную чашу приятно, бархатно, с хрипотцой.

Чавк-чавк — смесь слегка пузырится и чавкает почти как Тяпка, уплетающая мимеи.

Чмок-чмок — так целуются мужчины и женщины — она однажды видела и испугалась, но не смогла убежать, сидела тихо и смотрела, а сердце грохотало так, что она испугалась ещё больше: вдруг её услышат? Но они не услышали — им слишком хорошо было друг с другом, она это чувствовала…

Бульк-бульк — вязкая паста пузырится сильнее и побулькивает, как Ираннино варево в котлах. К желтому, зелёному и голубому добавляются красные точки, сине-оранжевые кляксы, розоватый отсвет…Это похоже на радугу, что живёт в шкурках мерцателей. Сияющую радугу, которую невозможно создать искусственно, как ни старайся, какие краски в руки ни бери…

Глумк — паста превращается в один большой пузырь, влажно лопается — и летит ввысь толстый сноп радужного света. Точь-в-точь, как на небе, когда солнце играет с каплями дождя. Точь-в-точь, как уникальная шкурка мерцателей, которые боятся даже своей тени. Как и она…

Слабые руки дрожат от напряжения, им тяжело удержать вибрирующую, ставшую вмиг тяжёлой, каменную чашу. Иранна огорчится, если она уронит такую ценную смесь…

Это последнее, о чём она подумала, прежде чем нырнуть в спасительную темноту обморока. Но перед тем, как улизнуть, слышит довольный голос Иранны:

— И всё-таки ты колданула, Мила. Да так, что обзавидовались бы сайны!

Глава 14. Бойся отражений. Дара

Я устала. Ещё день толком не начался, а у меня голова уже готова взорваться, как бешеный огурец.

С верхней площадки для взлёта мы возвращались в полном молчании. Геллан шёл впереди, я плелась сзади. На крутых поворотах он не забывал подавать мне руку, но, кажется, думал о своём и делал то, к чему привык: эдакая джентльменская машинальная вежливость, впитанная с молоком матери или вбитая годами долгих нравоучений.

Спрашивать ни о чём не хотелось, и я ломала голову, как мягко намекнуть, что хочу побыть наедине. С мыслями и собою — при закрытых дверях. Но золотоволосый крылатый бог то ли догадался, то ли думала я слишком громко, — подвёл к моей комнате.

— Я покину тебя на пару часов. Приду, и отправимся обедать.

Заметьте: деликатно так свалил на себя мои проблемы. Не мне, а ему нужно отлучиться. Кивнула головой, как китайский болван, юркнула за дверь мышью и почти сразу начала стягивать с себя шмотки. Срочно в душ, вымывать чехарду из мозгов.

Чистая вода, пахнущее невесть чем мыло немного успокоили. Дурацкое платье балахоном расстроило: выглядела я в нём пугалом средневеково-огородным, как крестьянка какая-то дикая. С кроссовками пришлось расстаться, но сапожки, к платью-рубахе предложенные, мне понравились: мягкие, узорчатые и точно по ноге.

Я затянула в ванную пуфик и, пристроившись у мутного зеркала, принялась волосы мокрые расчёсывать. Дурацкое занятие, особенно с гребешком в руках. К счастью, я вспомнила слова Геллана об умном мейхоне, закрыла глаза и представила свою любимую расческу. Ну, как вам сказать? Расчёска появилась. И почти такая, как нужно. Видать, думать правильно я ещё не научилась. А может, он создавал вещи, как видел или как мог.

Волосы у меня по пояс — блажь папули. Давно безжалостно рассталась бы с косой, но с моим папой лучше не спорить… до поры до времени. Модные прически я решила делать после окончания школы, когда вырасту. Стану взрослой, и папуля смирится с этим. Спорно, но в мечтах я не собиралась бояться его гнева.

Сижу, значит, чешу косу, и что-то как-то нехорошо мне. Словно кто-то следит за мной из зеркала недобрым взглядом, злобным и кинжалистым. Я раз в подобие зеркала глянула, второй… вроде как нет ничего, но только глаза опущу — трындец что творится.

Нервы не выдержали. Вскочила — и дёру из ванной. Двери закрыла, аж полегчало. Тихо так, спокойно. Прочёсывая прядь за прядью, поняла, что засыпаю, проваливаюсь, отключаюсь, но ещё стойко пытаюсь волосы в порядок привести: запутаются же, потом со слезами не раздерёшь…

И тут началось. Тихий шорох. Затем скрип. Потом скрежет, словно кто-то ногтями по шероховатой поверхности провёл. Долго так, протяжно, с оттяжкой. Фильмы ужасов смотрели?.. Так вот, только тягостной музыки, по мозгам ездящей, не хватало для полного атаса.

Спать мне, естественно, перехотелось. Сидела на кровати, зажав расческу в потной ладони, с выпученными глазами и сердцем, что готово было выпрыгнуть из ворота иноземной рубахи и зайцем ускакать в поля. Или ещё куда подальше.

К повторившемуся царапанью добавилось какое-то бульканье. Ждать, чем всё это закончится, я не стала — пулей вылетела из комнаты, покрепче дверь ногой приложила и, заметавшись, рванула туда, где комната Геллана находилась.

Не знаю уж, память у меня хорошая или просто повезло, как дуракам порой везёт, но комнату я нашла быстро. Влетела торпедой, без стука, и привалилась к дверям спиной, переводя дух.

Он стоял посреди комнаты, голый по пояс, спиной ко мне. Статный, широкоплечий. Левое крыло наслаждалось свободой, покорёженное правое чуть распрямилось, на нём видны были розовые, уже затянувшиеся царапины. Как и на боку. Мимеи, похоже, потрудились на пять с плюсом: от кровавых ран остались только розовые рубцы.

Не знаю, как я успела всё это заметить: обернулся он почти мгновенно, сжатый, собранный, готовый дать отпор. Брови сведены, глаза жесткие, как подошва кирзовых сапог, скулы заострены, губы сжаты.

А затем мы как будто на Луну попали и веса лишились. Он посмотрел в мои глаза, застыл. Зрачки расширились — и глаза из голубых превратились почти в чёрные. Лицо расслабилось, смягчилось, стало каким-то незащищённым, как будто шелуха какая-то спала. А я впервые смотрела на него без страха и отвращения…

Затем он моргнул — и всё исчезло. Шум в ушах рассеялся, тело стало тяжёлым, как ему и положено, а воздух больше не напоминал разреженное пространство.

— Что-то случилось, Дара?

Он сложил крылья и натягивал рубаху. Я откинула руками влажные волосы с глаз.

— Там… что-то скребётся. В комнате, в ванной. Может, я сумасшедшая, но оно, наверное, смотрело на меня из зеркала, а потом вылезло…

Не знаю, что я молола, сбивчиво пытаясь объяснить, от чего удрала из комнаты. Меня вдруг накрыло удушливой волной стыда, показалось, что сейчас он вытурит меня вон и скажет, что я спецом что-то выдумываю, чтобы в его комнату влезть. Но он не вытурил.

Пока я блеяла, мычала и махала руками, он жестко шнуровал жилет, затем намертво закрутил узлом длинные волосы и надел поверх жилета какую-то сбрую. Она плотно легла по всему телу, как будто слилась с ним в объятии, щёлкнула возле горла большой сиреневой застёжкой. С виду — как драгоценный камень, но я таких огромных никогда не видела. Камень мерцал и пульсировал, переливался плоскими гранями.

Затем появились кожаные нарукавники — плотные, доходящие до предплечий. С дырками на локтях. На левом мерцал ещё ряд каких-то лампочек-камней. Он вытянул эту руку, смотрел на неё, наклонив внимательно голову. Как будто прислушивался или слушал неслышную мне речь…

— Подожди меня здесь.

Уверенный шаг, твёрдый голос. Три слова, но в них что-то типа: "Отстань, не мешай, я очень занят. Не смей ослушаться".

Я прилипла к дверям намертво. Он осторожно прикоснулся к моим плечам и мягко отвёл в сторону. Как полоумную с размягченными мозгами.

— Я скоро. — сказал — и исчез. Я даже не поняла, как он дверь за собой закрыл.

Ага, сейчас, разбежалась я сидеть и ждать. Нашёл прекрасную Рапунцель, блин. Я рванула дверь на себя и помчалась следом. Или хрен его знает, куда. В сторону своей комнаты — он точно пошёл туда.

Я замешкалась всего на несколько секунд и по идее должна была дышать в белокурый затылок, но, может, он шёл потайными коридорами, а может, превратился в духа или тень — его нигде не было.

Двери в мою комнату распахнуты настежь. Гул стоит такой, будто ветер воет в трубу. Геллан стоит ко мне лицом. Точнее, передом, как избушка на курьих ножках… Ноги широко расставлены, лицо опущено в пол, руки расслаблены, лишь пальцы на изуродованной руке слегка подрагивают. Поза такая эффектная, как у певца на сцене. Микрофона не хватает для полного комплекта. Фиг знает, что за дурацкие мысли вот в такие моменты в голову лезут, как тараканы…

Всё остальное произошло быстро. Я, наверное, только варежкой хлопала туда-сюда, чуть язык не откусила. Не могла ни пошевелиться, ни заорать, ни метнуться вперёд. Да оно и к лучшему, надо сказать.

Сзади него появилось это: что-то такое бесформенное, как облачная половая швабра лохматая, с толстыми канатами-щупальцами. Открыло тёмный рот-дырку, постепенно расширяющийся и превращающийся в длинный-длинный тоннель-спираль.

Хотелось заорать, махнуть рукой, предупредить… Но он не нуждался в моих потугах: в какой-то момент легко оторвался от пола в прыжке, прыгнул высоко, развернулся в воздухе, вынул из сбруи какой-то тёмный шар и метнул прямо в раскрытую пасть-засоску, а второй рукой раскроил лохматую швабру светящимся клинком. От головы до пола.

Вой стоял такой, будто взбесились "скорая", пожарная машины и сирена воздушной тревоги вместе взятые. Что-то где-то сыпалось, булькало, вихрилось. Геллан уже приземлился, сидел на корточках, прилегая на одно колено и закрыв голову обеими руками. Спокойно, не шевелясь, почти как изваяние роденовского мыслителя, только в другом ракурсе.

Через пару минут вой почти прекратился, комната напоминала Куликово поле после битвы с врагами. В воздухе летал какой-то пух, будто стае гусей задницы общипали…

Но это ещё был не конец. Он плавно поднялся с пола. Так, будто не было в его теле костей. Наклонил голову, прислушиваясь и присматриваясь к левой руке с фонарями-мигалками. А затем направился в сторону ванной. Не шёл — скользил. На миг задержался возле дверей, затем резко дёрнул её на себя и мгновенно вскочил вовнутрь. Через секунду послышался звон битого стекла, как будто купол стеклянный обрушился. Или хрустальная люстра в оперном театре рухнула…

Он вышел оттуда, как из столовой. Спокойно. Остановился на пороге, стряхивая с головы и плеч белёсые осколки того, что было подобием зеркала.

Поднял взгляд, заметил меня. Скулы стали острыми, как лист бумаги, но больше он ничем не выдал, что сердится.

— Я же просил посидеть в моей комнате. Но ты никого не слушаешь, да, Дара?

— Ну… иногда слушаюсь. Но редко. С какой стати я должна была сидеть там одна? А вдруг ЭТО туда вметелилось бы?..

Кажется, его отпустило, в глазах мелькнула улыбка, но губ не коснулась.

— ЭТО туда бы не вошло. Моя комната защищена: никто туда не влезет, не вползёт, не просочится.

— Ну, я ж туда почему-то проскочила, — я возражала только из духа противоречия.

Кажется, его это позабавило. На левой щеке появилась ямочка. Мягкая такая, красивая… В противовес огромной уродливой вмятине справа… Но улыбаться он ещё не был готов.

— Ну, ты ж не ухайла… Я надеюсь.

— Ухайла?.. Это че за дрянь такая?.. Звучит как ругательство.

— То, что ты потянула по незнанию. Какого шаракана ты заказала мейхону отражательную поверхность?

Ухайла, шаракан… новые слова нужно запомнить.

— Зеркало, что ли?.. А у вас что, вообще нет зеркал?! — я даже рот открыла. — То-то оно мутное такое получилось. А я голову ломала, что за хрень, почему всё в тумане.

— Это счастье, что мейхон не смог создать гладкую отражательную поверхность, — глаза его опять потемнели, между бровей залегла вертикальная морщинка.

— Откуда я могла знать? — неожиданно меня злость взяла. Странный мир, странные вещи вокруг творятся. Где мой портфель, учебники, домашние задания?.. На фиг приключения! В деревню! К маме! В глушь! В Саратов!

Он смотрел на меня с недоумением. Я что, вслух эту грибоедовскую ересь выкрикнула?..

— У нас зеркала на каждом шагу. Мы смотрим в них, чтобы причесаться, красоту навести, полюбоваться на новое платье. А как ты, к примеру, знаешь, что нос у тебя не грязный? Или как одежда на тебе сидит? Вы что, вообще себя никогда не видите?!

— Ну почему?.. В глазах других людей. Глазами других людей. Иногда — в водной глади…

— И всё?! Да вы сумасшедшие!

— Зато живые.

Вот трудно было что-то возразить ему на это. Я поостыла.

— Рассказывай.

Геллан вздохнул.

— Ухайлы приходят через отражательные поверхности. Изредка даже из воды вылезают, хотя ненавидят сырость.

— В ванной как раз сыро, — буркнула я всё еще из желания поспорить.

— Поэтому тебе повезло, что она не вылезла сразу. Они… существа древние, питаются живой энергией. Страх, ужас — лучшая еда… Высасывают дочиста, пока только оболочка не останется. Если жизнь задержится после ухайлы, то ненадолго: парализованному телу без мозгов и энергии всё равно не выжить.

— Вот интересно: если вы в зеркала не смотритесь, чем же эти твари питаются? Может, издохли там уже?

Геллан пожал плечами:

— Не издохли. Они умеют сохранять энергию. Сжимаются до кочки и замирают на столетия, пока не получат сигнал.

— А если не получат тысячу лет, сто пятьдесят тысяч лет?

Он наконец-то улыбнулся.

— Получат. Животное ли засмотрится в озёрную гладь, девица ли залюбуется собою, начищая поднос…

— Чёрт… Скоро их тут будет тысячи. Я люблю смотреть в зеркала.

— Чтобы сожрать тебя, хватит одного. Но какое-то время они поостерегутся появляться. А ты за это время научишься смотреть и видеть себя в глазах других людей.

— Это потому что ты убил одного из них?

— Да.

— Ты будешь учить меня правильно смотреть в глаза?

Он отвёл взгляд.

— Попрошу Милу или Иранну. Они лучше объяснят, чем я.

— Мне показалось или ты струсил?

— Тебе показалось.

С этими словами он вышел из комнаты, а я пулей вылетела вслед: мне совершенно не улыбалось оставаться в этом разгромном бардаке одной.

— Если я попрошу другую комнату — это слишком большая наглость с моей стороны?

— Не слишком.

Он улыбался, я видела! А затем спрятал улыбку, повернулся ко мне и спросил:

— Как думаешь, пообедать нам удастся спокойно?

Он стоял ко мне изуродованной стороной. Черт, я опять испугалась, отвела взгляд и лишь неопределенно пожала плечами:

— Не уверена, но есть хочется зверски, поэтому попытаться стоит.

Глава 15. За обедом тоже не соскучишься. Геллан

После случая в конюшне — он знал — станет немного по-другому. После таких накатов обострённых чувств он начинал чувствовать людей глубже, на расстоянии. Не сразу, постепенно, но по нарастающей. Так тихий звук превращается в громкие аккорды. Вначале разрозненные, резкие, терзающие слух. А затем, потолкавшись друг об друга, ноты находили нужные места, соединялись и превращались в мелодию, красивую музыку.

Он не был уверен, что хочет этого, но уже ничего не мог изменить. Она была забавная, живая, настоящая — девочка, упавшая с неба. По-детски непосредственная, но уже умеющая думать своей головой. Она выплескивалась в словах и чувствах. Говорила, что думала, поступала так, как считала нужным. Не пряталась в скорлупе. Спрашивать, восторгаться, огорчаться для неё было как дышать.

Она страшилась его уродства, отводила глаза, но в то же время не отскакивала брезгливо, не презирала и не избегала. Её не пугали мохнатки, и она не жаждала крови виновного.

Она тормошила его, заставляя открываться. В бою, будь она коварнее и злее, жестче и хладнокровнее, заставляла бы противника ошибаться — и разила бы точно в цель. Но она не воин, слава диким богам. Точнее, не воин с оружием в руках. В ней — другое начало.

Когда она влетела в комнату, он увидел её другой. Совсем другой и… по-иному. Лишившись мальчишечьих одежд и девчоночьей косы, словно перешагнула грань: вышла из одного мира и появилась в другом.

Мягкие волосы падают вниз, как горный ветер. Пахнут душисто, едва прикрывают ещё по-детски пухлые щёки, делая лицо старше, четче, скульптурнее. Глаза кажутся больше, ресницы — пушистее. Мягкое платье чертит линии фигуры. Шея, тонкие ключицы, маленькие холмики грудей… Ещё не девушка, но уже и не ребёнок. Ещё не цветок, но уже и не бутон с плотно сжатыми от незрелости лепестками.

Он катился куда-то вниз, понимая, что поднимается вверх. Не хотел отводить взгляд. Не хотел уходить из замершего звука, от которого странно сжималось сердце… Никогда. Никогда он не чувствовал себя так. По-настоящему. Брёл по пустыне среди песка и камней и вдруг — распахнутая дверь, где буйно-красочно, радостно и светло.

Через миг всё кончилось, но он знал: дверь существует. Всё остальное уже не имело значения: дверь означала выход, какой бы тёмной ни была ночь, каким бы опасным или запутанным ни казался путь.

С ухайлой он справился быстро: она не была особо голодной или ослабленной, как раз в меру. Это черкнуло где-то по краю сознания, оставив зарубку: твари не появлялись давно, особенно здесь, в долине. Да и отражатель был слабоват для особи такого размера, но об этом можно подумать и позже.

Надо подыскать новую комнату для Дары и пообедать. И пора бы уже Миле вернуться в замок. Что-то сегодня девчонка задержалась на уроке муйбы.

Они пошли в соседний коридор.

— Выбирай. Здесь комната Милы, кстати.

— Ну, вот я рядом, можно? — живо так, без капризов. Но на пороге задержалась, глаза прикрыла.

Он улыбнулся: сейчас комната станет не такой, как в прошлый раз. Та, кремовая, парадная, как праздничный торт, совсем ей не подходила.

Так и есть: ярче, суматошнее, не такая идеально правильная. Наверное, почти как дома.

Он остановился на пороге.

— Не уходи, — Дара скакала на одной ноге, пытаясь поскорее заплести косу. Она боялась. Не сильно, но пока не хотела отпускать телохранителя.

— Ну вот как можно не смотреть на себя, ерунда какая, — бормотала она. — И так как пугало в этом балахоне, так еще и на башке не понятно что.

Он вздохнул. Подошел и легко прикоснулся к плечам. Она посмотрела на него с помесью удивления и досады.

— Остановись, не спеши, не бегай.

— Ты как мой папа, — огрызнулась девчонка, всё ещё судорожно цепляясь за полувлажные волосы. — Тот тоже — только команды раздавать налево-направо. Солдафоны хреновы.

Он не стал спорить, но губы на месте удержать было не легко: пытались растянуться в улыбке. Он мягко взял Дару за кисти, оторвал пальцы от волос. Поправил выбившуюся прядь.

— Её уже нет, Дара. И я буду с тобой рядом, пока ты не успокоишься. А теперь смотри мне в глаза.

Она забавно повела бровями, вытаращилась и состроила рожицу, втянув вовнутрь щёки, отчего рот стал похож на нос мерцателя.

— Уже лучше, — он хохотнул, — но так ты ничего не увидишь.

Она старательно смотрела ему в глаза. Голубые, до синевы, с мягкими тёмными ресницами-опахалами.

— Не так, — терпеливо сказал он, стараясь отмахнуться от ее мыслеобразов. — Смотри не на радужку, не на разрез моих глаз, не на цвет и густоту ресниц.

Она дёрнулась из его ладоней. Он всё ещё держал её за плечи.

— Ты мысли читаешь, да? Тебе не стыдно?

— Я смотрю в твои глаза — и трудно не уловить, куда ты смотришь и что видишь. — Он улыбнулся и покрепче сжал пальцы на предплечьях.

— Смотри вглубь, туда, где зрачок. Не лови отражение — оно придёт само, постепенно. Но не снаружи, а изнутри.

Она сердито посмотрела ему в глаза, ещё недовольно посапывая. Смотрела невидяще, даже не пытаясь попасть, но это помогло больше, чем старание. Через несколько секунд её отпустило, по инерции она продолжала смотреть куда-то в пространство, а затем мягко упала, куда надо. В цель. Нет, из неё вышел бы отличный стрелок.

Дара моргнула. Удивленно. Вынырнула, чтобы одними глазами спросить: так ли? что это было?..

Он кивнул: да, всё так, правильно. И второй раз она вошла уже быстро, как будто всю жизнь только и делала, что любовалась собою в других глазах.

Она видела себя его глазами, как в зеркале. Чуть, может, не так чётко, чуть приглушеннее, но ясно. Он замер и видел, как она пробежалась пальцами по прядям, а затем не спеша заплела косу. Вынырнула.

— Ух! Здорово! И совсем не сложно. Враль ты, Геллан. Хотел спихнуть меня на Милу или Иранну. Хорошо объяснил.

— Это ты хорошо учишься. Иранне понравится.

— Я че, должна буду и тут учиться? — приуныла Дара.

— Думаю, ты сама поймёшь, что тебе нужно. Силой никто тянуть не будет.

— Ага, — девчонка закатила глаза, — ты уверен, что я сама помчусь чего-то там узнавать и чему-то учиться. Губу закатай: вряд ли я достигну такого уровня самосознания.

Он приглушенно кашлянул, пытаясь придушить рвущийся наружу смех.

— Ну да, тебе виднее, конечно. Идём обедать? Мила с Иранной задерживаются что-то. Им пора вернуться.

На полпути к едовой, Геллан на мгновение остановился, прислушиваясь.

— Пришли, наконец-то, — тихо сказал он и свел брови.

— Куда пришли? — не поняла Дара: они стояли посреди коридора, и до столовой ещё не дошли.

— Иранна и Мила пришли, — он тряхнул головой, словно пытаясь прикрыть лицо, но волосы намертво были стянуты узлом на затылке, затем как-то беспомощно осмотрел свой боевой наряд.

— Шаракан, — выругался сквозь зубы и одним движением распустил волосы, понимая, что это не поможет.

Дара смотрела на него округлившимися глазами:

— Откуда ты знаешь, что пришли?..

Геллан вздохнул и поправил нарукавники: всё равно Иранна уже почувствовала, а Мила… от всех потрясений сестрёнку не убережешь. Тем более, что ничего плохого не случилось.

— Пойдём, мы и так опаздываем.

— Может, ты соизволишь ответить на вопрос?

Кажется, она собиралась пнуть его под колено. На всякий случай Геллан чуть отступил и улыбнулся:

— Услышал. Но на все остальные вопросы отвечу потом.

— Услышал?.. На таком расстоянии?.. — Дара поняла, что спрашивает машинально, не сумев притормозить, и хихикнула. — Ну ладно, замётано.

Они сошлись возле едовой: Геллан в полном боевом снаряжении, Дара в новом обличьи, бледная. как моль, Мила и Иранна с острым взглядом и какой-то миской в руках.

Иранна сделала вид, что ничего не заметила, Мила, посмотрев на брата, сжалась и втянула голову в плечи.

— Я думала, только мы опаздываем. — Иранна говорила холодно, как будто недовольно. — Посмотри, Геллан, что натворила твоя сестра.

Она прошествовала в едовую первой, эффектно приложила каменной миской об стол и, полуобернувшись, искоса посмотрела на троицу, что остановилась позади.

Геллан слегка улыбался; у Дары носик, заострившийся от любопытства, так и хотел нырнуть в миску; Мила с несчастным видом протирала глазами пол.

— Что это? — естественно, звёздная девчонка не выдержала первой и подбежала к столу.

Геллан сложил руки на груди.

— Я так понимаю, то, что натворила Мила. У неё получилось, да?

— Ещё как. Скромница наша тихая.

В миске переливалась радужная краска.

— Надеюсь, ты не мерцателя растёрла на атомы, Мила, — пробормотала Дара, осторожно окунув указательный палец в вязкую жидкость. — След точно такой, как от Тяпки.

Она продемонстрировала всем сияющий радугой палец.

Мила испуганно посмотрела на Дару:

— Я-я-я… н-н-е… — поняла, что не выговорит, и отрицательно затрясла головой, отчего тёмные кудряшки затряслись и смешно подпрыгнули.

— Да перестань, я пошутила. Все знают, что Тяпка жива-здорова и объедается мимеями в саду. Никто не поверит, что ты её хоть пальцем тронула.

Мила всхлипнула, опустила голову. По щекам покатились слёзы.

— Зачем ты её пугаешь? — разозлилась Дара, сверкнув глазами на Иранну.

Та стояла спокойно, лицо безмятежное, ровное, как на иконе.

— Она не пугает, а гордится, — тихо сказал Геллан.

Мила мазнула мокрым взглядом по брату, Даре и Иранне. Испуг, неверие и… надежда, вспыхнувшая на мгновение и утонувшая в слезах.

— Ну перестань, здорово же! Ты чего! — Дара подскочила к Миле, оглянулась на Геллана, тот только развёл руками, красноречиво показывая на свой наряд, тогда девчонка, не долго думая, вытерла мокрые щёки Милы широкими рукавами платья.

Мила ещё раз всхлипнула и уткнулась лицом в мягкий вырез Дариного платья. Затем нерешительно обхватила девчонку за шею. Почти невесомо, боясь, что оттолкнут. Дара тут же обняла Милу и погладила по спине.

— Всё хорошо, ты молодец!

Геллан и Иранна переглянулись, заметив, как тонкие руки покрепче сошлись на Дарином затылке.

Иранна удовлетворённо кивнула.

— Умылись, вымыли руки и сели за стол, — скомандовала она. — Тебя это тоже касается, Геллан.

Как будто он не знал.

Пока они умывались, миска с краской со стола исчезла, Ви споро накрывала на стол, Иранна восседала по-королевски на своём месте.

— Наконец-то можно поесть, — тихо. но с чувством сказала Дара и поспешила сесть за стол.

Она пробовала всё подряд, наслаждалась едой и ни на кого не обращала внимания. Иранна метала строгие взгляды. Геллан прятал улыбку. Мила ковырялась в тарелке. Ви косо поглядывала на Геллана: видимо, слух о происшествии в конюшне уже разлетелся по замку.

— Меданы волнуются. Ты бы съездил в долину, Геллан. Не забудь только переодеться — Иранна неодобрительно кивнула на его наряд. — Незачем им знать, что ухайлы снова появились здесь.

— Это я виновата, — вступилась за Геллана Дара, — я ж не знала ничего про зеркала… то есть про отражательные поверхности.

— Дело не в этом. — Иранна посмотрела на Дару долго-долго, словно решала, говорить дальше или нет. И всё же сказала:

— Всё изменилось, Дара. Весы закачались, но в этом нет твоей вины. Нет ничьей вины: Обирайна не даёт выбора. Она ведёт по своему пути и бросает людей и не совсем людей в разные обстоятельства, события. Ей нравится месить тесто и смотреть, кто как выкрутится. Кто-то утонет, захлебнется. Кто-то выкарабкается, но подскользнется, застрянет. Кто-то покорно позволит себя измолотить и превратиться в хлеб или печенье… А кому-то суждено пройти через весь замес и стать чем-то новым, не похожим, другим. У каждого своя Обирайна. У всех — общая Обирайна, один путь. Только проходят по нему по-разному.

— Обирайна?.. — у Дары голова закружилась. — Слишком уж умные речи для моих мозгов. Судьба, что ли?..

Ирана улыбнулась одними глазами:

— Думаю, вы называете её так. Разницы нет никакой. Обирайна — Судьба — Еще как-то там…

— Папа говорит, нет никакой судьбы. Судьбу мы делаем сами!

— Да? — Иранна опустила глаза, но Дара заметила, как в них промелькнула лёгкая ирония. — Тогда почему ты здесь, Дара?

Она сидела, замерев. Открывала и закрывала рот. Мотала головой, хотела возразить. Хлопала ресницами, сверкала карими глазами. Щёки наливались румянцем. Но перечить было трудно. Можно, но аргументов железных не находилось.

— Ну вот и хорошо. — Иранна поставила точку. — Сходим в долину, Геллан. Заодно и краску Милы испробуем. Думаю, то, что надо, выйдет. Радужная шкура таких размеров уйдёт за хорошие деньги.

— Я с тобой… с вами! — Дара ни на минуту не собиралась оставаться в замке одна. Ещё чего.

— И… я… — тихо сказала Мила.

Геллан удивился. Даже безмятежную Иранну, казалось, это проняло. Но вслух удивление никто не высказал, хотя — Дара чувствовала — произошло что-то необычное.

— Пойдешь, если доешь. — жестко сказала муйба, и девчонка быстро-быстро стала старательно запихивать еду в рот.

На несколько минут стало тихо. Все доедали.

"Хорошо-то как… По-семейному уютно…" — подумалось Даре. Внутри растекалось спокойствие.

Тихий свист первым услышал Геллан. Ударом ноги сбил стулья, на которых сидели Дара и Мила, и накрыл девочек собою. Ви мгновенно превратилась в белую беспомощную птицу, Дред показал клыки волфо, но быстро овладел собою: выдержка у него была, что надо. Пёсоглавы зарычали под столом и тут же встали по обеим сторонам трёх поваленных на пол тел. Только Иранна сидела спокойно, не пошевелившись, и внимательно смотрела на тонкое лезвие, что разбило блюдо, пробило стол насквозь и застряло намертво, выжигая вокруг себя чёрный ореол.

Геллан поднялся, пытаясь справиться с судорогой, что скрутила правую сторону. Огнём запекли недавно зарубцевавшиеся раны. Иранна пальцами начертила знак, помогая ему прийти в себя.

Из-под стола показалось перемазанное соусом лицо Дары. Мила ещё лежала на полу, закрывая голову руками.

— Нифигасе у вас обеды… — протянула звёздная девчонка, с интересом рассматривая холодное лезвие посреди стола.

Глава 16. Дорога в облаках или путь в долину. Дара

У меня уже не только голова вспухала. Мозги набекрень, глаза навыкат, волосы дыбом. Хотелось встать и с силой щипнуть себя за руку. Или нет, — дать пинка поувесистее, чтобы очнуться.

Полдня! А как будто месяц или целый век прошёл. Да я тут поседею раньше времени, если и дальше в таком темпе закружит вальс жизни.

Мила валялась на полу и не шевелилась. Может, в обморок девчонка хлопнулась от испуга. Рядом два пса-броненосца стояли, набычившись. Ви на заднем плане беспомощно хлопала огромными белыми крыльями, роняя перья. Геллан стоял в какой-то странной позе ко мне спиной.

И только Иранна и Дред были спокойны. Первая делала пальцами какие-то пассы, второй стоял темно-золотым изваянием. Вообще не поняла, что он в столовой делает. Торчит как статуя. Может, как раз в этом его и роль — украшать помещение.

У меня так и чесались руки дёрнуть этот блестящий кол из стола, Геллан, видать, понял (или фиг его знает, как он это делает), распрямился, предостерегающе глянул и тут же сам, ухватившись голой рукою, стерженёк потянул.

Ну да, я вряд ли бы его вытянула… Мышцы левой руки напряглись. Красивый такой бицепс, рельефный, как у артистов в кино… Жаль, перчаткой этой без локтя наполовину прикрытый.

На вид стержень металлический, холодный, а черный круг вокруг себя то ли выжег, то ли плеснул чем… Длинная такая штука, с метр, наверное. Геллан вынул кол медленно, плавно. Зажал в руке и глаза прикрыл. Потом посмотрел на Иранну. Такое зло взяло: они словно разговаривали между собой о чём-то глазами, а ты сиди тут, гадай, что и почему.

На полу зашевелилась Мила. Посмотрела на меня беспомощно. Глаза тёмные из-за зрачков расширившихся. Я протянула руку:

— Поднимайся давай, вывалилась тут, как на пляже. Солнца не будет, загара тоже. Это шуточки всё, да, Геллан?

Ну, вы поняли, я так хотела его выспросить исподволь. Харэ им с Иранной глазки друг другу строить.

— В общем, приблизительно верно, — пробормотал он, не отрывая глаз от Иранниного спокойного лица. — По крайней мере, никакой угрозы нет.

— Ты ж говорил, замок чужих не пускает. Поэтому все могут спать спокойно.

Это я больше для Милы говорила. Она уже поднялась и платье отряхивала. Я трясла из её кудрей остатки еды: мы с ней ненароком пару тарелок прихватили на пол, когда Геллан ногой стулья из-под нас вышиб.

Геллан наконец-то оторвался от Иранны и посмотрел на меня. Не сердито, но пристально, словно приказывая не болтать много. И глазами на Милу повел. Ну да, я дура, что поделаешь… Вот же шаракан безрогий! Вечно меня за язык дёргает!

— Ладно, развлеклись немного — и хватит. Это чтобы обед пресным не казался, Дара. Остренького в соус. — Иранна глаза прижмурила, как кошка. Да она издевалась по ходу! Но возражать я не стала, достаточно того, что рука Милы в моей тряслась.

— Марш по комнатам. Умылись, переоделись все. — она зыркнула на Геллана. — И отправимся в долину. Я распоряжусь, Дара, чтобы тебе другое платье дали. Вы сейчас красивые, как хавры.

Я нырнула в глаза Милы, как Геллан учил. Она, видимо, сделала то же самое. Не удержавшись, хихикнула. Мила тоже. Вначале неуверенно, словно боясь, а затем звонче, раскрываясь, как цветок после дождя или под лучами солнца. Я услышала, как приглушенно кашлянул Геллан. Мелодично закурлыкала Ви. И даже у изваяния Дреда дрогнули скульптурные губы. У Иранны тоже потеплели глаза, а на губах заиграла улыбка, делая её лицо красивым до невозможности.

Пока мы веселились, Иранна, видимо, успела на счет одежды распорядиться. В новой комнате меня ждало очередное балахонное платье, правда, уже не домотканно-желтоватое, а ярко-голубое. Видать, чтоб меня издалека видно было, или намекали на моё небесное происхождение — кто их поймёт, шутников здешних.

Чертыхаясь, я умылась, переоделась и наскоро переплела потуже косу. Как смогла, не глядя. За этим занятием и застала меня мышка Мила, что проскользнула в дверь неслышно и замерла на пороге, испугавшись, наверное, своей смелости. Кудряхи старательно приглажены, щёчки розовые. Платье серенькое, неприметное.

— Не бойся, я не кусаюсь.

Мила вспыхнула сильнее и помотала головой.

— Т-тяпка…

— Да зайдём мы к этой обжоре, не переживай. Ей в саду хорошо, нравится. Царица: всё ей одной, представляешь?

Мила смотрела недоумённо.

— Ну… властительница, госпожа она. Царица по-нашему.

Мила застенчиво улыбнулась и кивнула: поняла, мол.

— Пошли, а то эти двое сожрут нас. Или уйдут сами.

Так мы и появились в комнате с камином — рука об руку, как две неразлучные подружки. Естественно, Геллан и Иранна уже нас ожидали.

Никто не возразил против похода в сад. Геллан отправился в конюшню за лошадьми, а мы пошли Тяпку проведать. Как и ожидалось, она балдела. Мимеи разрослись ещё больше, стали гуще и толще, налились голубизной, белый цвет почти исчез, мелькал лишь изредка на концах завитушек и узких толстых листьев. Потрясающее зрелище!

— Воды животному никто не оставил, — недовольно пробурчала Иранна. — Вон, плошку, из которой семена поливали, досуха вылизала.

Мы налили чистой воды, Тяпка тут же присосалась, пофыркивая от удовольствия. Она балдела, подставляла уши, позволяла себя гладить и вообще вела себя так, словно всю жизнь жила среди людей. Мимеи колыхались и пели звонкую песенку — оду радости. Не удержавшись, я им подпела, отчего мимеи полезли ко мне целоваться.

— Ты их слышишь. — Иранна смотрела внимательно и будто нутро выворачивала.

— Да. А ты? — я вызывающе задрала нос, пытаясь избавиться от ощущений, которые вызывал во мне этот пристальный взгляд.

— А я нет. — муйба наконец отвела глаза.

— И я… н-н-нет. — прошептала Мила.

Она смотрела на меня, как на божество. Тьфу, ты…

Напоследок мы ещё потрепали Тяпку, мимеи с наслаждением облизали наши руки.

— Сдается мне, скоро будет сюрприз, — пробормотала Иранна под нос, словно разговаривала сама с собой.

Что она имела в виду, я допытываться не стала. Во дворе нас ждал Геллан. Белоснежный Савр заливисто заржал, приветствуя меня. Рядом била копытцем прехорошенькая маленькая пятнистая лошадка и серое чудовище, похожее на осла.

— С-с-софка, — представила Мила лошадку и погладила её по тёплой морде.

— А это Прынь — великий упрямец и ворчун, но я не променяю его даже на небесного лоборога.

— Осёл, — сказала я и уточнила:

— У нас их называют ослами. Ну… очень похож, по крайней мере.

— Ну да. Осло — так зовут их и здесь.

Короче, Мила легко на Софку вспорхнула: лошадка вежливо опустилась на колени и подставила пятнистую спинку в седле. Иранна воссела на Прыня и двинула чудовище пятками в бока, а меня подобрал Геллан, как самую никакую наездницу. Оно и правильно: впервые на лошади я ехала вчера ночью, да и то задом наперед. Сегодня Геллан посадил меня как положено, только джинсы мои остались где-то там, в разгромленной комнате, поэтому пристроили меня боком, как средневековую девицу какую-то умыкнутую. Радовало, что Мила едет так же. И только Иранне завидовалось со страшной силой: её широкая, многосборчатая юбка позволяла ей сесть, как положено наезднику.

Вот так к воротам до небес и подъехали: мы с Гелланом первые, за нами — Мила, рядом с ней — пёсоглавы, а позади — Иранна.

Корявая стена напоминала тёмную кору столетнего дерева: морщинистая, неровная, с углублениями и вертикальными выпуклостями. Где вход, где выход — фиг поймёшь. Не было рабов, ворота отмыкающих.

— Выход! — гаркнул Геллан. Видать, привычка: не так давно он рассказывал, что совсем не обязательно воздух сотрясать, чтобы двери открывались.

Не знаю, что там срабатывает, но неожиданно образовалась приличная такая дыра. Как будто кто-то гигантскую сигарету поднёс и расплавил стену, как полиэтилен. По-другому и не объяснишь, наверное…

Савр бодро перешагнул порог зияющей дыры и… уж не знаю, как я не завизжала-то… Геллан почувствовал мой рывок и покрепче прижал к себе.

— Не бойся. Мы идём по тропе и никуда не свалимся. Но пока лучше вниз не смотри.

Какой там "низ"! Я вообще глаза зажмурила посильнее! Мы по воздуху — ПО ВОЗДУХУ шагали, как Иисус по воде! Предупреждать же надо, подготавливать! Я ж чуть не обосс… (ну, вы поняли) от неожиданности!

По-моему, он пытался не заржать, рыцарь золотоволосый, чурбан кожаный. Я вдохнула, выдохнула и открыла один глаз. Так, не поднимая ресниц, слегка. Рядом плыли облака, руку протяни — пощупать, наверное, можно… Любопытство взяло верх над страхом, я покрепче вцепилась в кожаный жилет Геллана и открыла глаза.

Мама дорогая! Вообще не понимаю, как можно передвигаться и по какой, на фиг, дороге? Под ногами — пустота вперемешку с облаками. Кое-где, в разрывах, далеко-далеко — видать, земля… Всё равно что из космоса смотреть.

— Одно радует, — буркнула я, — пугливая Мила, кажется, совершенно не боится кататься туда-сюда по воздуху, не хлопается в обморок, а то б костей не сосчитали вдруг чего…

Наконец-то он засмеялся. Громко, на весь голос. Грудь под кожаным жилетом приятно вибрировала и я, успокоившись, прислушивалась к этим радостным звукам.

Чуть позже я осмелела, крутила головой, пытаясь рассмотреть получше небесный путь.

Как вам сказать?.. Остро вдруг почувствовала, какой здесь чистый воздух. Прохладный такой, с привкусом мятной горечи. Растекался по лёгким и бил в башку, как шампанское, щекотал пузыриками где-то внутри, и казалось, я такая лёгкая-лёгкая… Раскину руки — и полечу, ей-богу.

Но руки раскидывать в стороны я не стала, хватило ума держаться за надежного Геллана, зато облаками налюбовалась всласть: они то клубились, то вытягивались в перья, двигались, дышали, менялись, открывая то тут, то там окна в далёкий-далёкий мир, где жила своей жизнью земля.

Где-то сбоку белели остроносые горы, разноцветными пятнами кучковались деревья… Не хватало чёткости и близости, чтобы рассмотреть всё подробно, но так даже лучше: удивительный мир плыл и притягивал, завораживал красотой, чистотой, какой-то искренностью. Ему не надо было лгать, казаться лучше, выпячивать достоинства и скрывать недостатки. Он подкупал первозданностью, широким размахом, палитрой красок, сочностью… Простой и в то же время сложный, как часовой механизм: винтики, колёсики, пружинки — ничего не понятно, но они между собою ладят, соприкасаются, движутся — и часики тикают, отсчитывая секунды, минуты, часы, года, столетия… Тик-так… Тик-так… Тик-так… Как сердце в груди, как пульс на запястье…

Я вдруг поняла, что плачу. Геллан смотрел на меня внимательно и как будто всё зная… Я уткнулась ему в грудь, пытаясь справиться со слёзным потоком, а он прижал меня покрепче, словно прикрывая от неба, чтобы я могла справиться с собою и чувствами, которых не стыдилась, но не хотела никому показывать, как сокровище, не нуждающееся в чужих взглядах…

Глава 17. Меданы или почему пестрота бьёт в голову. Дара

Скоро дорога пошла на спуск, медленный такой, плавный. Земля становилась ближе и рельефнее, вскоре показались тёмные домишки, рассеянные по долине, прилепившиеся к горам, прячущиеся среди деревьев. Не было в картине стройности, домиков по шнурку, хотя бы условных улиц. Как говаривает моя бабуля: как бог на душу положил. Безалаберно, сикось-накось, будто на картине сумасшедшего художника-авангардиста.

Пока мы подъезжали, собрался народ. "Народ" — условное название разноцветно-кричащей толпы, состоящей, как оказалось, исключительно из баб и детей.

Видали когда-нибудь цыганский табор? Так вот, помножьте ощущения на десять. Во-первых, у меня сразу глаза разъехались в стороны и начали слезиться. Но не от избытка чувств, как давеча, а от ярких ядовитых красок. Но это не то, что вы подумали, зуб даю. Я сама не сразу поняла, в чём подвох, пока мы не подъехали ближе. У этих баб — волосы разноцветные, как у сумасшедших панков: ядовито-зелёные, ярко-жёлтые, синие, розовые, бирюзовые, красные…

Обалдеть! Волосы короткими шапочками, кудрями до плеч, спутанными лохмами до задницы… Косичками, хвостиками, сосульками. С ленточками, бантиками, какими-то рогастыми спиральками…

Наряжались барышни тоже… эээ… эпично. В основном — грудастые, крутобёдрые, меданы не прятали свои женские прелести, бессовестно обнажали пышные груди, носили вверху тесные, в облипочку, блузки или платья, а внизу предпочитали юбочки попышнее, с оборками, рюшами, воланчиками, чем еще больше смахивали на чокнутых цыганок.

Если вы думаете, что носили они юбки в пол, то не угадали ни разу: по-разному выпендривали свои красоты: кто еле задницу прикрывал, кто поскромнее; юбки до колена — вообще почти прилично, и лишь меданы постарше (и то далеко не все) носили юбки необъятных размеров по пяты. Даже глубоко беременные девушки не считали нужным скромничать, выставляя выпуклые животики из-под тесных коротких блузок.

Лица яркие, колоритные. Глазастые в подавляющем большинстве, с броской боевой раскраской, тенями в тон шевелюр, яркими помадами на больших ртах. Я бы не сказала, что все красавицы, но… в каждой было что-то такое, что притягивало взгляд. Каждая — по-своему хорошенькая, ни одного уродливого или тусклого лица, отчего в голове мутилось ещё больше.

Зато на них почти не было побрякушек. Всякая фигня в волосах да у некоторых — медальоны, ныряющие глубоко в ложбинки упругих грудей.

Мы подъехали и спешились. Я в своём ярко-голубом платье выглядела невыразительной простухой, судя по всему. Уж молчу про Милу в сером. Оставалось только загадкой, почему муйба Иранна одевалась иначе и носила шапочку-платок, что, как чепец у монашки, полностью скрывал её волосы.

— Геллан, ты зачем нам девчонку приволок? — гаркнула красноволосая медана, что стояла немного впереди, выставив вперед красивую точеную ножку в разрисованном сапожке и заложив руки в боки. — Мало тебе девок в Долине?

Меданы загалдели и заржали. Видать, шуточки подобного рода всем нравились. Беспардонно, однако, но я пока решила помолчать. До поры до времени. Тем более, Геллан так сжал мою руку, что захотелось наподдать ему посильнее, чтобы силу свою рассчитывал, культурист хренов.

— Я так понимаю, других проблем нет, кроме как обсудить, кого за собой приволок властитель, да, Ивайя?

О, блин. Оказывается, он умеет разговаривать как властитель. Холодно так, высокомерно даже. Другим бы как отрезало после такого ушата ледяной воды, но не этим чертовкам.

— О да, шаракан побери, умираем от любопытства, зависти, не спим ночами, страдая по твоим голубым глазам, Геллан, — пропела Ивайя, бесстыже стреляя глазами.

Меданы заволновались, как море, посыпались реплики, перемешанные со смехом. И тут вперёд вышла Мила. Встала впереди нас. И море сдулось, скисло, как молоко от лимонного сока. Ничёсе поворотец… Вот вам и трусишка, зайка серенький…

— Ну ладно, мы пошутили немного. Ты же знаешь, динь, нам бы только зубы скалить.

Мила кудрями тряхнула и, не выдержав, глаза опустила. Бояться её, конечно, никто не боялся, но открыто хамить при девчонке меданы явно не собирались.

— Не очень хороши дела, Геллан. Мы так понимаем, поход за мерцателями провалился. Иначе ты с утра пришёл бы сюда со шкурками, — проговорила бирюзовая хорошенькая ведьма. — Вместо этого ты поймал девчонку.

— Это Дара. Она свалилась мне на голову.

— Да ладно, — усомнилась ярко-жёлтая, носатая, с немного косящим правым глазом, но милая, с ямочками на подбородке, щеках, пухлыми губами сердечком. — Небесный груз?..

Меданы загалдели, как стая разношерстных попугаев, орали все сразу, махали руками. Ногти они тоже красили под цвет волос.

— Какой прок от девчонки, — вздохнула Ивайя, — их у нас сотни. Груз она или не груз… Вряд ли это нам поможет. Ткачики разбегаются, ленивые твари, половина домов недостроены, мужики то мотаются по лесам да горам, то спят, то байки у костров по ночам травят. Всё, как всегда, а осени скоро конец. И вряд ли мы переживём ещё одну блуждающую…

Меданы поддакивали, шумели, жаловались. Я уже ничего толком не понимала.

— Хватит стонать, — это Иранна голос подала. — Пошли лучше, делами займёмся.

— А ты не командуй нами, муйба! — пробасила старая тётка в необъятных юбках. — Не хватало, чтобы всякие муйбы указывали нам, что делать. Вари свои зелья, скот лечи да детишек учи.

Я моргнула. Мне казалось, что никто не смеет так говорить с Иранной, но меданы думали иначе. Правда, Иранну это нисколько не волновало. Она лишь плечами повела, сняла кожаную сумку и достала чашу с радужной краской. Как это добро не расплескалось по дороге — ума не приложу. Меданы тут же притихли. Те, что впереди, увидели и ахнули, остальные привстали на цыпочки, носы у них заострились, глаза прикрылись. Затем поднялся такой рёв и ор, что хотелось заткнуть уши.

Иранна пошла вперёд, а за ней, как крысы за дудочкой крысолова, отправились вслед эти кричаще-разноцветные тётки. Мила судорожно втянула воздух. Не удивлюсь, если она всё это время не дышала. Геллан разжал пальцы. Я почувствовала, как начала, покалывая, отходить занемевшая ладонь.

— По-моему, они мною не впечатлились, да, Геллан?

— Вот и хорошо. Я на это надеялся. Они неплохие, приземлённые только. Мила, ты в порядке?

Девчонка кивнула головой. Геллан поднял руку, немного подержал её на весу, а затем легко погладил сестру по плечу. Мила дрогнула, но не отпрянула.

— Пойдёмте, сейчас будет самое интересное — испытание Милиной краски. Если всё получится, значит не всё так уж плохо и печально впереди.

— А что плохо-то, Геллан? — я ничего не понимала и начинала раздражаться.

Геллан тряхнул головой, волосы упали плотнее, полностью прикрывая правую сторону.

— Если в ближайшее время я не раздобуду денег, то не смогу восстановить дома, купить скот, еду, удерживающие руны. Если не будет рун, зимняя блуждающая буря заберёт с собою то, что осталось. Меданы и мужчины не останутся в незащищенных домах, уйдут, кто куда. Долина опустеет, а земли без людей умрут. Да и нам придётся отправиться… в странствия.

На последнем слове он запнулся. Я понимала, что он сказал не всё, а только самое главное. Вот зачем ему нужны были мерцатели. А я свалилась и всё испортила.

— Так тебе нужны деньги? — колёсики в голове закрутились со скоростью космического корабля, бороздящего просторы Вселенной. — Вообще-то, как говорит мой папа, деньги можно делать из воздуха. Нужно только изучить спрос и предложение, выбрать правильную стратегию, занять низкоконкурентную нишу, создать продукт, запустить рекламу, нажать на нужные болевые точки — и хоть дерьмо продавай, раскупят.

Геллан и Мила смотрели на меня обалдевшими глазами.

— Не фиг на меня таращиться. Это экономика. А у меня по этому предмету — пятёрка с плюсом. Потому что мой па — бывший военный и предприниматель, великий стратег и бизнесмен с чутким нюхом, — это раз, мозги достались мне от папы — два, и вообще я в этом шарю — три. Поэтому всем повезло — это четыре.

По-моему, они до конца ничего не поняли, но объяснять им подробнее я не собиралась.

— Пошли уже, посмотрим, как эти бесноватые ведьмы волшебной краской Милы попользуются. А пока будем идти, соизволь, Геллан, рассказать, где и что вы продаёте и что тут у вас разлетается, как горячие пирожки.

Он промолчал, истукан шараканов, но в направлении, куда отправилась Иранна с меданами, мы двинулись. Мила схватила меня за руку. Ладонь её была горячей-горячей. И смотрела она на меня опять… с благоговением, тьфу три раза.

Мы уже почти догнали медан — их пёстрый шлейф маячил впереди — как вдруг случилось это. Честно говоря, после ухайлы и стального кола в столе, я думала, меня уже ничто не напугает. О, как я ошибалась!

Глава 18. Сорокоши, коровы, ткачики или как умеет работать ленивая скотина. Дара

Они неслись со всех сторон — орущая разноцветная орава, споро перебирающая лапками. Это напоминало нашествие саранчи из какого-то документального фильма. Длинные мохнатые тела огромных гусениц с ушами и хвостами-антеннами.

Кажется, я взвизгнула. Геллан и Мила стояли застыв. Ряды впереди идущих медан дрогнули. Часть ведьм по инерции ещё шли за Иранной, но постепенно все повернули оглобли и рванули в нашем направлении.

Две сумасшедшие цветастые оравы. С двух фронтов. Как два войска, стремящиеся сойтись в чистом поле и показать ратную удаль. Я уже ничего не соображала, сил и ума не хватало дать стрекача: ноги словно приросли к земле. Мила дрожала рядом. Геллан напрягся. Эти двое не столько напуганы, как удивлены, не зная, чего ожидать, но в тот момент мне было не до анализа их поведения. Я водила глазами от одного "войска" к другому.

Первыми добежали мохнатые гусеницы. Им было плевать на всё: на Милу, Геллана и даже двух псов — они дружно устремились к моим ногам и тёрлись, недовольно распихивая друг друга.

— Это сорокоши, — тихо сказал Геллан и посмотрел на меня долго-долго, внимательно, наклонив голову к плечу.

— В-ведьмины с-с-сорокоши, — добавила Мила.

На поверку гусеницы оказались котами. Морды у них походили на кошачьи — с вибрисами, усами, кошачьими клыками. Мохнатые, как меховые шапки, с помпонами на антенных ушах и хвостах, откуда свешивались вдобавок пушистые растрёпанные кисточки. Круглые глаза с вертикальным зрачком и огромные разноцветные носы. Ей-богу, как у клоунов в цирке. Длинные, как у такс, тела, и коротенькие мохнатые ножки- точь-в-точь кошачьи, но сколько у них лап — сосчитать невозможно.

— Кого-то они мне напоминают, — пробормотала я, пытаясь унять дрожь: что-то меня растрясло от страха и неожиданности, как Милу.

А коты, не обращая внимания, клубились кучей, орали и заглядывали в глаза. Я опустилась на колени и погладила головы самых наглых счастливцев. Задворки кошачьего войска недовольно замяукали. И тут налетели меданы.

— Это что творится-то?

Казалось, они готовы порвать меня на тряпки. В клочья, чтобы только пух в небеса. Они вопили, пенились, махали руками, пока не поняли, что их драгоценным котам ничего не угрожает. В какой-то момент стало тихо. Лишь учащенное дыхание медан. Огромные глаза на лицах. Открытые от удивления рты. Кажется, они потеряли дар речи. Удивительно.

Первой очухалась Ивайя:

— Хм… Небесный груз, говоришь? Упала с неба, да, Геллан?..

Они наступали стеной и постепенно брали нас в кольцо. Сорокоши сделали это раньше. Мохнатый круг плотно сжался у наших ног. На какое-то мгновение мне показалось, что если меданы вздумают на нас напасть, сорокоши дадут бой. Но ни одна ведьма не решилась даже лишний шаг в нашу сторону сделать.

— Они нас предали, да?.. — растерянный тонкий голос из толпы прозвучал с надрывом и горечью, как будто рядом лежал дорогой сердцу покойник.

Мне вдруг стало смешно. Я пыталась сдержаться, честно. Краснела и надувала щёки, прятала лицо в ладони, тряслась телом, но сдавленные хрюки вырывались наружу, напоминая не очень приличные звуки эээ… немного из другого места. Как хорошо, что Геллан стоит. А то, наверное, отдавил бы руки своими железными лапами. Скажем без обид, это не помогло бы.

— Нет. Просто… все животные ведут себя так, когда оказываются рядом с Дарой.

Он упорно не рассказывал меданам про Тяпку. Интересно, почему? Но раз он так решил, я не собиралась выдавать маленькую тайну замкового сада.

— Все животные — ладно, но сорокоши?!

Чем, собственно, эти котообразные гусеницы отличаются от других животных? Я пыталась отдышаться.

— Значит сорокоши не исключение. — вот кого трудно прошибить, так это Геллана. Умеет он в такие моменты разговаривать спокойно и уверенно.

— Мы покраской сегодня займёмся или будем бегать туда-сюда? — это Иранна отозвалась. Она тоже вернулась вслед за меданами.

Ведьмы молчали, сорокоши тёрлись рядом со мной. Мне удалось наконец-то успокоиться.

— Так, харэ пялиться. Пора делом заниматься, — сказала я, поднимаясь на ноги. — А вы брысь по лавкам, мышей ловить! — прикрикнула я на сорокош. Те нехотя дрогнули и, жалобно мяукая, оглядываясь, начали разбредаться. Попутно они тёрлись о ноги медан: видать, прощения просили.

— Что ты сделала нашим кошам? — подал кто-то голос. Обвиняюще так, с угрозой.

— Валерьянкой облилась с ног до головы, — разозлилась я.

— Ха! На них ни одно зелье не действует!

— Ну тогда что за вопросы? Откуда мне знать, почему они сбежались. Эка невидаль. Да коты что хотят, то и делают, гуляют сами по себе и ластятся к кому хотят.

Я отряхнула платье.

— Но не сорокоши, — повторил кто-то с маниакальной настойчивостью.

Выяснять что-то именно сейчас не имело смысла. Лучше расспросить потихоньку Геллана или Иранну.

— Вы как хотите, а я иду краску испытывать, — сказала я, подошла к меданам, двинула плечом ту, что стояла на моём пути и, разорвав круг, пошла в сторону, откуда ведьмы примчались. Иранна, Геллан и Мила шагали рядом. Естественно. Ведьмы пошушукались и отправились вслед, держась на расстоянии.

— Может, кто-нибудь расскажет, в чем дело, — процедила я сквозь зубы.

— Эти сорокоши принадлежат ведьмам, — сказал Геллан.

— Это я уже слышала. В чём подвох?

— Да ни в чём, Дара. Они… только их и ничьи другие. Почти у каждой ведьмы есть сорокоша, с носом под цвет волос. Нельзя купить, выбрать, подарить, выменять. Сорокоша сама находит свою хозяйку и остаётся с нею на всю отмеренную жизнь. Они… как бы единое целое. Как рука или сердце в груди. Поэтому меданы так отреагировали. Каково это, когда твоё сердце уходит к другому и почему-то готово выцарапать глаза?.. Они ведь сделали бы это, сунься кто из медан к тебе. Вначале мерцатель, потом лошади, сейчас сорокоши… Ты притягиваешь животных.

Я пожала плечами.

— Как много интересного можно узнать о себе, оказывается. Дома я не блистала подобными талантами.

— Это как раз то, о чём я говорил, — с нажимом сказал Геллан. — Мы пришли. Думаю, и эти жвачные твари будут тебе рады.

Жвачные твари встретили нас равнодушно, не подозревая, что произвели впечатление. Представьте себе огромный загон под открытым небом, чистенький такой, на четыре части поделенный. Коровы — рядами, как лошади в стойлах. У каждой — своя кормушка. Не знаю, как они живут-поживают здесь круглый год, но комфорт у них — позавидовать можно. Две секции загона пустуют.

— Коровы пасутся на лугах. Здесь только готовые шкуры сбросить или подготовленные к покраске. Пустующие места — для молочных и мясных. Появятся к вечеру на дойку и отдых. — Геллан отвечал на мои невысказанные вопросы. Ковыряется в мозгах, видать, паршивец, но я выкобениваться не стала: рассказывает нужное — и ладно.

В общем, вы не поверите: их коровы шкуры сбрасывают, как змеи. Лохматые справа — шубные. Из них шубы шьют. Всяких сортов, на выбор: есть как овцы с кудряшками, есть как козы с волнистым шёлком в пол, есть похожие шубкой на норок — я впечатлилась, ага! А слева — картинная галерея: коровы в горошек и полосочку, цветочек и узоры завитушчатые, красные, синие — всяко-разно однотонные, а есть и впрямь картины, как в музее, только не в рамках, а на живых коровах. В общем, вовремя поймать челюсть я не смогла: она упала от впечатлений до земли.

— В дикой природе коровы встречаются разные — и с мехом, и без меха, и ценности без заботливого волшебства медан в них — на деревянный грош. — продолжал Геллан лекцию. — Магия медан как раз в этом: превращать обычных животных, растения, иногда камни во что-то ценное, продуктивное, приносящее пользу. У каждого поселения — свои секреты, породы, культуры и сорта, которые практически невозможно повторить колдовством. Только приобрести и разводить естественным путём.

— А-а-а-а, — протянула я со смешком, — так они селекционеры!

— Геллан, это новое ругательство? — меданы следовали по пятам.

Обожаю, когда делают вид, что я стена. По ходу, они решили все вопросы, связанные со мной, выспрашивать у Геллана. Ну ладно, я им ещё покажу…

Пока я ломала голову, что я "покажу" этим тёткам в цветовой гамме "вырви глаз", как говорит моя ма, когда видит аляповатые, в ярких тонах тряпки, Геллан продолжал рассказывать:

— Коров разводят нескольких видов: мясные, молочные, шубные и шкурные. Как и многие животные на Зеоссе, коровы сбрасывают шкуру. В природе она сходит кусками, а здесь мы помогаем им освободиться как можно аккуратнее, чтобы потом использовать шкуры для пошивки одежды. Как только мездра начинает отслойку, делаются аккуратные разрезы — и шкура сходит пластом, почти без повреждения. Шкурные коровы одноцветны, коричневых тонов, очень редко — черные. Поэтому используют покраску или разрисовку, чтобы получить что-то такое красивое, необычное, интересное. Меданы-художницы, а часто и их мужья, склонные к творчеству, наносят ручные или штампованные узоры, рисуют картины или просто окрашивают в другие цвета.

Мда, ему бы лекции читать перед аудиторией. Профессор. Я даже не думала, что он способен говорить так много и складно.

— На одной из коров мы и испробуем радужную краску Милы.

— Прям на корове? — я даже подпрыгнула. — А не проще дождаться, пока они шкуры сбросят, а потом рисовать?

— Краска на сброшенной шкуре не держится, — подала голос Иранна. — Только в тёплую живую плоть хорошо въедаются красители и держатся, можно сказать, вечно, пока одежда не сносится.

Становилось ещё интереснее. С красками оказалось тоже не всё просто, та ещё песня с припевом: они плясали с бубнами, извлекая их из растений, шаманили, смешивали, испытывали — целая наука колдовская. Насколько я поняла, никаких тебе химий, вонючих смесей, олифы и прочих мерзостей, существующих у нас. Всё натуральное, блин. Бабуле б моей понравилось.

— Попробуешь? — Иранна обратилась к Миле. Та покраснела и кивнула в ответ.

Меданы аж пританцовывали от нетерпения. Миле вручили широкую кисть с упругим, почти негнущимся ворсом, похожую больше на скребок. Краску из миски вылили в прямоугольную ёмкость.

Коровка цвета кофе с молоком стояла спокойно, задумчиво пережевывая траву. Глаза томные, философские. Она ткнулась безрогим лбом в моё плечо: то ли боднула, то ли симпатию высказала. Геллан, я так понимаю, думал о втором, а я склонялась к мысли, что коровушка хотела меня с ног свалить, но своими наблюдениями Геллана огорчать не стала.

Мила зачерпнула скребком краску и осторожно провела по коровьему боку. Животное вывернуло шею, наблюдая за процессом, но возмущаться не стало, терпело насилие кисти над шкурой.

Краска легла неровно, рваными мазками, но Мила старалась: это был её первый опыт, да и дело вовсе не в навыке, а ритуале. Девчонка маленькая, руки слабые… Она понимала, что этот мазок — аванс, дань её авторству, поэтому беспомощно оглянулась.

Тут же подскочила бирюзовая ведьмочка, аккуратно кисть из Милиных пальцев изъяла и пошла, пошуровала, как песню запела. Я залюбовалась. Глаз не могла отвести. От этих плавно движущихся рук, текущих, как вода, от широких уверенных мазков, что легли ровно, гладко, впитались, как масло…

Она заворожила, ей-богу… Я даже не поняла, когда обыкновенные тусклые коровьи бока превратились в сияющее нежное разноцветье: лоснящееся, бархатное, тёплое… Руки чесались притронуться, погладить, хотелось приложиться щекой и замереть…

Оказалось, не одна я очаровалась: Мила сжала мою руку, Геллан не отводил от коровы взгляда, Иранна стояла с таким лицом, будто нектара испила божественного, море медан волновалось, ахало, махало руками.

Краски как раз хватило на коровий корпус. Смешная такая бурёнка получилась: с кофейной мордой, ногами, хвостом и в радужном пальто.

— Супер! — выдохнула я, захлёбываясь от восторга.

— Подождём до завтра, — остудила нас Бирюзовая с радужным пятнышком на хорошенькой щёчке. — Если за ночь не потускнеет, не потрескается, вива госпоже Миле.

Я заметила, как украдкой быстро-быстро плевали на землю меданы. Оказывается, Зеосс не так уж далёк в суевериях от Земли.

В душе ликовало и пело: я была уверена: ничего плохого не случится ни за ночь, ни позже. Я улыбалась и светилась, как Милина краска, меня распирало от чувств, поэтому я погладила корову по влажной морде:

— Хорошая Бура, молодец.

Коровка забавно замотала головой, зашлёпала ушами и протрубила:

— М-у-у-у-у!

Всеобщая радость переросла в дикие танцы медан: они притоптывали, трясли грудями, щёлкали пальцами. Подколдовывали на удачу, я так понимаю.

— Пойдём в деревню, посмотрим на строительство.

Геллан взял меня за руку и повёл прочь с усердием трактора, копающего корнеплоды: ноги идти не желали, я всё оглядывалась, завороженная меданскими плясками.

Снова пришлось садиться на лошадей: пешком вряд ли мы обошли поселение, разбросанное на местности, как драже. Иранна осталась с меданами, а Мила тенью увязалась за нами. Честно говоря, я удивлялась и мозг свихнула, пытаясь понять, как она, такая пугливая и забитая, выносит весь этот бедлам. Но девчонка держалась, и это радовало.

Савр весело перебирал копытами, следом исправно трусила Софка с Милой в седле, а два пёсоглавых броненосца пыхтели сзади, как и положено верным стражам. Это не собаки, а терминаторы: такое впечатление, что им неизвестна усталость. У меня даже сомнения: спят ли они?

Осень у них здесь богатая и щедрая. Солнце по-летнему жарит. У нас-то конец октября: дожди, холодно, грязно… Листья сыплются. А здесь рай: трава сочная, деревья весёлые, разноцветные… В платьице простом — в самый раз, а в голову даже припекает. Как бы нос не сгорел: буду потом с красной фуфлыгой рассекать…

Неспешная езда рождает всякие такие разные мысли. Куда-то далеко-далеко отплыли грудастые яркие меданы, мандраж от встречи с сорокошами и коровами. Остался лишь перестук копыт да тихий мир, как будто не знающий людей.

Я вдруг подумала: будь это там, у нас, в этом месте понастроили бы коттеджей или здравниц, курортов или развлекаловок всяких, чтобы продавать по частям и кускам эту красоту, выжимать баксы из каждой травинки или облака… Медан, коров, сорокош и прочие прибамбасы показывали бы, как уродцев в цирке… А Геллан…

Я тряхнула головой так, словно хотела вытрясти эти мысли, как воду из ушей. Разозлилась на себя. Нестерпимо захотелось поплевать через плечо, чтобы не накаркать чего не нужно. На фиг тот слякотный мир, откуда швырнуло меня меньше суток назад. Он там, а я здесь.

Домишки в долине напоминали сморчки: тёмные, корявые, абсолютно не поддающиеся моему пониманию стройности в архитектуре. Понятно было одно: видать это тот же тёмный мейхон, из которого замок и замковая стена слеплены, только погрубее да попроще.

Видели, как замки из песка ваяют? Не те, что шедевры — ровные и гладкие, а выброс вдохновения, замешанного на морской воде, старательных ладонях и мокрых песочных каплях, что выходят из кулака неровными катышками. Вот такими были эти домишки, как будто кто-то лепил их, а песок капал, как попало, да и застыл прочно, чтобы ни одна волна не смыла, ни один дождь не разрушил…

— Блуждающая буря вырывает их с корнем. Изредка разрушает небесным камнепадом.

Чёрт, надо думать тише: Геллан явно телепатировал, но было такое чувство, что делает он это не специально.

— Вся беда в том, что строятся дома небыстро, мейхону нужно время, чтобы застыть и стать прочным. И строители работают, как хотят и когда хотят.

— Да приструнить их, гадов, по шапке настучать, чтоб не отлынивали!

Геллан посмотрел на меня, как на чудовище. Ну да, видать, напряженно думал о струнах и шапках. Я хихикнула.

— Найти индивидуальный подход, чтобы работали хорошо. Так понятнее?

Смешок. Это Мила хихикнула. Геллан лишь кивнул:

— Намного понятнее. Дальше пешком. Посмотрим, что можно сделать с индивидуальным подходом к… строителям.

Последние слова он выделил жирно, как Лина Александровна подчёркивала красной пастой в сочинениях мои маразмы. Ну ладно. Переживем.

С коня я спрыгнула самостоятельно, не дожидаясь помощи от златокудрого профессора. Огляделась вокруг. Местность неровная, каменистая. Чувствуется, что горы рядом. Сплошь какие-то валуны, острые камни из земли торчат. Непонятно, как тут вообще можно строить…

Мила с Гелланом о чем-то переговаривались тихо за спиной. Прислушиваться я не стала, пошла вперёд, огибая каменные зубья и гигантские валуны, что разлеглись боровами на пути. Оказалось, что это что-то типа забора своеобразного: как только я миновала ощерившееся препятствие, в мягкой впадине как раз ровное место показалось с домиком полудостроенным. Туда-то я и сунула нос, оторвал бы мне его кто-нибудь, что ли…

Я подошла к этим катяшкам, по кругу выложенным. Строение мне по грудь приблизительно. И заглянула внутрь. Да.

Не знаю, визжала ли я в своей жизни так. Аж у самой уши заложило. Ругалась ли я так громко и выразительно когда-нибудь? Не уверена. Но мчалась оттуда с такой скоростью и так легко перепрыгивая барьеры из острых камней, что Вася-Петя — физкультурник наш, уже мною разок упомянутый — проглотил бы свой свисток от удивления. Ну, или подавился бы им — факт.

Соображала я плохо, глаза вразлёт. Когда с силой во что-то врезалась, даже не сообразила, что это Геллан: драться начала, борясь не на жизнь, а насмерть. Но ему ж по фиг, как вы понимаете, быстро руки мои обездвижил, почти бережно, как умалишенной.

— Дара. Дара. — спокойный, как удав. Но именно это в чувство меня немного привело.

— Т-там пауки. Огромные! ПАУКИ-и-и-и! — завыла я, прихлёбывая слова, как горячий чай: обжигаясь и отплёвываясь, задыхаясь и мотая головой. Я б и руками себе помогла, но Геллан держал меня за запястья и махать не давал.

— Это ткачики. Успокойся.

— Какие, на хрен, ткачики! Паучищи! С меня ростом! Ржавые бочки на мохнатых лапах!

Мила подозрительно хрюкнула и уткнулась Геллану в бок. Как я давеча возле разноносых сорокош. Я повела выпученными глазами в сторону Милы. Она беззвучно тряслась. И всем было понятно, что не от страха. Это меня остудило.

— Ладно. Руки отпусти. — скомандовала я и мотнула головой так, что коса хлестнула не пойми куда, но по этой сладкой парочке — братцу и сестрице.

Геллан тут же разжал пальцы.

— А теперь прекратили ржать и объяснили.

— Ткачики — строители. Это они делают дома. Если совсем просто, ткачики пережёвывают мейхон и выплёвывают его. Сам по себе мейхон — каменная порода, руда бесполезная. Не смешивается ни с водой, ни с другими жидкостями, не поддаётся колдовству. Только слюна ткачиков связывает частицы и превращает в прочный строительный материал.

— Они что, жрут его? — недоверчиво спросила я и покосилась в сторону камней.

— Нет. — Геллан улыбался. Вот же лучезарный, блин. — Они питаются живностью, плотоядные. А это… их работа. Мы одомашниваем ткачиков, как диких коров, например. Или лошадей. Полностью в неволе, как коровы, например, они жить не могут. Бродят по горам, питаются. Им нужна живая пища, и не так-то просто ловить такое количество зверьков и мух, сколько они сжирают за день.

— Что за блажь жевать этот ваш мейхон. Какой им с этого прок?

— Часть слюны с мейхоном они заглатывают. Без этого пища не переваривается. Приятное с полезным. — Геллан пожал плечами. — Кроме того, им нравится строить. В горах лепят норы, где зимуют и спят до весны. Меданы нащупали связь с ткачиками и направляют их страсть, насколько могут, в нужное русло. Ткачики… добряки…

— Ничёсе добряки, — пробормотала я, вздрогнув. — Надеюсь, людей эти плотоядные гады не употребляют?

— Н-н-нет, — тихо сказала Мила. Блин, да она вся светилась прям. Улыбка, щёки розовые, зубы сверкают. — Д-добрые, л-ласковые.

— К сожалению, слушаются не так хорошо, как хотелось бы, трусливы, пугаются и сбегают. И дохнут, как бучки-однодневки.

— Вот зараза, — огорчилась я. — А я визжала, как сирена. Небось разбежались.

Геллан опять посмотрел на меня, как на тяжелобольную.

— Ты не понимаешь или ещё не привыкла?

Мне опять захотелось двинуть его под коленку. Или ещё куда. Не думала ни разу, что такая драчливая.

Мила осторожно взяла меня за руку, пока я сверлила глазами в её братце пулевые отверстия. Пришлось оторваться от этого важного занятия и посмотреть, чего она хочет. Мила указывала другой рукой на каменную гряду. Я обернулась.

Блин. Они стояли там, целых три штуки. Выглядывали застенчиво одним глазом из-за валунов. Как вам сказать?.. Вот представьте громадных пауков какого-то ржаво-коричневого цвета. Со жвалами там, мохнатыми членистыми лапами, гладким круглым брюшком размером с шар земной, блестящим, как сталь, и огромными круглыми глазами. На вид — страшно и отталкивающе. А если присмотреться — глаза какие-то… любопытные, как у малышей, — во!

Я так и не поняла, как побрела к камням. Будто под гипнозом. Не помнила ни про Геллана, ни про Милу. Только эти глаза малышовские. И… что-то такое заворочалось внутри, мягкое, доброе, навроде щекотки. Убейте меня — не пойму как, — но я протянула руку и погладила одну огромную башку прямо возле глаза!

Щекотка разлилась по телу сильнее, в голове закрутились шарики пуховые. Я прикрыла глаза и увидела три ярко-оранжевые верёвки. Я чувствовала их и… понимала, что ли…

Меня проняло так, что слёзы брызнули прямо из-под ресниц. Верёвки двигались, пока не встали рядом друг с другом. С трудом разлепила глаза: так и есть, стоят три огромных ткачика, как на линейке возле школы.

— Ну, и что мы здесь стоим? — спросила я лишь бы что-то сказать. — Работать будем или глазки друг другу строить?

Вот чёрт. Они застучали жвалами, а если бы могли, наверное, головой закивали. Затем развернулись и помчались к дому недостроенному. Я поволоклась следом.

Я поняла, почему дома лепились абы где. Ткачики неподалёку от домика находили мейхон — нюхом, видать, чувствовали, ковыряли, как бульдозеры, кратер. Набивали рот (или что там у них) этой коричнево-рыжей дрянью, затем, похрустывая, жевали и поплёвывали. Так вырастали эти кособочные сморчки-здания. Вот интересно: как они стену и замок отбабахали? Я б не сказала, что замок кривой или забор до небес косой. Но об этом можно потом Геллана расспросить.

— Они её слушаются, да, Геллан? Эти ленивые твари её понимают?..

Оказывается, разноцветные меданы тут как тут. Оттанцевали. Откуда и как появились — непонятно. Мы-то на лошадях, а они как?.. Видать, на мётлах прилетели, хотя веников вокруг не видно. И опять этот дурацкий разговор обо мне не со мной.

— Эй, вы, курицы крашеные! Меня зовут Дара. И если хотите о чём-то спросить, спрашивайте. Я разговаривать умею не хуже Геллана. А может, даже лучше.

— Эт какие-такие курицы?! — встрепенулись тётки. — Эт какие-такие крашеные?!

И тут я вспомнила любимый папин фильм про любовь и голубей:

" — Ах ты, сучка крашена!

— Почему же крашеная, это мой натуральный цвет!"

Я ржала до слёз, с наслаждением, громко-громко, упиваясь слабым эхом. Геллан сдавленно кашлял. Мила тряслась сзади, уткнувшись в мою спину. Тётки поначалу злились и вращали глазами, а потом, заразившись, начали хохотать. Такие они красивые, когда смеются…

— Не крашеные мы, — отдуваясь, простонала Ивайя.

— Это… наш… натуральный цвет! — прорыдала Бирюзовая.

Вот заразы, и они в мозгах ковыряются! Что с ведьм возьмёшь?..

— Ладно, принято. Это все ткачики? — поинтересовалась я.

Меданы скисли.

— Да нет. Ещё парочка немного дальше трудится. И ещё четверо иногда забегают. Один уже болен.

Я кивнула и задумалась. Кое-что влезло мне в башку. Нужно проверить теорию. А вдруг у меня получится?..

Глава 19. Спасение ткачика. Геллан

Она всё же воин. Не пасует, не сдаётся, быстро встаёт на ноги, если падает. Готова дать отпор и возглавить войско. Интересно, появись она во времена властвования Пора… Смогла бы устоять и не превратиться просто в слабую девочку, напуганную до смерти?..

Он крепко сжимает челюсти. Лучше не думать об этом мерзком гайдане. Не надо дразнить Обирайну. Пора нет, а последствия его жизни ещё долго будут бродить бесплотными тенями по этим землям.

Он смотрит, как она расхаживает возле ткачиков, прикидывает что-то, хмурится, настраивается. Ему не хочется влезать, хотя чувствует её намного лучше и любопытно послушать, какие мысли выстраиваются в этой голове, но сейчас не надо мешать, вмешиваться, сбивать… Она и так уже понимает, что мысли здесь — нечто общее, если звучат чётко, эмоционально, громко…

К двум другим ткачикам ноги понесли Дару сами. Толпа почти неслышно двинулась вслед. Он, Мила, меданы. Яркие головы недоверчиво покачиваются, ведьмы переглядываются, но не решаются именно сейчас спорить и кричать. Идут, как привязанные. Он почувствовал приближение Иранны. Не спешит, как всегда. И не опоздает, как обычно.

Ну, конечно, Дара нашла их. Эти немного поменьше, работают вяло, без конца застывают, приподнимаются и дирижируют двумя мохнатыми лапами.

Дара остановилась, прикрыла глаза. Геллан почувствовал, как поднимается изнутри возбуждение. Острое, меняющее краски мира, словно зрение перестаёт принадлежать тебе и, срывая одежды, показывает настоящую суть, сердцевину истины, заваленную до этого буреломом, сухой травой, ненужными предметами.

Вот оно, то самое, о чем рассказывается в легендах. В словах витиеватых и старых, как ароматный бальзам, пылящийся глубоко в лабиринтах замка, живёт нечто древнее, могучее, но утратившее первоначальный смысл. Полуистлевшая быль, ставшая сказкой для детишек.

А правда — всегда рядом. Неожиданная, как удар из-за угла. Как девчонка-чужачка, упавшая с неба, чтобы оживить легенды.

— Удивительно, да? — это Иранна. Говорит так тихо, что другие не слышат. Только он может уловить этот невесомый шёпот. — Даже у сайн-фуналий нет такой силы. Где они, те ткачики, что возводили замки на Зеоссе? Вымерли или живы?

— Живы. — ответил он ей мысленно. — Это мы потеряли силу. Не понимаем и не знаем, кто эти мохноногие страшилы с глазами детей. А она знает.

— Я всегда гордилась тобой, мой мальчик.

От Иранниной редкой похвалы всегда жарко, но сейчас ему недосуг самолюбоваться.

Ткачики. Добрые, но не всегда послушные дети, ваяющие домики по своему желанию, капризу, настроению. Подталкиваемые меданами, никогда не слушаются настолько, чтобы стать по-настоящему ручными.

Толпа, вздрогнув, ломается. Дара срывается с места и, спотыкаясь о камни, летит, куда ведёт её зов. Он уверен в этом: девчонка прислушивается сама к себе, смотрит в пространство, а не под ноги, а потому спотыкается.

"Осторожно!" — хочет предупредить он, но вместо слов устремляется вслед, огибая оторопевших медан. Такое впечатление, что эти скандальные стервы, вечно готовые к боевым действиям, напуганы или растеряны.

Редкие деревья, уцепившиеся за камни, изогнутые под причудливыми углами, постепенно отвоёвывают территорию, становятся гуще. Стволы — ровнее, тень — глубже. Она летит напролом, вскрикивают птицы, из-под ног разлетаются писклики и мелкие зверьки.

— Это здесь! — вскрикивает она и указывает рукой на скопление гладких валунов, поселившихся, будто не к месту, прямо в окружении галатий, что спустили тонкие ветви до земли и пошли кольцами по кругу, поджидая, пока кто-нибудь не кинется в их объятья.

Он успевает схватить её за талию почти на самой границе живой ловушки.

— Пусти! — брыкается она, но с ним ей не сладить. — Пусти, чурбан бездушный! Он умирает!

— Если я тебя отпущу, умрёшь ты.

Она затихает, но дышит тяжело, по инерции ещё взмахивая руками. Он осторожно опускает её на землю, придерживая на всякий случай, хотя чувствует: Дара не бросится очертя голову, послушается.

— Смотри. — он приседает, поднимает с земли камешек и бросает в гущу тонких колец, которые мгновенно покрываются острыми длинными шипами и кровожадно смыкают кольца-челюсти. Клац! Каменная крошка летит вверх, галатии недовольно ворчат и, спрятав шипы, замирают, ожидая жертвы повкуснее.

Она оборачивается. Глаза круглые.

— Мне надо туда, — бормочет, а лицо становится беспомощным, как у ребёнка.

— Сейчас, не торопись. — говорит спокойно, прислушиваясь к лесу. Кто-то должен был пойти за ними вслед. Так и есть.

— Что за манера бежать куда глаза глядят. — задыхаясь, сердито говорит Иранна. — Кому-то уже давно не пятнадцать лет.

— Ты умеешь передвигаться быстро. — почти одними губами говорит он.

— Ну да. И тюкнуть медан в темя самолюбия, заставив усомниться в собственной исключительности? И потом, ты петлял по воздуху среди деревьев?

Она злится, это на неё не похоже. Мысли скачут неровно, словно задыхаясь.

— Я не умею петлять, ты знаешь.

— Ты не хочешь. — в который раз упрямо говорит муйба и захлопывает доступ к своим мыслям.

Бирюзовая Ума, ярко-желтая Аттита и алая Ивайя уже рядом. Этого хватит.

— Ей нужно туда, за барьер галатий. Я так понимаю, за валунами залёг больной ткачик.

Дара кивнула. Кивнули меданы. Иранна повела глазами, утирая платком пот с мраморного лба. Мила стояла в сторонке, старательно рассматривая что-то под ногами.

— Поможем?

— Легко, — азартно оскалила зубы Ивайя. — Ты руководи, властитель.

Геллан кивнул, взял Дару за руку, заставил развернуться и посмотрел девчонке в глаза.

— Мы тебя перенесём. Ты не бойся, ладно? Стой ровно и не пытайся прыгнуть, сделать шаг, дёрнуться. Несколько секунд — и ты окажешься там, за валунами.

Дара нахмурила брови, но спрашивать ни о чем не стала, посмотрела только в его глаза не мигая.

— Вот и хорошо, молодец. — тихо сказал он, с трудом оторвавшись от этого пристального взгляда. Она верила, а больше ничего и не надо.

Он развернул Дару спиной. Встал точно за ней. По правую сторону скользнули Ивайя и Аттита, по левую — Ума.

— Мила, нам нужна твоя помощь, — жестко приказала Иранна. — Хватит под ноги глазеть. Встань рядом с Умой.

Мила посмотрела на полукруг и нерешительно тряхнула кудряшками.

— Я-я-я… н-н-н-е…

— Встань! — после такого окрика затихали даже самые буйные ученики и пригибалась трава под ногами. Геллан почувствовал, как по лопаткам потёк пот. Бедная Мила.

Сестра поспешно встала рядом с Умой. Иранна стояла в стороне. Напряженная, как хлыст, способный ударить.

— Готовы?

Меданы возбуждённо засопели в ответ, Мила стояла с красными щеками. Ещё немного — и она расплачется от отчаяния. Шаракан.

— Мила, раскрой ладони. Так, как и все, не бойся. Только раскрой ладони. — скомандовал он спокойно и мягко, но голос звучал глубоко, уверенно, сильно. Под ногами завибрировала земля.

— Руки опущены, пальцы расслаблены, ладони вверх.

Они повиновались этому голосу беспрекословно, без сомнений, синхронно. Даже ведьмы, которых не нужно было учить. Земля задрожала сильнее.

— А теперь поднимаем ладони. Медленно, плавно, мягко. Чувствуй, как воздух пружинит. Так, будто стал он текучим маслом.

Мила задрожала вслед за вибрацией земли под ногами, пылала факелом, но уже не сомневалась в своих силах, очарованная мощной энергией в голосе брата. Прикрыла глаза. Он почувствовал ровный поток со всех сторон. Получилось.

Вслед за движением пяти пар рук Дара поднялась в воздух. Миг — и она скрылась за валунами. Пять пар ладоней мягко опустились вниз. Синхронно, отточенно, словно они всю жизнь вместе занимались этим.

Мила ошарашенно хлопала глазами. Иранна прятала торжество под опущенными ресницами. Меданы широко улыбались и прищёлкивали пальцами.

— Дара. — голос тот же: глубокий, как пропасть, спокойный, как утренняя озёрная гладь. Властный, но не приказывающий.

Из-за валунов показалась Дарина голова. Волосы растрепались, лицо сияет.

— Всё в порядке. Спасибо!

Она на время исчезла, потом снова появилась, всё ещё улыбаясь, но уже как-то измученно. Брови страдальчески сведены, под глазами появились тёмные полутени.

— Он жив, и мы можем ему помочь. Заберите меня отсюда.

В этот раз командовать не пришлось. Дара стояла спокойно и теперь видела, как скользили, лаская воздух, вверх, а затем вниз десять ладоней.

— Офигеть! — выдохнула она приземлившись.

Меданы осклабились. Поняли, что ими восторгаются. Но Дара уже не стояла, металась среди деревьев, спотыкаясь и что-то бормоча. Затем резко остановилась и обернулась.

— Помогите мне. Они где-то здесь, эти желтые цветы. Ну… такие мелкие, на бледно-зеленых стеблях… Горькие…

Она махала руками, пытаясь объяснить, но меданы только глазами хлопали: не меданское это дело — цветы собирать по лесам. На это есть дети, муйбы и деревуны.

— Бестолочи меданские, — вздохнула Иранна. — Всё из головушек вылетело, как только выросли. Вам бы только прелестями трясти да зубы скалить. Пошли, кажется, я знаю, что нужно.

Среди деревьев замелькала её широкая складчатая юбка и белый платок-шапочка. Дара ринулась вслед, за нею — все остальные. Впереди замаячила поляна. Иранна внимательно осмотрела кусты, затем показала плотные стебли с бледно-желтыми мелкими цветочками метёлкой.

— Она! На полынь похожа!

— Горчушка, — сказала Иранна, но Дара уже не слушала, пыталась нарвать травы, но плотные стебли не хотели расставаться с зарослями.

Геллан достал нож.

— Руки поранишь. Я сам.

Он нарезал целую охапку длинных, резко пахнущих горечью стеблей с мелкими листьями и цветами.

— Нам отвар нужен. — несчастно сказала Дара и тоскливо посмотрела в сторону, откуда они пришли.

— Ну, это мы можем, проблема, — фыркнула Ивайя.

Аттита, Ива и Мила уже собирали хворост, Иранна доставала из-за заплечного мешка котелок. Геллан срезал ножом три прочных прута и установил треногу. Иранна принесла воды из ручья, что протекал неподалёку.

Ивайя хлопнула ладонью об ладонь, выбросила вперёд поднятый вверх большой палец — из алого ногтя появился огонёк. Дара, не сдержавшись, ахнула. Ивайя снисходительно посмотрела на девчонку. Ну, конечно, она собою гордилась…

Сухие ветки разгорались быстро. Меданы чертили пальцами знаки прощения — просили лесных духов простить за вторжение и костёр. Не забывали, знали, что нужно сохранять равновесие…

Котелок пристроился над костром. Горчушку Геллан посёк ножом. Оставалось дождаться, когда вода закипит.

Меданы искоса поглядывали на Дару, но болтать не спешили. Мила присела рядом с Дарой. Иранна колдовала над котелком. Наверное, заставляла воду закипеть побыстрее…

— Интересно, где остальная толпа? — тихо спросила Дара.

Аттита хитро повела косым глазом:

— Да потерялись по дороге. Ногами-то отвыкли бегать. А среди деревьев не попетляешь.

— Может, кто лоб расшиб, — хихикнула бирюзовая Ума.

— Петлять — это как? — наморщила лоб Дара, понимая, что меданы не о беге среди деревьев толкуют.

— Петлять — это по воздуху, зигзагами. Цепляешься взглядом за предмет впереди — и перемещаешься. Желательно цепляться за предметы в разных сторонах, так легче скользить. По прямой можно и с места не тронуться, — Ивайя объясняла, вращая кистями и поблескивая алыми ногтями.

— Сильно не махай! — одернула её Иранна. — А то лес спалишь.

Ивайя быстро спрятала руки под пышную юбку и метнула взгляд в муйбу. Не злой, но сердитый.

— А если цепляться взгляду не за что? — Дара аж вперед подалась от любопытства.

Ума пожала плечами:

— Всегда есть за что. Камешек какой-нибудь даже крохотный. Жучок, веточка, травинка… Хуже, когда этого добра слишком много, как деревьев в лесу.

Муйбы опять хихикнули.

— А как же вы? Быстроногие?

Меданы закивали головами.

— Где ножками, а где петлями. Мы быстрые и изворотливые.

— И хвастливые, — буркнула Иранна, не отрывая взгляда от котелка.

— Ведьмы, одним словом. Метлы не хватает, — поддакнула Дара.

Иранна сделала знак рукой. Геллан насыпал в котелок полную пригоршню горчушки. Вода сразу забурлила, потемнела, запенилась.

— Метлы — это что? — Аттита пробовала на язык новое слово.

— Потом объясню, — быстро сказала Дара, поднимаясь на ноги. — Ещё немного — и хватит.

Никому даже в голову не пришло спросить, откуда эта чужая девчонка знает, когда хватит… Но она знала, он чувствовал.

Кажется, она считала пузыри на поверхности варева. Кивала головой, смотрела пристально. В какой-то момент кивнула сильнее:

— Хватит, снимай.

Иранна осторожно, белым платком, подхватила котелок за ручку.

— Надо, чтобы остыло. Он не может горячее…

И посмотрела на Геллана. Интересно: помнит? Или чувствует?..

— Поставь на землю, — мягко сказал Иранне.

Та аккуратно опустила котелок на ровное место и отошла подальше.

Ему не так-то просто было это сделать. Трудно вызывать в себе ярость или злость, если не к чему испытывать эти чувства… Но стоило вспомнить Пора, как внутри начал растекаться холод…

Он набрал полные лёгкие тёплого воздуха, напоенного лесными запахами, и выдохнул. Земля вокруг котелка тут же покрылась коркой льда, инеем, снежной пылью.

Меданы, пятясь, быстро-быстро начали чертить на лбах охранные знаки. Иранна, глядя на них, закатила иронично глаза. Мила передёрнула плечами. И только Дара не впечатлилась. Почти сразу подошла к котелку, деловито прикоснулась пальцем к отвару, затем погрузила его поглубже, дожидаясь, когда пойло станет таким, как ей нужно.

— Порядок. — девчонка попыталась схватить котелок. Геллан опустил голову, пряча улыбку. Ну да, примёрз, что удивительного?

Ивайя вздохнула, высекла из большого пальца огонь и провела им вокруг котелка.

— Можно было и горящей веткой, хвастунья — пробурчала Иранна.

— Да ладно, муйба, хватит бубнить! Раскомандовалась тут! — огрызнулась Ивайя и мотнула алой башкой.

— Не ругайтесь. Мне его еще поить, — остудила ведьму Дара.

Они вернулись назад, снова встали полукругом возле зубастых галатий. Перенесение прошло хорошо. И туда, и обратно.

— Котелок я оставила там, — Дара глазами просила прощения у Иранны. Он не может сразу столько выпить. Потихоньку.

— Не беда, — мягко сказала муйба. — Пошли назад, скоро темнеть начнёт. А в темень здесь лучше не оставаться.

Часть медан подкарауливали их у кромки леса. Остальные пританцовывали в отдалении, не в силах оторваться от ткачиков, что работали быстро, а стены домов клали ровнее, искуснее…

— Ну, что там? — заволновались, захороводили.

— Что ты им сделала? Работают, как заведённые! — кричали возбужденно и ритмично щёлкали пальцами.

— Потом расскажем, — важно сказала Ивайя. — отдохнуть надо! На ногах еле держимся!

Она преувеличивала, но Мила и Дара на самом деле еле плелись. Позади шёл Геллан, неся огромную охапку горчушки, с которой Дара наотрез отказалась расставаться.

Дара полюбовалась работой ткачиков.

— Вы молодцы, умницы, — тихо сказала, обращаясь к громадинам на мохнатых лапах.

Меданы переглядывались, а ткачики поднимали вверх две членистые лапы и, потирая их друг о друга, что-то стрекотали.

— Траву заварить. Поставить возле стройки корыта… ну, миски или что там ещё. Чтобы пили, — командовала Дара, выхватив горчушку из рук Геллана и спихивая охапку стеблей рядом стоящим меданам. — Ивайя, Аттита и Ума знают как. А где, собственно, ваши мужики? Они вообще существуют?

И тут, как занавес посреди разгара акта, шлёпнулась на землю тишина.

Глава 20. Баллада о зеосских мужиках. Дара

На секунду мне показалось, что я оглохла. Вот напрочь, совсем. Затем тишину порвал в клочья хохот медан.

— Существуют! Ещё как существуют! — выкрикивала молоденькая ведьма, бесстыже похлопывая себя по выпуклому голому животику.

— А мужики наши как мужики: воюют, по горам скачут, как горные козло!

— Добычу домой приносят, как положено!

— Да ты скоро их увидишь: солнце садится — мужику на ужин пора явиться!

Что-то разошлись они не на шутку. Будто я какую-то чушь спорола, и все в курсе, а я — нет. В многострадальной моей голове мелькнула бледная мысль: Геллан вещал что-то о зеосских мужчинах, но я, хоть тресни, не могла ничего вспомнить.

— А зачем тебе мужики-то? — спросила старая медана.

— Как зачем? Чтобы помогли здесь, на стройке.

По-моему, я брякнула опять что-то не то. Ведьмы рыдали от смеха, веселились искренне, как дети.

— Наши-то? На строительстве?.. Не, они помогать не умеют!

Становилось всё интереснее, но непонятнее.

— Но Геллан же помогает, — попыталась возразить я.

— А Геллан и не мужик вовсе, а в…

Смех враз прекратился, меданы зашикали на алую Ивайю. Я увидела, как распрямила плечи маленькая Мила, да и сама сделала шаг вперёд, чтоб треснуть эту красную посильнее. Но Ивайя только презрительно, свысока обвела взглядом всех и четко, по словам, как для больных на голову, произнесла:

— Геллан — властитель. А вы что посмели подумать, курицы крашеные?

На мгновение опять всё замерло, затем хохот поскакал по нарастающей и достиг апогея. Зашибись. Теперь мои курицы крашеные станут новым ругательством в Верхолётной долине.

Я посмотрела на Геллана. Он стоял спокойно, и по его лицу ничего нельзя было прочесть. Вряд ли он привык к этому. Скорее, всегда готов принять удар, откуда бы он ни пришёл: от слова или оружия. Сколько раз его должны были пнуть или унизить, чтобы стоять вот так, не подавая виду, что больно?..

— А вон и наши красавцы возвращаются!

Вдалеке и впрямь показались всадники. Ехали они не толпой и не войском, а цепочкой-караваном. Не понуро и не устало, но и не бодро и не весело. Как-то так никак.

Меданы закончили ржач, сорвались с места, и я увидела своими глазами, что значит "петлять". Они перемещались разноцветными молниями — беспорядочно и хаотично, но это позволяло им не сталкиваться в пространстве. Они не летели по небу, как делает это баба-яга в ступе, а скользили почти у самой земли, отчего создавалось впечатление, что делали шаг — и оказывались на несколько метров впереди. Дух захватывало, да, но челюсть попридержать мне удалось.

— Впечатляет? — тихо спросил Геллан. По-моему, он улыбался. Я б на его месте меданам наподдала за зубоскальство над своей царственной персоной. Но то я, а то Геллан.

— Да ничего так, живенько. Поехали, посмотрим на местный сильный пол?

Геллан попридержал меня за руку.

— Сильный пол ты уже видела.

Я остановилась. Внимательно заглянула ему в лицо: не издевается ли? Стоял и смотрел спокойно, истукан голубоглазый.

— Я чего-то не понимаю? — спросила осторожненько, пробуя слова на зуб.

— Здесь сильный пол — женщины. Так сложилось. Есть колдующие налево-направо бабы, резкие, инициативные. И мужчины, которым нравится бездельничать, потому что, по сути, никто уже и не предлагает им сделать что-то по-настоящему стоящее.

Я не могла отделаться от ощущения, что где-то я упустила кусочек пазла, но пока не могла вообще сложить картинку из кусочков, поэтому решила не заморачиваться: все основные детали лягут по ходу действия.

— А ты? — всё равно спросила — вот же окаянный отросток без костей…

Он пожал плечами. Спокойно, без эмоций.

— А я выродок. Что с меня возьмешь?

А, ну да, ну, конечно…

— А этот… который всех затретировал до заикания?

Ого. Больная мозоль. Голубые глаза стали жесткими, как лёд под котелком.

— Я не сказал, что мужчины — бесхребетные слизняки и добряки. Приспособленцы — да. Но вряд ли их можно упрекнуть в отсутствии смелости или твёрдой руки, жестокости или властности. Многое проявляется при определённых обстоятельствах. Поехали, скоро сама всё поймёшь.

Если честно, у меня всё тело болело. Все эти тряски на коне, лазания по лесам да валунам резко подсказали, что живот я втягивать так и не научилась и вообще неплохо было бы физкультуру у Васи-Пети прогуливать пореже. Или на кружок какой спортивный ходить. Но запоздалые сетования по этому поводу уже ничего не меняли. Я не стонала только из вредности, когда Геллан меня на Савра в очередной раз подсаживал. Мила с Иранной давно впереди трусили. А я подумала, что счастье — это не эйфория какая-то недостижимая. Счастье — конец бесконечно длинного дня.

В общем, даже разглагольствования Геллана не подготовили меня к встрече с суровой действительностью. С мужиками то есть.

Когда мы подъехали, они уже послезали со своих боевых кляч и сияли в лучах усталого солнца, что готовилось зайти за горы и удалиться на покой. Сияли в прямом и переносном смыслах.

Вот представьте себе: стоит толпа мужиков, красивенные большинство, как на подбор, словно их для модельного агентства тщательно подбирали. Ну, те, что постарше, — да, подкачали малость: опузатились, подзавяли, но всё равно хороши. Волосы у них разноцветные, как у медан, но тонами поспокойнее, не такие кричащие, черты лица — как из-под резца скульптора: носы ровные, скулы высокие, подбородки квадратные. С нюансами, конечно, но общее впечатление одно — красавцы. Плечистые, статные, даже те, что ростом не совсем удались.

И стоят, значит, эти фотомодели картинно, как на подиуме, эффектные позы корчат: ножку отставляют, подбородок выше носа задирают, улыбаются ослепительно, аж зажмуриться хочется… И не только поэтому. Ибо обвешаны они с ног до головы бриллиантами да камнями драгоценными, как бабы какие-то, вкуса не имеющие напрочь. От слова "совсем", короче.

Ходячие ювелирные лавки. Алмазные копи царя Соломона… причем каждый экземпляр — отдельное месторождение. Какое счастье, что Геллан не похож на этих самовлюблённых павлинов, а то б ходить мне с расцарапанной мордой. Теперь понятно, почему ихние бабы украшений не носят. Видать, чтоб конкуренции не составлять. И так все обязанности на себя взвалили. А если ещё украшениями обвешаются — не избежать семейных скандалов и драм.

Вот вроде ничего в них особо женственного не было. Штаны, сапоги, жилеты, рубахи, плащи, плечи широченные, но эти камни, цепи-цепочки, висюльки вогнали меня, ежели воспользоваться коронной фразой бабули, в когнитивный диссонанс.

Камни вшиты в сапоги, жилеты, плащи, камни впаяны в украшения, любовно вставлены в оправы, висят, бренчат, мерцают — и от этих переливов можно сойти с ума. Интересно, как они такой груз на себе таскают? Я не удивлюсь, если они радикулитники и меданы по вечерам греют им спины огромными утюгами.

— Дара… — Геллан сжал мою руку. Вот за что, спрашивается?!

А, ну да. Я опять думаю слишком громко, и вся эта разноцветная толпа из мужчин и женщин смотрит на меня с интересом, наклонив головы набок и прислушиваясь, чё я там в мозгах сочиняю. Меданы, конечно же, успели, пока мы добирались, насплетничать обо мне. Слегка, сжато, как краткое содержание нетленных произведений великих писателей.

— Так ты и есть небесный груз? — спросил высокий, тёмно-рыжий с кудрями до плеч.

Ну, эти хоть не делали вид, что я пустое место.

— Меня зовут Дара, — постаралась я ответить с достоинством.

— Ещё одна ведьма на нашу голову. — вздохнул тёмно-синий красавец.

— А вы что хотели? Ещё один мешок с бриллиантами? — окрысилась я, поскорее пряча руку за спину, чтобы Геллан не успел в очередной раз ладонь отдавить.

— Зубастая, говоришь? Не боишься, что зубы посчитаем? Или ещё что похуже? — тучей навис надо мной квадратный крепыш. Им бы сваи забивать. Рядом колыхнулся воздух. Ага, спокойный Геллан на месте не устоял.

— А ты попробуй, рискни здоровьем, шкаф.

И наконец-то мне удалось сделать то, о чем я мечтала весь этот сумасшедший день! Резкий выпад — я подсекла ногой здоровяка под коленкой и рванула на себя со всей дури, на какую была способна. Йессс! Туша покачнулась и рухнула на землю, позвякивая побрякушками.

Жутко мешал этот балахон — жалкое подобие платья: естественно, я запуталась и грохнулась бы вслед, но меня выручил святой Геллан, подхватил на излёте.

Повисла тишина, как мутная слеза на щеке горького пьяницы, чтобы через секунду разразиться хохотом. Ржали радостно, мужики и меданы. Хохотал даже упавший, не спешил с земельки подниматься.

— Как она тебя, а? — восхищалась толпа, прицокивала языками, прищёлкивала пальцами.

— Молодец! Наша девка! — хорошо хоть не каждый счёл своим долгом по плечу меня похлопать. Ручищи-то у них… правильные.

— Ужинать пора. Дела подождут.

И толпа начала рассасываться. Я только глазами моргала: разводились костры, быстро, умело, в воздухе запахло вкусным. Солнце садилось, валилось нехотя за горные пики.

Откуда-то пришли коровы, погоняемые какими-то зелеными страшилами. Геллан сказал, что это деревуны. Мясные коровы были похожи размерами на слонов — огромные неповоротливые туши с маленькими головами, молочные — резвые, пакостные, как меданы, с широко расставленными в разные стороны рогами и огромным выменем с восемью сосками. Доили их меданы. По-моему, эти брыкухи никого больше и не слушались…

Я что-то ела, пила вкусное-вкусное парное молоко — густое, жирное, как жидкая сметана, но сладкое, как растаявшее мороженое…

В свете костров мир вокруг казался нереальным, потусторонним. Головы медан и их мужчин — яркие мазки на вечерней палитре: перемешанные, вспыхивающие, хаотичные.

Не пойми откуда полились звуки музыки, словно кто-то перебирал струны и нажимал на клавиши где-то там, в тёмном небе — тягуче, старинно, немного монотонно. А затем мужчины запели. Как менестрели в дремучем средневековье. Не знаю, не была, не видела, но ощущение — такое. От этих одежд из кожи, с плащами да узкими штанами. От камней драгоценных, что в свете костра уже не казались такими кричащими и безвкусными…

Пели они, как ангелы: по-неземному красиво, на несколько голосов, отчего казалось, что музыка везде: в воздухе, костре, голове, сердце… Пели они о дальних странствиях, драконах и воинах, коварстве и любви. Пели о подвигах во имя правды и чести, о битвах кровавых и мужах великих… И что-то такое смутное ворочалось у меня внутри, как большой шар, в котором появлялись и исчезали образы, тянулась нить из каких-то глубин, куда я хотела, но боялась заглянуть…

После еды и песен меня разморило, хотелось лечь на землю, обняться с травой и спать долго-долго… Но противный Геллан усадил меня на Савра, и мы отправились в обратный путь. Я уже ничего не боялась: ни полумрака, ни дороги в облаках. После всего пережитого страх ушёл куда-то далеко, растворился, растаял, уполз поискать другие, менее стойкие души…

Как мы добрались до замка, я не помнила. Кто куда и кого нёс — догадываюсь. Помню его руки, заботливо снимающие сапоги с ног и укрывающие тёплым одеялом. А дальше — провал. Долгожданный и счастливый: я пережила этот день! И какая разница, что будет завтра…

Глава 21. Тайные планы на проклятых камнях. Лерран

Ночь упала плащом странника: простым, неприметным, плотным. Без звёзд-украшений, без диска Луны. Влажная духота согревала, но не давала дышать полной грудью. Он слышал, как ворочаются тучи — неповоротливые изменчивые монстры на сносях, готовые разродиться проливным дождём. Но ещё рано, ещё не сейчас…

Он не любил ночь, хотя она давала ему время для раздумий и манёвра. Его раздражали звёзды — их нельзя достать и пощупать, а ему нравилось ощущать весомую тяжесть в ладони, видеть, осязать, чувствовать материальность. Поэтому он и верил только в то, что реально. Любовь, высокие чувства, душа — удел поэтов да экзальтированных дев. Мягкая плоть, восторженные глаза, восхищение — цепь, которую можно намотать на кулак, чтобы притянуть, приворожить, заставить делать так, как нравится ему. Так, как хочет он.

Даже в юности он был лишён многих иллюзий. А от тех, что прилипали на короткое время, научился избавляться безжалостно, без колебаний и сомнений. Есть только цели и способы их достижения. Поэтому он не мечтал, а ставил задачу и добивался своего.

У него было всё, чтобы притягивать, сулить, ничего не обещая на словах, очаровывать и манипулировать. Голос, улыбка, красивое лицо, открытый взгляд — товар, который продаётся легче, а раскупается охотнее, чем украшения и наряды. Очарование нельзя пощупать, зато можно ощутить. Какая разница, как это называется и откуда берется? Главное — это работает на него и позволяет получать желаемое.

Ночь дышала звуками, охала далёким эхом, сопела простужено и прятала глаза хищников. Он ждал, как и они. Терпеливо и почти без азарта: зачем тратить энергию, если жертва всё равно подойдёт близко, и останется только ударить лапой, чтобы ухватить кусок плоти.

Воздух дрогнул почти незаметно, пошевелил онемевшими пальцами, но он почувствовал неуловимое движение, как зверь чует приближение добычи.

— Ты опоздала. — сказал тихо, без эмоций, не оборачиваясь.

Он мог позволить маленькую роскошь — стоять спиной. У жертвы слишком много страха и мало сил, чтобы осмелиться ударить или хотя бы попытаться поступить безрассудно. Впрочем, он всё равно успел бы повернуться и выпустить когти первым.

В его голосе, ровном и спокойном — он знал — жертва слышит угрозу. Пусть слышит: это её право и её слабость.

— Я не могла раньше. В замке неспокойно, все взбудоражены: ухайла прорвалась из Потусторонности, сверкающий стило пробил обеденный стол… И властитель вернулся поздно.

Он широко улыбнулся — хищно, с наслаждением. Она все равно не видит, поэтому можно ненадолго выпустить демона-триумфатора из себя.

— Рассказывай. — полуобернувшись, искоса посмотрел на жалкую фигуру, закутанную в длинный плащ с капюшоном, который скрывал лицо. В этом и нужды-то не было: ночная гостья так низко склонила голову, что в темноте вообще нельзя понять, есть ли у неё голова…

— Что ты хочешь узнать, динн?

Он почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки. Непроизвольно, инстинктивно, и это слегка разозлило: ему нравилось контролировать свои тело и эмоции, инстинкты и порывы.

— Что за небесный груз приволок вчера ночью твой властительный выродок? — положил слова ровно, как идеальное полотно, без раздражения и злости. Пальцы расслабились и разжались — горячие, послушные, гибкие.

— Девчонка, динн. Любопытная, живая, чужая… Вряд ли она тот самый груз. Но это единственное, что появилось в замке прошлой ночью.

— Девчонка? — он почувствовал, как смялась ткань голоса, пошла заломами иронии, морщинами сарказма. Но можно больше не сдерживать себя — зачем?

— И что есть у этой девчонки? Сила, способная разрушить и уничтожить? Ловкость, которую не переиграть? Оружие, перед которым рухнет на колени Зеосс?

Фигура покачала головой, но в темноте почти не видно движений. Только колебание воздуха даёт ему зрение даже в почти кромешной тьме.

— Ничего этого нет. Обычная, лет четырнадцать-шестнадцать. Коса до пояса да любопытство из всех щелей. Одета, как мальчишка… была. Уже в платье — и на вид теперь больше похожа на девушку из властительных семей. Плачет, пугается, путается. Смотрит в отражатели. Вытянула ухайлу, но нежиль убил властитель, а она лишь тряслась да боялась.

Ему хотелось хохотать. Смачно, громко, пока не брызнут слёзы. О, как он будет наслаждаться, наблюдая за лицом Пиррии! Он продлит удовольствие: расскажет обо всём медленно, с паузами, чтобы не пропустить ни единой гримасы, ни единой смены настроения! Бедная повёрнутая огненная сайна. И за это она скандалила в ночи с малахольным выродком?

Девчонка. Сегодня есть — завтра нет. Лучше не выпускать из виду, но и торопиться не стоит.

— Ступай прочь. И следи за девчонкой внимательно. Будешь приходить через ночь, сюда же.

Он слегка прикоснулся пальцами к подбородку пришелицы. Почувствовал дрожь и улыбнулся. Запустил руку под капюшон и провёл ладонью по щеке. Мягкой, нежной, тёплой. Она задрожала всем телом и невольно пискнула. Сдавленно, приглушённо, жалко. Он отослал её — она могла уйти, но не посмела, подавленная его рукой, невесомой лаской, которая казалась ей каменной плитой необъятных размеров.

— Через ночь. Здесь же. — повторил спокойно, даже не пытаясь надавить. — Или ты знаешь, что случится.

Она сделала шаг назад. Ладонь заскользила и упала, освободив жертву. Он услышал, как быстро зашуршала одежда, заколебался воздух, потревоженный лёгкой, почти воздушной поступью. Уходила быстро, как только могла, но не смела бежать, чтобы не оказаться в его когтях ещё раз за малодушие и для урока.

Он отвернулся. Шагал неспешно, впечатывая сапоги в каменный пол. Незачем двигаться легко и бесшумно. Умел, но не любил делать так. Куда приятнее слышать твёрдую поступь, уверенный шаг, слышать, как камень отзывается на тяжесть ног — гулко, с легким шарканьем, с медленной оттяжкой…

Здесь он хозяин, и можно отбросить личину, как грязную использованную одежду. Сколько их? Не сосчитать. Но каждый раз он доставал новую, ибо хорошо помнил выемки. Не нужно подгонять, примерять, привыкать. Чистые маски, созданные непревзойдённым искусством лицедея вживаться в роль так, чтобы верили: он настоящий, такой и есть. Никто не догадывался о маленьком секрете: он уже и сам не знал, какой он, где заканчивается театр, а где начинается настоящая жизнь Леррана.

Он мог пройтись по этим коридорам с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись, не зацепившись плащом за угол или плечом — за стену. Знакомое место, изученный маршрут. Путь знают не только ноги, но и все чувства, которые у него есть. Ослепнув, оглохнув, перестав обонять и ощущать, он смог бы приползти сюда и найти неказистую дверцу, полностью слившуюся с неровной стеной.

Он наклоняется и проводит рукой по шероховатой поверхности. Здесь только тёмный мейхон — старый, как вечность. Щелчок. Тёмный мейхон не умеет трансформироваться, поэтому приходится толкать неповоротливое чудовище рукой. Дверь скрипит визгливо, недовольно, со злостью. Сгибаясь и сжимая плечи, он проскальзывает в открывшийся проём.

Здесь нет окон и света. Зато есть огонь, который даёт тепло и освещение. Нескладная фигура машет руками, дирижируя каким-то своим гениальным мыслям. Попасть в такт этим движениям, понять их смысл и течение — невозможно. Это как ручей, что берёт начало непонятно откуда, прокладывает путь через камни, извивается, льётся струйкой или превращается в бурный поток — всё зависит от местности, окружающего ландшафта, времени года и дождей. Больше солнца — иссякает, больше влаги — бурлит и может снести на своём пути всё.

— Лимм. — говорит негромко, чтобы не вспугнуть.

Фигура замирает на полувзмахе, всё равно пугается, отчего руки дёргаются, как шарнирные, сгибаются в локтях, складываются в кистях: то ли лицо пытается прикрыть, то ли прислушивается к дрожи. Узловатые пальцы в изменчивом свете факелов кажутся огромными, как когтистые лапы дракона. Два безумных, широко распахнутых глаза смотрят на него, но пока не понимают, что увидели. Яркая зелень как сок луговых трав. Чистота, как у младенца, только-только начинающего постигать большой мир.

Взгляд вздрагивает, становится осмысленным — возвращается из первозданной чистоты. Тяжёлые веки приглушают зелёный свет, делая его темнее и спокойнее.

— Ты зачастил, Лерран. Я не ждал тебя сегодня. Не терпится, да?

— Терпится. Но лучше прислушиваться к пульсу: сердце должно биться ровно, не быстро и не медленно. В самый раз.

Лимм запрокинул голову, задергал выпирающим кадыком и закахкал, как утица: хрипло с визгливыми нотами, отрывисто.

— Всё тикает, как надо, поверь! Лучше, чем я мог подумать! Сильнее, чем мог мечтать! Это эйфория — стоять так близко, но пока не иметь возможности испробовать на полную мощь! А ведь сработало, да? Раз ты пришел ночью.

Лерран в который раз молча восхитился: Лимм никогда не путал день с ночью. В каком месте щёлкал его личный хронометр?

— Получилось. Твоя стрела преодолела все преграды.

Лимм почти закрыл глаза, но из-под тяжелых век, сквозь ресницы прорывался зелёный свет. На искусанных губах появилась слабая улыбка. Он не радовался, а знал, был уверен в успехе.

— Всё просто. Всё очень просто. Как умножение чисел, как рифма в древних песнях. Ты получишь, что хочешь, Лерран.

Он быстро прошагал по большому помещению, откинул бурый холст и погладил своё изобретение рукой. Любовно, нежно, как женщину.

— Ты моя песня. Ты самая совершенная музыка, которую никогда не слышал этот мир.

Он оторвал взгляд от нескладного на первый взгляд сооружения и пронзительно посмотрел на Леррана.

— Дело только за малым. Добудь их. Добудь!

Зелёный свет вспыхнул так ярко, что Леррану захотелось невольно поёжиться, но он сдержал себя. Это был вызов, а в вызовах он не проигрывал никогда, поэтому стоял прямо, немного расставив ноги для равновесия, и смотрел в эти фанатичные глаза не мигая, долго, твёрдо.

— Всё будет. Не сомневайся.

Сумасшедший учёный отвёл глаза, взъерошил и так растрёпанные волосы, отчего они встали неряшливым нимбом, и забормотал, размахивая руками:

— Камни, камни… Проклятые камни… Великие камни, способные рвать и уничтожать, менять полюса и управлять молниями. Где же вы, камушки? Самые лучшие камушки? Камни, камни… проклятые камни…

Ходуном заходили большие колени, сдвигаясь и раздвигаясь. Тонкие высохшие ноги приплясывали, руки молотили воздух… Лимм танцевал свой ритуальный танец, и больше здесь нечего было делать.

Лерран развернулся и неспешно вышел из комнаты, тщательно закрывая скрипящую и сопротивляющуюся дверь. Щелчок. Мрак. Глаза не видят в кромешной тьме, но ему не нужно зрение. Он передвигается по этим коридорам спокойно и уверенно, точно зная, где повернуть, а где поднять ногу, чтобы не споткнуться о выступающий из напольной кладки камень…

Глава 22. Чем берут на слабо деревунов. Дара

Интересно, как они тут время определяют? Этот вопрос я, ещё не открыв глаза, задала себе. Долго спала, не долго — не понять. Не заметила я вчера ничего, похожего на часы. И механизмов никаких не заметила. Может, их здесь вообще не существует…

Окон нет, свет постоянно ровный, как днём. Может, ночью темно, но вторую ночь я спала сном праведника. Куча вопросов без ответов. Села на кровати, пытаясь глаза открыть. По ощущениям — пора просыпаться, но очи мои ясные считали иначе. Хотелось бубухнуться и дрыхнуть дальше, но я себя переубедила.

Голубое платье измочалено напрочь. Хорошо хоть сапоги стянул рыцарь Геллан… Одним глазом осмотрела комнату. Вещи аккуратно лежат на комоде, в том числе и джинсы мои чистые. Кто-то заботливый старался.

Чертыхаясь и мечтая о взрослой самостоятельной жизни, в которой папа мне не указ, я долго раздирала волосы, затем мылась, а потом, проигнорировав платья-балахоны на выбор, с удовольствием облачилась в свои вещи. Хватит с меня игр в барышню-крестьянку. Как вообще можно эти чудовища носить: ни тебе ногой наподдать с удовольствием, ни на коня, как положено, сесть…

Я выскользнула из комнаты, огляделась. Тихо. Заглянула в комнату Милы — девчонка спала, скрутившись, как котёнок. Два неизменных пса-терминатора подняли головы, как только я засунула нос в дверь, и навострили уши-антенны. Любят меня поголовно все животные или не любят — на этих двух броненосцах я проверять не стала: слишком уж морды свирепые и клыки острые из пасти торчат. Пусть охраняют свою принцессу, а я по замку прошвырнусь, пока тишь да благодать.

Память у меня нормальная, сегодня я не путалась, а чётко шла и поворачивала, куда надо. В столовой стол поменяли — как будто ничего и не было вчера. Впрочем, может, он тоже мейхоновый, а этот материал, судя по всему, превращается во что угодно. Надо будет расспросить кого-нибудь.

Сама не пойму, как добралась до выхода. Встала перед дверью и постояла смирно, желая выйти. Проём распахнулся. Получилось! Замечательно, я вырвалась на волю. На улице — раннее утро. Влажно блестит каменная кладка под ногами — роса упала. Я сделала то, о чём мечтала со вчера: отправилась к деревьям.

Вблизи они оказались ещё красивее, чем издалека. Жёлтые с коричневым похожи на шкуру тигра: полоски на стволе чередовались почти ровно, как будто их кто-то под линейку рисовал, лишь бугристая кора немного смазывала края, отчего они казались бархатными, как мягкий ворс животного. В кроне — больше жёлтого, а тёплый коричный цвет лёг тонкими стрелочками по диагонали, чуть расплываясь на прожилках. Листья узкие, длинные, блестят глянцево, маслянисто. Я потёрла листок пальцами. Гладкий, как лощёная бумага, прохладный и сухой.

Красно-зелёные напоминают наши ивы. Листья только мелкие и круглые, как пятаки. Очень яркие, смешанные, будто акварельные краски, наложенные одна на другую: легли, как захотели, расплылись кляксами. Я приложила веточку к щеке.

— Красивая, — прошептала неожиданно сама для себя.

И ветка дрогнула, заскользила, уплыла из рук, как мокрое мыло, но внутри что-то сжалось, промчалось щекотным шариком, словно я проглотила горячую вишню, и она носится по крови, как пьяная, не может найти выход.

Я тряхнула головой. Ощущения пропали. Мда, Дашка, недолго и чокнуться. Лучше не заморачиваться на всех этих моментах, жить легко и с улыбкой, как постоянно твердит мне бабушка. Она как психолог знает в этом толк.

Фиолетово-оранжевые деревья-короны — широкие, кряжистые, с мощными стволами. Ну да, попробуй удержи такой трезубец. Листья очень тонкие: ещё не иголки, как у хвойных, но уже и не лиственная пластина. Чем-то на лиственницу смахивает. Мохнатые фиолетовые метёлки пучками и оранжевые шишечки-сережки. Чудеса творит природа… или меданы?.. Провела ладонью по листьям-пучкам. Не колются, но пружинят. Плотные, соком налитые…

Отошла подальше, чтобы полюбоваться. Жаль, зима близко, исчезнет красота.

— Они не сбрасывают листья, динь, как другие деревья.

Сказано тихо, но я чуть не подскочила. Вот кто так делает, спрашивается?! Обернулась, рот открыла, хотела отчитать. Стоит зелёное, глаз от земли не отрывает. Небось само испугалось своей смелости.

— Ты кто?

— Деревун, динь, — шелест в ответ. И к земле всё ниже клонится. Как бы на колени не упало.

— А имя у тебя есть?

Падение приостановлено. Пальцы длинные-длинные, гибкие. И нервные. Сжимаются, дрожат, мнут зелёный балахон.

— Офа, динь, — почти полубоморочно, на выдохе.

Мальчик, девочка, мужчина, женщина — не понять. Ростом чуть повыше меня, наверное, если учитывать, что сжалось, как в ожидании удара.

— А я Дашка… Дара. Не бойся.

Быстрый взгляд из-под зелёных ресниц. Глаза, как виноградины. Зелёные, ясен пень.

— Я думала тут только мохнатки, а деревуны в деревне живут.

Офа затрясла головой, отчего плотные, как дреды, колбаски разлетелись в разные стороны, ударили по щекам и плечам.

— Нас тут много… разных. Кто-то должен ухаживать за замком… следить за растениями, например.

— И ты следишь.

Офа закивала.

— Ты мальчик, девочка? — спросила всё-таки. Надо ж как-то определиться.

— Девушка, динь.

— Дара. А теперь поднимай глаза и смотри на меня.

Видать, привыкли они слушаться. Глаза подняла, смотрела отчаянно. Губы дрожат, слышно, как она часто и нервно сглатывает слюну.

— Не трясись. Я что, страшная такая?

— Нет, — и снова глаза в пол.

— Не опускай глаза, Офа. Я ещё никогда не ела деревунов. А будешь пугаться — съем.

Она улыбнулась или мне показалось?

— Вряд ли мы вкусные.

— Вот и я так думаю. У меня здесь мимеи растут. Хочешь посмотреть?

О! Я попала в цель. Вы бы видели, как она встрепенулась, ожила, позеленела ярко, сочно (румянец у неё такой, да). В глазах — мокрый восторг и… мольба? Длинные пальцы-веточки — туда-сюда, гнутся, на груди складываются в какое-то плетеное решето.

— Вот и хорошо. Пошли со мной.

Я направилась к саду не оборачиваясь, но ухо навострила: шелестит. Ага, идёт следом.

— Я всего лишь раз видела, как растут мимеи. Они неуловимы. Мама рассказывала… а я здесь выросла, почти не бывала за стеной, — шепчет тихо-тихо, как будто извиняясь, но удержаться, видать, не может.

Возле калитки сада Офа встала как вкопанная.

— Властитель… не разрешает… туда…

— Уже разрешает. Там работы — непочатый край. Хочешь порядок в саду навести? Ты и… тут же есть еще такие, как ты?

Часто кивает в ответ, а глаза так и норовят в землю зарыться.

— Будешь пугаться и глаза опускать, найду тех, кто посмелее.

Оно, конечно, бессовестно с моей стороны так манипулировать чувствами, но что прикажете с этими забитыми созданиями делать? Страх надо выбивать страхом. Пока что. А дальше будет легче.

Офа смотрит мне в глаза отчаянно, старательно. Ей очень хочется туда, в сад. Где уйма растений и неуловимые мимеи.

— Значит так. Запомни: Геллан никогда тебя не ударит. Как этот, как там его?…

— Пор…

Вот зараза, она готова в обморок упасть! Побледнела, почти белая стала!

— Его ж больше нет? Или я путаю?

— Нет…

— Так почему вы до сих пор трясетесь? Геллан хоть раз кого-нибудь из вас ударил, унизил?

— Нет…

— Живите, радуйтесь, пляшите, пойте. Этой скотины больше нет и не будет никогда. Устроили тут царство умирающих от страха!

Кажется, она немного пришла в себя, отдышалась. Интересно, что эта тварь тут вытворяла?.. Хотя нет, лучше не знать. Я хлопнула ладонью по калитке. Та ржаво вякнула.

— Я иду в сад. Ты со мной?

Офа заворожённо смотрит на мою руку и молча делает шажок вперёд. Уже лучше. Я открываю калитку и вхожу, больше не заботясь о воспитательном процессе. Ну, подумайте сами: какой деревун сможет устоять перед сокровищницей с растениями?.. Тем более, если кто-то открыл дверь? Да они б и в щель пролезли, дайте им только такую возможность.

Глава 23. Твердь и её дети. Офа

Голос земли — её дыхание. Легкий пар, что поднимается в воздух и падает росами в траву. Ворчливый разговор корней, что ищут влагу и еду, писк стеблей, пробивающих твердь, чтобы расправить крылатые листья и поздороваться с лучами солнца. Шелест крон, лопнувшая почка, ликование бутона, что превращается в пахучий цветок, — всё это вдох и выдох, вдох и выдох…

Даже когда кажется, что земля замирает устало, придавленная морозами и снегами, — она продолжает дышать, копить силы, чтобы снова дать жизнь многоликому хрупкому миру, который легко разрушить, но почти невозможно убить.

Она прикасается пальцами к листве и чувствует тепло, слышит, как по прожилкам течёт сок. Ощущает боль сломанной ветки и стон повреждённого вредителем растения. Она сама часть тверди, её ребёнок и творение. Зелёный побег, получивший свободу, но никогда не забывающий, где его корни.

Босыми ногами по земле — и шёпот: "Оффаааа", — как знак, что тебя знают и помнят. Самая бесценная драгоценность, что прорастает в сердце, растворяется в воздухе и обязательно прорастёт снова, когда ты уйдёшь из этого мира навсегда.

Она идёт вслед за зовом, ступает нежно, не оглядываясь по сторонам. Потом, позже, а сейчас — бело-голубое чудо, что поёт и танцует, изгибаясь лианами, шевеля усиками, кивая солнцу и ей, Офе.

— Уруру-ру-ру-ру-ру, — рассказывает что-то довольный мерцатель.

Ещё бы: разве можно грустить или злиться, когда рядом такая роскошь?

Мимеи позванивают, тянутся стеблями и нежно целуют щёки. Они чувствуют её, она — их.

— Ты тоже слышишь, как они поют? — спрашивает девчонка, что заманила её сюда.

Офа хлопает глазами и смотрит удивлённо, округлив рот. Тоже? Что значит тоже? Чужачка слышит голос тверди?

— Не может быть… — шепчет одними губами, огорчаясь до слёз: кажется, будто кто-то взял и украл что-то очень дорогое, чего нет ни у кого, кроме детей тверди.

— Почему не может? — возражает девчонка и пристраивает толстого мерцателя на своих коленях.

У неё — живые глаза, тёплые, как стволы молодых эхоний. Такого же цвета, с золотыми искрами, когда лучи солнца всматриваются ей в лицо. Нос немного вздёрнут, улыбка до ушей. Распахнутая настежь, как любопытный проклюнувшийся росток.

Сколько бурь и опасностей упадут на эту беззащитность? Сломают или только пригнут к земле, поближе к тверди, которая сможет уберечь и защитить, наделить силой, чтобы бороться и давать отпор?..

В чужачке тоже частица зелёного дара, раз она может слышать дыхание земли, голос растений, ощущать токи, идущие из глубоких-глубоких недр…

Дара гладит мерцателя и подпевает мимеям. Тихонько, под нос, но созвучно; и уже нет сомнений: та, в ком течёт алая кровь, нечто большее, чем человек.

— Здесь запущено. А когда-то, наверное, было очень красиво. Цветы дичают, бурьян стеной, камни какие-то несуразные.

Девчонка сидит на лавочке и болтает ногами. Совсем ещё ребёнок.

— Сорняковые скалы. Растут, где нет руки человека.

Дара отрывает взгляд от сада и смотрит на Офу. Живо, с интересом.

— Растут как сорняки? Очень интересно. И как от них избавляются? Рвут руками, бьют молотками на куски или корчуют лопатой?

Хихикает. Ей кажется это смешным. Офа пожимает плечами:

— Магия. Зачем надрываться, если можно сделать намного проще.

— Ах, да! — девчонка хлопает ладошкой себя по лбу. — Как же я забыла-то! А это не истощает? Бесконечные магические ритуалы и прочие штучки-дрючки?

— Иногда да, но это почти никого не останавливает, динь. Сила расплескана в воздухе. Бери и пользуйся.

— Дара. Не называй меня госпожой.

Офа вздрагивает инстинктивно. Она ослушалась. Удара не последует, но к этому привыкнуть так же тяжело, как и к тому, что человека можно называть по имени.

Молча подходит к сорняковому камню, рисует в воздухе знак Прощения и сжимает пальцы в кулак. Дрожь и скрежет — негромкий, далёкий. Камень идёт трещинами, лопается на множество частей, но всё ещё хранит форму. Два резких движения раскрытой ладонью — маленький камнепад из падающих обломков. Три растирающих движения, словно мнёшь что-то в кулаке — и там, где торчал острый каменный клык, нет ничего, кроме бурьяна, земли да каменных крошек…

— Здорово… — восхищенно тянет девчонка и кружит вокруг, как любопытный щенок.

Офа рыхлит землю вокруг мимей, рвёт сорняки, расчищая место для куста, которому вскоре станет тесно на небольшой грядке.

Небесный груз сидит на земле и плетёт венок из разноцветных нивяников. Затем подходит и одевает венок ей на голову. Отходит в сторону и любуется. Офа смущается, зеленеет сочно, до жарких слёз.

— Я буду звать тебя Офелия, — серьёзно говорит девчонка.

Офа неуверенно кивает. Свежие стебли нивяников плотнее прижимаются к волосам и зарываются поглубже, пуская корни-нити. Венок сливается с головой и становится частью причёски. Теперь месяца два ходить ей такой яркой, пока не закончится недолговечная сила срезанных цветов или не ударит мороз.

Дара, кажется, заметила. Тянется рукой к венку недоверчиво. Офе хочется уклониться, но она не смеет. Лучше вытерпеть боль, если девчонка захочет вырвать с корнем цветы. Но она не захотела. Лишь прикоснулась и провела рукой.

— Они… стали живыми?

— Нет. — качает головой Офа. — Ненадолго стали частью меня. Месяца два-три…

— Ты суперваза! — смеется Дара и хлопает в ладоши. — Сорванные цветы не стоят так долго!

Для неё это открытие, откровение, чудо.

— Как думаешь, можно быстро привести сад в порядок? — спрашивает неожиданно, переходя от бурного восторга к задумчивости. — Сделать его таким, как раньше? Ну, или почти таким…

— Можно. Подожди…. Дара. Сейчас.

Она замирает, сжимая плечи руками, сложенными крест-накрест. Босые ступни ловят вибрацию — послание ушло. Через несколько минут возле садовой калитки замаячили четыре зелёные фигуры.

Они боятся войти в скрипучую дверцу. Переминаются и готовы удрать, но сила тверди сильна: тянут шеи, пытаясь хотя бы рассмотреть, что там, в саду, куда вход запрещён.

Дара срывается с места и берёт на крючок своим небрежным:

— Ну, что встали? Заходите!

И калитку пошире, чтобы обзор получше… Ни один деревун не устоит — Офа знает. Идут, как цветки за солнцем.

— Бируля, Киб, Нуава, Нинн, — называет по именам. Дара кивает каждому, улыбается.

— А я Дара. Просто Дара.

Вряд ли кто сразу сможет звать её так. Но время меняет всё. Постепенно.

— Я хочу… — девчонка обводит руками вокруг, но можно и не говорить: они сюда пришли не только по зову или из любопытства. Это их жизнь, а не работа, хотя люди считают иначе.

Через несколько минут они разбредутся, начертят знаки и начнут ритуал Преображения. Не тяжелый физический труд, а мастерство, когда каждая травинка, растение, веточка ложатся гармонично. Но первым делом — мимеи: тяга, от которой не избавиться и не преодолеть.

— Иранна говорила, что мимеи кочуют, перемещаются, исчезают… Как думаешь, здесь они задержатся? Или однажды мы зайдём и не найдём их в саду?

— Они не уйдут, пока рядом мерцатель. — Офа смотрит внутрь себя, прислушиваясь к песне и почти не завидуя братьям и сёстрам, которые знакомятся с мимеями. Она была первой, поэтому можно не огорчаться.

Одна земля на всех — так учила её мать. Но порой жадность, ревность, собственничество перехлёстывают грань. Утешает одно: эти чувства есть у всех деревунов, и они борются с ними.

— Пора! — взмахивает руками-веточками Нуава — и пять зелёных фигур разбредаются по саду.

Нуава, Офа и Бируля избавляют землю от бурьяна, сорняковых камней, чистят кустарники. Давно пора: почти два года никто не заботился о растениях — одичали, захирели, разрослись как попало. Нинн и Киб обихаживают деревья. Растёт горка засохших веток и лишних побегов.

Офа краем глаза видит, как стоит, открыв рот, Дара. Девчонка глаз не может отвести от плавных движений рук: взмах — падает ветка, пошевелили гибкими пальцами — полетели листья и мелкие веточки… Кроны становятся весёленькими, как разноцветные игрушечки.

Она так и не поняла, кто первым почуял Зов. Может, все одновременно: замерли, прислушиваясь, затем ноги сами повели туда, где растекалась, жадно расплёскивалась Сила.

— Ключ Силы…

— Жерель… — шелестели губами и шли, как на заклание, не понимая, не осознавая, не включая разум. Жерель сильнее, мощнее — поглощает…

— Ээээ… вы куда?! — кричит Дара, но разве они слышат её по-настоящему?..

Глаза — в пространство, невидяще. Мозг реагирует, но дремлет, скованный и порабощенный… Кажется, она пытается хватать их за руки, испуганная, бледная, бессильная остановить…

Деревуны подходят ближе к краю, становятся кругом, раскачиваются, но ещё не смотрят вниз, под ноги, понимая, что дальше — небытие… Ещё чуть-чуть… Два-три шага… И…

Воздух свистит, режет болью и ломается, как камень. Идёт трещинами и рассыпается песочным ветром, что больно хлещет по щекам и телу.

— Дара, падай! Падай на землю! Немедленно!

Где грохочет этот глубокий властный голос? Голос, умеющий приказывать и способный побить силу, как нашкодившего пёсоглава?..

Девчонка падает сразу. Вихрь проносится рядом, скользит по кругу и рубит невидимый канат, которым они связаны. Боль настолько сильна, что на теле выступает кровь, брызжет ярко-зелёным соком, поит твердь, к которой они припали и хватают воздух широко открытыми ртами…

Офа смотрит, как пульсирует Жерель — идеально круглый Ключ Силы, воронка, способная поглотить, затянуть, уничтожить тех, кто слабее… Дара, приподняв голову от земли, смотрит туда же, но не понимает, в чем дело. У неё — абсолютно круглые глаза. Как и Жерель… У неё — потрясённо обескураженное лицо. Пошатываясь, она садится и обводит взглядом пять зелёных тел, что корчатся от боли. Затем замечает властителя, который сосредоточенно очерчивает круг обоюдоострым мечом.

— Что это было, Бэрримор? — бормочет она несуразицу и вопросительно склоняет голову к плечу, пытаясь поймать взгляд динна.

Глава 24. Око Дракона. Дара

Я вообще не поняла, что за капец такой случился. Вот они творят чудо — сад преображается на глазах, и вдруг застыли столбами, попёрлись куда-то, как зомбаки со стеклянными глазами. Я ничего не могла сделать, понимала только: что-то нехорошее происходит.

Я испугалась. Почувствовала себя маленькой-маленькой, как блоха: прыгаешь, мечешься растерянно, а без толку…

Неожиданно всё изменилось. Свист — и невидимая стрела рвёт невидимые путы. А я ещё никогда не была так рада слышать этот красивый оперный голос, который мною командовал. Даже на противность не хотелось ничего сделать: грохнулась оземь, как солдат по приказу. Гибкое тело пронеслось рядом. Не бежал, а крутил какое-то невероятное сальто, легко отталкиваясь руками от земли, словно ничего не весил, пружинил и опять взвивался в воздух.

Он приземлился ровно там, где надо: ни шагом больше, ни шагом меньше, налету выхватил из-за спины меч и крутанул им над головами впавших в транс деревунов. Затем подрезал воздух на уровне талии и возле ног. И всё это молниеносно, я даже моргнуть не успела. Честно говоря, какой там моргнуть… у меня глаза из орбит прям вываливались…

Деревуны повалились на землю, как паяцы с отрезанных нитей, веером брызнул зелёный сок. В лицо ударило чем-то горячим… Кровь! Зелёная густая кровь!

Тела корчились, а я наконец смогла оторвать голову и сесть. Меня пошатывало. Геллан деловито рыхлил мечом землю вокруг круглой дыры.

— Что это было, Бэрримор? — ляпнула я невпопад и уставилась на меченосного пахаря.

Если я думала, что он ответит, зря надеялась. Геллан злился, поэтому проигнорировал и мой дурацкий вопрос, и мой взгляд. Волосы стянуты на затылке, на лицо без содрогания не глянешь: вмятина проступила отчетливее. По всей видимости, он сжимал челюсти, чтобы чего лишнего не наговорить в сердцах. Только по этой каменной твёрдости можно судить о бушующей внутри буре. А так — внешне спокоен: дышал ровно, будто только что не показывал акробатические номера, лицо нормального цвета, тело расслаблено.

Я поднялась на ноги и подошла ближе. Страх страхом, а любопытство — тяжёлый грех: мне очень хотелось посмотреть, что это за дыра такая.

Как вам сказать? Ничего страшного не увидела. "Дыра" — громко сказано. Просто круг на земле. Как будто золото расплавилось и меняет оттенки, движется какими-то тенями. Никакой ямы тебе или воронки, как казалось раньше. Просто золотистое пятно с вертикальной тёмной полосой посередине…

— Не подходи, — процедил истукан златоволосый сквозь зубы.

Очень надо, подходить ещё… Деревуны отползали в сторону, подальше, оставляя на земле зелёные капли крови. Видать, круг ещё тянул их, но уже куда меньше.

Я присела возле Офелии. Глаза — сплошная боль.

— Вы ранены… Надо перевязать вас. — пробормотала я, протягивая руку.

Офа отрицательно покачала головой:

— Это дань тверди. Пусть забирает.

Вот же дремучий народ, блин. А если кровью истекут? Какая ж это дань? Это жертвоприношение больше. Мне было пофиг на их предрассудки, поэтому я прикоснулась к мокрому от крови платью.

Мда. Медсестра из меня та ещё, вы уже в курсе. Тем более, с зелёнокровными до сегодня дел иметь не приходилось. И вообще, что можно понять, не зная, откуда кровь льётся? Через зелёную тряпку не видно…

Но, кажется, Офа считала иначе. Пока я пыталась её пощупать, она ожила и смотрела на меня пристально, удивлённо. Горячие пальцы-веточки сжали мою ладонь. Я аж испугалась.

— Больно, да?..

— Как раз наоборот… Дара… Помоги другим.

Обалдеть. До меня дошло. И пока Геллан продолжал вспахивать землю по кругу, делая подкоп под золотой круг, я перещупала всех деревунов — просто прикасалась и водила ладонями по зелёным балахонам. Вскоре все очухались и поднялись. Видон у нас, надо полагать, был ещё тот. Грязно-зелёные. Я затосковала: опять придётся напяливать дурацкий бабский балахон и играть в средневековую барышню. К тому же молчание Геллана меня удручало.

Ну да, я виновата. Откуда я знала про этот золотой пятак? Хотела как лучше, вышло как всегда…

— Ты не виновата. Ключа Силы здесь не было никогда.

Заговорил наконец-то… одумался. Пока я ломала голову, изобразить ли мне оскорблённую невинность и поиграть в жертву или попробовать объяснить всё, как есть, Геллан закончил накручивать мечом круги. Вокруг золотого круга образовался приличный земляной, как будто крот наружу вылез и оставил после себя свежую насыпь. Обязательно для этого нужно было меч тупить.

Геллан подозрительно кашлянул. Он что, ржёт?..

— Дара… я слышу тебя.

И тут я покраснела. Вообще это не в моих привычках краснеть. Но в данный конкретный момент в моей башке проскакали все мысли, которые я нагородила, пока думала, какую стратегию поведения выбрать. Вот же блиииннн… Ну, и как прикажете с этим жить?!

— А ты мозги свои захлопывай и не подслушивай! — огрызнулась я, найдя таки повод встать в позу жертвы.

Ну, конечно, он смеялся. Негромко, но от души. Рядом прятали глаза и улыбки деревуны. Я вдруг заметила, как они красивы: тонкие лица, гибкие тела… Почти неотличимые друг от друга, словно братья и сёстры. Причем почти не понять, кто брат, а кто сестра… Не земля, а скопище красавцев. Впору отращивать комплексы неполноценности.

— Ладно. Раз злиться мы перестали, снизойдите объяснить, о, великий властитель, что это за дрянь такая выросла посреди сада вашей матушки.

Я пыталась язвить, но разве этого самурая с мечом пронять?

— Это не дрянь. Ключ Силы или Жерель. Когда-то давно называли это явление Оком Дракона.

Точно. Похоже на круглый глаз с вертикальным зрачком. Я ещё раз глянула на Жерель и внутренне напряглась: казалось, где-то там, под землёй, сидит этот громадный дракон — и только глаз его наружу вылез, чтобы посмотреть, что тут творится… Если бы он был выпуклым, точно испугалась бы! Но и плоский он словно следил…

— Получается, он не какая-то там гадость вроде ухайлы?..

Геллан метнул в меня предупреждающий взгляд, но я уже проболталась: деревуны заволновались, округлили глаза. Вот же болтунья…

— Чё вы всполошились, как куры на насесте? Геллан вчера мне рассказывал ээээ…. о некоторых особенностях Зеосса. Знакомил, так сказать, с флорой и фауной местного разлива. Правда, Геллан?

Ну, бедный чурбан средневековый. Его никто, видимо, не учил вдохновенно врать. Только моргнул по-совиному да кадык дёрнулся. Но деревунам лапшу на уши вешать, что детям. Успокоились. Посмотрели на Геллана просительно.

— Вам бы отдохнуть, — попытался возразить он, но твёрдости властителя ему не хватило. Они посмотрели еще жалобнее, несчастными глазами сенбернаров. И он сдался. Не сказал ничего вслух, но они поняли и разбрелись по саду, продолжая начатое дело.

— Жерель — источник силы земной. Они появляются внезапно, в самых неожиданных местах. Легенды рассказывают: когда Око Дракона выходит наружу слишком часто, грядут войны и потрясения, перевороты и изменения. Воины черпали силу из этих источников. Становились детьми Древнего Дракона, что когда-то основал этот мир.

— По ходу, деревуны не дети дракона, — пробормотала я.

— Нет. Они дети тверди земной. Жерель умеет как отдавать силу, так и забирать.

— И что было бы, не появись ты?… Они бы погибли?…

— Да. Жерель поглотила бы их.

Я содрогнулась, вдруг отчётливо поняв, что могла стать причиной пяти смертей сразу. Мозг вскипел — и я в очередной раз испугалась. Запоздалый приход.

— Я бы тогда вместе с ними. — сказала твёрдо, пытаясь не заплакать.

Геллан отрицательно помотал головой:

— Нет. Ты бы не смогла.

— Смогла бы. Плохо ты меня знаешь.

— У тебя… ты не деревун. И не… слабая. Жерель для тебя не страшна, понимаешь?.. Если бы это было так, ты стояла бы в кругу вместе с ними.

— А если я шагну туда? Что будет?

— Ничего. В лучшем случае получишь силу. В худшем — ничего.

— И что значит — получить силу из этой штуковины?

— Каждому Жерель даёт что-то своё. Сила бывает разная.

— Ну да, — промычала я, — кому-то нужны клыки, а кому-то — интеллект. Не хочу знать, что достанется мне в этой рулетке. А ты?

Он смотрит на меня пристально, словно складывая в уме гигантские цифры, затем отводит взгляд, скользит глазами по саду и отвечает:

— Несколько лет назад я согласился бы на любую силу. Шагнул не задумываясь. А сейчас у меня есть всё, что надо. Сила не в колдовстве, не в том, чем тебя наполнят. Сила внутри. И только она — настоящая, истинная, за которую не придётся платить, чтобы восстановить равновесие.

Меня кинуло в озноб — так он это сказал. Просто, без пафоса, но твёрдо и… правильно, что ли.

— Откуда ты знал, что мы здесь? И… про опасность?

Геллан вновь посмотрел мне в лицо.

— Знаю. Чувствую. Это мой дар. Дар выродка. Как ледяное дыхание, как крылья за спиной.

— Да прекрати ты себя так называть! — разозлилась я.

Мне не нравились разглагольствования на эту тему да ещё с таким покорным спокойствием.

— Я хочу, чтобы ты понимала: не я, так другие будут твердить тебе об одном и том же. Равно как и это, — он провёл рукой по обезображенной стороне лица, — прячу я лицо или нет, все знают: шрам есть и никуда не денется. Поэтому проще называть вещи своими именами.

Чёрт, с ним бесполезно спорить. Я отвела взгляд и заговорила о другом:

— Ну и что теперь, с этой Жерелью?

— Ничего. Деревуны — молчуны и не будут носить сплетни.

Я закатила глаза: о, даааа! Можно и не сплетничать: слово тут, слово там — и завтра вся долина будет знать о происшествии.

— Кроме того, — спокойно продолжил Геллан, — даже если кому-то захочется сунуть сюда нос, Жерель не доступна.

— Из-за этого? — я недоверчиво покосилась на кротовью насыпь вокруг золотого круга со зрачком.

— Из-за этого. Просто верь.

— Ну да… объяснять таким тупым, как я, — ниже вашего светлейшего достоинства. Ладно, проехали.

Я предупредительно подняла руку, хотя он и не собирался мне возражать. Вот сволочь.

— Короче. Я проголодалась — раз. Хочу нормальную одежду — два.

— У тебя в комнате…

— Не перебивай меня, — одёрнула я его светлейшее высочество, — мне нужна… мальчишечья одежда, типа вот этой, что на мне. Ваши дурацкие платья — курам на смех. Ну, ещё за завтраком томную барышню поизображать я согласна, но для моих целей я напрочь отказываюсь носить эту байду, которую вы платьями называете.

— А, по-моему, тебе идёт.

— А, по-моему, мне лучше знать, — продолжала я гнуть своё. — А ещё мне нужен осёл, навроде Иранниного — три.

— Зачем тебе осло?

— А ты в мозгах у меня поковыряйся — и не надо будет задавать дурацкие вопросы. Я не собираюсь торчать в твоей темнице — то есть замке. У меня дела есть. О ткачиках нужно позаботиться — и всё такое… И подумать, как зиму пережить, раз уж я тут застряла. Ты же не хочешь потерять долину, да, Геллан?

Ух! Это был удар ниже пояса. Так-то он молодцом, конечно, но губы на миг поджал, а я ж внимательная такая, особенно когда наблюдаю.

— Любой конь может быть твоим. Зачем тебе осло?

Решил меня переупрямить? Не выйдет.

— Для особо одарённых объясняю на пальцах: пока я на лошади научусь ездить — рак на горе свистнет, а осёл как раз — приемлемый вариант: ниже, удобнее, падать невысоко. А каждый раз дёргать тебя, чтоб в деревню смотаться, не вижу смысла. Не царское это дело — извозчиком работать.

Кажется я его достала. Он провёл ладонью по лицу: видать, переваривал.

— Какой рак… какая гора… Буду благодарен, если ты будешь говорить… проще, яснее.

— Я постараюсь, — великодушно пообещала я, вовсе не собираясь стараться.

Он понял. Вот тоска-то…

— Пошли завтракать. И… я постараюсь придумать что-нибудь с одеждой и ослом.

Он надавил голосом на слово "постараюсь". Так, что если бы я была чувствительнее, то захотела бы извиниться. Но ещё чего не хватало — извиняться за мысленное враньё.

— Но о том, чтобы ездить в деревню в одиночку, — даже не думай.

— Даже и не думаю, — легко согласилась я, зная, что это обещание — тупое. Мне бы только на осле удержаться да знать, что ушастое такси спокойно перевезёт меня по невидимой дороге, — а дальше меня никто не удержит.

Глава 25. Между будущим и прошлым. Геллан

Они забыли про Милу. Спорили, как дети… У Дары есть этот дар: выбить собеседника из равновесия и заставить смотреть не свысока, а глаза в глаза, на своём уровне.

Могли бы и догадаться: Мила обязательно придёт навестить Тяпку. Они заметили её слишком поздно, увлёкшись словесными баталиями.

— Шаракан, — выругался Геллан.

— Чёрт! — одновременно ругнулась Дара.

Они молниеносно посмотрели друг другу в глаза и встали рядом, рука об руку, закрывая спинами Жерель. Но опоздали.

Круглые глаза. Почти чёрные от расширившихся зрачков. Она успела увидеть, поэтому всё ещё пыталась заглянуть за две спины: вытягивала шею, вставала невольно на носочки, но два плотных тела, прижатые друг к другу так сильно, что казались единым целым, стояли не шелохнувшись.

— Ж-ж-жерель, — прошептала девчушка и посмотрела вначале на Геллана, а затем на Дару, ища подтверждения своей догадке.

— Мила… — начал осторожно Геллан, но Дара его перебила.

— Ну Жерель. И что?

Она поспешно одёрнула руку и сердито посмотрела на Геллана:

— У меня ещё со вчера синяки от твоей лапы, перестань без конца меня тискать! Она всё равно увидела — раз, а во-вторых, увидела бы завтра или ещё когда. Или ты запретил бы ей ходить в сад, стращая, как батюшка?

Он всё равно сжал её руку. Осторожно, чтобы внимание привлечь. Дара проследила за его взглядом. Мила улыбалась. Улыбалась!

— Н-не р-р-ругайтесь. М-м-можно?

Она подошла к ним и неловко, бочком, протиснулась между тел, встав на краю Жерели. Геллан и Дара стояли по обе стороны, готовые в любую минуту прийти на помощь. Но Мила не нуждалась в их самоотверженности.

Присела на край насыпи, приминая землю. Провела маленькой ладошкой над Жерелью, любуясь золотым дыханием Ока Дракона. Очертила пальчиком вертикальную черточку. Всматривалась пристально, словно зная, что делает. Смотрела, будто видела что-то. И улыбалась — светло, радостно, открыто.

Дара не поняла, когда стиснула руку Геллана. Впилась пальцами в кожаную перчатку, как в якорь.

— Ты решила сломать мне руку в отместку? — прошептал он, не делая попытки освободиться от крепкого пожатия.

— Я сплю?.. Это наша Мила?..

Ему понравилось, как она сказала это. Будто согрела сердце горячим дыханием.

— Не спишь. Кажется, они нашли друг друга.

Что он хотел сказать этим, не понятно. Но Дара не стала переспрашивать. Она только смотрела на маленькую фигурку на земляном валике и понимала: произошло что-то правильное.

Мила поднялась, слегка поправила рукой примятую землю. Всё та же угловатая девчонка — неловкая, зажатая, сутулая. Повернулась к ним, но смотрела куда-то вдаль… И глаза — золотые, с вертикальными зрачками.

Дара задохнулась. Геллан успокаивающе пошевелил пальцами под ее рукой. Мягкие густые ресницы сомкнулись, а через секунду на них смотрела Мила — привычная, такая, как всегда.

— Мы завтракать будем? С вами с голоду помереть можно, — Дара нашла в себе силы сказать это ворчливо, будто ничего только что не произошло.

Геллан подошел к Жерели, аккуратно поправил мечом насыпь, убирая вмятину от Милиного тела.

— Да, пора. А потом — в деревню. Миле — на урок Иранны, а нам… с ткачиками да коровами разбираться. Да? И осло заодно поищем. Хотя на кой он тебе нужен — не понятно. Но пусть будет так.

К завтраку они безнадежно опоздали. Все заметили и боевой наряд Геллана, и грязно-зелёные пятна на одежде.

— Вот… а ты ещё про молчунов-деревунов толковал, — прошипела Дара сквозь зубы. — Да через час даже камни будут знать, что тут происходит что-то не то.

— Помолчи, Дара. Умойся, переоденься — и в едовую.

В столовую Дара вошла с надутым лицом. Мягкое платье хорошо смотрелось на ней, но девчонка считала иначе.

Завтракали молча, быстро. Даже Мила не размазывала еду по тарелке. После завтрака Геллан потянул Дару куда-то. Она молча плелась сзади, думая о чём-то своём, обрывочно-смутном. Геллан старательно пытался не слушать её мысли, но сегодня она стала ещё ближе, поэтому сдерживать себя было тяжело.

Комната, куда Геллан привёл Дару, покрылась белым налётом. Дара сдула мейхоновую пыль и чихнула.

— Ну, и сколько веков сюда не ступала нога человека?

— Много. Это кладовая, где хранится одежда. Старая одежда, — уточнил он и начал выкладывать вещи с полок. — Ищи, что тебе подойдёт.

С рубашками проблем не было. Почти любая впору. Со штанами дело оказалось куда печальнее.

— Издеваешься, да? Ты же прекрасно знаешь, что ни одни на меня не налезут.

Геллан улыбнулся. Когда-то он носил эту одежду в детстве. Конечно же, штаны будут… узковаты для девочки.

— Женщины у нас не носят брюк. Тебе придётся подождать, пока сошьют по размеру. Или перешьют со взрослого.

— А пока я вынуждена буду семенить в платьях, — язвительно сказала она и поплелась вглубь, на ходу осматривая всё, что попадалось на глаза. — А это что?

Она упёрлась в огромные сундуки, стоявшие почти у стены.

— Не знаю. — пожал он плечами. — Но можем посмотреть. Они… очень старые. Видимо, из тех самых веков, о которых ты толковала.

Дара попыталась поднять крышку. Было забавно смотреть, как она пыхтит.

— Хватит пялиться и лыбиться, — скомандовала она. — Помогай.

Он подошел, нажал на почти невидимый завиток и открыл сундук.

Кажется, девчонка хотела отчитать его за коварство, но забыла обо всём, как только взгляд упал на содержимое сундука.

— Ух ты! Ей-богу — средневековье! — восклицала она, доставая какие-то струящиеся платья, все в мерцающих каменьях, расшитые жилеты, незнакомого кроя штаны…

— Говоришь, не носят штаны? Хо-хо! — радовалась она, потрясая какими-то портками, словно боевым знаменем. — Зато, по ходу, когда-то ещё как носили!

— Откуда ты знаешь, кто носил эту одежду — мужчины или женщины? — попытался возразить он, но она только посмотрела на него, как на тяжелобольного, с жалостью:

— Ну, понятно. Что вы, мужики, можете понимать в одежде? А впрочем… на!

Она зачем-то всунула ему в руки ворох тряпья, он хотел рассмеяться, но смех замер между грудью и горлом…

Тёмная ночь. Мелкий дождь моросит — противный и липкий, оседает на лицах. Мужчина сидит на коне — блестящем чёрном жеребце. Лёгкая фигура несётся из тьмы, почти невидимая, скрытая туманом и дождём. Ладная фигура женщины. Вот она отбрасывает капюшон с лица, сияет улыбкой, проводит рукой в перчатке по гладким тёмным волосам, по-детски шмыгает носом.

— Я это сделала, Нулай! Обними меня покрепче.

Мужчина наклоняется и подхватывает её. Лицо его скрыто чёрной маской. Прикасается лбом к её лбу.

— Поехали! — торопит она, улыбаясь трогательно. В глазах её — любовь…

Геллан швыряет одежду на пол. Дышит тяжело. Ему хочется прикрыть глаза хоть на мгновение. Это не больно. Это… неожиданно, как удар по голове сзади. А он не успел среагировать, увернуться, отскочить…

— Ты… что-то увидел, да? — голос у Дары тоненький, как у маленькой девочки. Напугана.

— А ты? — голос глухой, как из подземелья.

— Я… нет… наверное…

— Наверное… Ты даже не поняла, что увидела. Иначе не сунула бы мне в руки эту одежду. И ты сможешь её надеть?

Дара наклонилась и спокойно собрала одежду с пола.

— Смогу. Почему нет? Она… хорошая. Её звали Амабрамма.

Она смотрит на гибкую высокую фигуру, прислонившуюся плечом к стеллажам.

— Ну что? Что я опять не так сказала или сделала?

— Так звали мою мать, — говорит он, отклеивается от опоры и стремительно уходит прочь.

— Вот чёрт, — бормочет девчонка и, прижав к груди свои трофеи, мчится вслед, стараясь не отстать.

Сейчас она ни за что на свете не захотела бы остаться в этой конуре сама…

Глава 26. Дашкина революция. Дара

Сегодня мы ехали в долину по-другому. Впереди — Мила на Софке, за ней — пёсоглавы, а мы с истуканом позади, на Савре. Я — в штанах его матери, белой рубахе с широкими рукавами. Паж его превосходительства, блин. Берета только с пером на башке не хватало для пущего сходства.

Геллан после случая в кладовке молчал, как немой. Ну и плевать. Зато у меня есть отличные тёмные брюки, почти идеальные для моей фигуры, и сидеть в седле я могу нормально, а не боком.

Он посадил меня впереди себя. По-моему, ему было бы проще сделать наоборот, но у великого властителя вечно свои какие-то соображения, мне не понятные. В какой-то момент он сунул мне в руки поводья. Савр мотнул головой, уши взлетели и шлёпнулись, как два полусырых оладья. Естественно, я струхнула.

Конь остановился и покосился на меня.

— Ну, и что ты мне глазки строишь? — пробормотала я и неуверенно тряхнула полосками кожи в руках.

Геллан приглушённо кашлянул. Ржёт. Ну, это уже лучше. Пусть смеётся, только бы молчать перестал. Он положил руки поверх моих и негромко раздавал команды. Как натянуть, как посылать вперёд. По-моему, ему нравилось командовать. Тем более, что у меня выходило так себе. Особенно когда он руки свои убрал.

Знаете, такое впечатление, что ты сидишь на какой-то перекладине высоко-высоко вверху. И мотает тебя со стороны в сторону. Мечтаешь только об одном: не свалиться. До этого хоть опора была, к которой можно прижаться в случае чего, но с тех пор, как он всунул мне эти треклятые поводья, отодвинулся так, что, казалось, нет его вовсе. Короче, к долине я доехала мокрая, красная, злая. Всё тело ныло от боли и напряжения, и мне жутко хотелось поколотить бездушную тварь, что сидела у меня за спиной.

С лошади он меня снял, и я, как и день назад, мешком повисла у него на руках.

— По-моему, вчера тебе было куда лучше, а, Дара?

— Чёрта с два ты заставишь носить меня ваши дурацкие платья, — процедила я сквозь зубы и мужественно попыталась встать на ноги.

Ну, в общем, получилось. Если он решил меня достать, то фиг угадал: дочь майора Сафронова и не такое выдерживала.

Меданы налетели, как коршуны: вились, махали руками, щебетали:

— Коровка-то наша разноцветная — куколка! Ах, какая шкура будет замечательная!

Видели бы вы их: в глазах так доллары и щёлкают. Или что там у них за валюта? Тема с коровами мне не особо интересна: я была уверена, что там всё о" кей.

Мила удрала на урок к Иранне. Геллан внимательно, как и положено заботливому властителю, слушал словесные излияния медан, а я под шумок не знаю уж каким чудом забралась обратно на Савра и удрала. Конь меня слушался так-сяк, на остальное было плевать: отлежусь потом.

Геллан заметил, но было поздно. Ариведерчи, бамбино! Я послала ему воздушный поцелуй. Видели бы вы его лицо. По-моему, он разозлился. Замечательно.

Возле недостроенных домишек меня ждал сюрприз: видимо, часть мужиков решила здесь передохнуть. Или обосноваться. Эдакий пикничок на природе. Полулежали они, значит, на травке, завтракали, чем бог послал, а тут я нарисовалась — перекособоченная фигура на Савре.

Честно говоря, не ожидала я показательного выступления "Дашка на глазах у публики сползает с коня", но сидеть столбом или буквой "зю" как-то мне не улыбалось, поэтому я начала слезать, как уж сумела. И ни одна собака мужского рода не пошевелилась. Это вам не рыцарь Геллан, смею заметить.

Валяются, значит, эти бриллиантовые особи, переливаются в лучах солнца всеми цветами радуги и лыбятся радостно. Ну ещё бы: цирк бесплатный, Дашка с коня слезает.

— Смотри не лопни, груз!

— Не убейся!

— Не сломай нежную шейку!

Их так и пёрло, прям как удава от пачки с дустом. Ну, ладно. Хохочите. Я выдержала насмешки, довольно сносно приземлилась. Даже на пятую точку не упала.

— Повеселились?

Верите: они замерли, ожидая драки. Это на рожах их довольных было написано. Развлекалово. И я решила не доставлять им удовольствия. Прошагала, как мимо стены. Посмотрела на работу ткачиков, проверила поилки. Полынную воду меданы не забыли подлить с утра, молодцы. Ткачиков не было, видать охотиться ушли, а стены они возвели прилично и намного ровнее, чем раньше. В голове ворочался план.

Мужики следили за мной, чуть шеи не посворачивали. Хотите драйва? Сейчас отсыплю. Я не знала, как это делается, поэтому поступила просто: представила в уме, как несутся со всех сторон ко мне сорокоши с разноцветными носами. Благо, вчерашняя картина так и стояла перед глазами.

Долго ждать не пришлось. Петляли ли коши, как меданы, или скорость умели развивать реактивную, только не прошло и нескольких минут, как появились эти красавицы — неслись со всех лап своих многочисленных.

Мужиков проняло не на шутку. Вскочили, бряцая камнями. Попятились. Кое-кто даже знаки на лбу украдкой чертил. Но я всё видела — наблюдала искоса и злорадствовала немного.

Коты радовались, как дети: урчали, мяукали, тёрлись. И тут я поняла, что план мой не совсем удачный.

— Мужики, — обратилась я к павлинам в камнях, — делом заняться не хотите ли?

Они переглянулись и выхватили мечи.

— Убить кого-то надо?

Насмехались, гады. Я решила не вестись.

— Мне клетки нужны, — сказала спокойно. — Такие… побольше, но с прутьями почаще.

— Ах, клеееетки, — протянули делано разочарованно и мечи попрятали. — А мы думали делом заняться.

Переглядывались, подмигивали, тянули улыбки до ушей.

— А что, мужское дело только убивать да дурака валять?

— А на всё остальное меданы есть. Ну, или мохнатки с деревунами на худой конец.

— А для вас, значит, не царское дело всякой ерундой заниматься?

Я вдруг разозлилась и сделала шажок в их сторону. Коты вдруг зашипели и выстроились рядами впереди меня. Оскалили клыки, подрагивали усами и хвостами, шерсть надыбили во все стороны.

Мужики от неожиданности попятились. Не ожидали такого натиска, но удирать как бы было ниже их достоинства.

— А теперь слушайте меня. И другим своим… рыцарям передайте. Скоро вернется эта ваша блуждающая буря и разнесёт здесь всё на хрен. Камня на камне не оставит. Убьёт ваших медан и детей, разгонит или сожрёт коров. А вы продолжайте скакать по горам, орать песни да жрать у костров. Ведь вам всё равно, правда? Всё равно, что будет завтра, послезавтра, через год? Успеете удрать — останетесь живы. Можете уже сейчас коней седлать и валить отсюда, трусы.

Я говорила и делала шаг вперёд. Впереди двигались сорокоши, злые и страшные. Мужики стояли, оторопев.

— Ты это… потише, девка, — сказал высокий и широкоплечий рыжуля. — Накликаешь ещё не ровен час… Ну, пошутили — и хватит.

— Вы пошутили. Я — нет. Здесь вы дома. Здесь ваши земли. Никто не унижает и не оскорбляет, делаете, что хотите. Но будет ли так там, куда вас занесёт после разрухи? Не станете ли вы рабами, как мохнатки или деревуны, у нового господина? Время идёт, дома не достроены. Ткачики разбежались. Надеетесь, что Геллан каким-то волшебным образом решит все ваши проблемы?

— Клетки, говоришь? — задумчиво спросил крепыш, которого я вчера с ног свалила. — Надо б угара спросить.

— Точно!

Мужики оживились, обрадовались.

— Мы скоро!

По-моему, им в радость было удрать отсюда. Я особо не надеялась, что они вернутся да ещё с угаром каким-то. Напьются с перепугу, что ли…

— Угар — железных дел мастер.

Я вздрогнула. Геллан появился из-за спины на потешной лошадке Милы. Зашибись у него видон. Я прыснула. Он улыбнулся и развёл руками:

— Ты не оставила мне выбора. А искать коня в деревне как-то недосуг было.

— Пробирался окольными путями, чтобы напугать?

— Чтобы не уронить и так сомнительную честь властителя. По всей вероятности, и так легенды сложат о Геллане, что мчался, поджимая ноги, на лошади своей сестры.

Мы засмеялись вместе. Он больше не дулся и не злился. У меня даже от сердца отлегло. Я как-то до этого не задумывалась, что на душе тяжело от нашей размолвки.

— Что ты задумала, Дара?

— Дома строить. Быстрее. Коши помогут мне мышей наловить. Я их в клетки засажу. У нас так делают. Мышей будем кормить, они плодятся, как сумасшедшие… Ими ткачиков кормить, чтобы не мотались по горам, время не тратили. Я думаю, если всё получится, здесь скоро будет достаточно строителей. Они же умные: еда, полынная вода, которая желудок очищает от лишнего мейхона… Осталось только одно: убедить мужчин мейхон добывать. Ткачикам… тяжело самим. У них жвалы слабые… А мейхон твёрдый. Это самое сложное…

— Придумаем что-нибудь, — твёрдо сказал Геллан и сжал губы. — На крайний случай, мохнатки помогут или деревуны.

— Ха! Деревуны… у них руки-прутики… куда им копать…

— Зато у мохнаток всё в порядке с мускулами, — возразил Геллан.

— Хотела бы я посмотреть, как золотые боги роются в земле…

— Золотым богам еще и не то приходилось делать, — тихо добавил сэр рыцарь и сел на траву, вытягивая длинные ноги. — Вон и ткачики твои несутся. Наверное, чувствуют тебя.

— Наверное, — радостно рассмеялась я. — Я их уже давно чувствую. Трое бегут сюда, а пять — сзади. Говорю же: скоро их станет больше.

Сорокоши ткачиков не боялись. Да и огромные паучищи вели себя миролюбиво. Так мы и сидели на траве: я да Геллан. А рядом нежились на солнце коши, пряча разноцветные носы в лапы. Не знаю, о чём думал Геллан, а я представляла в уме ровные стены и "показывала" их ткачикам. Кажется, они меня понимали…

Когда явились мужики с угаром, кузнецом то есть, дело шло очень хорошо. Я не уверена, но кажется, Геллан тоже подключился к разговору с ткачиками. Какой-то он тихий сидел, спокойный очень, глаза прикрыл… А ткачики такие понятливые… Но спрашивать об этом не стала: пусть думает, что я ничего не поняла.

Конечно же, они припёрли клетки. Потрясали ими, как боевыми трофеями, гордились собою неимоверно. Ещё бы. Сделали полезное дело.

— Какие вы молодцы! — искренне похвалила я мужчин, наблюдая, как они раздуваются от гордости и собственной значимости.

Сорокоши поняли меня давно. Ждали только команды.

— Тяните их живыми! Не душить! — напутствовала я котов, что нацелили вверх свои ушные и хвостатые антенны с помпонами и азартно скребли когтями каменистую землю.

Когда сорокоши начали сносить к клеткам мышей (здесь их называют пискликами), к нам подтянулись другие мужики, меданы, дети, пёсоглавы и Мила с Иранной. Вся долина, затаив дыхание, смотрела на диковинку.

— Нам никогда в голову не приходило держать пискликов в неволе, — пробормотал Геллан. — Как просто, оказывается… Другой взгляд — и всё меняется. Мы пробовали ловить мелких зверьков, но этим обжорам еды нужно много, а бесконечные поиски еды выматывали…

— У нас мышами в зоопарках кормят животных. Выращивают специально. Вот я и подумала…

— Зоопарках?..

— Ну, держат разных животных в неволе и показывают за деньги.

— И кто-то на это смотрит?.. — Геллан наморщил лоб, пытаясь понять, как такое может быть.

— Конечно. Животные — разные. Живут на всех концах Земли. Туда не доедешь просто так. А в зоопарке можно посмотреть животных очень близко.

Он кивнул.

— Вы же едите коров. Почему же нельзя разводить мышей на еду ткачикам? Клетки, конечно, надо будет усовершенствовать. А ухаживать за пискликами могут дети.

Пока все вокруг галдели, ахали да охали, глядя, как коши таскают мышей, я поговорила с кузнецом и рассказала, какие нужны клетки для пискликов. Хороший такой дядька оказался, этот угар. Здоровенный, бородатый, алый-алый, как Ивайя.

— Он их отец, — негромко сказал Геллан, когда я закончила махать руками, пытаясь объяснить, чего хочу.

— Чей их? — не поняла я.

— Ивайи и Пиррии. Они сёстры.

В общем, ему удалось меня удивить. Челюсть с грохотом упала на землю, а я не успела даже сделать вид, что всё путём, в порядке вещей.

Мужской пол прибывал. Видимо, надоело им бездельничать, а тут такие дела творятся… А может, мои знакомцы разнесли мою пламенную речь и её уже расхватали на цитаты.

И я решилась.

— Времени остаётся всё меньше. Нужно построить новые дома и укрепить старые. Ткачики одни не справятся. Им тяжело добывать твёрдый мейхон.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю заняться этой тяжелой работой.

Мда. Меня не поняли. Ржали, как кони. Поголовно. Что им весёлым показалось — не понять.

Я взобралась на недостроенную стену, встала, покрепче расставив ноги.

— Мужики! Представьте, что это — поле битвы. И борьба не на жизнь, а на смерть! Если не вы, то никто! Без вас не будет долины, домов, детей, жизни! И если вы действительно воины, а не фуфло какое-то, то докажите! Сегодня не надо убивать плоть. Сегодня нужно разрушать твердь!

Не помню, что ещё я несла в порыве вдохновения. Только чувствовала: пронимают слова потихоньку. Ей-богу: папа мной бы гордился, ибо вот именно в этот момент, в эти несколько минут по-настоящему поняла, что я — его дочь. Дочь жесткого, не очень уживчивого солдафона, который, однако, умел аргументировать и убеждать даже полутрупов.

Когда я поняла, что они готовы рыхлить мейхон, как бульдозеры, в порыве страсти чуть не поклялась никогда косу не отрезать. Правда, вовремя спохватилась. Папа, один — ноль в твою пользу. Но с косой я погорячилась, да.

Я пошатнулась. Геллан тут же подхватил меня со стены, не дал упасть.

— Что ты с ними сделала, Дара?

— Ничего. Стратегия и тактика. Нажать на самые болевые точки и жать до тех пор, пока не брызнут слёзы или кровь. В этом заключается ораторское искусство.

— Похоже на колдовство.

— Вы тут все помешались на колдовстве. Так помешались, что не можете понять очевидного: вовремя сказанные правильные слова — дороже золота и выше чудес.

Что-то распирало меня, как дрожжевое тесто в тёплом месте. И когда я это поняла, успокоилась. Всем нашлось дело: дети помогали кошам упаковывать мышей в клетки. Меданы смотались в деревню и принесли инструменты. Ткачики радостно метались по местности и находили мейхоновые залежи. Мы обкладывала эти места мелкими камнями, а мужики с азартом начали рыть.

На самом деле, мейхон не такой уж твёрдый оказался. Они крушили его, как обычный песок, без особых усилий, играючи. Откуда-то появились полуголые мохнатки с золотой кожей и возили мейхон поближе к недостроенным домам.

Обедали тут же, на стройке. Еда на свежем воздухе такая вкусная…

К вечеру появились первые "правильные" клетки для мышей, а на стройку пришли ещё два ткачика. Грязная, уставшая, припорошенная, как и все, рыжим мейхоном, я поняла: за стройку можно не переживать. Дальше будет только лучше. Особенно, когда сообразила, что некоторые детишки неплохо чувствуют ткачиков и вполне могут ими управлять, как надо.

За ужином я клевала носом. Кто-то заботливо укутал меня в плащ с капюшоном: под вечер похолодало. Может, я уснула бы тут же, у костра, если бы не тихий разговор, который моментально сдул и сон, и усталость.

Глава 27. Ночной разговор. Дара

Костёр потрескивает и, заигрывая с ветром, пускает ввысь лучистые искры. Они похожи на звёзды, но ближе и понятнее, проще и не обещают ни тайн, ни открытий. Просто вспыхивают и гаснут, позволяя любоваться своей кратковременной красотой.

— Ты где Дару потерял, Геллан? — это Иранна подаёт голос.

— Где-то рядом. Я чувствую её.

— Не слишком доверяй чувствам, сынок. И… неплохо бы не упускать девочку из виду. Здесь слишком всё чужое для неё. И опасное. Если ты понимаешь, о чём я.

Мне кажется, я вижу, как Геллан сжимает челюсти. Я сижу спиной, а они совсем рядом. Поворачиваться не хочется, выдавать себя не хочется. Пытаюсь не шевелиться, превратиться в остывшую головешку, частью угасающего костра.

— Понимаю. Не нагнетай, Иранна. И так… слишком много всего в кучу.

— Равновесие качается, Геллан. Всё указывает на опасность. Сегодня меданы на все голоса рассказывали про черный снег, что упал с небес.

— Пиррия. — коротко припечатывает Геллан не задумываясь. — Она любит всякие эффектные штучки.

Иранна устало вздыхает:

— Ты слеп, сынок. Не видишь очевидного. Вы росли вместе. Ты знаешь силу её дара. И мог бы понять: её возможности не настолько мощные, чтобы сотворить такое. Кто-то или что-то подпитывает её ненависть. Небесный груз, ухайла, стило в столе… Черный снег, Жерель… что дальше? Круг сжимается в этом месте, понимаешь?

— Только не говори, что Дара всему виной. — голос Геллана резок. Кажется, он злится.

— Она небесный груз. И не зря досталась тебе, хотя Пиррия знала раньше о небесных воротах из видения ли, предчувствия ли… Дара не вина и не причина. Она здесь как раз потому, что появились все эти знаки и пошатнулось равновесие…

Иранна говорит тихо, будто сама с собой. Голос то переходит на шёпот, то прерывается до свиста. Она видится мне старой усталой птицей с истрёпанными перьями, красными воспалёнными глазами и пересохшим горлом: каждый звук даётся с трудом, царапается, и нет рядом воды, чтобы смягчить эти хрипло-свистящие звуки…

— Ты говоришь о ней, как о неживом предмете.

Я не думала, что у Геллана может быть такой противный голос. Враждебный и неприязненный. Интересно, каково это: спорить с Иранной?

— Она и есть предмет, малыш. Ты только не понимаешь ещё этого. Она фигура на теле Зеосса. Исполнит свою роль и… боги вернут её назад. А может, она навсегда останется здесь. В этой земле. У небесных грузов — разная судьба. Что-то появляется из ниоткуда и уходит в никуда. Что-то рассыпается в прах. Воруется, переходит из рук в руки, а через время всё равно теряется и исчезает…

— Может, потому, что все небесные грузы — вещи. И никто не думал по-другому. Даже сейчас ты думаешь так же, хотя в этот раз небо подарило живого человека. Держи свои мысли при себе, Иранна. Мне без разницы, зачем она появилась и в чём ее великая миссия. Она… живая. Заставляет улыбаться, восхищаться, удивляться. Видеть всё по-другому. Пусть только кто попробует сделать её жертвой какой-то мифической миссии. И он будет иметь дело со стакером. Не с Гелланом-уродом и даже не с Гелланом-выродком.

— Ты же поклялся забыть стакерство навсегда.

— И за последние двое суток нарушил свою клятву дважды, взяв в руки оружие. Одним клятвопреступлением больше, одним меньше… Вероятно, скоро я полностью сменю одежды властителя на стакерское боевое снаряжение. И закроем эту тему.

— На ней штаны твоей матери, — неожиданно каркает Иранна. Как мне кажется, совсем не в тему, как будто выдаёт на-гора какой-то подспудный пласт, полный демонов и мрака.

Геллан долго молчит. Я представляю, как он сверлит голубыми сапфирами Иранну. Слишком долго, до дыр в сердце.

— Я знаю, Иранна. И если ты хотела сделать больно, то опоздала. Я сам дал ей эти штаны.

Он поднимается стремительно, как будто растаптывая сапогом и этот разговор, и все сомнения.

— Дара! — грохочет он громко. Его оперный голос несётся в воздухе лавиной. — Нам пора домой!

Вот чёрт! И как прикажете вести себя?..

— Дара!

Если я ничего не придумаю, он сейчас разнесёт весь этот уютный оазис.

— Н-н-не к-к-кричи. С-с-спит. — говорит Мила и показывает на меня пальцем. Я вижу, как она смотрит на меня. Ну да. Покрывает. Я тут же расслабляюсь мешком и закрываю глаза.

Чувствую руки Геллана. Он поднимает меня.

— Мы едем домой. — это он командует Милой. — Можешь не делать вид, что спишь. — это он говорит на ухо мне.

— Дожились, — беззлобно ворчит он, — собственная сестра врёт мне, чтобы покрыть того, у кого слишком большие уши.

— Слон. У нас их называют слонами. Такие огромные туши с большими ушами и хоботом вместо носа.

— Большеухи — так зовут их у нас. Подходят по твоему описанию. Правда, здесь они почти вымерли. Живут южнее.

— А у нас они и живут только там, где жарко. Ну, или в зоопарках.

Он кивает. Ставит меня на землю, поправляет сбрую на Савре. Мила уже оседлала Софку и терпеливо ждёт, когда мы тронемся. Пёсоглавы скалят зубы: им не терпится размять лапы после сытного ужина.

Мы едем практически в полной тьме, и я впервые замечаю звёзды на небе. Почти такие же, как на Земле, хотя, если честно, я никогда не смотрела на небо, не любовалась созвездиями и понятия не имела, где прячется Большая Медведица или скачет небесный Козерог.

— Кто такие стакеры? — спрашиваю, не очень надеясь, что он ответит.

— Убийцы. — жестко говорит он. — Лучше бы ты спала, Дара.

Если он думал, что я испугаюсь и заткнусь навсегда, то ошибся: я ему не верю.

— А зря, — мрачно изрекает этот болван, демонстративно показывая, что мои мысли для него не секрет.

Ну, пусть утешится, если ему так легче дышится.

— У меня есть гениальный план, — говорю, потому что мне хочется разговаривать и не думать слишком громко о ночном разговоре.

— Я не сомневаюсь. У тебя все планы гениальные. Что касается разговора, который ты подслушала…

Ага, ему хочется поставить все точки над "i", чтобы я больше не приставала.

— Иранна… она не жестокая.

Вот уж не думала, что он будет выгораживать старую ведьму.

— Но она легко бы воспользовалась мною, как носовым платком. Отстранённо, без особых эмоций. Я понимаю. И даже не возмущаюсь почему-то.

— Это… не совсем правда. Шаракан, я хотел бы, чтобы ты была просто девчонкой и не несла на себе клеймо небесного груза.

— Но это невозможно. Вольно или невольно, все, кто хоть отдалённо слышал о небесных грузах, смотрят и прикидывают, на кой чёрт я здесь появилась. Но я даже думать не хочу, что было бы, достанься я Пиррии.

Меня аж передёрнуло. Он это почувствовал.

— Забудь о Пирр. Забудь о словах Иранны. Вообще не думай о… предназначении. Я позабочусь, чтобы с тобой ничего не случилось.

Он говорил уверенно, будто мог контролировать, отвечать за всё вокруг. Будто мог изменить что-то или повернуть вспять. Я сидела впереди и не могла видеть его лица. Я боялась смотреть ему в лицо, но сейчас, сию минуту, мне хотелось увидеть глазами эту уверенность. Зато я спиной чувствовала его грудь, видела руки с поводьями.

К чёрту всё. Он прав. Лучше не думать, закинуть мозги подальше и жить этим большим приключением. Вот только больше не хотелось мне выпендриваться перед одноклассниками и, раздуваясь от хвастовства, рассказывать, как Дашка спасала мир. Не хотелось мне ничего спасать… И, тем более, не хотелось остаться мёртвым телом в этой земле.

Глава 28. Ожившие тени прошлого. Геллан

Ночь. Замок спит и видит сны: простые, тревожные, светлые… Иногда Геллану хотелось видеть тени — отголоски очень далёкого прошлого, что бродили коридорами и рассказывали истории. Он хотел и страшился узнать, что скрыто под толщей веков. Порой лучше не тревожить призраков — пусть спят, упокоенные и безликие, как камни в кладке под ногами.

Он не знал своего прошлого: не успел расспросить, узнать, почувствовать. Не было добрых бабушек и дедушек, дядюшек и тётушек, братьев, сестёр, племянников — орды родственников, которые есть в каждой семье. Он и матери-то своей не знал толком.

От неё достались ему голубые глаза. И больше, кажется, ничего. В чертах Милы — её портрет — полузабытый, истёршийся, почти призрачный.

Он помнил её доброту и свет. Какой она была, настоящей? Теперь не узнать, а расспрашивать не хотелось.

Когда ему было пять, мать вышла замуж за Пора — красивого мерзавца, любившего её уродливо и заскорузло. Мужчину, который так и не смог простить, что мама когда-то предпочла его другому.

Что было в этой простой, но таинственной драме?.. Пор просил руки Амабраммы ещё до… его появления на свет. Просил настойчиво и постоянно, из года в год. Казалось, за этим постоянством — глубокое чувство, на поверку оказавшееся болезненной тягой, замешанной на желании добиться своего любой ценой.

Он плохо помнил себя до пяти лет, зато хорошо запомнил последующую вечную боль: Пор лупил его, малыша, смертным боем. Отчима раздражали смех и радость чужого ублюдка. Он выбивал из него страх и отчаяние, вымещая какие-то свои обиды и подчёркивая превосходство.

Мать отдала его в Братство стакеров через два года после замужества. Тайком, под покровом ночи. Он помнит горячие слёзы, что капали ему на лицо, и полотно, стягивающее сломанные рёбра. Брат Анассан запеленал его в плащ, как младенца, и уволок из замка на долгие шесть лет.

Он вернулся, когда Миле едва исполнилось два года. Удрал из братства, самонадеянно считая, что уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно позаботиться о себе, матери и маленькой сестрёнке. Он ошибался, но всё же рискнул противостоять. Мать светилась полупрозрачной худобой и тусклым взглядом, кашляла осторожно, словно прислушиваясь к тому, что уже сидело внутри и расползалось по телу неизбежным концом.

Он всего лишь хотел защитить, отвести удары, что сыпались из мерзавца, как подточенные червями плоды с дерева, но был ещё недостаточно быстр. Через год братья выкрали его из ямы, полуживого, в бреду, путающего день с ночью.

Ещё через два года он удрал во второй раз и вернулся с желанием убить. Обирайна распорядилась по-своему: в тщательно подготовленной ловушке он едва не погиб сам, но Пор к этому не имел никакого отношения.

Его нашла Келлабума — почти бездыханного, сверкающего в рассветных лучах солнца, как клад или несметное сокровище, неожиданно попавшее на поверхность земли. Несколько месяцев беспамятства, боль, терпеливые руки знахарки — точные до жестокости, но не дрогнувшие ни разу, особенно, когда она орудовала ножом, выковыривая солнечные камни из его тела…

Почти год он провёл в глуши — слабый, беспомощный, с плохо заживающими ранами… Мать навещала его. Гладила прозрачной рукой по здоровой стороне лица, что-то шептала, рассказывала… Он помнил только обрывки слов — фрагменты, похожие на старые свитки, растерзанные на клочки и разбросанные далеко друг от друга…

"Не отвергай того, что падает тебе на голову" — это оттуда, из сна и слабости, бредовых видений и нежной любви, которой он так и не напился за эти краткие встречи…

Иногда она приходила с Милой — почти не разговаривающим запуганным зверьком, что сидел в самом тёмном углу, вздрагивая от каждого шороха. В хилом костлявом ребёнке он чувствовал силу — непонятную и непонятую тогда.

Почти всё казалось ему искривлённым пространством, заполненным звуками, движением, тенями и яркими вспышками света. Келлабума говорила, что так он получает дар: через боль и небытие, ощущения и любовь, которой вечно не хватало, но он знал, что она была. В воздухе, дающим кислород, твёрдых руках Келлабумы, девчонке, что не могла произнести ни слова без заикания, полупрозрачной женщине, готовой умереть, только чтобы он жил…

"Никогда не женись без любви, сынок, даже если эти земли провалятся сквозь твердь", — это тоже оттуда.

Дурацкий поединок с Пиррией — из тех же времён. Наверное, он ввязался в него, потому что был слаб и не мог контролировать мысли, желания, эмоции и силу. Она — молодая, самоуверенная сайна, он — жалкий ублюдок, выродок и уже урод, ещё не оправившийся от ран и боли…

На самом деле, победивших не было: за свою дерзость он расплатился двумя неделями беспамятства, но Пиррия об этом не знала.

Долечивали его уже стакеры — жестокие, бесшабашные, похожие больше на зверей по повадкам, инстинктам, обострённой чувствительности, умению изворачиваться, исчезать, балансировать. Он сравнивал их со всполохами драгоценных камней, когда пытался почувствовать силу. Он видел их разноцветными осколками стекла: чистыми и тусклыми, с комьями грязи и налётом от древних нектаров; острыми, опасными, смертоносными; тупыми, непробиваемыми, способными задавить тяжестью; тёмными кусками, полыми внутри и обязательно хранящими что-то там, в тщательно скрываемой пустоте…

Все вместе они были Братством, не способным на мягкость и жалость, но умеющим лечить любые проблемы делом, а не пустыми словами.

Они поставили его на ноги, всучили в руки оружие и заставили выживать изо дня в день, из часа в час, не давая ни минуты передышки.

Они бросали его в грязь, под проливной дождь, топили в озёрах и лужах, расшибали о мейхоновые стены или каменные кладки, заставляли бродить в вонючих пещерах, танцевать танец смерти чаще, чем пить воду, забывая об искорёженном бедре… Они вообще вели себя как последние сволочи и мерзавцы, но только благодаря им он выжил и стал тем, кем есть.

Ему уже не хотелось возвращаться в замок, но однажды ночью привиделась Мила — жалкая, забитая, несчастная. Какое сердце выдержит такое? А у него оно ещё билось в груди и помнило.

Он успел вырвать сестру из когтей безумия. Смог в этот раз убить Пора. Хладнокровно, не напрягаясь, без эмоций. Как самую слабую нежиль — мерзкую и отвратительную. Вряд ли оставалось что-то человеческое в этом мешке с дерьмом, наполовину наполненным драном — хмельным дешёвым кабацким пойлом, но он не стал убивать его просто так из-за угла или в ловушке, как задумывал когда-то в детстве. Вызвал на поединок и всадил клинок в горло. По самую рукоятку. Ни ярости, ни злобы, ни жалости. Ничего. Только пустота и брезгливость.

Мать уже угасала, дотаивала, собираясь на небеса. Не вставала и почти не разговаривала — шелестела что-то бескровными губами. Её слышал и понимал только он.

Он перенёс её на руках в сад — единственное пристанище, где Ама долгие годы, постепенно превращаясь в тень, могла любовно выплёскивать остатки своей души. Сюда не добрался даже Пор: сила тверди отводила пьяные шаги от этого места.

Последние часы жизни она провела среди растений, оглядывая остывающим взглядом цветы и деревья, которые помнили её руки. Вдыхала воздух и тихо плакала, роняя невесомые слезинки. Он был с ней до последней секунды, до последнего глотка жизни, что вошёл в неё тихо и неглубоко, а вышел прозрачным облачком и устремился ввысь, покинув наконец-то иссохшее тело.

Геллан смотрит сухими глазами в темноту. Нулай. Так звали, наверное, его отца — всадника в маске на чёрном коне. Кто он, что с ним случилось?.. Мама никогда не рассказывала об этом человеке. Как будто его и не было на свете. И что знает Иранна, если через столько лет узнала штаны его матери?.. Что хотела сказать, признавшись в этом знании так открыто, резко и неожиданно?.. Предупредить хотела или предостеречь?..

Иранну бесполезно расспрашивать. Шкатулка без дна, откуда временами обязательно что-то выскакивает, и только она знает — что и зачем, но никогда не расскажет об этом прямо.

Он проводит горячей ладонью по лицу. Делает несколько шагов и попадает в тайную комнату. Здесь — всё его стакерство. Поблёскивает лезвиями, помигивает камнями, пахнет кожей и кровью, хотя он знает: всё идеально чистое, готовое в любую секунду облечь тело и лечь привычно в ладонь.

Когда мама умирала, он поклялся ей стать властителем, пока не вырастет Мила. Дал слово, что забудет о стакерстве и позаботится о замке и долине. Его клятвы слышали мать да небо. Откуда же о них знает Иранна?..

Геллан снимает одежду и расправляет крылья. Левое вырывается на волю с радостью, правое — угловато хлопает, зная, что ему никогда не распрямиться… Новые розовые рубцы зудят — он проводит по ним ладонью, ощупывая молодую кожу на шрамах.

Шагнув под струи воды, стоит долго-долго, как под дождём. До тех пор, пока не становится холодно. Холод помогает вытряхнуть из головы вопросы без ответов. Холод помогает перебить воспоминания. Кутаясь в простынь, он падает в постель и почти мгновенно засыпает. До рассвета — ещё пара часов. До рассвета он успеет проснуться и одеться. А пока — спать, наслаждаясь свободой за спиной.

Глава 29. Домашние хлопоты. Дара

Я вскочила, почувствовав что-то. Тело завопило, что так нельзя, мышцы потребовали адвоката, неоткрывшиеся глаза — телефонный звонок другу. Я застонала, послала всех по грибы по ягоды и уставилась на перепуганную бледную моль в углу.

Она была не белой, а желтоватой, отчего казалась больной желтухой и собачьей болезнью — несчастными глазами, когда хочется молча встать и принести какую-нибудь вкусняшку. Мохнатка. Интересно, какая она, когда оборачивается?

— Не бойся.

— Я только принесла чистую одежду, динь.

Можно подумать, если бы она пришла красть, я стала бы орать. Я придушенно хихикнула, представив, как эта моль ворует мои джинсы, ну, или толстовку.

— Вот и молодец. Не бойся. Ты кто?

— Аха, динь.

И тут же бочком начала продвигаться к двери. Экстрим, наверное, у меня в крови, а случай в конюшне ничему не научил, и я вся такая дерзкая сделала стремительный прыжок в сторону Ахи. Тело тут же рассерженно рявкнуло, напомнив о ноющих мышцах. Пытаясь удержаться, я ухватилась за руку девушки. Аха тонко и пронзительно пискнула и посмотрела на меня взглядом умирающего грызуна. Суслик какой-то… Ну, или что-то в этом роде — знаток фауны из меня ещё тот, а тут они чем-то похожи на наших животных, но не совсем.

Было не страшно, а… любопытно. Особенно вот так близко. Аха считала по-другому. Она вырвала лапку из моей руки, как из капкана, и выскочила за дверь. Ну ладно, с этим разберемся позже. Почти тут же в проёме показался Геллан. Я испуганно попятилась.

Чертов самурай. Волосы стянуты, отчего обезображенное лицо слишком явно кидалось в глаза. Судя по всему, он напялил боевой наряд.

— Ты пришёл меня убить, стакер? — слова, как всегда, летели впереди мозга. Но прошибить эту боевую машину трудно, особенно, если он готов к отпору.

— Нет. — сказал невозмутимо, не дрогнув даже глазами. — Не хочу, чтобы ты удрала и опять попала в какую-нибудь историю. Аха могла оказаться пантой или лео. Ты хоть иногда думаешь, что делаешь?

— Неа, — ответила я как можно небрежнее. — Это ж классика: у баб волос долог, а ум короток.

Он уставился на меня, как на китайскую вазу династии Мин. Понятно. Куда зеосскому болвану до устного народного творчества Земли.

— Ну, ты не обращай внимания. Так говорили у нас в старину. Типа, мужики умные, а бабы — сплошь дуры.

В уголках губ у него прорезалась улыбка:

— У нас всё наоборот, ты уже знаешь.

— Ага, в курсе. Одеться мне можно? Или боишься, что я выскочу в окно без твоего зоркого ока?

Он вышел за дверь молча, но тихий смех был мне ответом. В общем, болван прав: тут и окон толком нет. Подобие проёмов, затянутых полупрозрачным мейхоном, есть, но вряд ли из них выскочишь, особенно если учесть, что мы почти на облаках почиваем. Лоханулась.

Утро шло под контролем, скучно и без отклонений: утренний душ, вежливый завтрак, где все вели себя скромно, с достоинством, как и подобает в нормальных приличных семьях. Прям идиллия патриархальной старины. Так и хотелось отставлять мизинец, складывать губы сердечком и закатывать глаза. Всё это безобразие длилось до тех пор, пока мы не попали в сад.

— Да они крейзи! — ахнула я, глядя, как всё изменилось за сутки. — То есть сумасшедшие… в хорошем смысле этого слова, — добавила, покосившись на две пары почти одинаковых голубых глаз, выжидательно уставившихся на меня.

Сад, казалось, плыл в воздухе: плавно, не спеша, величественно. Одни краски перетекали в другие, переговаривались друг с другом полутонами, усмехались радостно, почти с восторгом. Трава, цветы, деревья нежились в гармонии и пели удивительную песню на тысячи разных голосов.

Деревуны стояли тут же, ярко-зелёные, ожившие, живые, возбуждённые, не ждущие похвалы. Им достаточно было сливаться с этой красотой, становиться её частью. Офелия с нежными цветами в волосах, тонкая, как лоза. Бируля повыше, волосы длиннее, пальцы гибкие, словно без костей. Нуава — миниатюрная, наверное, самая молодая. Киб и Нинн чуть шире в плечах — сейчас я вижу, чем деревуны отличаются друг от друга. Маленькие штришки, но уже невозможно спутать.

Всего сутки — и сад изменился. Всего несколько часов — и зелёные несчастные тени обрели лицо. Потрясающе! И я даже не скрываю восторга. Приплясываю от радости, несу какую-то чушь, восхищаясь их гигантским трудом.

Не труд, а искусство — приходит откуда-то изнутри. Не работа, а жизнь. Так они видят своё предназначение. Каким-то образом понимаю это и я…

Тяпка встретила нас восторженно. Она ещё больше округлилась, светилась ярче, переливалась, как перламутровый свадебный сервиз моей ма. И я вдруг поняла, в чем прикол. Наверное, лицо у меня стало дурацким-дурацким, как у малыша, который неожиданно сделал открытие.

Мила рассеянно гладила ветки мимей и думала не пойми о чём. Деревуны опять разбрелись по саду. Видимо, пустят здесь корни окончательно и однажды сами превратятся в растения. Им не до меня. И только Геллан смотрел внимательно. Хоть кто-то.

— Она… это… — я изображала что-то руками, на миг почувствовав, как язык вдруг отказался мне повиноваться. — Короче, у неё будут крольчата! — бухнула я наконец и перевела дух.

— Ты не ошиблась? — спросил Геллан осторожно и посмотрел на толстую Тяпкину задницу.

— Сам ты ошибся! Я вижу! — он ещё не понял, какое потрясение я испытала.

Мила очнулась и тоже с интересом посмотрела на хорошенького мерцателя.

— З-з-дорово! — проговорила тихо и счастливо засмеялась.

"Был один мерцатель, а станет много", — вот что хотела она сказать.

— Проще говоря, охота на мерцателей удалась, — спокойно заметил Геллан.

По-моему, он доволен, хотя по его лицу трудно что-то понять определённо.

Пока мы любовались Тяпкой, Мила неслышно ускользнула к Жерели. Я заволновалась, но Геллан отрицательно покачал головой:

— Не надо. Им… нужно общаться. Не волнуйся, ничего плохого не случится.

Что знал он, чего не знала я?..

Через несколько минут Мила обернулась. Я поёжилась. Всё, как вчера: смотрит куда-то вдаль желтыми глазами дракона с вертикальными черными зрачками. Потом ресницы опускаются — и девчонка становится прежней.

— Осла мы вчера так и не подобрали, — гундосю противным голосом, пытаясь отчитать Геллана.

— Ошибаешься. Будет тебе осло.

— Ночью прилетел на ковре-самолёте?

Мда. Восточный фольклор моей родины тоже здесь не изучили пока ещё. Геллан, наверное, начал привыкать к моей абракадабре, поэтому недоуменные взгляды кидать не стал и переспрашивать тоже.

— Утром осло привёл Дред.

— Ну и отлично. — я тоже не стала выпытывать, что да как.

А затем задала вопросы, которые грызли меня второй день:

— Почему ваши женщины не носят украшения? А мужчины носят? Почему ты не обвешиваешься драгоценностями с ног до головы, как они?

Геллан приподнял руки, словно желая припечатать пониже моё прорвавшееся красноречие.

— Вопросы ты задашь Иранне. Думаю, она даст правильные ответы.

А, ну да. Воспитательный момент. А то я загнусь здесь без учёбы.

— Если я спрашиваю, значит не просто так. — буркнула я упрямо.

— Если я не отвечаю, значит не знаю точного ответа. Что касается меня… Мне не нужны украшения.

Очень содержательно. Хотелось язвить бесконечно. Каким чудом я удержалась — не понятно.

С ослом у нас случилась любовь с первого взгляда. Он-то ладно: здесь все животные за мной кипятком шпарят, а вот от себя подобных чувств не ожидала. Однако, факт свершился: мы посмотрели друг другу в глаза и поняли, что созданы друг для друга.

Ушан (так я его назвала) был стар, но хорошо знал дорогу (когда-то таскал в замок какие-то тяжести), ничем особым не выделялся, даже имени собственного не имел, и вот на старости лет стал моим личным ездовым транспортом.

— Возьми мешок с семенами мимей, — скомандовала я Геллану.

Кажется, он хотел что-то спросить, но я повторила его приземляющий жест, мол, не надо мне тут вопросы вопросить, и он лишь зубами сверкнул.

Долину обуял рабочий хаос: коровы сбрасывали шкуры (я вам скажу, это ещё тот процесс, за которым, как и за огнём, можно наблюдать бесконечно), мужики ошалели от нашествия ткачиков — откуда они только и набежали, сорокоши перевыполнили план по ловле пискликов и требовали благодарности.

Твёрдой руки им явно не хватало, поэтому мы с Гелланом разделились и командовали вовсю. Все заметили его боевой прикид, но если и косились, то молчали, даже горластые меданы.

К обеду ноги гудели, в горле саднило, будто там сорокоши когтями прошлись, но зато дел мы переделали тьму. Ткачики трудились (дома мы начали строить по шнурку, как и положено: с бесперебойной подачей мейхона появилась надежда отстроить стройные ряды улиц и очень даже приличные домишки), дети управляли ими неплохо, для них это как игра, в которой нет правил и ограничений; не удивлюсь, если они со временем начнут замки строить.

— Для них это хорошая практика, — сухо сказала Иранна, заметив, что я наблюдаю за детьми, — хотя я не одобряю их отсутствия на уроках.

Она где-то там проводила урок, появилась неожиданно и стояла с лицом, на котором не прочесть никаких эмоций: довольна она или недовольна — не понять.

— Кому-то надо строить дома, — я попыталась извиниться, но особой вины не чувствовала. — Если не они, то некому. То есть ткачики могут и сами, конечно, но дома опять будут похожи на сморчки и разбросаны по всей долине.

— Геллан сказал, ты хочешь о чем-то спросить меня.

Позаботился. Меньше всего после вчерашнего разговора мне хотелось говорить с Иранной. Я помолчала, собираясь с духом. Она меня опередила:

— Я знаю, что ты вчера подслушивала.

Очень прямолинейно, надо сказать. Интересно, об этом тоже Геллан ей натрепался?

— Геллан тут не причём. — легко телепатировала она. — Что касается вчерашнего разговора…

— Я не хочу об этом думать, — быстро перебила её я. — Не хочу думать, что будет потом. Есть сегодня и сейчас, а что завтра ждёт — какая разница? Как-то оно сложится. Вряд ли ты точно знаешь, что случится. А если нет настоящей картины, не всё ли равно, какой её нарисует жизнь?

Иранна покосилась и промолчала. Вот и хорошо.

— Я хотела спросить об украшениях. Почему женщины их не носят?

Иранна пожала плечами:

— Их не носят меданы. А так страсть к побрякушкам повальна. Видимо, как везде. Я права?

— Мне не понятно, — тряхнула я упрямо головой.

Меня раздражало умение отвечать на вопрос, не донося суть того, что я хотела узнать.

— Пойдём, присядем. Это долгий разговор.

Глава 30. Сила не в камнях, а в их отсутствии. Дара

— Каким ты видишь наш мир, Дара? — спросила Иранна голосом лектора или учителя.

Ей не хватало очков на носу, указки в руках и доски, возле которой она могла бы прохаживаться. Сложный вопрос, особенно если учесть, что толком я ещё ничего и не видела.

— Он… другой, — осторожно сказала я.

— И в чём его основная непохожесть? — Иранна прикрыла один глаз, склонив голову на бок.

Иронизирует?.. Хочет поймать на чём-то?.. Так и хотелось вжать голову в плечи и уткнуться в учебник или конспект. Вот же, блиннн…

— Ведьм у нас меньше — это точно, — буркнула я, подавляя желание поёжиться от этого пристального взгляда. — Хотя ведьма в моём понимании — нечто другое.

— И какое же? — не отступала муйба.

Вот пристала-то…

— Ну… ведьмы и колдуны занимаются магией. Связаны с потусторонними силами, читают заклинания, колдуют с предметами. Амулеты там, заговоры…А у вас больше способности… собственные. У нас это злая сила. А здесь… больше волшебство. То, что я видела. Может, просто настоящих злюк еще не встретила.

Мила, сидевшая рядом, заёрзала.

— По легендам, наш мир создал Древний Дракон. Когда-то они, драконы, главенствовали, а люди были слабы и беспомощны, но хотели жить, боролись с природой и не отступали, чем восхитили драконов. Поэтому они захотели поделиться с людьми силой, которая стала и даром, и проклятием одновременно. Теперь человек может многое, его возможности безграничны, но Чаши Мира не бездонны, и как только теряется равновесие, всё вокруг стремится исправить это, не позволяет какой-то из Чаш склониться до земли.

— Поэтому ни у кого нет всемогущества, — буркнула я. — иначе трах-бабах — и нет сарая.

— Верно. — Иранна улыбалась одними глазами, а лицо гладкое-гладкое, спокойное. Даже губы не дрогнули. — И равновесие достигается разными способами. У кого-то силы больше, у кого-то — меньше. Кому-то она не нужна: есть люди, отказавшиеся от дара, живут просто и стараются ничем не выделяться.

— Но сила в них есть. — уточняю я. — И в какой-то момент может прорваться.

— Может. Изредка. А есть те, кто боится своих способностей или считает все эти колдовские штучки — занятием низким, недостойным, и поэтому даже подсознательно не даёт им вылезать наружу. Благо, есть способы сдержать силу и жить в своё удовольствие.

Пока что я не понимала, куда она клонит. Мозг работал так, что, казалось, вскипит и прорвёт мой многострадальный череп.

— А в чём удовольствие жить без способностей здесь?.. Тут куда ни чихни, то одна беда, то другая. Колы в столы втыкаются, глаза драконьи сквозь землю лезут…

Мила чмыхнула. Молодец, девчонка, оживает потихоньку.

— Даже у меня тут прорвалось, как из худого мешка. Дома я без этих ваших штучек жила себе спокойно.

— Здесь есть те, кто считает колдовство ниже своего достоинства.

И тут до меня дошло.

— А-а-а! Мужики, что ли?

Мила закрыла лицо руками и затряслась. Вот интересно, почему обязательно смеяться тихо? Привычка, наверное.

— Хороший конец логической цепочки. — похвалила меня Иранна. — Когда-то мужчины верховодили. Боролись, побеждали, совершали подвиги. Они и сейчас… но нежили стало меньше, войны превратились в небольшие стычки, опасность ушла в легенды и песни, поэтому они находят забавы и развлечения, кто как может. Охотятся, гоняются за призраками, изредка устраивают турниры. В городах чаще, здесь пореже… А для тех, кому совсем невмоготу, есть Мрачные Земли. Правда, туда отправляются самые отчаянные.

— И что это значит? — я опять потеряла суть и начала нетерпеливо постукивать сапожком.

— Это значит, что способности даются на Зеоссе не только женщинам. Они есть и у мужчин. Но колдовать для них — занятие не достойное. Не знаю, откуда пошло это видение, а только мужчины здесь не колдуют. Ну… или почти не колдуют.

— Ис-с-сподтишка — прошептала Мила. Глаза у неё сияли.

Иранна кивнула.

— Или случайно, от испуга. Но желательно, чтобы никто не заметил или сделал вид, что не заметил. Всякое может случиться. Это как… газы, что выходят из организма. Раз — и случилось.

Мила хихикнула.

— А чтоб конфузы случались пореже, обвешиваются мужчины побрякушками с ног до головы.

Иранна сказала это значительно и торжественно, улыбка, наконец-то, коснулась её губ. Вот она, истина.

— А женщинам нужна сила, поэтому они и…

— Совершенно верно. Впрочем, это не панацея. Тем, кто слабее, камни мешают. У кого способностей побольше, тяга к красивым вещам перевешивает. Украшения носят лендры, сайны, маги…

— Лендры? — я споткнулась о новое слово.

— Городские ведьмы. Они посильнее медан, послабее сайн. Хотя, возможно, не всегда. Но у лендр — свой путь, поэтому им плевать на славу и силу сайн и нет желания становиться чем-то большим, чем они есть.

— А маги?..

— Мужчины-колдуны. Те, кто не отказывается от дара вольно или невольно. Но у них почти нет выбора: самых слабых и никчемных мальчишек отцы отдают магам.

— Вот интересно, как это можно определить, — буркнула я, жалея несчастных мальчишек, которых лишали семьи.

Иранна передернула плечами. Что-то сверкнуло в её глазах. Холодно так, нехорошо…

— Сироты, калеки, болезненные детишки… Напуганные зверьки, пережившие в детстве трагедию… Заторможенные, не умеющие дать отпор. Хилые, рассеянные, со слабой реакцией…

— Ужас какой…

Меня это разозлило. Какое-то тупое бессердечие.

— Для них это шанс выжить, Дара, — тихо сказала Иранна.

— А слабых девочек не бывает? Куда сплавляют их?

— Девочки… сильнее. Но если совсем плохо, есть приюты, где можно жить и набираться сил. Рано или поздно почти все женщины, подпитанные силой, находят место, зарабатывают на кусок хлеба и не страдают от того, что природа не одарила их щедро мускулами или быстрой реакцией.

Поодаль появился Геллан. Говорил о чём-то с меданами и кузнецом. Чёткие жесты, властный голос.

— А стакеры? — спросила я машинально, не отрывая глаз от группки людей вдали.

Иранна обернулась, проследив за моим взглядом. Нарочито так, демонстративно. Чтобы я поняла: она могла этого и не делать.

— Стакеры хуже магов. Так здесь считают. Они другие. Им не нужны камни, чтобы сдерживать силу. Им не нужна магия, чтобы творить чудеса. Они сами — клетка для своих способностей. Хотят — выпускают птицу на волю, хотят — держат в неволе. Кормят или морят голодом. Их право. Стакеров боятся, ненавидят, презирают. Но не гнушаются пользоваться их услугами, способностями, силой.

— Геллан сказал, что стакеры — убийцы.

— Так и есть. Убийцы нежили, потусторонних сил, колдунов. Да и человека им прихлопнуть ничего не стоит. В Братство попадают отбросы, разбойники, бандиты, висельники, насильники, воры, незаконные сыновья. Чья жизнь ничего не стоит в глазах других людей. Имя им — Смерть. Они её сеют, они её принимают. Так или иначе.

— Но Геллан же не такой… — мне хотелось порвать Ираннин жесткий тон на куски: от него сжималось внутри и хотелось бунтовать.

— Геллан — выродок. — она сказала это каменным голосом. Мраморным, как холодное надгробие. Зубастым, как пила.

Мила рядом выпрямила спину.

— Его мать хотела спасти его. И спасла. И нет разницы, каким способом. — сказала она тихо. — Мальчик жив, а мог и не выжить здесь.

— Живой мальчик-стакер мог бы накостылять всем подряд, чтобы, прежде чем сказать слово "выродок", каждый подумал: а стоит ли делать это?

Мила расслабилась, Иранна ухмыльнулась.

— Ты бы так и сделала, да, Дара? Вбивала бы в глотку ненавистное слово?

— Не обязательно, — показала я зубы, — можно и в какое другое место.

— И для него ты сделала бы то же самое?

Похоже, у Иранны слишком много вопросов.

— Неа. У мальчика-стакера есть всё, чтобы позаботиться о себе самом. Мой па учил: каждый сам выбирает для себя меру страдания. Если человеку нравится страдать, ты его не спасёшь. Хочешь помочь — подтолкни, но не делай за него грязную работу. Поэтому я буду толкать, а всё остальное он сделает сам. Если захочет, естественно.

Иранна отвела глаза и провела рукой по белому платку-шапочке.

— Трудно тебе придётся. Однажды он ответил ударом на удар, и ничего хорошего из этого не получилось. Поэтому он дал слово не обращать внимания на то, как его называют.

— Однажды он поклялся не быть стакером, но, кажется, обстоятельства оказались сильнее каких-то там клятв.

Иранна улыбнулась тонко, одними губами.

— Ты хлещешь словами, как косой дождь.

— Мы отвлеклись, — больше всего мне не хотелось ввязываться в перепалку с Иранной, — итак, все эти побрякушки драгоценные только для того, чтобы погасить естественные силы? Получается, они глушат способности?

— Получается так.

— А если это не совсем камни? Украшения не совсем из натуральных камней?

Иранна посмотрела на меня с интересом, выжидающе. Я вздохнула. Тёмный народ, эти зеоссцы.

— Ну, украшения можно делать не только из сверкающих каменьев. А… из чего-то подобного, красивого, похожего, но не натурального.

— Фальшивые камни?..

— Ну да.

— Интересно… Здесь это как-то не принято. Только солнечный камень, который очень ценится, но встречается редко, заменяют слезами эхоний.

— Эхоний? Это что за крокодил такой и от чего он плачет?

— Д-д-дерево — уточнила Мила. — Э-э-хония.

— Что это за солнечный камень такой ценный? — спросила я, пока не совсем понимая, о чём речь.

— Камень над камнями. Прозрачный, как вода в горном озере. Неприметный, пока не падает на него свет. Солнце, Луна, огонь преображают застывшую воду и превращают в радугу, искры, оттенки, от которых глаз оторвать трудно.

— А-а-а-а… — до меня наконец дошло. — Бриллианты. Ничего не меняется в мирах глобально. Люди гибнут за металл и поклоняются сверкающим стекляшкам.

— У нас называют их солнечными камнями. — тупо гнула своё Иранна.

— Ваши мужики обвешаны ими? Или я путаю?

— Путаешь. У каждого есть один-два заветных камня, а всё остальное — слёзы эхоний. Смола этих деревьев очень похожа, но всего лишь подделка, не имеющая ни силы, ни мощи солнечного камня.

— И чем же ценны эти погремушки? Сдерживают силу во сто крат?

Иранна посмотрела на меня долго-долго, прежде чем ответить:

— Солнечные не сдерживают. У них другое предназначение. В них самих — сила. Охраняющая, защитная, мудрая, притягательная. Владеть ими не так просто. И лучше не знать, что они могут, когда их много.

— Да ну, на фиг, — пробормотала я, — страсти какие. Хотя в нашем мире за них убивают иногда. Слишком дорогие. Скажите мне лучше, если украшения не будут гасить способности, женщины захотят их носить?

— Какая женщина откажется от красоты? Особенно если она не вредит.

— Ну, не носят же они слёзы эхоний ваших.

Иранна опять посмотрела на меня пристально. Что мелькнуло в её глазах? Жалость?

— Солнечный камень — мужской. Так уж тут повелось. Поэтому даже фальшивку вряд ли какая женщина рискнёт надеть.

— А у нас бриллианты носят женщины. В основном. У меня идея появилась. Есть здесь где-нибудь стол?

Иранна легко поднялась на ноги и пошла в сторону деревни. Я поплелась следом, хвостиком за мной — Мила. В маленьком уютном садике — огромный стол. Поверхность ровная-ровная, затёртая до блеска сотней рук.

— Здесь мы с детишками занимаемся, — Иранна произнесла это просто и уселась поудобнее на лавочке.

Я кивнула, старательно делая вид, что не поняла её тонкого намёка на толстые обстоятельства. С Милой мы сходили к месту, где отдыхали наши лошади и принесли в садик мешок. Ребёнок ещё тоже не понимал, что к чему. Я высыпала горстку мимеиных семян на стол и полюбовалась идеально круглыми бусинами.

— Мне нужна иголка с ниткой, — скомандовала я, — лучше, конечно, что-то пожестче, тонкая металлическая проволока или леска были бы кстати, но, боюсь, здесь такое не водится.

У них водилось нечто круче. Слово "леска" сделало мой день: у них тут дерево какое-то чудовищное растёт с тонкими нитями вместо листьев. Они называют его айгур. Этими практически неубиенными нитями сшивают кожу, плетут из них сети для рыбы, используют для удочек и много где ещё.

Годилась эта зачётная вещь для моих целей идеально. Иранна и Мила с любопытством смотрели, как я пыхчу, пытаясь провертеть дырку в круглом семени. Почти что долбить камень, но я справилась. Иранна со вздохом принесла мне подобие тонкого шила — и дело пошло лучше.

— Когда-то давно, когда я была поменьше Милы, мама вбила себе в голову, что девочка должна заниматься рукоделием. — вещала я, накручивая дырки в семенах. — Почему именно бисероплетение — тайна, покрытая мраком. Из этой тоски я вынесла кое-какие навыки и умение плести нехитрые украшения. И вот она истина: никогда не знаешь, что тебе пригодится в жизни! Меньше всего я думала, что эта тоска понадобится когда-нибудь, а вот поди ж ты…

Конечно, мимеи не бисер, но зато плелось куда легче и веселее. Мила смотрела во все глаза за моими руками. А пока я разглагольствовала, оказалось, подтянулись любопытные меданы и девчонки с разноцветными паклями вместо волос. Толкались, вытягивали шеи, тихонько охали и не могли глаз оторвать от переливающихся бусин. Проняло до печёнок, я так понимаю.

— Ну, как-то вот так, например, — пробормотала я удовлетворённо, застёгивая простую фенечку на запястье Милы.

Боже, какая зависть светилась в девчоночье-женских глазах! Руки так и потянулись пощупать, потрогать, прикоснуться.

— Не сковывает, — изрекла бирюзовая Ума, поглаживая гладкие бусины. Она даже глаза закатила от удовольствия. — Тёплые, живые… что это?

— Семена растений одних, — быстро сказала я, не собираясь вдаваться в подробности.

Но меданам было по барабану: они, видать, не очень шарили в растениях, поэтому лишних вопросов не задавали. Милино запястье перемацали все.

— Научишь? — деловито спросила Аттита и прищёлкнула азартно пальцами.

— Научу. Украшения мы сможем продавать. А добра этого у нас навалом. Можем и фенечки делать, и колье, бусики там попроще и даже колечки.

Мамма мия, что тут началось! Заволновались, заорали, заметушились. У меня даже в глазах зарябило от их пёстрых одежд и причёсок. Галдели все сразу, хватали айгуровские нити, откуда-то появились длинные иглы.

— Учись, небесная! — вопили они и, выстроив ряд бусин на столе, протыкали иглами ровные дырочки в семенах одним движением ладони.

Мда, а я пыхтела, чуть пальцы себе не искорёжила от натуги. Ну, Иранна, ну, ведьма муйбовская… Могла бы и помочь. Нет же, следила за моими потугами и молчала. А эти легко так, как в мягкое масло, иглы загоняли. Схватывали налету, мгновенно, сгрудились по группкам, каждой я показывала разные приёмы плетения — выскрёбывая их из памяти. Оказывается, ничто не забыто, никто не забыт…

— Учись, небесная! — орали они мне — и лёгким движением пальцев нанизывали бусины на упругие нити.

Ну да, куда уж мне с моими неуклюжими движениями, остановками, непопаданиями в отверстия… То, на что у меня бы ушли часы или дни, эти вертихвостки делали за минуты. Ещё бы. Детвора плела феньки, впечатлившись Милиным украшением, взрослых я заставила напрячься: пытались сделать колье. Они пока не совсем понимали, что, как и зачем, но сам процесс захватывал, лишние вопросы не сыпались.

— Вот. Наплетём украшения — и продадим их со свистом, — брякнула я не подумавши.

Видели когда-нибудь лицо ребёнка, у которого отняли игрушку? А тут — куча огорчённых глаз, недетское страдание. У девчонок аж слёзы брызнули. Даже Мила поскорее руку за спину спрятала. Будто я собиралась отнять у неё "сокровище".

Стало тихо. И показалось вдруг, что побьют меня. Истерично, с выдиранием косм и расцарапыванием морды когтями. Я аж попятилась.

— Ну вы чё?.. Да будет и вам, и другим. Как раз нарядитесь, чтоб продавалось лучше.

— А как добро закончится? — практично заметила девчонка моего возраста с ярко-зелёным взрывом на макаронной фабрике вместо волос.

— Об этом подумаем потом, — авторитетно заявила я. — Сейчас важно работать. И не жадничать! Я что-нибудь ещё придумаю.

Кажется, пронесло. Избиение небесной особи отложилось на неопределённое время. Фуф… Но дух я перевела как-то вот зря…

Задрожали и подпрыгнули бусины на столе. Я почувствовала, как завибрировал браслет на Милиной руке. Девчонка встрепенулась, заверещала тоненько, протяжно, как щенок, которому больно, и кинулась прочь из сада. Я понеслась за нею вслед.

Вот гадство, к этому можно когда-нибудь привыкнуть?..

Глава 31. Тёмные кольца из безвременья. Мила

Ей хотелось походить на Дару. Быть смелой и дерзкой. Говорить прямо и смеяться. Говорить… Больше всего на свете хотелось говорить.

Иногда она чувствовала, что слова распирают горло, рвутся наружу, как из тюрьмы, но, обессиленные повторением начальных звуков, прячутся назад в темницу и горестно прикрывают голову руками.

Раньше ей не хотелось разговаривать. Даже внутри она не вела длинных монологов. Обходилась односложностями и образами. Находила пару слов, в которые могла вместить главное. А если не находила, то не огорчалась: сразу не объяснишь, потом слова становятся не нужны — опоздали.

Она любила слушать Иранну. Круглые слова выходили из муйбы неспешно, с достоинством, как артисты в драме, которую она видела однажды на ярмарке в городе. Смысл, замешанный на Ираннином голосе.

Геллан говорил по-другому — проще, но часто не договаривая. У него была своя темница для слов: он не давал ходу эмоциональным всплескам, не позволял мечтать вслух и никогда не выпускал на волю ложные обещания или лживых болтунов. Последние, кажется, вообще не рождались в твердокаменном брате. Меданы больше орали насмешливые и дёрганные слова, любили приукрасить, посплетничать, повыкрикивать грубости, завистливое шипение.

У всех была хоть какая-то речь. Пусть несовершенная, бедная, обезличенная… Хотя нет, о такой она не мечтала. В последнее время грезилось о красивой прохладной реке — свободной, широкой, стремительной. Вот так она хотела говорить сейчас, но не верила, что это возможно…

После плошки с краской она думала, что Иранна насядет и будет требовать повторения, замучает вопросами на уроках, станет жесткой и властной, какой она бывала с другими, как только видела, что зацепила и "процесс пошёл": муйба любила добиваться результата.

С ней она вела себя иначе. Сразу это обрадовало: не нужно сжиматься и ожидать краха, что не получится. Чуть позже пришло разочарование: неужели она настолько никчемна, что не надо даже пытаться вытянуть из неё хоть что-то?.. А потом стало не до самокопаний и поедания собственных внутренностей.

Жерель — прохладное, спокойное, магическое слово. Бездонное, как золотые разводы, острое, как вертикальный зрачок дракона. Спокойствие — вот что ощутила она, заглянув внутрь идеального круга в саду. Будто что-то перемешало всё внутри огромным кулаком пекаря. Вот только что была квашня, бурление, лишние пузырьки, а сейчас стало тестом — мягким, податливым, но не до конца вымешанным.

Ей нужны были руки: твёрдые, уверенные, властные. Требовались костяшки пальцев, пока ещё оставляющие вмятины, но успешно убирающие всё неважное, неглавное, пустое, бесполезное, вредное. Она знала: настанет момент, когда не останется вмятин: тесто её души станет эластичным, упругим, настоящим. И тогда она сможет испечь душистый хлеб, который станет сутью, заменит ложное на истинное, откроет дверь, за которой — свет.

Она не перестала бояться, пугаться, но чувствовала, как просыпается, хоть и нехотя, уверенность. Она впервые в жизни солгала, выгораживая Дару. Соврала и не почувствовала вины, Каждый день делала какие-то крохотные шажочки, что позволяли оживать, распрямлять плечи и наконец-то поднимать глаза к солнцу…

Жерель не давала ей силу, могущество, всплеск. Жерель дарила возможность убрать ненужное, избавиться от хлама, расставить на внутренних полочках диковинные баночки, скляночки, снадобья, без которых не будет Милы — той самой, но другой. Новой Милы, которая сможет не бояться, не оглядываться, ожидая удара или боли.

Новой Миле хотелось попросить у Иранны новую плошку с тем самым особым составом, расспросить, что там намешано, и попробовать заново создать радужную краску. Шкура получилась необычной, будто радужные разводы впитались и мягко засветились изнутри. Интересно, что пошьётся из неё и для кого?

Новая Мила перестала думать, что Ираннины уроки не оставляют следа: всё стало интересным и со временем — она знала — найдёт применение. Оказалось, она многое помнит — знания приходят изнутри, выныривают и удивляют.

У прошлой Милы никогда не рождались вопросы, а сейчас ей хотелось задавать их бесконечно, но косный язык и запинания на звуках не давали сделать этого. Зато она могла наблюдать, учиться новому и получать ответы, когда рядом находилась Дара. Слова так и сыпались из неё: любопытные, задорные, смешные. Иногда резковатые, но всегда образные. А ещё она вечно что-то придумывала, находила занятия себе и окружающим, командовала легко и по-хозяйски. Никому в голову не приходило ослушаться или махнуть рукой.

Они с Гелланом чем-то неуловимо походили друг на друга. Внутренней уверенностью, наверное. Так-то разные… Но вот в этом умении управлять без оглядки и сомнений прорезалось в них что-то такое, что даже лица делало похожими… Будто не она, Мила, а Дара — его сестра… Не было зависти, а только восхищение: хотелось быть такой же раскованной, искристой, быстрой на дела и слова.

Делать украшения из мимей не догадался бы никто. И не потому, что мимеины семена никому не встречались раньше. На Зеоссе полно чудесных растений и без мимей. Не носят женщины украшений — и ладно, все к этому привыкли. Оказывается, разрушать барьеры — легко. Куда легче, чем заговорить гладко, без заикания…

Браслет из семян мимеи холодил запястье, льнул к коже, будто всю жизнь она носила его на руке… Украдкой любовалась, гордилась, радовалась. Неожиданный подарок, не очень часто выпадающий на её долю.

Она понимала, почему все завидуют. Надень браслет Дара кому-то другому, она, наверное, тоже завидовала бы тихой тоской несчастного писклика. Она понимала, почему девчонки и меданы кинулись плести браслетики и бусы с такой жадностью и энтузиазмом. Наконец-то и у них может быть что-то блестящее, красивое, необычное. А не только крохотные амулетики на шее, вырезанные из корней исчезнувших будов и бережно передаваемые из поколения в поколение.

Ей хотелось рассказать, что здесь и растения часто похожи на драгоценные камни: мешают силе, глушат способности… И что семена мимей — счастливое исключение. Как и слёзы эхоний, которые не принято носить женщинам…

В какой-то момент она увлеклась повальным энтузиазмом: следила, но не решалась даже попробовать пронзить иглой семя или нанизать бусину одним движением пальцев. Казалось, все заметят её потуги — и посмеются. Как не со злом, но всё ж с торжеством посмеялись над Дарой. Хорошо, что Небесная не обращает внимания на такие мелочи. Оставалось работать, как Дара: не спеша, руками, нанизывая бусину за бусиной.

Никто ничего не услышал. Никто ничего не понял. Она почувствовала за какую-то секунду раньше момента, когда задрожали бусины на столе. Браслет на запястье завибрировал, и она полетела туда, куда вёл её Зов.

Неужели это её голос, такой пронзительный и высокий?.. Рядом зарычали пёсоглавы и кинулись вперёд, но вились вокруг её ног, не решаясь оторваться даже на полшага. Им страшно. Они идут следом, потому что должны защищать, но боятся кинуться и заслонить собой. Потому что страх этот — выше, сильнее, бездоннее преданности.

Она хотела крикнуть, чтобы предупредить, но предательский язык не слушался. Только тонкий, закладывающий уши вой. Она кричала, пока хватало дыхания. Она вопила, пока не сорвала голос… Никто не услышал — слишком далеко. Никто, кроме брата. Замер, прислушался, обернулся.

— Нет! — хотелось крикнуть громко.

— Берегись! — хотелось прокричать по слогам, но ветер залезал в рот и глушил отчаянный вопль.

— Не со мной! — кричало её сердце и рвалось из груди испуганными толчками.

Она уже видела чёрную петлю, что появлялась из земли бесшумно и страшно. Кричать больше было нечем, поэтому она сделала то, чего не делала никогда: зацепилась взглядом за какой-то острый камень и сделала гигантский скачок вперёд.

— Ох, ни фига се… — пробормотала потрясенно Дара, но Мила её уже не слышала.

— Держись, Небесная! — проорали рядом две разноцветные молнии — Ума и Аттита — подхватили её под руки и запетляли, догоняя Милу.

Геллан понял, почувствовал и обернулся назад уже с мечом в руках — успел плавно освободить лезвие из ножен. Он мягко отскочил, сбивая с ног стоявших рядом. Нельзя позволить, чтобы тварь сожрала или захватила кого-нибудь.

Чёрные кольца появлялись из земли одно за другим. Быстро, как выстрел стрелы из лука искусного охотника, бесшумно, как умеет делать только кольцеглот.

Он успел разрубить одно кольцо, когда из земли появился шипастый хвост. Меч со скрежетом прошёлся по нему, черкнул, как перо по бумаге, оставил след, но не навредил. Хвост кольцеглота ударил, как хлыст: со свистом, резко, пробивая в земле узкую трещину. Геллан успел увернуться.

— Отползайте, отползайте подальше! — крикнул, пытаясь защитить тех, кто ничком лежал, обнимая твердь.

Из земли выскочило ещё одно кольцо, а затем показалась голова — узкая морда рептилоида, почти безглазая, но зато с пастью, способной заглотать человека полностью. Тварь раскрыла рот и тут же захлопнула, не дав Геллану воткнуть туда меч. Он разрубил ещё одно кольцо. Брызнула чёрная липкая кровь.

Стакер отскочил, делая кульбит назад. Знал: если увязнет в этой жиже — смерть придёт быстро. Хвост задел по ноге, разрезая одежду и кожу. Он почувствовал горячую боль, но не позволил ей обездвижить себя: двигался, отскакивал, кружил, взвивался в воздух и рубил. Колец становилось больше…

Краем глаза заметил, как приближается Мила и меданы с Дарой.

— Мила, не подходи! — крикнул и снова закружил, перемещаясь беспорядочно и быстро, чтобы сбить кольцеглота, не дать ему понять траекторию движения.

Кульбит вперёд, назад, колесо в сторону — удар в кольцо. Лезвие — чёрное от густой липкой крови. Скоро не так просто будет ударить, не то, чтобы разрубить…

Мила остановилась в нескольких метрах. Далеко, но недостаточно безопасно. Кольцеглот почувствовал новую жертву, на мгновение замер. Этого хватило.

Мила раскинула руки и сжала кулачки. Тварь зашипела и забилась, скованная невидимой силой. Кольца извивались быстро-быстро, складывались в кренделя, хвост мотался, как обезумевший, сёк землю и пробивал узкие щели на метровую глубину. Милу мотало из стороны в сторону. Казалось, ещё немного — и свалится. Подоспевшие меданы подскочили с боков и протянули руки, помогая удержать поток. Дара осталась валяться на земле.

Кольцеглот затрубил изнутри. По земле прошла дрожь. Медан и Милу мотнуло так, что оторвало от земли. Геллан поскользнулся, но всё же ударил мечом, целясь в горло твари. Меч прошел по касательной, ранил, но не вошел глубоко.

Он услышал, как закричала Дара и поднялась во весь рост. Хотел крикнуть, но не смог: ему с трудом удалось отлепить тело от липкой земли и увернуться. Часть одежды осталась на застывающей и превращающейся в клеевой студень крови…

Дара раскинула руки и колыхнулась всем телом вперёд, удержав от падения Милу и медан ударной волной своей энергии, а затем, подняв руки вверх и, слившись в потоке с девочкой и женщинами, сжала в кольцо горло кольцеглота. То же самое сделала и Мила. Кольцеглот разинул пасть — и Геллан засадил меч по самую рукоятку, провернул и вырвал горло изнутри, разрезая плоть вниз. До тех пор, пока хватало сил. До тех пор, пока меч не увяз в грудине.

Последним усилием воли и окаменевшей руки он выдернул меч из подземной твари (иначе оружие навсегда осталось бы в застывшей до камня крови) и покатился по земле прочь — так быстро, как смог, теряя остатки одежды и сознания. Подальше, на траву, его оттягивали уже меданы, Мила и Дара.

А вокруг откуда-то появились люди, люди, люди… Бежали со всех сторон. Мужики добивали агонизирующего кольцеглота и ругались так, что даже не слишком правильные меданы закрывали уши детишкам помладше… Но всего этого Геллан уже не видел. Зато видела Мила.

Она посмотрела на Уму, Аттиту и Дару. Перемазанные, грязные, напуганные и оттого немного злые. Меданы пытались привести в чувство Геллана, шептали что-то и хлопали по щекам, отчего походили немножко на сумасшедших. Дара смотрела Миле в глаза. Серьёзно и пристально.

— Мы победили, — твёрдо сказала Мила, впервые в жизни забыв, что она заикается…

Глава 32. Пой, Милашка, пой! Геллан

Голоса накатывали волнами, дробились, пульсировали эхом, повторялись бесконечно, назойливо и как будто сквозь толщу воды. Хотелось мотнуть головой и вытрясти звуки из ушей, чтобы настала тишина.

— Мы победили-или-или-или… — это сказала, кажется, Мила

— Он без сознания! В себя не приходит-одит-одит-одит… — кажется, Ума.

— Расступитесь-итесь-итесь-итесь! — властный голос Иранны.

Уверенные руки проходятся по всему телу, пальцы сжимают узкий разрез чуть выше лодыжки. Резкая боль и темнота…

В руках Иранны молнией сверкает нож. Она уверенно вскрывает почерневшую и вспухшую рану. Дара тихо ойкает.

— Там яд. — отрывисто говорит муйба и начинает массировать ногу, выдавливая чёрную густую кровь.

— Надо ртом, — бормочет Дара.

Ведьмы смотрят на неё, как на сумасшедшую, а Иранна бросает острый взгляд и кивком головы подзывает к себе. Повторять дважды не нужно: Дара садится на колени и впивается ртом в узкую рану, отсасывает и сплёвывает, отсасывает и сплёвывает. До тех пор, пока кровь не становится нормального цвета.

— Прижечь, — говорит она, задыхаясь. — Раскалённым ножом.

Ивайя высекает огонь из пальца. Иранна водит ножом над пламенем, а затем прикладывает лезвие к узкому разрезу. Геллан дёргается и шипит, но нога зажата руками Дары и Милы. Тёмные короткие кудри и коса цвета эхоний. Только это удерживает его от ругательств.

— С возвращением. — кидает муйба. Глаза её горят, а лицо безмятежно спокойно. Ни морщинки, ни чёрточки у жестких губ.

— Не дождетесь, — произносит он слабо.

В ушах — вата и шум, в глазах — волны и качка. Он пытается приподняться на локтях.

— Ты бы полежал немного, сынок.

Отрицательно мотает головой и упрямо пытается сесть. С пятой попытки ему это удаётся. Дара утирает рот рукавом. Он помнит её горячие губы.

— Воды! — кричит девчонка.

Кто-то приносит ведро и черпак.

— Пей! — жестко приказывает она и тычет черпаком в зубы. Хочется засмеяться, но он не смеет, покорно пьет холодную ключевую воду. Ледяную, обжигающую, вкусную до сладости.

— Т-ты ж-ж-жив, — плачет Мила и подпирает его плечом сбоку.

Плачет тихо, почти беззвучно, глотая слёзы и не решаясь их утереть.

— Не плачь. Меня невозможно убить, — пытается иронизировать. Голос срывается и плавает, как щепка в водовороте, — кольцеглот и тот подавился.

Получив свободу, распрямляясь, радостно хлопает крыло. Второе саднит и неуклюже прячется в обрывках одежды. Правой стороне повезло чуть больше.

— Помыться и переодеться, — командует меданами Иранна.

Никто не спорит, что удивительно. Напуганы. Тёмную тварь разрубили на куски. К остывающей липкой крови жадно присосались набежавшие со всех сторон ткачики.

— Фу, какая мерзость, — кривится Дара с отвращением.

— Хоть землю очистят. А то год ничего расти не будет, — тихо говорит он и пытается подняться.

— Посиди уж. Ты знал, да?.. Вырядился с утра, как самурай, словно народ попугать. А сам знал.

— Не знал. И даже не предчувствовал. Решил ночью быть всегда готовым к… неприятностям.

— Всё из-за меня. Если бы не я… здесь было бы спокойно… Зачем я только сюда провалилась-то, господи…

— Дара.

— Ну что, Дара, что Дара?!

— Здесь уже было неспокойно, поэтому не преувеличивай собственную значимость.

Ему удалось сказать это едко, с насмешкой. Девчонка выпрямилась, сжала губы и замолчала. Именно этого он и хотел. Не хватало ещё, чтобы меданам в головы влезла эта чушь. Хорошо, что всем было не до девчоночьих сетований.

Он поднимается с земли, пошатывается, морщится от боли в ноге. Терпимо, могло быть и хуже.

— Спасибо, — говорит тихо и прикасается к пальцам Дары.

— За что? — девчонка дёргает плечом и упрямо смотрит куда-то вперёд.

— Провалялся бы долго. Яд отсасывают и прижигают рану только стакеры. Остальные… либо учатся у них случайно, либо по-старинке.

— Я ни у кого не училась. По телику видела в каком-то фильме.

Лучше не забивать голову её словами. Всё равно не понять.

— И тебе спасибо, — говорит он Миле и прижимается губами к тёмной макушке.

Сестра доверчиво льнёт к нему. Впервые за то время, как не стало Пора. Маленький зверёк становится наконец-то девочкой…

— Геллан, — зовёт Иранна.

— Я скоро. И поедем домой. На сегодня хватит впечатлений.

— Потрясений — ты хотел сказать.

Он не спорит. Только оглядывается на две фигурки. Повыше и поменьше. Тёмные кудри и волосы цвета эхоний… И, прихрамывая, идёт вслед за Иранной. Судя по всему, девчонки видят его голый зад, но лучше об этом не думать.

— Он к-к-красивый, п-п-правда? — тихо говорит Мила.

Дара мычит что-то нечленораздельное и старательно смотрит на тонкое кожаное крыло Геллана…

— Ты петь умеешь? — спрашивает она вдруг невпопад и, оторвав взгляд от прихрамывающей фигуры, смотрит на Милу.

Девочка недоуменно хлопает глазами, открывает и закрывает рот, затем отрицательно мотает головой.

— А зря. Тебе надо петь. И тогда ты сможешь говорить.

Мила всё ещё не понимает.

Дара смешно складывает ноги — скручивает кренделем, усаживается поудобнее и, сверкая глазами, объясняет:

— Когда ты поёшь, звуки тянутся. И тогда легче произносить слова. Они становятся частью музыки, понимаешь? Научишься петь — научишься говорить. У тебя получится.

Мила смотрит, как жестикулирует Дара: небрежно встряхивает кистями, шевелит пальцами. Что слова, что жесты даются ей легко, плавно, без усилий. Как песня…

— Давай я тебя научу нашей песенке, простой и детской.

И Дара, взмахнув руками, прокашлявшись, затягивает:

Жили у бабусиии

Два весёлых гуууся!

Один серый, другой белый

Два весёлых гуууся!

— Повторяй! — командует она и в такт песне дирижирует:

Жили у бабусии…

Мила робко, почти без голоса, шевелит губами вслед. Затем, осмелев, добавляет свой робкий голосок к Дариному задорному:

Два весёлых гуууся!

…Геллан останавливается на полпути, оборачивается и смотрит на чумазых девчонок, что сидят на земле и поют всё громче и увереннее:

Один серый, другой белый

Два весёлых гуууся!

Местность кишит огромными ткачиками, что с чавканьем и хрустом поедают изрубленного на куски кольцеглота, прикладываются к клееобразным чёрным лужам, не обращая внимания на матерящихся мужиков, продолжающих крошить огромного червяка на фарш, на орущих и снующих вокруг медан, детишек, сорокош… Кусок тверди напоминает огромную бойню: грязную, неприглядную, жуткую. А в голубое небо рвутся два девчоночьих голоса, чистых, радостных, мирных…

Мелодия мешается со словами, смехом, комментариями, прерывается на время и продолжает звучать, наполняя всё вокруг каким-то спокойствием и бесхитростным торжеством:

Мыли гуси лапкиииии

В луже у канавки,

Один — серый, другой — белый,

Спрятались в канаааавке.

Один — серый, другой — белый,

Спрятались в канаааавке!

— Она это умеет, правда? Преображать жизнь, подмешивать новые краски к уже засохшим и бесповоротным.

Геллан не оборачивается на голос Иранны, продолжает смотреть, как покрываются румянцем нежные щечки сестры. Слушает, как становится тверже её голос и как старательно, без запинок, выводит Мила песню.

— Она всё меняет. Быстро причём. Тебя это не пугает?

— Нет. — говорит он твёрдо и идёт дальше. Туда, где ждёт его тёплая вода и чистая одежда.

Муйба смотрит ему в спину. Глаза у неё усталые и древние. Лицо чистое и безмятежное. Гладкое, как у молодой девушки. Но впервые Иранна не кажется ни молодой, ни безмятежной: глаза старухи кидают невидимую сеть морщин, меняют облик. На мгновение, краткий миг, который не может уловить простой человеческий взгляд. Только ткачики замирают и тревожно потирают передними лапками, но и для них это — только скачок времени, колебание воздуха, в котором всё и ничто, начало и конец, вечность и смерть…

Пока его не было, девчонки переместились назад, в сад, и обросли весёлым детским хором. Бусины мимей складывались в украшения, а голоса — в песни. Вот уже меданские детишки учат Дару своим балладам.

У Милы голос звонкий. Вряд ли кто слышал её по-настоящему до сегодня… Ему не хочется разрушать ни хор, ни ловкую работу детских пальчиков. Но, заметив его, дети постепенно прекращают пение. Что в их глазах? Страх, уважение, осторожность?..

— Нам пора, — говорит он, готовый уступить, если девчонкам вдруг вздумается канючить и побыть ещё немного среди деревьев и детишек. Но Дара и Мила с готовностью поднимаются.

— Завтра продолжим, — бодро обещает Дара и машет новым друзьям рукой на прощанье.

Мила тоже качает ладошкой. Её движение — взмах птенца, впервые пробующего крыло. Отрастут ли у этой лапки крепкие перья, что позволят однажды взлететь?..

— Мой любимый Ушан, — воркует Дара и оглаживает морду серого осло.

Старый хитрец с мерзким характером жмурит глаза и прядает ушами, тычется губами в раскрытую ладошку.

— У меня ничего нет. Потерпишь? — воркует девчонка дальше, и старый мерзавец, кажется, её понимает. Вздыхает тяжело, отрывает морду от ладони и показывает всем видом: "Так уж и быть, подожду. Но не забудь: ты обещала!"

Мила уже на Софке. Следит за каждым жестом Дары и невольно поглаживает лошадку между ушей. Приходило ли ей в голову разговаривать когда-нибудь со своей кобылкой?..

Геллан нарочито легко взмывает в седло и шепчет на ухо Савру:

— Конечно, ты понимаешь меня без слов, но, наверное, нужно у неё учиться… простому, но важному.

Савр скашивает глаз и ободряюще фыркает, нетерпеливо перебирая копытами: ему не терпится пуститься в путь.

Два пёсоглава виновато жмутся к Софкиным ногам.

— Яяя неее сеержууусь — поёт им тихо Мила и улыбается, заметив, как встрепенулась Дара и восторженно показала большой палец.

— Во! Молодец! Пой, Милашка, пой!

Пёсоглавы вырываются вперёд, следом едет Мила, за ней — Дара. Геллан скачет последним. Ветер доносит обрывки мелодий, что поёт его сестрёнка, и он знает: однажды речь её будет чёткой и ясной, как простые слова, которые она сказала сегодня:

— Мы победили!

Глава 33. Сделка в таверне. Лерран

В этом городе много узких изворотливых улочек и наседающих друг на друга домов. Лавки, таверны, лекарни, лачуги сливались в объятьях как страстные любовники и закрывали крышами небо. Утлые подвесные мостики хватали щербатыми ртами за ноги зевак и пьяниц и позволяли передвигаться быстро тем, кто знал в этом толк.

Лерран любил этот городишко с крикливо-хвастливым именем Зоуинмархаг. Он напоминал дикий лабиринт: бессистемный, запутанный, древний. Он смахивал на головоломку, у которой нет решений. Но тем и прекрасен, на том и стоит.

Идти по нему — наслаждение. Путаться, нырять в подворотни, натыкаться на блеск отточенных лезвий и жадных до наживы глаз. Быть всегда начеку, до острого напряжения в теле. Не расслабляться, не давать передышки зрению, чувствам, мышцам.

Зоуинмархаг полон тайн, забит по макушку всяким сбродом. Здесь легко теряются и находятся деньги, кипят страсти, плетутся интриги. Домыслы, сплетни, чужие секреты — хлеб Зоуинмархага. Хочешь продать товар, совесть, честь, жизнь — спеши в Зоуинмархаг. Желаешь купить вещи, людей, молчание — направляйся в Зоуинмархаг. Здесь свои правила и законы и нет места чужим уставам и моральным принципам.

В городишке — огромный рынок, куда стекается люд из ближайших окрестностей и дальних поселений. Сюда приплывают пропахшие рыбой судёнышки, неповоротливые баржи, узкие быстроходные рейны и утлые лодчонки серятников — барахольщиков "даров моря", а попросту — торговцев всяким хламом, выуженным из затхлых гаваней города и прибрежных деревушек.

Сюда тянутся повозки, фургоны, телеги, груженные разным товаром. Здесь отираются предприимчивые лендры, чудотворцы, колдуны и всякий сброд, умеющий морочить головы и извлекать из кошельков горожан и приезжих монеты. Любили это местечко и воры. Чуть зазевался — прощайте плат, злато, сребло, драгоценности или украшения.

Властитель Зоуинмархага — ушлый лис Панграв — крепко держал в руках клубки всех благих и грязных дел, разматывал по своему хотению или спутывал намертво нити, наслаждался властью, интригами, вседозволенностью и безнаказанностью. Такова была его суть, тем он и гордился. Безобразно-прекрасный, могущественный, охочий до лёгкой плотской любви и всяческих развлечений как высокого, так и низкого пошиба.

В городишко захаживали маги. Их не любили нигде, но, скрепя сердце, признавали: без магических штучек не обойтись. Зеосс кишит чудесами, но то, что творили маги, не умел делать никто, поэтому приходилось мириться с их существованием. Благо, подавать руку при встрече этим отщепенцам было не принято, а выказывать уважение или благосклонность — не обязательно.

Маги накладывали заклятья, создавали защитные амулеты и руны. Поговаривали, владели они силами куда более мощными и страшными, но вряд ли кто рисковал с надменной рожей покупать такие знания. А если и покупал, то благоразумно помалкивал, какую плату просили за особые услуги эти неулыбчивые хмурѝ.

Открыто к магам совались единицы, через рабов — многие, тайно — большинство. Хочешь сделать дело — сделай его сам, даже если нужно вымазаться в грязи.

На рыночной площади Лерран смешался с толпой, походя двинул в зубы предприимчивому оборванцу, что положил взгляд на его кошелёк, и плавно перетёк поближе к торговым рядам.

Тряся разноцветными шкурами и тканями, зазывно кричали меданы. В воздухе витал одуряющий запах специй и сладостей, с лотков продавали пышнобокие булочки, пирожки, приторно-сладкие тянульки, разноцветные орехи. Лерран проходит мимо, не оглядываясь по сторонам. Сегодня ему не сюда.

— Хочешь, погадаю, красавчик?

Молодая лендра, подбоченясь, меряет его взглядом, поигрывая колодой карт в быстрых пальцах. Лерран улыбается ей томительно-нежно. Улыбка появляется постепенно, медленно, отточено. Он смотрит ей в глаза, а затем чуть опускает опахала тёмных ресниц, пряча насмешку. Лендра судорожно сглатывает, не в силах оторвать глаз от изгиба его губ. Он выиграл — она проиграла. Всё просто. Поэтому Лерран отворачивается, давая возможность оценить свой идеальный профиль, и не спеша идёт к своей цели.

Торговая суета дышит в спину, отдаляется, её сменяют звуки музыки: то бродячие музыканты на разный лад тянут баллады, в которых — выдумки о каком-то далёком сказочном прошлом с драконами, предсказаниями и прочей чепухой. Разноцветные шатры прячут провидцев, ведьм, снадобья от всех болезней и артефакты сомнительной ценности. В этом месте много зевак, ищущих развлечений и способ убить время.

В кочующем цирке — аншлаг: желающих посмотреть на уродцев всегда с избытком. Тут же толкаются нищеброды: кто не жалеет плата для удовольствия, нередко бросает мелочь попрошайкам.

Лерран останавливается возле скорчившейся на земле фигуры, закутанной с ног до головы в тёмный плащ. Он кидает монету, чтобы привлечь внимание. Нищий шевелится, давая понять, что не спит, но плат поднимать не спешит. Низко надвинутый капюшон едва заметно кивает, давая понять, что увидел и понял. Лерран проходит мимо и направляется в ближайшую таверну — низкое уродливое здание, пропахшее драном и дешёвой едой.

Нищеброд подбирает монетку, медленно поднимается и, пошатываясь, идёт следом. Он протискивается в двери, когда Лерран уже расположился за дальним столом, заказал пойло и тарелку дымящейся дряни, в которой с трудом угадывались овощи и волокна мяса.

Нищеброд садится напротив и замирает. Плащ окутывает его, как пелёнки младенца, капюшон по-прежнему скрывает лицо. Лерран молча подвигает к сгорбившейся фигуре еду.

— Мне нужна та же услуга. Первое пусть будет таким же беспомощным, а второе — мощнее и разрушительнее. Чтобы раз и навсегда.

Нищеброд берёт в руки ложку, зачерпывает еду и не спеша отправляет её в недра капюшона. Там только темнота. Провал. Леррану на миг кажется, что ложка ныряет в чёрную пустоту, но он не желает подчиняться чарам, поэтому смотрит на руку. Тонкая кисть, длинные пальцы — как у нежной девушки из властительного семейства… Что в этом человеке настоящее?..

Ложка снуёт туда-сюда, как игла в руке швеи-мастерицы: уверенно, без задержек и лишней суеты. Как только тарелка пустеет, тонкие пальцы аккуратно кладут ложку на край. Без лязга и стука. Капюшон медленно кивает.

— Через десятину. В три раза больше.

Глухой голос, как из глубокого подвала. Нищеброд поднимается и бредёт к выходу. Движения его неловки: шатается, как быль на ветру, натыкается на столы и стулья, но уворачивается от кулака потревоженного пьяницы — тоже неуклюже, но кулак летит в пустоту. Надравшийся мужлан ругается, а за другими столами хохочут.

Бесполезно спрашивать, что будет, если услуга понадобится раньше… Остаётся уповать на везение. Ведь в прошлый раз получилось, как надо. Лерран долго смотрит на почти чистую тарелку и красиво положенную ложку. В три раза больше. Ну что ж, лишь бы наверняка.

Выпив одним махом дран и не почувствовав его вкуса, Лерран встаёт из-за стола и, огибая многочисленные мебельные углы, идёт к выходу. Шаг его пружиняще лёгок, а тело готово к атаке. Но никто не отваживается задеть или двинуть этого опасного хищника. Даже надравшиеся в дым чувствуют: нельзя, плохо кончится, бесполезно…

На улице он чувствует, как запекло в горле от пойла. Жар на время осел комом, затем растёкся в груди. Неплохо. Голова ясная, а внутри кровь течёт чуть быстрее. Он скользит к дальним воротам, перетекает из одной толпы в другую. Кажется, будто его несёт людской водоворот, а он — лишь щепка, уносимая стихией. Обманчивая лёгкость, талант, данный ему богами.

Из неприметной калитки он попадает прямо в объятья извилистого переулка. Через две параллели — дом развлечений. Там можно отдохнуть, поесть нормальной еды и найти услужливое тело. Дождаться сумерек и отправиться в путь. Но планы для того и строятся, чтобы кто-то их рушил одним прихотливым движением небрежной руки…

В конце переулка его ждали. Он это почувствовал, но уже не мог избежать встречи: ни повернуть, ни нырнуть в другую подворотню…

Глава 34. Предупреждение. Лерран

Никогда не подавать виду — такая тактика его куражила. Не останавливаться, не прибавлять шаг, раз уж ничего изменить нельзя. Проверка нервов на прочность и правило номер один.

Сделав шаг за поворот, он резко пригнулся, а затем плавно, в прыжке, рванул ожидавшего за плащ, поменялся с ним местами, прижался спиной к шершавой стене и приставил нож к шее неловкого идиота. Он мог убить гайдана три раза, но предпочёл узнать, почему тот торчал за углом.

Сверкнули ненавистью глаза, обнажились острые клыки. Быстрым движением правой руки Лерран начертил знак, обездвижив пальцы, из которых уже росли длинные когти. Маха. Не так прост, не так безопасен. Но Лерран был готов к нападению и ловок, а потому — быстрее и в выигрыше.

Мгновение — когти спрятались, клыки исчезли, глаза опущены. Лерран чуть сильнее нажал на кинжал, жаждая проколоть тёмно-золотую кожу и увидеть каплю крови.

— Кто послал тебя, маха? — голос вкрадчив, негромок, властен, как уверенный нажим лезвия.

— Не надо, динн. Властитель Панграв желает тебя видеть.

Маха говорит плоско и монотонно. Чуть повыше тон, и он бы подвывал, как дурной пёсоглав.

— С каких пор властительный Панграв посылает за гостями раба? Да ещё такого медлительного и неуклюжего? Сомнительная честь — получить приглашение в подворотне.

Лерран, бросая слова, видит. как появился и исчез желвак на щеке махи, и не спешит убирать нож.

— Властитель сказал, что ты можешь не согласиться, но просил переубедить. Я не собирался убивать.

— Да ты бы и не смог, — Лерран чувствует брезгливое отвращение. — Что, животные инстинкты берут верх? Привык охотиться из засады?

Маха не поднимает глаз.

— Я терял тебя на рынке дважды. В городе найти человека сложнее, поэтому решил подождать здесь, зная, что из этого переулка другого пути нет.

— Но ты ждал впереди, а не шел сзади, — укол ножом в шею, очень близко от артерии.

— У переулка два конца. Так я встретился бы с тобой наверняка… динн.

Лерран ловит эту запинку перед вежливым обращением и нехорошо скалит зубы:

— Ты шёл по запаху, маха. Не мне напоминать, что мохнаткам запрещено использовать животные инстинкты. Хочешь умереть на огненном колесе?

Маха стоит не дрогнув. Он давно расслабился и не шевелится. Только грудь чуть заметно приподнимается от дыхания. Грудь с красивыми рельефными мышцами. Чуть меньше осторожности — и можно навсегда остаться кучей тлена с перегрызенным горлом.

Лерран медленно убирает нож.

— Ну, и зачем я понадобился властительному Панграву?

— Это ты спросишь у него, если последуешь за мной. Рабам властители не озвучивают своих мыслей и желаний.

Что-то не нравилось Леррану в этом махе. То ли манера держаться слишком вольно, то ли недостаточное подобострастие, а может, ощущение опасности, так и не рассосавшееся после выяснения, кто есть кто в этом театральном действии. Спорить и выяснять сейчас бесполезно: легче плыть по течению и не думать, куда тебя вынесет в этот раз.

— Веди. Ты — впереди, я — за тобой.

Маха мягко отступил и пошёл вперёд, будто совершенно не заботился о защите своей спины. Он был выше Леррана на полторы головы, шире в плечах, мускулы так и играли под тонкой кожаной одеждой — дорогой, отлично пошитой. Такую не носят рабы, а тем более — мохнатки с хищной сущностью: кожаные вещи способны обострять звериные инстинкты, поэтому всем, кто способен обнажить клыки, на ношение кожаной одежды наложен запрет. Видать, маха этот либо безумен, либо несёт в себе тайну, которая позволяет ему быть таким дерзким.

Лерран почувствовал, что злится, поэтому чуть замедлил шаг и на миг прикрыл глаза. Спокойно, всё ещё впереди: ясная голова нужна больше, чем низменные эмоции.

Маха привёл его не в замок властительного мерзавца, а в один из домов развлечений — богато-кричащий, слишком яркий и приметный. По крайней мере, здесь не всадят нож в спину — не то это место, где избавляются от неугодных.

Панграв развалился на огромном диване, то ли сидел, то ли лежал. По кругу облепили его стройные молодые тела девиц в прозрачных одеяниях, которые больше открывали, чем скрывали. Властитель Зоуинмархага курил какую-то мерзость из длинной ядовито-розовой трубки, похожей на гудок бродячих музыкантов.

— Так-так-так, — проворковал Панграв, выпуская клуб фиолетового дыма, — Таки ты нашёл его, Рагра̀̀сс.

Маха улыбнулся одними губами, слегка кивнул и встал за диваном, точно в том месте, где развалился его властитель. Встал и поднял на Леррана глаза. Такие же, как у Панграва. Две пары одинаковых глаз смотрят с одинаковым выражением: внимательно, чуть насмешливо, пытливо.

Лерран понял: к чему-то подобному он был готов, а потому в лице не изменился и вообще ничем не выдал, что разгадал маленькую игру Панграва. Властитель Зоуинмархага обожал шокировать, подчёркивать собственную исключительность и власть, безграничную в этом городишке.

Хорош бы он был, если бы всадил этому махе-полукровке нож в горло…

Панграв трепетно относился к своим отпрыскам — законным и незаконным, всех рано или поздно представлял обществу и устраивал их судьбу по своему величайшему хотению: выгодно женил, выдавал замуж, укреплял только одному ему понятные связи. Соединял кровными узами города и замки, после чего мог спать спокойно и не беспокоиться о нападении или пакости от соседей.

Пару лет назад Панграв хотел и Леррану подложить одну из своих многочисленных дочерей — любую на выбор. К слову, девчонки у него получались, как надо: красивые, стройные, с мягкими характерами. Но женитьба Леррана не интересовала, поэтому он дважды отказывался от чести стать зятем властителя Зоуинмархага.

Панграва это не обижало: хитрый сластолюбец был убеждён: рано или поздно будет так, как он надумал, поэтому не спешил, а выжидал. Наблюдал, караулил, искал слабое место, чтобы однажды прижать к стенке и выбить дух.

Интересно, как он собирается пристроить мохнатку-полукровку?.. Ни одна мало-мальски нормальная девица из благородного семейства не станет марать себя таким чудовищным мезальянсом и портить кровь. Да и кто в здравом уме позволит ей сделать это?.. Но Панграв тем и велик, что умел расставлять сети и ловить жертвы.

Прекрасный мерзавец. Всё еще хорош собой, хоть время и покусало его лицо и благородные руки, отложилось жирком на слегка расплывшейся талии. Но он силён и здоров физически — Лерран знал это прекрасно. А острому уму, способному на нестандартные решения, завидовали многие.

— Дорогому гостю всегда рады в моих домах, — ворковал между тем Панграв, — присаживайся, Лерран, выпей со мною лучшего нектара, отведай изысканных блюд, подбери девушку для услады. Такие гости — честь.

Слишком сладко. До приторно слипшихся зубов от коварного подтекста. Но на то и игра, чтобы играть и выигрывать. Лерран принял вызов: уселся на диванчик поменьше, напротив радушного властителя, принял расслабленную позу, совершенно не собираясь отдыхать, пригубил нектар из бокала, который преподнесла ему одна из прелестниц, и приготовился ждать, когда же Панграв изложит суть своего интереса к его персоне.

Пронырливый Панграв заливался словами, как пьяница драном, нёс полную чушь о житейских делах, жаловался на тяжёлое бремя властителя, хвастался успехами детишек, сетовал на то, что времена нынче не те, не забывая о личине радушного хозяина: он только делал чуть заметные знаки пальцами — и появились стол, еда, красивые девушки. Маха изваянием так и стоял за диваном. Казалось, он может простоять в такой позе вечность.

— Не хочешь взять моего мальчика в услужение? — чуть заметный кивок на золотого полукровку. — Подучил бы его немного, вышколил.

Пробный, но ложный шар: взять к себе этого гайдана — всё равно что посадить на нос соглядатая.

Лерран склоняет голову набок и смотрит на Панграва долгим взглядом, чуть приподняв бровь в немой усмешке.

— А мальчик нуждается в уроках? — спрашивает, не ожидая ответа. — Вряд ли я гожусь на роль хорошего учителя. Ещё ненароком подпорчу его золотую кожу, чем вызову твое величайшее неудовольствие.

Панграв отрывисто смеётся. Смех звучит громко и не касается глаз старого пройдохи.

— Ну, не так уж ты и плох, как хочешь казаться, но я уважаю твоё желание держаться в стороне от учеников, юных дев и ненужных хлопот. Кстати, о плохом.

Панграв делает паузу — Лерран внутренне настораживается, но по безмятежному лицу ничего не прочесть: он ждал, он готов.

— Нашептали мне мудрые люди, что ты зачастил в город, но не просто так, а по делу. Поговаривают, ты скупаешь солнечные камни…

— Что в этом плохого? — поднимает красивую бровь Лерран и невозмутимо делает глоток нектара из бокала.

— Водишь знакомства с какими-то странными личностями, — продолжает властитель Зоуинмархага, словно не расслышав вопроса. — Все, кто так или иначе связывается с бродягами, заканчивают плохо. Очень плохо. Я беспокоюсь о тебе, Лерран. Не хотелось бы услышать однажды, что валяешься ты на свалке убитый и обезображенный. Солнечные камни слепят… А кто алкает их жадно, превращается в ничто, даже если остаётся жив.

Панграв вперивает в Леррана колючий взгляд — холодный, безжалостный, по-змеиному неподвижный. Лерран выдерживает атаку. Спокойно, без эмоций и волнения.

— Я не коллекционирую камни ради камней, не трясусь над ними жадно, как скряга, не подменяю жизнь на холод блестяшек. Драгоценности нужны мне для дела.

— Вот это-то меня и тревожит больше всего, — тянет слова хитрый гайдан.

— Я собираюсь прикупить новые земли и отправиться в путешествие, Плат не всегда в чести, а камни открывают двери охотнее.

— Что-то подсказывает мне, что это не вся правда, но другой ты не скажешь, да, Лерран? Моё дело побеспокоиться. Ты не совсем чужой для меня, мальчик. Я знавал твоих родителей и качал тебя на коленях.

Если он хотел надавить на сентиментальность, то Леррана не задевало прошлое: он почти не знал отца и мать, а то, что он помнил о них, не заставляло пускать слезу, свято чтить их память или мстить разбойникам, которые отправили родителей на небеса, сделав его наследником всех земель и богатств в семнадцать лет. Благо, больше не было братьев, а особенно сестёр, что могли оспорить его наследство.

Он знал: смерть родителей не случайность. Догадывался, что кому-то выгодно было убрать родителей и подобраться к нему, но Обирайна переиначила планы, а Лерран постарался, чтобы огибали его замок и земли двадцатой дорогой даже мысленно. Он так хотел, он этого добился.

— Я ценю твою заботу, Панграв, — Лерран почтительно склонил голову. Прядь тёмных волос упала на глаза, как крыло птицы. — Но я не делаю ничего предосудительного, а в моих намерениях и целях нет опасности или угрозы. Ни для меня, ни для других людей.

Последние слова он произнёс с нажимом, давая понять, что разговор окончен. Панграв сокрушённо вздыхает, лицемерно качает головой, но это последние аккорды в его партии — он это понимает. Более того — не надеялся узнать нечто важное. Он хотел лишь прощупать почву, чтобы увереннее расставлять свои капканы.

— Ну и славно, мальчик мой, ну и славно… Отдохни, наберись сил, развлекись.

Властитель хлопнул в ладоши, откуда-то потекла тягучая мелодия: немного печальная, слегка заунывная, но расслабляющая, заставляющая забыть о делах. Три девушки танцуют: гибкие тела колышутся, как лианы, извиваются томительно и медленно. Кажется, будто у них нет костей…

Леррану хочется встать и уйти. Подальше от Панграва, его дев, полукровки-сына, что продолжает стоять неподвижно, но понимает: поспешный уход — это бегство, проигрыш, ещё большие сомнения в голове властителя-интригана. Поэтому он остаётся, ест, пьёт, с интересом меряет глазами девиц.

Лерран знает: если он затаится и перестанет делать то, что делал до этого, Панграв насторожится ещё больше. Поэтому нужно идти к цели по намеченному пути, но осторожнее, мягче, виртуознее. Так, как умеет делать только он. Так, чтобы никто не догадался, какой шаг будет следующим.

Глава 35. Побег на озеро. Дара

Ночью выпал снег.

Неуловимая Аха позаботилась о толстых колготах и тёплом плащике для меня — коротеньком, с меховой оторочкой и капюшоном. Первым делом я хотела проигнорировать сии нововведения, но, выглянув в узкую бойницу, которую язык окном называть не поворачивался, поняла, что выделываться не стоит.

Кроме этого, у меня появился выбор сапожек, новых сарафанчиков, платков и прочих мелочей. Обрастала одеждой, как кошка шерстью.

Кажется, время здесь течёт по-другому, а может, события перестроили меня: спала я как убитая, вставала ни свет ни заря, и вечно меня несло на встречу приключениям.

С того памятного дня, когда Геллан грохнул кольцеглота, прошла, наверное, неделя. Никаких особых страстей-мордастей больше не случалось.

По утрам, если удавалось ускользнуть от всевидящего ока господина Зануды, я отправлялась в сад, к толстеющей Тяпке, или на конюшню, где ждал меня Ушан. Мы подружились с Саем, он учил меня ухаживать за ослом и лошадьми, а в промежутках между заботами мы болтали, смеялись, шутили. Сай угощал вкуснющими бутербродами огромнейших размеров и чем-то навроде чая, который готовила его мама из листьев и веточек тех самых желто-коричневых деревьев, что росли во дворе.

Вуг сторонился меня, но я видела, как он прислушивается к нашей болтовне, выполняя работу на конюшне. Сай оказался совой. Я ещё никогда не видела сов так близко! Иногда я просила его преобразиться, он с удовольствием делал это, и я могла посмотреть на его круглые глаза, погладить коричнево-чёрные перышки, потрогать уши с кисточками. Вугу это не нравилось, но я старалась не смотреть на его вечно хмурое, недовольное лицо.

Геллан пытался пресекать мои побеги и беспорядочные передвижения, но почти сразу у меня появился союзник — Мила. Мы будили друг друга и на пару смывались, пока Геллан спал или занимался важными властительными делами.

В саду, усевшись возле урурукающей Тяпки, мы негромко пели и пытались разговаривать. Слова давались Миле с трудом, но она старалась. На людях это была та же угловатая, нелюдимая Мила, что объяснялась больше знаками или кивками. Со мной она раскрывалась, не стесняясь говорить коряво: глотала звуки, слоги, выражала мысли обрывками. Зачастую фразы получались беспомощными, как новорождённые жеребята. Но даже если я не понимала её, подбадривала и потихоньку учила говорить правильно.

Каждое утро ходила Мила к Жерели, стояла на краю по несколько минут. Разговаривала ли, просто смотрела — как знать. Но после молчаливого единения с золотым пятном она становилась спокойнее. Как будто, заглянув куда-то глубоко, черпала уверенность и надежду справиться со страхом.

Тут же, в саду, крутилась неизменная пятерка деревунов. Что они рыхлили, вскапывали, обрезали — не понять, но растения вокруг налились особыми красками, четче просматривались дорожки. Откуда-то вынырнули резные лавочки — ажурные, словно белое кружево.

— Это Вуг делает такое чудо, — доверительно шептала Офа, — у него золотые руки.

— Ну да. И руки, и ноги, и вообще у него всё золотое, — бормотала я, любуясь филигранной красотой.

Офа делала большие глаза, закрывала рот руками и тихонько хихикала. Они никак не могли привыкнуть разговаривать громко, смеяться, шутить. И каждое моё слово воспринимали вначале с испугом: слишком уж я смелой им казалась, а затем либо тихонько хихикали, либо убегали от греха подальше. Похихикать без лишних глаз, я так понимаю.

Каждый день мы ездили в долину: коровы активно сбрасывали шкуры, ткачики, как заведённые, ваяли дома, меданы и детишки научились такие украшения создавать, что дух захватывало.

Вначале женское население обвешалось браслетами, бусами, ожерельями. Затем настал черёд ушей. Буквально за пару дней вся деревня, не моргнув глазом, проколола уши, полюбовавшись всего раз на серьги в моих мочках. Возможно, украшательная истерия приобрела бы катастрофические размеры, но вчера большая часть бабского населения "сдала оружие".

Выяснилось, что украшения из мимей не так уж и безобидны: они усиливали способности, но атака на организм была такой мощной, что большинство, особенно дети, от изобилия побрякушек отказалось. Однако, это не остудило пыл: украшения продолжили создавать. Более того: появились новые "бусины", женское население с маниакальным упорством начало стягивать семена, которые походили на драгоценные камни и вполне годились для нового повального увлечения.

Сегодня я решила тихонько удрать от всех. Давно мечтала смотаться на озеро, пока не наступили настоящие холода. В долине все негласно опекали меня. Никуда нельзя было ступить и шагу, чтобы кто-то не увязался следом, поэтому задумала я побег. Не из противности, а чисто из желания побыть наедине. Спозаранку напялила я тёплые вещички, стянула какую-то еду прямо из кухни, пробралась на конюшню, оседлала Ушана — и только меня и видели.

Впервые ехала я по невидимой небесной тропе одна. Как вам сказать? Ни страха, ни замирания от дерзости своей, ни опасения свалиться или встретить чужака какого-нибудь. Тихо, сумрачно, морозно.

Выехала я ещё до восхода солнца, поэтому радовалась тишине, клубящимся облакам, первым лучам солнца, что прорывались сквозь горы и толщу тумана. Ушан вышагивал бодро, тряс мордой, мотал ушами. Вообще, может, ослы и упрямые животные, но мой то ли радовался своей новой роли, то ли приберёг козни на потом, а пока жаловаться грех: вёз, слушался и вообще был весь такой няшный, хотелось его без конца тискать и баловать.

Мы въехали в долину незаметно, к домам приближаться не стали, а по тропке отправились к озеру. Я побывала здесь всего лишь раз, меданы, как всегда, горланили, поэтому ни осмотреться, ни насладиться красотой не смогла.

Глазея по сторонам, задумалась, засмотрелась, а Ушан всё топал и топал, поэтому мы заехали дальше, чем я планировала. Низко к земле склонились деревья, похожие на ивы: тонкие ветви ползли по земле, стелились ковром, устремляясь к водной глади.

— Надеюсь, они не захотят нас слопать, — пробормотала я, немного забеспокоившись, но ослик мой брёл спокойно. — Вся надежда только на тебя, Ушан. А не то Геллан пустит тебя на колбасу, ежели вдруг чего…

Ушан презрительно фыркнул. Ну да, чего бояться-то… Удерёт — и весь с него спрос. Вскоре тропа пошла круто вниз, и мой послушный транспорт впервые встал, как вкопанный. Как говорится, ни туда, и ни сюда. Вздохнув, я слезла и посмотрела, почему это он так заупрямился.

Тропка еле виднелась, поросшая травой, мелкими кустиками, но опасной мне не показалась. Зато внизу такая красота виднелась, что я аж затанцевала от нетерпения.

— Ладно, ты тогда тут подожди, ага? — пробурчала я. — Тебе, понятно, ноги переломать не фиг делать, а я потихоньку спущусь. Красотища — видишь какая?.. Там ведь не опасно, нет?

Я посмотрела на Ушана, морда у него беспокойства не выражала, он лишь уныло склонил голову и свесил уши до земли. Видон у него виноватый такой был.

— Не грусти, старичок, я ж понимаю… Скоро вернусь, а ты пока травку пощипай.

Я погладила его по тёплой мордахе, он ткнулся в ладонь носом и, отвернувшись, начал деловито обгрызать кусты с ядовито-зелёными блестящими листьями. А я, прихватив сумку с едой, поскакала вприпрыжку вниз.

Тропа оказалась малость круче, чем я думала, однако спуск показался мне больше весёлым, чем опасным. Правда, я пару раз спотыкалась о корни, но слегка. Больше думала о том, как же я потом наверх выберусь. Вот уж попыхтеть придётся…

На берег влетела пулей и, как положено, растянулась во весь рост, напоровшись на выступающий из земли корень.

— Вот зараза! — выругалась, взвыв и отплёвывая песок: левую коленку разбила в кровь и ободрала ладони. — Геллан меня убьёт… — уж не знаю, зачем я разговаривала сама с собой. Наверное, от боли и испуга: на грязных джинсах выступило красное пятно.

— Ну и фиг с ним, — это была чистой воды бравада.

Из сумки я достала полотенце, стыренное вместе с едой, и туго примотала его к колену. Ну уж нет. Раз я сюда попала — только вперёд! Я похромала вдоль берега и вскоре напрочь забыла о разбитой коленке и ободранных руках.

Белый песок. Белый-белый, как чистый снег. Крупный, зернистый блестящий, он походил на каменную соль. Доползшие ветви "ив" устремлялись к воде. Страшно даже подумать, в скольких метрах исчисляется их длина! На берегу пригрелись валуны. Белые, гладкие, холодные на ощупь. Некоторые покрыты разноцветными извилинами, как слоёный пирог. Я водила пальцами по этим неровным кольцам и улыбалась.

На водную гладь смотрела издали, не решаясь приблизиться и посмотреть в спокойные воды. Случай с ухайлой научил меня избегать отражательных поверхностей: как бы не засмотреться по старой привычке и не вызвать снова какую-нибудь тварь…

Я брела и брела, трогала всё подряд, набрала полсумки каких-то камешков, которые показались мне интересными: по идее, их можно приспособить для рукоделия. Или украсить шкуры… толком не придумала, мысли в голове лишь крутились, как пропеллеры…

Второй раз я упала, зацепившись большим пальцем за неприметный камень. Упала, в общем, удачно, не повезло лишь пальцу. От боли потемнело в глазах. Хорошо, никто не слышал, что я несла, подвывая, сквозь сцепленные зубы. Меня даже не остановили странные звуки. Меня, наверное, в это мгновение никто не мог остановить, потому что я ничего не видела, ничего не слышала, а только выла дурным голосом, ругалась, баюкая зажатый прямо с сапогом палец-страдалец…

А когда увидела и услышала — уже было поздно…

Глава 36. Кто такой Дирмарр. Дара

Он пёр прямо на меня, царапая песок когтями, извивался шеей, хвостом и мелко подёргивал тушей, как недовольный чем-то кот. Разинутая пасть изрыгнула хриплое шипение, а я немедленно начала отползать на пятой точке назад.

Вскочить на ноги не успевала, понимала, что мне каюк, но инстинкт самосохранения заставлял двигаться. Тварь скребла когтями — я двигала задницей, помогая себе ногами. Расстояние катастрофически уменьшалось.

Хотелось закрыть глаза, тявкнуть жалобное: "Мама!" и прикрыть голову руками. Вместо этого я продолжала протирать гляделки о чешуйчатого рептилоида и пятиться. Такого позорного отступления ещё не знала история Зеосса, хотя это спорный момент.

— Что ты от меня хочешь? — взвизгнула я, ни на что особо не надеясь, но тварь остановилась и повела ухом, будто прислушиваясь. И тогда меня прорвало:

— И вообще, что за манера — пугать гостей? Сидишь тут, мхом зарос, тебе даже поговорить не с кем! Радовался бы, но нет, прёшь танком, чешуя безмозглая, так и раздавить недолго! А если сожрать надумал, то жри, жри, скотина! Только учти: я несъедобная, и у тебя обязательно будет изжога, несварение, понос, золотуха и аллергия!

Сама не понимаю, откуда бралась вся эта чушь, но заткнуть меня в этот момент было невозможно. Сами понимаете: от страха ещё и не на такое можно сподобиться, а от моих воплей туша двигаться перестала, поэтому я решила не останавливаться.

— Тебе не стыдно?! Кто вообще учил тебя пасть открывать и зубы показывать? Ладно бы, еще улыбался, так нет!

Туша неуклюже шлёпнулась на песок, сложила лапы и положила на них голову. Ей-богу, как собака. Змей Горыныч смотрел на меня из-под тяжёлых век тускло, не мигая, даже устало как-то.

— Ты кто вообще такой?! Кем ты себя возомнил?!

Я хотела ещё что-то сказать, но уже не смогла: внутри что-то колыхнулось; где-то чуть выше желудка — толчок, а в голове хриплый выдох:

— Дирмаааааааррррр

Я сидела с открытым ртом. Тварь нашорошила уши и приподняла голову. Тускло блеснули глаза.

— Слышиишшшшь… — то ли спрашивала, то ли утверждала.

— Слышу, конечно, — я решила не молчать. Мало ли?

— Боишшшшьсяяяя, — опять спрашивает? Утверждает?

— Боюсь, я что, дура, не бояться. Ты себя в зеркале видел?

Рептилоид опять встрепенулся. Страшно блеснули острые зубья. Он что, ржёт, что ли?..

— Слушай, Дирмарр… Может, я пойду, а?..

Туша скребнула когтями по песку.

— У меня тут это… коленка разбита и палец сломан, наверное…

Яростный скребок лапой. Только песок во все стороны брызнул.

— Тогда съешь меня быстро. Чтобы я ничего не почувствовала, — вздохнула я, никак не желая умирать.

Тусклые глаза следят за мной неотрывно.

— Вернёшшшшьссся?..

Я не могла поверить своим ушам. Или чем я там слышала этот хриплый шёпот.

— Мне это… удирать очень тяжело, — честно призналась я. — Следят за мной, понимаешь? Я тут вроде как чужая, свалилась из мусорки.

— Поговорррии.

— Да я и так говорю, — сказала и немного отползла на попе назад. — Ты лежи так, ладно? А то видон у тебя тот ещё. Не для слабонервных. То-то Ушан не захотел вниз спускаться. Ты небось всех тут распугал?

Дирмарр мотнул головой.

— Вот интересно, почему никто о тебе не рассказал? Если бы ты уменьшал народонаселение, о тебе слагали бы страшные легенды. А так никто и не рассказывал, что на озере кто-то людей пугает.

Туша в чешуе пошевелила ушами. Я перевела дух.

— Ты большой… дракон?..

— Дракоящщщеррр.

Ну, в общем, да. На дракона он явно не тянул, если подумать. Не такой уж и большой — размером с быка приблизительно, крыльев почти нет — так, два обрубка на спине. Похож на помесь ящерицы, динозавра и дракона: шея длинная, попа толстая, хвост в загогулинах; чешуя крупная, грязная какая-то. Морда драконья, а ещё эти ухи такие забавные — шевелятся. Чуткие по-собачьи, но похожи на кошачьи. И прижимает он их точь-в-точь, как земные кошаки.

В какой-то момент, оглядывая дракоящера, неподвижно растянувшегося передо мной, я поняла, что не боюсь. Ну, относительно. Не шевелится, песок не разбрасывает, зубья спрятал. А ещё брови у него лохматые и рыжие, а глаза — буро-зелёные, как у моей бабули.

— Так я пойду, Димон?

— Дирмарррр, — не согласился дракоящер.

— Слишком уныло и рычаще. А Димон — по-домашнему и мило, — возразила я и честными глазами посмотрела в полуприкрытый левый глаз чудовища. — Если смогу, приду ещё. Никому не скажу про тебя, а то расквохчутся — житья не будет.

— Отдай.

— Что тебе отдать? — не поняла я, и где-то внутри у меня ёкнуло: полезла в голову муть о девичьей чести, похищенных драконами девиц — и всякая другая сказочная хрень.

Димон повёл шеей, мотнул башкой, оскалил пасть. И опять почудилось, будто ржёт дракоящерская сволочь над моими дурацкими мыслишками. Затем большая лапа потянулась ко мне. Медленно, но глаза я захлопнула и лихорадочно начала читать обрывки каких-то молитв — понятия не имею, откуда я их знаю, а вот где-то что-то всплыло в моих многострадальных мозгах.

Пока я бормотала "отче наш… пресвятая дева Мария… иже на небесех…", ящер длинным когтем подхватил сумку с плеча. Осторожненько так, аккуратно. Как он её выпотрошил не видела, но зато потом вволю налюбовалась другим зрелищем: изогнутый коготь Димона цеплял какие-то камешки, подгребал под себя, а остальные запихивал обратно. Получалось у него ловко, как у счетовода на счётах: щёлк — камень под лапу: клац — камешек в сумку.

— Ты что, брюлики отбираешь?.. — поинтересовалась я.

Димон не счёл нужным свои действия комментировать. Сумку лапой ко мне подвинул, конфискованные камни под собою спрятал и прикрыл глаза.

Я потихоньку отклеила задницу от песка, нацепила сумку на плечо и, пятясь, начала удаляться. Димон не шевелился. Тогда я развернулась и рванула, прихрамывая, вперёд.

— Возвращайсссся, — ударило мне в спину.

Кажется, я с перепугу кивнула, но оборачиваться не стала: упорно ковыляла в сторону, откуда пришла.

По тропе вверх карабкалась быстро, цепляясь руками за кустики, корни, неровности. Не так уж и круто, не так уж и тяжело. Особенно, когда у тебя есть причина побыстрее смотаться подальше на фиг.

Ушан стоял там, где я его оставила. Упрямое чучело обгрызло все близрастущие кусты, довольная морда лучилась счастьем.

— Уууу, предатель!

Мне хотелось наподдать под упитанный зад, но я сдержалась: он-то тут причём, что меня вечно куда-то тянет?..

Ушан обрадовался, затряс ушами, и мне стало стыдно за свой несовершенный порыв.

— Поехали отсюда, — сказала я, усаживаясь в седло.

Ослик послушно потрусил по дорожке. Я оглянулась. Озеро, белый песок, красота. И нет никаких дракоящеров на берегу. Почудилось, не почудилось, приснилось или на самом деле случилось — без разницы. Возвращаться сюда я не собиралась.

Глава 37. Выволочка. Геллан

Геллан издали смотрел на Дару, весело щебечущую о чём-то с местными девчушками. Бешенство. Другого слова он не мог подобрать чувству, что клокотало в груди и с рыком стремилось вырваться наружу. Мила серым пискликом жмётся рядом, пытаясь стать незаметной.

Кажется, Дара почувствовала и обернулась. Улыбнулась и помахала рукой. Ему захотелось пустить Савра в галоп и всласть отшлёпать несносную девчонку. Вместо этого подъезжал медленно, очень медленно, чтобы успокоиться. Почти удалось. Мила тенью следовала за ним.

— Геллан, посмотри, сколько мы украшений сделали!

Глаза блестят, щёки пылают. Сияет улыбкой, как солнце.

Он кивает головой и спешивается. Здоровается с меданами и девочками, ловит взглядом ироничный излом Иранниных бровей. Делает вид, что спокоен.

— Геллан, — жужжит девчонка, как полосатобрюха, — ну не пыхти ты так!

Неужели явно слышно, что он сдерживает дыхание?.. Берёт в руки колье и проводит по бусинкам пальцами. Наверное, красиво, но он смотрит и не видит.

— Ты так и будешь молчать? — не отстаёт заноза в заднице.

С голосом справиться тяжелее, чем с дыханием, но он пытается.

— Я не молчу.

— Ну да, пыхтишь. Хватит дуться. Ну, удрала, подумаешь… Ничего же не случилось.

Хочется закрыть глаза и посчитать до десяти. Нет, до ста, а лучше — до тысячи.

— А если бы случилось?

— А если б ты вёз патроны? — Дара философски пожимает плечами.

Что такое патроны он не знает и знать не желает. Краем глаза видит, как жадно вытянулись меданьи шеи, как перешушукиваются девчонки. Все ждут представления.

— Пойдём, я покажу тебе интересное место.

Дара делает шажок назад.

— Что-то мне не очень хочется гулять, — осторожно говорит она, — я устала, есть хочу, и вообще…

Не слушая бормотаний, берёт ее за руку и, пытаясь не перейти на широкий шаг, тянет за собой. Дара послушно идёт рядом. Позади слышен общий вздох разочарования.

Когда садик Иранны скрывается за холмом, он останавливается. Смотрит вдаль. Горы белеют снегом. Деловито снуют ткачики, работая, как заведённые. Можно почти не беспокоиться: к возвращению бури многие семьи переселятся в прочные новые дома…

Геллан переводит дух и, полуобернувшись, смотрит на Дару. У девчонки глаза виноватые, но не настолько, чтобы он ей поверил. Молчать смысла нет.

— Дара.

— Что, Геллан?

Видать, Ушан ей родственник: упрямством осло так и разит от Дариных слов.

— Ты не должна убегать.

— Я вообще никому ничего не должна! — сопротивляется девчонка изо всех сил.

Он вздыхает и неожиданно для себя садится на землю, ослабляя шнуровку туго затянутого жилета. Дара тут же камнем падает рядом.

— Я не смогу тебе помочь, понимаешь? — тихо говорит он. — Не смогу, если не буду рядом.

Она сжимает его руку. Ладонь — горячая, пожатие — успокаивающее.

— Чему суждено случиться — случится. И вряд ли ты поможешь, даже если привяжешь меня к себе. Я не могу жить в тюрьме. Мне дышать нечем — понимаешь?..

Он снова переводит дух. Воздух из груди выходит судорожными толчками. Дара права: он пыхтит, шаракан её побери! У каждого своё понимание. И сейчас они пытаются друг другу что-то навязать.

— Ты мне не нянька и не чёртов телохранитель! — гнёт она своё. — Ты не мой папа и даже не брат, которого у меня отродясь не было. И чем больше будешь давить, тем круче я буду сопротивляться. Зачем тебе этот геморрой?

— Что?.. — недоумённо переспрашивает он, заглядывая ей в глаза.

— Головная боль, — торопливо поясняет она.

— Головная боль у вас называется геморроем?

— Ну… можно и так сказать.

Он видит, как подозрительно подрагивают её плечи.

— Ты издеваешься.

Дара краснеет лицом, трясётся ещё больше, но всё же пытается сдержать смех.

— А-а-а-а! Не могу! — задыхаясь, кричит она и падает на спину. По долине несётся её радостный смех. Геллан сейчас не в том настроении, чтобы поддаться веселью, но чувствует: тяжесть в груди рассосалась, бешенство ушло.

— Что такое геморрой? — спрашивает осторожно, хмуря брови.

Дара закрывает лицо руками.

— Можно я не буду объяснять? — гудит сквозь ладони.

Ему вдруг захотелось вытянуться рядом. Смотреть в небо. Но за плечами — меч. В последнее время он не расстаётся с ним. И все уже почти привыкли к его готовности крошить нежиль. Но после кольцеглота везде стало слишком мирно.

— Можно, — легко соглашается он. — Мне спокойнее, когда я рядом.

Он гнёт своё, но Дара переводит разговор на другое.

— Скоро мы поедем в город, на ярмарку?

Два вдоха и выдоха.

— Скоро. Мечтаешь попасть туда?

— Мечтаю.

Дара порывисто садится. Глаза азартно блестят:

— Хочу увидеть что-то новенькое! Там интересно?

Геллан пожимает плечами:

— Наверное, да. Шумно. Много народу, разных чудес. Но мы не договорили.

— Какой ты зануда, — вздыхает Дара. — Ну позволь мне хоть здесь, хоть на время избавляться от вас всех. А в городе я намертво приклеюсь к тебе, стану твоим хвостом, третьей ногой…

Геллан искоса поглядывает на девчонку.

— Вряд ли хвост и ещё одна нога сделают меня неотразимым.

— Зато неповторимым — уж точно.

— Твои защитницы пришли, — Геллан кивает на груду камней, откуда то появлялись, то исчезали цветастые пятна.

Дара фыркает и машет рукой:

— Выходите, разбойницы!

Сорокошам только того и надо: навострив уши и хвосты-антенны, мохнатые бестии с разноцветными носами подбегают и усаживаются у Дариных ног. Их около десятка — не так уж и много.

— Меданы не смирились, что кошки вьются вокруг меня.

— Сорокоши — их душа, ментальная связь, дополнительные глаза и уши, — серьёзно говорит Геллан и проводит рукой над головой одного из зверьков.

— Я их так не чувствую, — признаётся Дара. — Они для меня милые, ласковые, но обыкновенные.

— Зато коши считают по-другому. Ладно, пойдём отсюда, а то скоро в кустах вся долина заляжет, а не только сорокоши. Скорее всего, это посланцы самых любопытных.

Дара оживляется и с интересом смотрит на сорокошье нашествие.

— Думаешь, меданы через них наблюдают за нами?

— Уверен, — хмыкает Геллан. — Меданы всегда находят способ сунуть любопытный нос в любое, даже секретное дело.

— И только мне никуда нельзя сунуть нос без вашего величайшего соизволения…

Дара вздыхает так, что он чувствует себя злобным монстром, но уступать не собирается.

— Пойдём, у нас много дел.

Весь день он держался от Дары подальше, понимая, что ещё несколько наскоков — и девчонка добьётся своего.

По пути домой Дара вела себя подозрительно тихо. Он чувствовал в этом молчании напряжённую работу мысли и не спешил подталкивать девчонку к активным боевым действиям. Мила тоже молчала, но тихая сестрёнка не отличалась болтливостью, хотя он нередко ловил её на укрывательстве бесконечных Дариных пакостей. В душе его не огорчало, а радовало такое поведение, но внешне он каменел лицом, сжимал челюсти и рычал, увязая по самые уши в образе старого властителя-брюзги, которому ничем не угодишь.

Затянувшуюся паузу он прерывать не спешил: Дара только и ждала момента, чтобы запустить зубы и когти поглубже. Бедный осло без конца дёргался, не понимая, чего от него хотят, а на Дару периодически нападало многозначительное покашливание, отчего она крутилась в седле, натягивала поводья, изредка подскакивала и стреляла глазами по сторонам, пытаясь привлечь к себе внимание. Не на того напала. Он продолжал путь каменного изваяния, забывшего, что такое разговор.

В какой-то момент он уловил, как Мила, едущая впереди, поглядывает с любопытством то на Дару, то на него. Как у неё только шея не отвалилась?..

— Окосеешь, сестрёнка, — буркнул он под нос, но Дара услышала и повернулась на голос, как цветок за солнцем.

Геллан готов был откусить язык.

— Мы-то вряд ли окосеем, ты скорее онемеешь.

В голосе девчонки слышалось злорадное торжество, но договорить она не успела: дорога закончилась, а перед Милиной лошадкой разъехалась тёмная корявая стена, прячущая замок. Дара досадливо мотнула головой и направила Ушана вслед за скрывшейся Милой. Быстрая тень мелькнула перед копытами Савра, отчего конь всхрапнул и встал на дыбы. Ушан от неожиданности взбрыкнул задом. Каким чудом девчонка удержалась в седле — не понятно. Геллан железной рукой осадил коня и, молниеносно выхватив меч, въехал в ворота, буквально пропихнув взбесившегося осло во двор.

Глава 38. Непрошеный гость. Дара

Я так и не поняла, что за дрянь метнулась в открывшийся проём. Пол-Ушана уже топталось за стеной, а половина оставалась за воротами. Старый мерзавец от испуга тряхнул филейной частью, сзади всхрапнул Савр, я повисла не пойми где и как, намертво вцепившись в поводья. Ещё один взбрык — и валяться бы мне… хорошо если по эту сторону, а если по ту, то, возможно, уже в бездонной пропасти. Но об этом я подумала позже, когда Савр пихнул Ушана вперёд и сам ворвался на территорию замка. Дыра за спиной Геллана сомкнулась, я сползла с осла, и никакая сила не могла сейчас оторвать меня от земли. Руки противно дрожали. Геллан плавно кружил с мечом по двору. Мила замерла неподалёку, испуганно переводя взгляд с меня на брата.

— Прекрати, ты её пугаешь, — прошипела я сквозь зубы.

— Что-то проскочило в ворота вместе с нами.

Он сказал это бесцветно, тихо, обшаривая глазами двор.

— Найдётся, — брякнула я. — Раз сразу не напало, значит ещё появится. Что зря топтаться?

Я старалась не смотреть на жесткое лицо с ужасным шрамом, ставшее ещё уродливее и страшнее. Геллан кивнул, спрятал меч, прикрыл глаза, прислушиваясь. Ни один камень на его нарукавниках не звякнул, не засветился. Дураку было понятно: если что-то и шмыгнуло за нами вслед, оно было не опасно. По крайней мере, пока.

— Я что-то чувствую, но не могу понять, что…

Озадаченного Геллана мне ещё видеть не приходилось.

— Может, харэ тут топтаться? — резонно заметила я. — Мила, заводи Софку в конюшню. А то перегородила проход. Стоим тут, как три дурака.

Мила вздрогнула, очнулась и торопливо повела лошадку к дверям. Ушан, виновато оглядываясь на меня, поплёлся к конюшне сам. Я с трудом оторвала задницу от каменных плит. Савр игриво ткнулся в Гелланово плечо и тоже потрусил вслед за Ушаном. Оказалось, тряслись не только руки, но и ноги, а идти я пыталась как можно беспечнее.

— Вот тебе пример, почему нельзя бродить в одиночку.

Если он хотел поставить меня на место или запугать, то обойдётся. Я встрепенулась, открыла рот и хотела возразить, но тут рядом некстати материализовалась Мила, поэтому я отложила на потом дискуссию о моей личной свободе. Ну, погоди… чем больше запретов, тем сильнее сопротивление.

Ужин прошёл в гробовом молчании. В едовой мы упорно не смотрели друг на друга, только жевали, не понимая, что едим и зачем. Мне хотелось поскорее смыться и спрятаться в своей комнате, чтобы наедине выработать стратегию дальнейших действий.

К сожалению, мои многострадальные мозги отказались генерировать гениальные идеи. Я мяла одеяло, взбивала кулаками подушку, закатывала глаза, вздыхала, крутилась, но ничего путного так и не придумала. К тому же зверски хотелось есть. Среди ночи я сдалась. Тихо выскользнула из комнаты и малодушно прокралась на кухню, мечтая найти хоть корку засохшего хлеба.

От моего визга, наверное, содрогнулись стены замка. Я визжала не останавливаясь и не набирая воздуха в лёгкие. Видать, оперная певица умирала во мне все пятнадцать лет моей жизни. Я визжала и не могла оторвать взгляда от двух желтых фар, что уставились на меня из-под стола.

— Мау! — жалобно и как-то жалко отозвались фары.

Я заткнулась. На брюхе, прижимая к спине уши-антенны с помпончиками, из-под стола вылез неимоверно грязный облезлый кот. Он так смотрел на меня, что всё внутри перевернулось от жалости. В коридоре слышались шаги.

— Прячься, быстрее!

Я схватила кота на руки, заметалась по кухне и запихнула бедное животное в какой-то ларь и тут же шлёпнулась сверху.

Примчались, наверное, все домочадцы замка, включая прислугу. Но первым ворвался Геллан. Я виновато обвела всех глазами.

— Я тут это… проголодалась… а тут мышь… то есть писклик… или показалось…

Геллан подозрительно на меня уставился. Шиш тебе. Мила тихонько прыснула, Аха переглянулась с Ви, бронзовокожий Дред демонстративно зевнул и ушёл первым. Через минуту в кухне не осталось никого, кроме меня и Геллана.

— Ну что ты уставился?! — взвилась я. — Может, мне и здесь, в замке, будить тебя каждый раз, когда захочется поесть или пройтись по коридорам? У меня из-за тебя бессонница, между прочим! И нервы расшатались, кстати! А ещё…

Договорить я не успела: Геллан развернулся и ушёл, не сказав ни слова.

— Ну и подумаешь… — пыхтела я в пустой дверной проём. — Ну и ладно… Не разговаривает он…

Стало обидно до слёз, я вскочила с ларя, нашла кольцо колбасы и краюху черного хлеба. Зажёвывая колбасу слезами, я открыла крышку. Кот стоял на муке в раскоряку, растопырив все шесть лап, и боялся пошевелиться. Грязная шерсть стояла дыбом, хвост мелко дрожал, прижатые уши слились со спиной.

— Вылезай. Все ушли.

Кот не дрогнул. Я со вдохом выволокла его на божий свет и поделилась колбасой. Кот ожил и с урчанием набросился на еду.

— Ешь, изголодался… Я так понимаю, это ты сегодня шмыгнул за нами вслед…

Котяра наяривал колбасу, прижимая кусок к полу когтистой лапой.

— Бедные мы, несчастные, — глотала я слёзы, поглаживая кота между ушами.

Кот неожиданно метнулся к двери. Так быстро, что я не успела заметить, как он сделал это. Только что впивался зубами в еду, а через секунду исчез. Лишь моя рука осталась висеть в воздухе.

Почувствовав как загрохотало сердце в груди, я обернулась. В дверном проёме стоял Геллан, а кот тёрся огромной головой об его ноги. Но Геллан вниз не смотрел.

— Писклик, говоришь… — холодно сказал он.

Я судорожно глотнула непрожёванный ком хлеба с колбасой, шмыгнула носом, но вытереть мокрые глаза не посмела.

— Показалось, говоришь…

Кот продолжал увиваться вокруг него, как лиана.

— Н-нуу… — промямлила я. — Котик приблудился…

— Кошам не место в замке, — отрезал Геллан. — Завтра я позабочусь, чтобы его пристроили в Долине.

Кот тенью метнулся в сторону и исчез. Я моргнула.

— Может, он не настоящий?… Привидение?…

Геллан посмотрел мне в глаза и саркастически поджал губы.

— Ты гладила его. И по всей вероятности, таскала. И даже если это не так, — а это так, я уверен, — то он только что тёрся о мои ноги. Думаю, паршивец проскочил в замок, когда мы возвращались из Долины.

— И только поэтому ты готов его безжалостно вышвырнуть, — попыталась возмутиться я.

— Не только. Кошам в замке не место.

Он говорил это жестким противным голосом. Мне хотелось прибить его. Я приготовилась возражать, но Геллан развернулся и ушёл.

— Бездушная дубина, — буркнула я и со злостью откусила ещё один кусок колбасы.

Кот тут же материализовался из воздуха и замер рядом, не сводя глаз с колбасного огрызка в моей руке.

Меня осенило.

— Пошли со мной, — прошептала я и, помахав колбаской возле серого носа, рысью помчалась в свою комнату. Кот последовал за мной. Как два вора, мы проскочили по коридору и перевели дух, когда дверь за спиной закрылась.

— Молодец! Заслужил! — прошептала я и отдала коту всё, что осталось от колбасного кольца.

Кот продолжил трапезу, а я без сил упала в постель.

— Завтра мы что-нибудь придумаем… И вымыть тебя надо, — пробормотала я, почти мгновенно засыпая.

Глава 39. Белый кош. Дара

Естественно, я проспала всё на свете. О том, чтобы смыться втихаря, не могло быть и речи, тем более, что утром, кажется, заходила Мила, а я лишь поглубже зарылась в одеяло и умирающим голосом просила оставить меня в покое. Мила восвояси отправилась к Тяпке и Драконьему оку, а я досматривала незапоминающиеся сны.

Проснулась резко, вскочила и заметалась по комнате. Кота нигде не было.

— Если он его выкинул, я его убью!

Не знаю, зачем, но угрозу я произнесла вслух и даже кулаки сжала. Кот появился из ниоткуда. Раз — и сел возле моих ног. Могу поклясться: я облазила комнату вдоль и поперёк, вытерла коленями пол. Кот исчез — и вот он снова рядом.

— Ничего не понимаю. Ты кот-невидимка?

Грязное чудовище смотрело мне в глаза не мигая.

— Я хочу тебя выкупать. Дашься?

Кот склонил голову набок, словно раздумывал над моим предложением, но ещё не решил, соглашаться или нет.

— А я тебя за это накормлю вкусно-вкусно. И попробую уломать Геллана, — пообещала коту, особо не обольщаясь, что удастся уговорить этого непробиваемого болвана.

— Маф! — кратко пробасил грязнуля, и я, взяв его на руки, отправилась в ванную.

Кот не сопротивлялся, вёл себя хорошо, пока я не пустила воду.

Вы когда-нибудь видели орущее гнусавым басом шестилапое чудовище? Благо, не царапался. Но зато вовсю скрёб всеми шестью лапами по ванной, отчего звук стоял такой, словно у огромного дракона разболелись зубы, и он скрежетал ими, пытаясь унять боль.

Через минуту халат можно было отжимать, волосы тоже. Кот орал, тряс шерстью, брызги летели во все стороны, а я толком даже намылить его не смогла.

— Дара.

Ну да, именно сейчас не хватало этого противного властного голоса оперного певца. Что скрывать: я вздрогнула. Зато заткнулся кот и сел на шпагат всеми тремя парами лап. Ничего себе такой коврик получился на полванны. Правда, буро-грязно-зачуханный.

— Лучше помоги, — прорычала я сквозь зубы и скрежетнула ими. Получилось не хуже когтистого соло засмоктыша, что распластался в ванной.

— Он всё равно здесь не останется.

— Но вымыть мы его можем? Тем более, я уже начала. Ну пожалуйста.

О Боги! Кажется, я клянчила! И это сработало. Геллан вдохнул, выдохнул, потеснил меня плечом и положил божественно красивую длань на кошачью спину.

— Я держу — ты моешь.

— Великий властитель, благодарность моя бесконечна, а…

— Дара.

— Молчу, молчу.

Кот сидел тихо. Вот прям кроткий ягнёнок. Я осторожно намылила его от кончиков ушей до хвоста, а он даже не трепыхнулся.

— Как думаешь, он не помер от разрыва сердца? — боязливо спросила я, перебирая грязную шерсть, то и дело натыкаясь на Геллановы длинные пальцы.

— Живой, дышит.

— Худой какой… одни рёбра…

Я намыливала и смывала, опять намыливала и смывала. Кот терпел. Геллан тоже.

— Ёпрст… он белый!

В этот момент кот повернул голову и обжёг меня голубыми глазами. Я поперхнулась. Уткнулась взглядом в картофелину жёлтого носа, затем посмотрела на Геллана. Потом опять на кота. А после этого меня переклинило. Я вцепилась взглядом в бездушную дубину, что стоял рядом с каменным лицом. Волосы щитом прикрывали изуродованную щёку. Волосы цвета кошачьего носа… Геллан повернулся ко мне. Мы стояли слишком близко. Я смотрела ему в глаза и не могла отвести взгляд. Словно тонула. Показалось, что проваливаюсь куда-то, голова закружилась, и я начала заваливаться в ванную. Геллан на мгновение отпустил кота и придержал меня за плечи. Очень-очень близко наши лица… Кажется, я даже дышать перестала…

— Дара?.. — это был уже не уверенный красивый голос, а сломленный пополам полухриплый шёпот.

Я пошатнулась, прижалась щекой к его груди и прикрыла глаза. Затем отстранилась и провела рукой по лбу.

— Голова закружилась…

Метнула взгляд в ванную. Кот исчез. Лишь капли воды на стенках.

— Опять удрал, — сказала я без сожаления.

Геллан изваянием стоял рядом. Кажется, он забыл о коте…

— Ты в порядке? — спросил уже нормально, буднично, но с заботой.

— Да-да, всё хорошо. Спасибо, что помог. Ты иди, я переоденусь, встретимся в столовой.

Чуть помедлив, он вышел, а я опустилась на пол и стянула руками мокрый ворот халата. Что на меня вдруг нашло?.. Но на какие-то доли секунды он показался мне таким красивым, что я готова была рухнуть в обморок, как слишком впечатлительная барышня…

Мокрое, всклокоченное чудовище материализовалось из воздуха. Смотрело на меня глазами Геллана и тыкалось в колено жёлтым носом…

— Я так понимаю, ты его сорокош…

Кот коротко мяукнул. Так сказать, подтвердил догадку.

— И, как я понимаю, он этого не понимает.

Кот опять басовито мявкнул.

Я накрыла кота полотенцем и от души прошлась по шерсти. Кот терпел. Затем настал черед расчески. Шерсть местами свалялась, мейхон подсунул мне ножницы, и я где расчесала, где вырезала колтуны.

— Ты красавец, а он идиот, но мы что-нибудь придумаем, чтобы его переубедить. Ты только прячься хорошо, ладно? Сейчас я пойду завтракать и стяну тебе еды.

Белый пушистый кот с волнистой шерстью до земли потёрся о мою ногу.

— Ты похож на пуховую козу, — рассмеялась я. — Рогов только не хватает, но это и к лучшему: рогатый кот — уже перебор.

В едовую мы стянулись неравномерно. Геллан пришёл первым, я опоздала, Мила задержалась в саду, поэтому мы сидели и буравили глазами стену.

— Сбегать за Милой, что ли…

Мне хотелось позавтракать и удрать. О коте я решила поговорить позже.

— Она скоро будет.

Геллан в своём репертуаре: слышит и видит то, чего другим не дано. Мила и впрямь через минуту появилась на пороге. Кивнула головой в знак приветствия, витая где-то в своих мыслях.

Я ела и старалась незаметно отложить еду.

— Дара, перестань.

Я хотела соврать, потом поняла, что нет смысла. Встала и не скрываясь положила на тарелку всё, что могло понравиться котику. Геллан следил за мной, сжав губы в тонкую линию. Убила бы за этот прищур и стиснутые челюсти.

— Он очень худой. Кожа да кости. И, думаю, ты не так жесток, каким сейчас себя выставляешь.

Мила смотрела на нас, приоткрыв рот. Затем недоверчиво мотнула головой.

— Кош в замке не останется.

— Я не слабоумная. Незачем повторять одно и то же. Но пока кот здесь, я хочу, чтобы он ел и не умирал с голоду.

С этими словами я прижала тарелку к груди и пулей выскочила из столовой. Я знала, что он не кинется за мною вслед и не отберет еду, но рисковать не стала.

Естественно, кот опять куда-то провалился. Я глубоко вздохнула и поставила тарелку на пол.

— Еду я принесла. Появишься — можешь набивать пузо.

Вместо кота в комнату протиснулась Мила. Она всегда входила бочком, в узкую щелку, будто просачивалась, стесняясь и боясь, что её выгонят или обругают.

В этот раз вид у неё был загадочный и весь такой таинственный.

— Яя что-то скажу теебе Даара, — полупропела она тихонько.

Верите? Заинтриговала так, что у меня аж шея удлинилась, как у жирафа.

— Оон тут уже не первый раз.

— Кто?..

— Коош. Геллан его два раза выгонял. А кош появляется. Последний раз он увёз его в Долину. Доолго не было. Ноо кош вернулся. Опять.

— Придурок, — припечатала я и наткнулась на колючие Милины глаза.

Ого. Я даже не знала, что у нее может быть ТАКОЙ взгляд!

— Не говори так. Оон мой брат!

— Ну прости. Просто иногда он ведёт себя эээ… неправильно. Это его сорокош. Как у ведьм.

Мила недоверчиво хмыкнула и покачала головой.

— Ссорокоши только у ведьм. Уу женщин.

— Хочешь верь, хочешь нет, но мы его сегодня отмыли. С Гелланом, кстати. Кот белый, с голубыми глазами. И нос у него цветом точь-в-точь, как волосы твоего братца.

— У мужчин сорокош не бывает.

Вот теперь я точно знала, что они родственники!

— Значит, Геллан будет первым, — терпеливо сказала я

— Нне бывает!

Уффф… Ушан и то покладистее.

— Ну, не бывает значит не бывает. Посмотрим, кто прав, а кто нет.

В этот патетический момент спора кот решил показаться и бодро атаковал тарелку с едой.

Мила таращилась на него, как на заморское цабэ. Вначале во все глаза, а затем задумчиво-задумчиво. Видать, мои слова начали доходить до серого вещества, не замутнённого упрямством.

— Он потому и возвращается сюда, как маньяк на место преступления.

С маньяком я перегнула: Мила смотрела на меня непонимающе.

— В общем, кот возвращается, потому что тут Геллан, — торопливо добавила я. — А как вообще происходит единение ведьмы с сорокошей?

Мила пожала плечами:

— Коша находит ведьму, смотрят друг другу в глаза…

— Кот уже нашёлся. — пробормотала я. — Осталась сущая безделица: заставить Геллана посмотреть котейке в глаза.

Мила глядела на меня с испугом, но я уже не собиралась ничего доказывать.

В этот день мы выехали в Долину с опозданием. Геллан искал кота и злился. Кот не будь дураком — спрятался. Весь замок стоял на ушах.

— Позови его. — в конце концов попросил он меня. Точнее, приказал, хотя очень старался не показывать вида, что бесится.

Я развела руками:

— С чего ты взял, что он меня слушается? Если я его вымыла и покормила — это ещё ничего не значит. Твой кот, ты и зови.

— Он не мой кош. — ещё немного — и уравновешенный Геллан начнёт рычать.

— А кот думает по-другому.

Вы бы видели, как он вышагивал, как стремительно двигался! Любо-дорого посмотреть!

Ничего не помогло: в Долину мы отправились без кота. Опять играли в молчанку. Можно подумать, меня это огорчало или задевало.

В этот день я впервые попала на урок к Иранне. Сама, так сказать, припёрлась. Юные колдуны двигали предметы взглядом, движением рук или пальцев. Короче, забавлялись, кто как может. Мила сидела в сторонке и ковыряла ногтём стол. Она предметы не двигала, я тоже не рискнула позориться. После кольцеглота я уже не могла категорично заявлять, что ни на что не способна, но специально учиться всем этим штучкам-дрючкам откровенно побаивалась.

— И о чём ты хотела спросить?

Иранна, как и Геллан, знала всё.

— Почему у тебя нет сорокоши? — брякнула я совсем не то, о чём действительно хотела поговорить.

Она присела рядом осторожно, будто боялась расплескать душу. И я впервые подумала, что так садятся старики: скрипя коленями, медленно, никуда не спеша. Брови сошлись на переносице и между ними залегла глубокая чёрточка — единственный изъян на идеально гладкой коже.

— Сорокоши есть не у всех, Дара. Кто-то так и уходит на небеса, не познав единения. Моя Шуйя осталась в прошлой жизни.

Мне захотелось залезть под стол: столько боли сочилось сквозь эти слова.

— Я… не могла оставаться прежней, а она… не могла последовать за мной. Жизнь человека длиннее сорокошьей. Иногда в нашу жизнь входит две, три сорокоши. Изредка — больше. Но самая первая — твоё отражение, понимание без оглядок, когда ты — это она, а она — это ты… В любом случае — это дар.

Мы помолчали, думая каждый о своём. Глазами Иранна уплыла далеко-далеко, видимо, вспоминала свою Шуйю. Куда делась кошка, спрашивать я побоялась.

— А у мужчин?.. — осторожно спросила я, когда муйба вздохнула и вынырнула из воспоминаний.

Не глаза у неё, а два кинжала. Так и проткнула насквозь.

— Кош опять вернулся?..

Это был почти не вопрос, а утверждение.

— Вернулся, — нехотя ответила я. — Геллан гонялся за ним целое утро. Злился и пенился. Хотел избавиться.

— А кош?

— А что кош? Он если не хочет, его не найти. Как прозрачный становится.

— Ты догадалась, да?

Допрос вёлся по всем правилам: быстро и жёстко.

— Видать, только сам Геллан не догадывается. Или упрямится.

Иранна метнула в меня быстрый взгляд, затем уставилась куда-то вдаль и заговорила, тщательно, как фрукты в магазине, подбирая слова:

— Он… необычный. С ним… происходят удивительные вещи. Но признать свою суть нелегко. Особенно мужчинам, которые изначально считают, что обладать какими-то способностями — удел баб.

— Вот интересно, — перебила я муйбу, — откуда берётся эта ересь? Ведь ты учишь и мальчишек, и девчонок, не делая различий. Они вон одинаково к знаниям тянутся…

Я кивнула на склонённые головы детишек. Иранна пошевелила бровями.

— Потом всё меняется. Они становятся старше. У мальчиков появляются другие заботы и уроки, и они забывают, как интересно было им познавать азы собственной силы.

Я сложила руки на груди и не удержалась от сарказма:

— Ага. Обвешиваются побрякушками с ног до головы, чтобы не дай бог не уронить ни капли божественного мужского начала на какое-то там бабское непотребство. Пусть женщины разгребают все дела. А в это время можно языком почесать и мечом помахать.

— Так получилось, Дара. И за день не сломить, что копилось веками.

— Как думаешь: есть шанс уломать Геллана? — меня сейчас не интересовала эволюция мужского населения Зеосса. Пока что я хотела пристроить в хорошие руки конкретного белого кота с золотым носом. Тем более, что кот уже точно знал своего хозяина.

Иранна улыбнулась тонко — губы слегка дрогнули и четче обозначились ямками в уголках.

— У тебя всегда есть шанс.

— Что-то не нравится мне, как ты это сказала, — пробурчала я, потирая озябшие руки. — Я думала, мы навалимся скопом — и никуда он не денется…

Мила вжала голову в плечи. Ясно: на неё можно не рассчитывать. Иранна развела руками:

— Я пыталась. Осторожно, один-единственный раз.

Я закатила глаза.

— И, конечно же, речь не шла о том, что белый кот — его сорокош.

— Естественно.

— Тогда дохлый номер, — мрачно процедила я сквозь зубы.

Иранна повела бровями и склонила голову. Спрятала глаза под ресницами и хлопнула в ладоши:

— Заканчиваем! — голос прозвучал бодро, детишки загудели разочарованно: им нравилась возня с предметами, но ослушаться муйбу никто не посмел.

— У тебя есть шанс, — сказала она тихо, твёрдо, только для меня, но ничего объяснять не стала, хотя мне хотелось услышать намного больше, чем это оптимистическое утверждение.

Весь день мы паковали товары на ярмарку. Особый переполох вызвала радужная шкура. Меданам жаль было с ней расставаться. Они мяли её и нюхали, ахали и гладили, разве что на зуб не пробовали. Сокровище в единственном экземпляре. Сколько косых взглядов заработала Мила — не сосчитать, но девчонка либо не понимала, чего от неё втайне ждут, либо старательно делала вид, что не понимает. Всем хотелось ещё. Той самой радужной краски. Всем, кроме Милы.

Аккуратно укладывали шубные шкуры — гладкие, пушистые, богатые. Скручивали в рулоны тонкую расписную кожу. Я помогала распихивать по коробочкам украшения и ужасно гордилась нашими трудами: я была уверена, что ярмарку ждёт шок, а нас — фурор.

Геллан опять где-то пропадал, но думать о нём было некогда. Столкнулись мы вечером, когда подошло время ехать домой. Вечер выдался холодный, с морозцем. Я зарылась носом в меховой плащик, Мила спряталась в капюшоне и бодро трусила Софке впереди. За ней следом мчались пёсоглавы: этим холод нипочём, хотя шерсти на них — тьфу. Я ехала следом и ворочала в голове всякие мысли. Геллан следовал последним, молчал, и только топот Савра говорил, что они существуют.

За ужином я опять нагребла тарелку еды. На Геллана не смотрела, но чувствовала, как он следит за каждым моим движением. Выпятив подбородок, я готовилась к перебранке, но Геллан рта не открыл. И хорошо, очень хорошо!

Кот вылез из-под кровати, как только я закрыла за собой дверь.

— Проголодался, мой красавец! Смотри, что я тебе принесла! — заворковала я, ставя тарелку перед носом кота. Он тут же набросился на еду, урчал громко, успевая и жевать, и кидать благодарные взгляды, и отвечать на ласку: я чесала пальцами между его ушей и млела.

У меня никогда не было кота. Собаки, попугая, хомяка или рыбок тоже. Папа мой живность не особо жаловал, да и мы с мамой тоски по животному миру в квартире не испытывали. Можно сказать, особым состраданием к братьям меньшим я не отличалась. Есть они, нету — без разницы. Так было там, в моём мире. А здесь всё с ног на голову, всё наоборот.

Дверь приоткрылась. В такую щель любила протискиваться Мила.

— Заходи скорее. Посмотри, как он трескает, — умилённо сюсюкала я, наглаживая кота по мягкой струистой шерсти.

Кот замер, и только поэтому я поняла, что в дверь протиснулась не Мила. Машинально я ещё гладила рукой костистую спину и смотрела на Геллана с нарастающей внутри паникой.

— Не отдам! — взвизгнула неожиданно даже для самой себя и, схватив кота в охапку, прижала к груди

Кот икнул. Он висел, как тряпка, не сопротивляясь, не шевелясь. И от этой обречённой безвольности, я завелась ещё больше: сопела, прижимала кота к себе, то ли пытаясь уберечь, то ли задушить.

Геллан присел на корточки и посмотрел мне в глаза.

— Дара, зачем он тебе нужен? В Долине сотни сорокош бегают за тобой по пятам.

— Они мне на фиг не нужны, — огрызнулась я, примяв кота покрепче. Кот коротко мяукнул. — И этот мне не нужен.

— Тогда зачем ты за него цепляешься? — он говорил мягко, как доктор с душевнобольной.

— Потому что здесь ему место! — рявкнула я, дёрнулась и, не удержав равновесия, упала на задницу, но кота из рук не выпустила.

— Кошам нет места в замке, — запрограммированно, с той же интонацией произнёс Геллан.

Я увидела, как поднялись его руки и попятилась. Видать, ползание на пятой точке станет моим любимым видом спорта. К сожалению, ползти было некуда: спиной я упёрлась в тумбочку.

— Смени пластинку, болван! И если ты не понимаешь, я тебе поясню, потому как, вероятно, кроме меня тебе никто этого не скажет: это твой сорокош!

Вы бы видели эту маску вместо лица! Ледяная скульптура, дыхание Арктики, минус сорок по Цельсию!

— Дара, — разлепил губы Ледяной Дракон, — ты не понимаешь, о чём говоришь. Не обязательно придумывать небылицы, чтобы добиться своего. Они тебе не помогут.

— А я не выдумываю. Это ты ослеп!

Я махнула котом, как щитом. Белая тушка мотыльнулась из стороны в сторону. На мгновение я даже испугалась, не придушила ли я кота, но проверять, так ли это, не стала.

— У мужчин не бывает сорокош. — лёд в голосе Геллана вырос до размеров айсберга.

— Ага. Слышала.

— Тогда зачем упрямишься?

— Это ты упрямишься. Если это враньё, посмотри коту в глаза. И я отстану. Завтра собственноручно упакую его и отопру в долину.

— Перестань. Ты ведёшь себя, как маленькая.

— Ну, тогда почему бы тебе, большому и взрослому, не переубедить меня, глупую? Ведь это так просто. Всего лишь посмотреть коту в глаза. Слабо, да, Геллан?

Он глянул на меня так, что, казалось, выдохнет — и заморозит на хрен. Он мог проделать такое, я знала, но не остановилась. Пришёл тот момент, когда папочкины гены забурлили, как кипяток. Русские не сдаются!

— Ну всё, пора кончать с этим! — я его достала.

Резким движением он вцепился в кота. Я завизжала. Кот ожил, зашипел и запустил клыки в Гелланову ладонь.

— Шаракан! — Геллан выругался, одёрнул руку и зло посмотрел на кота.

Щелчок. Был или не был, но так я это почувствовала. Они смотрели друг на друга, пялились, оскалив зубы и клыки. Я ослабила хватку, разжала руки. Кот, прижав уши, сидел на хвосте. Внутри кошачьего тела зародился полурык-полувой. Геллан сидел в неудобной позе, но не мог пошевелиться. Не знаю, сколько длилась игра в гляделки, и не понятно, кто победил, но кот заурчал довольно и жадно лизнул кровь из прокушенной ладони.

— Сильвэй… — выдохнул Геллан.

Он задрожал, неуклюже сел, прислонившись плечом к кровати. Кот подполз к нему на брюхе, ткнулся мордой в колено, затем вскарабкался на руки и распластался ковром на груди. Геллан прижал кота к себе. Кот передними лапами обхватил его за шею и лизнул щёку. Я заплакала.

Кот обернулся и посмотрел на меня. Я знала, что должна сделать. Подползла на коленях и впилась ногтями в основание кошачьего уха. Туда, где розовела нежная плоть. Кот не дрогнул. Я разжала пальцы и завороженно смотрела на кровавый полумесяц-вмятину.

— Слизни кровь, — прошептала тихо, не пытаясь сдерживать дрожь.

Геллан молча лизнул кошачье ухо, завозился, устраиваясь поудобнее. Успокоился, когда спина нашла опору, и на какое-то время замер, прикрыв глаза.

— Что ты наделала, Дара… — сказал он столетие спустя. — Что ты наделала…

— Помогла вам с Сильвэем найти друг друга, — пробормотала, шмыгая носом.

Геллан слегка пошевелил рукой, но большего приглашения мне было и не нужно: я кинулась к нему с рёвом, захлёбываясь слезами, прижалась грудью к тёплой кошачьей спине, а руки закинула поверх белых лап. Геллан высвободил левую руку, обнял меня и, прикоснувшись губами к моим волосам, прошелестел:

— Всё уже позади. Успокойся.

Глава 40. Ночные хлопоты. Геллан

Кош обнимал его за шею, влажно урчал, уткнувшись в ключицу мокрым носом. Геллан ещё никогда не чувствовал себя таким беззащитным и уязвимым. Не хватало опоры, за что зацепиться, чтобы хоть немного скрыть свою беспомощность. Дара хлюпала носом. Он лишь вяло шевельнул пальцами — и девчонка, рыдая, упала ему на грудь. На миг стало хуже. Затем он ощутил тёплое тело коша, прижатое намертво Дарой, её сцепленные на затылке пальцы. Надёжный щит, двойной панцирь, непробиваемая броня, способные сделать сильнее и могущественнее. Он прикоснулся губами к Дариной макушке и понял: стало легче дышать.

Она напоминала Милу — испуганную и растерянную. Ему хотелось, чтобы каким-то расчудесным образом Дара стала его сестрой, но знал: это не так. По-другому.

— Всё уже позади. Успокойся. — выдохнул прямо в волосы, но губ отрывать не стал. Ещё немного, чтобы прийти в себя.

— Ты же помнишь? Я твой груз. А груз надо нести, даже если тяжело или невозможно.

Как будто об этом можно забыть. Геллан усмехнулся: рыдает, ищет защиты и атакует. Самым грязным и беспринципным образом, нарушая правила и нажимая на болевые точки, которые выискивает инстинктивно, но безошибочно. Он постоянно попадал с ней в разные истории, но не мог толком ни злиться, ни противостоять.

— Выродок с сорокошем… — пробормотал он, пытаясь осознать случившееся.

Дара отстранилась, погладила Сильвэя, пожала плечами, рыская глазами по сторонам и намеренно избегая его взгляда.

— А тебе не всё равно? Сплетней больше, сплетней меньше.

Он вздохнул и осторожно отлепил от себя коша.

— Мне всё равно. Но пока я не знаю, что со всем этим делать.

— А ничего не делать. Любить. Он твой, а значит будет помогать, оберегать… Как там Иранна сказала? Он — часть тебя, а ты — часть его. Дополнительная пара глаз, клыков, когтей. Но главное — верное преданное сердце. Понимаешь?

— Понимаю. Пойдём, Сильвэй.

Геллан поднялся с пола. Кош радостно кинулся за ним, путаясь под ногами, тряся хвостом и волнистой шерстью.

— Вот и хорошо… вот и замечательно… — засуетилась девчонка, схватила тарелку с едой и почётным эскортом поплелась сзади. Перед комнатой сунула ему в руки снедь, пожелала спокойной ночи и улизнула.

— Ну вот… вроде как дома… — неловко пробормотал Геллан, обращаясь к кошу.

Он поставил еду на пол, кош тут же принялся чавкать.

— Ешь, Сильвэй… будем учиться жить вместе.

Кош оторвался от еды, посмотрел ему в глаза. Геллан ощутил, как внутри плещется что-то мощное, неведомое ранее. Уверенность?.. Сила?.. Но это не вызывало отторжения. Это… было приятно, как тёплая одежда в холодный день.

Он устал, вымотался до предела, поэтому уснул, едва коснувшись головой подушки. Но спать этой ночью было не суждено. Его разбудил стук в дверь. Геллан застонал.

— Я даже угадывать не буду, кто там, — сказал он мрачно, глядя в светящиеся во тьме кошачьи глаза. — И так ясно, что это наш неподъёмный груз.

— Геллан, открой! — подала голос Дара и затарабанила посильнее.

— Тише. Что на этот раз стряслось?

Она стояла растрёпанная, кое-как одетая.

— Мне… в сад… надо… — зубы выбивали дробь. Не от холода, от возбуждения. — Пожалуйста…

Геллан вдруг понял: когда Дара говорит это слово, он не может отказать. Не может злиться. Может только потакать ей — почти безропотно.

— Надень плащ, на улице холодно.

Она быстро-быстро закивала головой и тут же исчезла. Геллан вздохнул.

Они выбрались наружу как два заговорщика. Дара мчалась впереди, он шёл сзади. Факел отбрасывал неровные тени и зябко дрожал на ветру. Девчонка то и дело спотыкалась, но темпа не сбавляла. Геллан заметил: кош скользит сзади.

— Может, ты расскажешь, что случилось?

— Не знаю, — пролязгала зубами Дара. — Проснулась вдруг. У меня… внутри что-то беспокойное. Знаю, что туда надо.

— Ты сама — сплошное беспокойство, — проворчал Геллан.

— Только не бурчи, ладно? — попросила она с тоской.

Он почувствовал себя занудливым стариком с длинным унылым носом. Шаракан!

Дара дёрнула калитку и рысью помчалась на тонкий протяжный плач. Впереди колыхались мимеи, нервно сворачивая и разворачивая спирали лиан.

— Тяпка! Это Тяпка! — причитала Дара, падая на колени возле гнезда мерцателя.

Тяпка лежала на боку и тяжело дышала. Раздутый бок ходил ходуном, напрягался — и вслед за этим Тяпка тоненько пищала.

Геллан поднял факел повыше. Дара обернулась. Огромные глаза, трясущиеся губы.

— Она что, рожает?…

— Видать, да.

Вслед за губами у девчонки задрожали руки.

— И…ч-что т-теперь д-делать? — зубы панически тарахтели, лицо белым пятном резко выделялось из темноты.

Геллан пристроил факел на мимеях: лианы намертво окрутили древко и услужливо изогнулись, чтобы свет падал на мерцательское жилище. Он мягко повернул Дару за плечи, присаживаясь рядом.

— Ну, раз пришли, будем помогать.

Он прошелся пальцами по телу Тяпки, пощупал вздувшийся бок и успокаивающе погладил разноцветную шкурку.

— Думаю, особой помощи ей не требуется.

— Откуда знаешь? — недоверчиво спросила Дара. — Тоже мне, знаток-кроликовод нашёлся! Ты понятия не имеешь, как рожают мерцатели.

— Как и все другие животные, полагаю.

В этот патетически-драматический момент трясущаяся Дара невольно вызывала улыбку. Он мужественно сдерживался, чтобы не усмехнуться.

— Это тебе не кобыла… и не корова какая-то… — Дару трясло, как в лихорадке. — А властительный сынок вряд ли…

Мысль она потеряла, поэтому пыталась что-то изобразить руками.

На неё нельзя обижаться, поэтому он пропустил мимо ушей нелестные слова в свою сторону.

— Кобылы — нежные и ранимые животные, между прочим. — спокойно возразил девчонке. — А у властительного сынка есть кое-какой опыт в подобных деликатных делах.

— Ну прости, — выдавила из себя Дара. — Я нервничаю.

— А я не обижаюсь.

Сильвэй наподдал Даре головой под зад, отчего девчонка покачнулась. Видимо, кош не был настолько великодушен.

— Ну хорошо, хорошо! Вы опытные, а я так себе! Пригрела змею на груди: теперь придётся воевать с двумя занудами!

Сильвэй возмущенно рявкнул, Дара почесала кота за ухом. Тяпка жалобно взвизгнула — встревоженно звякнули мимеи, вздрогнуло факельное пламя.

— Ох, ёлки-палки… — Дарина рука тут же опустилась на скрученный в потугах бок рядом с ладонью Геллана. Пальцы пригладили мягкую шерстку. Она гладила животное снова и снова, пока один за одним не начали появляться на свет маленькие розовые комочки.

— Они похожи на мышат… или крысят…

Сильвэй деловито засунул нос в гнездо и заинтересованно принюхался.

— Брысь отсюда! — взревела Дара и погрозила коту пальцем. — Попробуй только тронуть — я надеру тебе уши и задницу!

— Он… не тронет. Понимает. — тихо сказал Геллан и улыбнулся: кош и впрямь стал его частью. — Ему просто любопытно. Он вообще… любознательный, оказывается.

— Видишь, а ты кочевряжился, — просияла Дара и принялась считать маленьких мерцателей.

Она считала и сбивалась со счета. Красная, вспотевшая, взлохмаченная. Ему не было нужды сидеть рядом, плечом к плечу, но он сидел, зная, что нужен девчонке.

— Четырнадцать! — торжественно объявила она, нервно засмеялась и вытерла мокрый лоб об его плащ. — Как думаешь, это всё?…

Тяпка зашевелилась, напряглась и… зашлась в судорогах. Дара вскрикнула и беспомощно посмотрела на Геллана. Он придержал её руки.

— Тише. Не бойся.

— Она умирает, да?..

— Тише, всё хорошо. Она… сбрасывает шкуру.

Глаза Дары стали огромными.

— Ты же говорил, они умирают, когда?.. — голос осёкся до шёпота.

— Когда напуганы.

— Думаешь, она не напугана? — взвилась Дара. — После такого-то?!

— Думаю, она мать. И не может умереть, когда её ждут маленькие мерцатели.

Пока они спорили, Тяпка благополучно избавилась от радужной шкуры, сравнялась в цвете со своими детками, деловито облизала каждый комочек, перетянула малышей на радужную перину и, облегченно вздохнув, блаженно вытянулась. Маленькие мерцатели, потыкавшись, прилипли к её боку.

Дара натаскала ветки мимей прямо в домик, наполнила до краёв миску водой.

— Теперь у нас пятнадцать мерцателей. Целое стадо.

"Если все выживут", — хотелось сказать ему, но он промолчал: уж слишком радостно сияли Дарины глаза. Сильвэй скучающе сидел рядом и вылизывал лапу.

— Может, теперь мы отправимся спать?

Дара пихнула его в бок локтем.

— Нет, ты зануда! Неужели не рад хоть немножко, хоть капельку?

— Я рад, — спокойно сказал он, поднимаясь с колен. — Месяц назад я бы осмеял любого, кто сказал бы, что у меня в саду поселятся мерцатели.

— А теперь?..

— А теперь мир стал полон чудес, и не хочется, чтобы они исчезали.

Дара понимающе хмыкнула:

— Боишься сглазить. Вроде как, чем меньше говоришь об этом, тем лучше.

Геллан кивнул и освободил из цепких мимеиных завитушек факел.

— Да. Пойдём. Надо поспать.

Дара вздохнула, посмотрела на Тяпку. Мерцательная розовая мама щурилась, урурукала, а малыши довольно попискивали, причмокивая молоко…

Сильвэй боднул большой головой девчонку в ногу.

— Иду я, иду, — проворчала Дара и нехотя поплелась за Гелланом вслед.

Глава 41. Секрет Дирмарра. Дара

После нервной встряски мне не спалось. Я честно считала слонов до тысячи, кувыркала подушку на разные стороны, то сбрасывала, то натягивала до ушей одеяло. Ничего не помогало. Счастливый Геллан: нервы у него, как канаты, спит небось в обнимку с Сильвэем. Я не поняла: завидую или злюсь.

На какой-то миг забылась, и привиделся мне берег озера с несчастным дракоящером. Ярко так, сочно, красочно, со всеми деталями и подробностями. Видение садануло по нервам, я подскочила и поняла: всё, досвидос, надо бежать из замка подальше.

За окном серело. Я наскоро поплескалась в ванной, натянула одёжки — и выскользнула ящерицей на волю. Воля встретила меня пушистым инеем и тишиной. Ушан обрадовался, но делал вид, что недоволен ранним подъёмом.

— Не выделывайся, дружок, — оптимистично сказала я, — нас ждут великие дела!

Ушан повздыхал, позакатывал глаза, слопал подсунутый под морду кусок хлеба и смирился со своей печальной долей.

Ехали мы не спеша, любуясь сонным небом, что светилось мягкими перьями облаков… Туман кутал в плотный кокон горы и приближающуюся долину. Ушан пытался свернуть к поселению, но я твёрдо одёрнула его:

— К озеру. Мы едем к озеру.

Осёл покосился на меня, но возражать не стал. Впрочем, потакать особо тоже не удосужился: заишачился, как и в прошлый раз, на том же месте.

— Помню, помню. Ты боишься его до визгу. Поскучай тут, а я навещу нашего драконистого друга. Ладно, моего друга. Не надо смотреть на меня, словно я отрастила вторую голову.

Спускаясь к берегу, я вдруг поняла, что разговаривать с животными становится привычкой. Дожилась.

Он ждал меня. Сидел по-собачьи, нахохлившийся, серо-буро-поцарапанный, и пялился на озеро, делая вид, что вышел подумать, помечтать. И нет ему дела до природы, погоды и наглой девчонки в штанах. Что заставило меня припереться сюда ни свет ни заря — тоже вопрос. Но сегодня я не боялась грозного Дирмарра.

— Привет, Димон, — осмелилась нарушить философский покой ящера.

— Дирмарр, — меланхолично возразил драко.

— Слишком помпезно и вычурно, мы же не на королевском приёме.

Дирмарр грациозно повёл шеей, искоса пронзил меня холодным взглядом, шевельнул лохматыми бровями, и, оскалившись, прошипел:

— Дерзззкая…

— Не совсем, — поёжилась я и подышала на замерзшие пальцы. — Тебе скучно, мне не спится… Почему бы не поболтать?

Дирмар трепыхнул крыльями-обрубками и, положив голову на лапы, втупился в озеро.

— Ухайлу вытянешь, — буркнула я.

Дракоящер закашлялся. Видимо, засмеялся.

— Пусть попробует, — рыкнул довольно, любуясь сам собою.

— Да уж. Не рискнёт, наверное, — поддакнула я, пританцовывая: солнце медленно выползало из-за горизонта, но морозец щипался, не желая пока что отступать. — Выходит, Димон, ухайлы тебя боятся. А люди?

Драко кивнул головой и прикрыл глаза.

— Люди… людишки… Гррабители, — помолчав, выдал чешуйчатый и неуклюже повернулся ко мне боком. Видать, я стала интереснее озера.

Я вдруг почувствовала, как зудит внутри от любопытства.

— Признавайся: прячешься? Что-то я не слышала баек о дракоящере, живущем на озере.

— Не ходят сюда, — отрезал резко и снова упёрся взглядом в озёрный покой.

Ещё интереснее.

— Грабители и не ходят? Мудришь что-то.

— Боятся и забыли, — загадочно изрёк немногословный драко.

— А раньше, значит, ходили и грабили. Не боялись. И миллион лет назад ты сидел на куче золота и поедал любителей сокровищ.

Он встрепенулся, приподнял голову и зыркнул на меня, как на полоумную.

— В наших сказках, — пояснила я, — драконы любят сокровища и не хотят ими делиться. А люди сам знаешь какие. Вечно всего мало. То богатства, то артефакты всякие подавай.

— А ты? — Димон плотоядно облизнулся, почти как кот, язык только у дракоящера — тонкий и алый

— Думаешь, выпытываю, чтобы ограбить? — не удержавшись, хихикнула и рассмеялась. — Мне, знаешь, ничего не надо. Есть вещи поинтереснее всякого скарба.

— И этого не надо? — голос Димона прозвучал коварно, с насмешкой, а затем он изогнул шею, раскрыл пасть и коротко дыхнул на песок.

Я отскочила в сторону, как мяч, ожидая, что сейчас если полыхнёт — без штанов останусь. Сердце гигантским прыжком метнулось в горло и застряло там, пропуская удар. Но Димон и не думал плеваться пламенем. Вместе с паром вырвались из глотки и посыпались на песок сверкающие на солнце стекляшки, ослепившие меня на миг.

Прикрыв машинально глаза рукавом, я медленно выдавила из лёгких воздух. Сердце отправилось на место, исправно тутукая, а я осторожно глянула на песок. Дракоящер смотрел внимательно, подрагивая ноздрями. Брови копошились, как две рыжие лохматые гусеницы.

— А предупреждать?! — рявкнула, ещё не отойдя от испуга.

Ящерная дрянь только шею изогнула поизящнее.

— Ну, и что сие значит? — я пока не поняла, почему это он раздувается, словно мышь, родившая гору.

А потом до меня дошло. Не веря глазам, сделала шаг вперёд и пригляделась к блестящим камешкам.

— Ого… — я аж присвистнула. — Это ж… бриллианты? То есть… солнечные камни? — переспросила, вспомнив, как называют здесь эти блестяшки.

Понимаете?.. Я никогда в жизни не видела такую гору бриллиантов. Они как будто мозги вышибают напрочь. Смотришь — и нельзя глаз отвести. Хочешь оторваться — и продолжаешь пялиться, забывая моргать и глотать слюну. Я сделала шажок, потом ещё, а затем упала на колени и, захватив горсть, просеяла камни с песком через полусжаютую ладонь, любуясь, как они переливаются и сверкают. Отпустило меня только после второй горсти.

Я встала с колен и отряхнула белый песок. Заодно мотнула головой, как мокрая собака, вытряхивая из башки неземное сияние драгоценностей.

Где-то читала, что не все проходят испытание богатством. Сходят с ума прямо у сундуков, полных сокровищ. Кто думает, что это враньё — не прав. Тронуться мозгами, глядя на подобные богатства, — проще простого.

Подлый ящер смотрел на меня, затаив дыхание и склонив голову на бок. Я повернулась и посмотрела прямо в ярко-зелёные выпуклые глаза.

— Считай, я впечатлена, но не жди, что растеряю мозги на белом песке и брошусь набивать карманы твоим драгоценным барахлом.

Он прикрыл глаза тяжелыми веками.

— Да?

Сарказм, ирония, неверие — уж не знаю, что ещё он впечатал в одно маленькое слово.

— Ага, — сказала жизнерадостно и показала толстому мерзавцу все тридцать два зуба.

— День назад ковыряла песок, искала, а сегодня отказалась от кучи камней?

У него аж хвост кольцом завился от яда в голосе.

— День назад я бродила и думала, из чего можно сделать украшения на продажу. Чтобы потом купить еду, новых коров, удерживающие руны от блуждающей бури. Без этого Верхолётной долине не выжить. Если честно, то я не отличила солнечные камни от других камешков. Собирала в сумку, что понравилось. Ты же сам ковырялся и видел.

— А тебе ничего не нужно? — дракоящер открыл один глаз.

Я присела на белый валун и неопределённо махнула рукой.

— Ну, как сказать?.. Они красивые, притягивают, но их нельзя съесть или надеть. Не купишь любовь или дружбу. Здесь и сейчас для меня важнее эти вещи. Я совру, если скажу, что на какой-то миг не поддалась магии камней, но… я сумела побороть алчность и горжусь этим. По сути, они барахло, как песок под ногами или трава.

— Дерзззкая, — хмыкнул Димон.

— Коварный, — отомстила я.

— Зачем тебе эти людишшки?

Я задумалась.

— Они… моя семья сейчас, а это не выбирают. Для чего-то им нужна я, а они — мне. Это… как вымыть посуду или вынести мусор: не хочется, но делаешь, злишься, но надо. И даже если увильнёшь или схитришь, а тебя отругают, ты знаешь, что тебя любят и простят. Как-то так…

В конце я что-то совсем приуныла, повесила нос, вспомнила родителей и затосковала. Как они без меня?.. Задумавшись, не заметила, как Дирмарр подполз ко мне вплотную. Очнулась, только когда он осторожно положил большую голову мне на колени. Держал её почти на весу, как бы спрашивая: можно ли? Я осторожно погладила впадинку между лохматых бровей. Димон облегченно вздохнул, прикрыл глаза и поудобнее пристроил голову.

Ему одиноко — поняла я. У него нет семьи. Не с кем поговорить и поспорить. Он был бы рад, если бы кто-то злился и мыл полы, возмущался, но всё же любил его. Злого, неуживчивого, язвительного, противного…

Я пригладила косматые рыжие брови. Жесткие, как щётка.

— Мне пора.

Ноздри недовольно дёрнулись, приоткрылся зелёный глаз.

— Забирай, — кивнул в сторону бриллиантов. — На коров.

Я попробовала на ощупь кожистые веки. Шершавые, морщинистые, в крупные ячейки.

— Не могу. Переполошатся. Начнутся вопросы, ахи, охи. Ты припрячь их. Вдруг… пригодятся. Тогда я попрошу. А пока пойду. Они волнуются.

— Семья… — понимающе протянул Дирмарр и убрал голову.

Я вскочила и пошла прочь. Через несколько шагов обернулась.

— Ты тоже моя семья, Димон.

Зачем я это сказала — ума не приложу. Крупная туша дёрнулась. От головы до кончика хвоста.

— Возвращайся, — голос прозвучал глухо, как из пустой бочки.

— Постараюсь! — крикнула бодро, незаметно потирая пискнувшее в груди сердце, и помчалась туда, где ждал меня верный Ушан.

Глава 42. Тайный сговор. Дара

От озера прямиком отправилась к Иранне.

— Мне нужна твоя помощь, — бухнула с порога.

Иранна домашняя — другая Иранна. В простом белом платье с широкими рукавами. Босая, будто не жалит её морозный воздух.

Долина не спит, шевелится, звенит вёдрами, лопочет голосами птиц и детей. Растения на Зеоссе почти не боятся ночных заморозков. Под лучами солнца отходят, согреваются, разворачивают листья — и снова лето: зелёное с разноцветными пятнами цветов. Горы близко, здесь нет широких бескрайних полей, зато каждый клочок земли наполнен растениями, ухожен, напоен заботой и вниманием.

Сад Иранны разбит на причудливые геометрические фигуры-многогранники. Он похож на лабиринт и супермаркет, где есть всё, но в этом всём разбирается только она и никто больше. Здесь хорошо дышится и легко говорить.

Муйба стоит посреди пёстрой грядки, руки испачканы в земле, в бровях — вопрос.

— Я хочу остаться у тебя на несколько дней.

— Опять удрала? — Иранна спрашивает буднично, будто чаю предлагает выпить.

— Ага. — я и чувство вины, я и совесть несовместимы в определённых ситуациях.

— Геллан будет злиться.

— Ну вот чтобы не злился, помоги мне.

Она смотрит на меня пристально, пытаясь понять или увидеть. Я делаю честные глаза.

— Что заставляет тебя бегать, Дара?

Хотелось соврать, но я передумала: с Иранной такие номера не проходят.

— Это… не моя тайна. Но я хочу быть здесь и не бегать от Геллана. А по-другому не получится. Кстати, у нас теперь пятнадцать мерцателей, — пытаюсь перевести разговор на другое. Но Иранна на уловки не ведётся.

— А взамен?

Ого, настоящая торговка-вымогатель! Я растерялась.

— Взамен?.. Ну, хочешь, я помогу тебе в саду. Или полы вымою.

Она переступает с ноги на ногу, стряхивает землю с рук.

— Будешь ходить на мои занятия и делать, что скажу. Без вопросов и увёрток.

Я обречённо кивнула. Всё лучше, чем врать Геллану.

— Моё укрывательство спасёт ненадолго, — предупреждает Иранна.

Как будто я не понимаю…

— Ну и пусть. Несколько дней без надзора стоят того.

— Он… заботится о тебе… по-своему, как может; привык отвечать за тех, кто рядом. Если что-то случается, винит себя во всех бедах, хотя может в этом и не признаваться.

Срываю с грядки зелёные листочки, мну их в руках, нюхаю. Похоже на мяту — такой же прохладный запах, смешанный ещё с чем-то…

— Что суждено, от того не убежишь. Будет он рядом или нет — не имеет значения. Ты же это понимаешь?

— Что-то меня напрягает в твоей настойчивости.

— Ничего не случится, — твёрдо говорю я. — И, кстати, кота зовут Сильвэй.

Брови Иранны вспорхнули, застыли, а затем потеплели радостью глаза.

— Тебе удалось. Они… породнились?

— Да всё, как положено: кровь, любовь, глаза в глаза, — заверила я, радуясь, что Иранна перестала копать под меня яму. — и четырнадцать маленьких мерцателей сегодня ночью. Четырнадцать розовых голых крысёныша. Жизнь налаживается — определённо. А сейчас она резко разладится, — мрачно добавляю я, прислушиваясь к приближающемуся топоту копыт.

— Не бойся. Геллан не кусается, — лицо у Иранны довольное и предвкушающее, будто она всё же ждёт, что разозлённый Геллан превратится в шершня и покусает меня.

Он ворвался бело-чёрной молнией — чёрный всадник на белом коне. Золотые кудри стеной. Ледяная синь глаз из-под тёмных ресниц. Довольная белая морда Сильвэя из седельной чёрной сумки.

Савр радостно ржёт, машет вислыми спаниельными ушами, тянется тёплой мордой к моим ладоням.

— Я не могла уснуть, — скороговоркой пытаюсь отделаться от тягостных вопросов, но черно-белый рыцарь только кивает головой.

Мне даже глаза захотелось протереть. Потом поняла: они с Иранной разговаривают без букв. Мда. Не понятно, о чём речь и что Иранна ему говорит.

— Я не сержусь. Оставайся, — спокойный голос обволакивает мягко, как вата хрустальную вазу. Заботливо, тошнотворно-участливо, но я стараюсь не заморачиваться на нюансах, хотя где-то внутри как-то нехорошо ёкает. Слишком уж он приторный и неестественно добрый.

— Сильвэй! — коротко командует каменный гость.

Кот, успевший вылезти из сумки, потереться о наши с Иранной ноги и поваляться на влажной грядке, деловито отряхивается, подбегает к коню и одним прыжком заскакивает в сумку. У меня дух захватывает: акробатический номер без всяких дрессировок! Геллан разворачивает Савра и уносится прочь. Морда Сильвея довольно щурится из сумы.

— Что ты ему сказала? — подозрительно спрашиваю у Иранны.

— Что у тебя девичье недомогание. Чтобы тебя выгородить, не пришлось и лгать.

Несколько мгновений тупо смотрю на безмятежное Ираннино лицо.

— Девичье… что?! — машинально переспрашиваю и вспыхиваю, когда понимаю, о чём речь.

— У-у-у-у-у! — рычу беспомощно, закрыв лицо руками. Щёки полыхают костром. — Ты ничего другого не могла придумать?!

— Зачем? — возражает Иранна. — Любая другая причина для него могла стать поводом остаться в долине. Не считай уж Геллана совсем дураком.

— Я не привыкла, чтобы это выставляли напоказ! — злюсь от бессилия, и меня аж подбрасывает: в ушах стоит его заботливый голос, а перед глазами — тошнотворное участие во взгляде.

— Это ни для кого здесь не секрет. И для него тоже, если он захочет увидеть.

Иранну не прошибёшь. По инерции ещё хочется спорить, но к саду начинают стягиваться детишки. Вон и Мила замаячила сзади — сияющая и улыбчивая. Видать, на крысёнышей мерцательных насмотрелась.

— Не стой столбом, Дара, — ласково говорит Иранна. — Располагайся поудобнее. С сегодняшнего дня ты моя ученица.

Выцарапать бы ей глаза! Помогла, называется. Знала бы, сама придумала, как выкрутиться. Но дело сделано: я избавилась от надзора Геллана и стала добровольной узницей коварной интриганки.

— Не злись, — облизывается, как кошка, — мозг надо тренировать, умения оттачивать. Знания никого ещё не убили. Я уверена: тебе понравится учиться.

Я бы поспорила, но смысл? Мышеловка захлопнулась, и вместо того чтобы ломать зубы о железные прутья, лучше съесть приманку-сыр. Раз уж так пришлось.

Мы с Милой заняли оборонительную позицию и принялись ждать. Но Иранна, казалось, забыла о нас, а как только мы расслабились, она нас поймала. Для детишек урок закончился, а нам муйба всучила по миске с какой-то ерундой, по песту в руки и повелительным жестом приказала работать.

— Яяя боюсь, — жалко промымрила Мила, с несчастным видом разглядывая содержимое каменной плошки. — Выглядит неее так, как в тот раз.

— Не трусь, — лениво подбодрила я, начиная долбить пестом содержимое своей миски. — Мне так вообще по барабану. Ну не выйдет ничего — и что? Никто нас не убьет. Сиди, три по стенкам и не думай ни о чём. Подумаешь. Может, она вообще ничего от нас не ждёт. Просто травы заставила дробить для снадобий или отваров. Кто-то ж должен ей помогать?

Мила успокоилась и начала постукивать пестом за мною вслед. А меня так и подмывало сделать какую-нибудь пакость.

— А хочешь, перемешаем наши миски?

У Милы чуть глаза не выпали от подобного святотатства. Она так прижала к себе свою лохань, что мне на миг стало её жаль.

— Ннеет. Вдруг лекарство…

Об этом я не подумала.

— Ну давай обменяемся. Ты моё потрёшь, я — твоё.

Отрицательно заплясали кудряшки. Пальцы девчонки аж побелели от натуги — так крепко вцепилась она в пестик.

— Ладно, не хочешь, как хочешь. Это я так, чтобы скучно не было.

Зря я куражилась: Иранна следила за нами взором василиска не пойми откуда. Как только мы растёрли содержимое мисок в пыль, она вынырнула, осмотрела плоды нашего непосильного труда, плеснула жидкости из разных чашек и опять куда-то удалилась.

— Вот тоска-то, — бурчала я.

Рука начала неметь и отваливаться. У Милы так ходуном ходила — ей тяжелее: руки тонкие, как прутики, слабые, дрожат от напряжения. В какой-то момент я поняла, что сижу, замерев, по инерции кружа пестом по миске, а сама смотрю на Милу. Девчонка будто отключилась от мира, но я не посмела её окликнуть. Да и не смогла бы, наверное. Воздух вокруг неё, казалось, сгустился и завибрировал. В миске что-то булькало, но я глядела только на тёмную голову, влажные кудряшки, и никакая сила не могла вырвать меня из созерцания. Не знаю, сколько это длилось. Может, минуту, а может, вечность…

Мила подняла лицо. Бледная кожа, заострившиеся черты, тоненький носик и огромные глаза. Желтые, с вертикальным зрачком. Погруженные куда-то глубоко и в то же время — в меня. Взгляд, который не вынести и не пересмотреть.

Кажется, я вскрикнула и зажмурилась. В лицо пыхнуло жаром. Чьи-то руки резко вырвали из сжатых пальцев миску и отшвырнули прочь. Меня трясёт, трясёт, трясёт… Я закрываю лицо руками. Чувствую, как крошатся опалённые брови.

— Молодец, огненная девочка, — слышу слишком спокойный голос Иранны.

Открываю глаза. Моя миска, полыхая костром до небес, валяется на черной земле в отдалении. Мила сидит рядом и виновато улыбается. Её посудина плещется золотом — жидким, изменчивым, как Жерель. Вертикальной черты только не хватает для полного сходства.

— Ну тебя в пень, с твоими экспериментами! — выкрикиваю в сердцах. — Я бы и так сказала, что моя стихия — огонь!

Иранна улыбается, как Джоконда, и забирает из рук Милы миску. Подносит её к лицу, принюхиваясь.

— Краска, — говорит удовлетворённо.

Ещё немного — и заурчит, как довольная жизнью кошка.

— Я горжусь вами, девочки.

Уходит к дому, а мы остаёмся сидеть, как привязанные. Я смотрю на огонь, что продолжает гореть ярко и высоко.

— Ииспугалась? — спрашивает Мила шёпотом.

— Не знаю. Растерялась, наверное.

Мила хихикает:

— Она хитрая, Иранна. Беез тебя ничего не получилось бы.

"А она почти не заикается", — думаю машинально и недоверчиво пожимаю плечами.

— Правда. Там, — Мила делает жест в сторону дома, — и твоя энергия. Я чувствовала… как вливалась…

— Что здесь происходит?

Это Геллан появился в саду. Вовремя.

— Да вот… костры разводим, песни поём…

Я забрасываю ногу на ногу и стараюсь говорить скучающе-небрежно, будто сидим на завалинке и семечки щёлкаем.

— Вы… в порядке? — спрашивает и переводит взгляд с меня на сестру и обратно.

Интересно, если я пожалуюсь на Иранну, он достанет свой меч?..

— Дара.

Брови сведены. В глазах — укоризна. Вот чёрт. Надо бубенчик в косу вплести, чтобы отгонять мысли. Забываю, что он слышит.

— Не обращай внимания, — брызгаюсь ядом, не сдержавшись, — всё это эээ… девичьи недомогания, гормоны всякие, нервы…

Что-то тяжёлое плюхается мне на колени. Вздрогнула, но не взвизгнула.

— Сильвэй, кожа да кости, а такой тяжелый!

Кот трётся большой башкой и мурлычит. Я перебираю пальцами волнистое белое руно. Мила улыбается.

— Уже знаешь, да?..

Девчонка кивает в ответ.

— Ты была права. Про сорокоша.

Ещё бы. Может, хоть теперь станут верить мне больше. Геллан чуть расслабился. У него совершенно другие глаза, когда он смотрит на кота. А день назад хотел вышвырнуть…

Иранна выходит на крыльцо. Они опять о чем-то мысленно шепчутся с минуту.

— Пойдём, Мила, — мягко говорит пуленепробиваемый братец, а я невольно думаю, что не такой уж он и сухарь…

Глава 43. Всё тайное становится явным. Дара

Три дня. У нас было три восхитительных, полных радости и счастья дня.

Спалось у Иранны, как в сказке. Вспоминалась избушка на курьих ножках: маленькая, но вместительная, словно внутри — другое измерение пространства. Три крохотные комнатки: кухонька с очагом, утварью, огромным столом и полками, забитыми разными склянками; комнатушка с сундуками, коробочками и узкой лежанкой, где ночевала я; комната попросторнее со шкафом-шифоньером, пузатым кривоногим комодом и кроватью с резным изголовьем — Ираннино жилище. А поверх всего — крепкий травяной дух, от которого голова в пляс, нос в свербёж, а душа из груди вон, но не хочется ничего менять: всё нравится, ничто не раздражает. Стены увешаны пучками и пучочками трав, сухими гроздьями ягод. Каждый свободный уголок завален сохнущими листьями, корешками, стеблями. Настоящая ведьмина берлога.

Мне казалось, что живу здесь сто лет — никакого дискомфорта. Вечером по очереди мылись в большой лохани, Иранна неспешно расчесывала мои волосы до электрического треска, затем принималась водить гребешком по своей, сливового цвета, гриве — пышной и густой, как меховая шапка. Волосы её стояли нимбом и едва касались гладких плеч. Муйба любила белый цвет — пронзительный и чистый, до хруста и рези в глазах, но прятала белоснежное бельё под более практичными по цвету блузками и юбками.

Меня распирало поговорить "за жизнь", но Иранна больше слушала, чем распространялась о себе. Не хотела говорить о прошлом, а мне мечталось хоть глазком заглянуть туда, за плотно закрытые двери, но все мои хитрые ходы разбивались о прочную кладку муйбиного молчания. Она делилась только тем, что считала нужным — ни на миллиметр больше.

Так я и засыпала — под своё бормотание и ворчливый огонь в очаге. Просыпалась рано — в серых сумерках, и, собрав вещи, выходила, крадучись, на улицу. Спала Иранна или уже бодрствовала — не знаю. Догадывалась ли она, куда я бегаю, — не знаю. Мне достаточно было, что она ни о чём не расспрашивала, не следила, давая мне волю.

Пританцовывая и дрожа от холода, я спешно натягивала одёжки в тесном сарайчике, где мирно ютились Ушан и Прынь, седлала своего старичка и отправлялась к озеру.

Дирмарр ждал меня. Всегда на одном и том же месте. Топорщился гребнями, расплывался по белому песку несуразной кляксой — неуклюжее грязное страшилище. Но стоило ему изогнуться шеей и повернуть морду, как происходило волшебство: исчезала толстая расплывшаяся туша — появлялся зеленоглазый очаровательный демон. Узкая лисья морда, чуткий нос с подрагивающими ноздрями, по-собачьи острые уши, встающие торчком, как только его что-то настораживало, удивляло, злило, раздражало… И эта шея, о, эта шея! Царственная, грациозная, говорящая, подвижная, как плеть, не имеющая костей, а только опасный хлыст, готовый в любую секунду превратиться в смертельное оружие.

Я не боялась его больше. Совсем. Словно перешла какую-то черту, когда сказала, что он — моя семья. Он мог пыхтеть и ворчать, рычать и замораживать неподвижным взглядом, но все эти маневры воспринимались как ритуал, необходимый для игры, правила которой мы писали сами…

— Димон, ты не романтик, а скряга с бриллиантами вместо мозгов. Что за блажь плеваться драгоценностями, рычать на людей и прятать сокровища, упавшие на землю?

— Глупая Дара, — показывал он острые зубы, — я прячу камни, чтобы меня не нашли и не убили. Но оставляю изредка кое-что — пусть радуются. Малоссть, самую малосссть… Как песчинки земли, слёзы озера…

— Зачем тебя убивать? — недоумевала я. — Ты же как дойная корова: от мёртвой туши не будет молока. Проще задабривать тебя и подставлять ладони под сверкающий водопад.

Он смотрел на меня из-под тяжелых век, брезгливо дёргал крыльями носа и многозначительно молчал. Он знал что-то, чего не знала я, но делиться откровениями не спешил.

— Нет, ты всё же подумай. Я бы на твоём месте заделалась местным божком — пусть бы аборигены носили скромные дары свои к алтарю, а взамен одаривала бы их солнечными камнями по праздникам. Раз в году, например, чтобы не расслаблялись.

— Будь на своём месте, Дара. И никогда не примеряй чужие роли, — холодно обрывал он мои фантазии и резко бил хвостом, давая понять, чтобы я не зарывалась.

В первый же день он показал мне спрятанный в скалах грот, где бил тёплый источник — белый, как молоко, от пузырьков.

— А давай я тебя искупаю? — предложила ни на что не надеясь.

Но Дирмарр словно ждал моих слов. Неуклюже забрался в воду, прикрывая глаза от наслаждения. Я нарвала гибких веток и, как могла, сплела подобие мочалки. Взгромоздилась на дракоящера сверху и, пыхтя, высунув от напряжения язык, драила его грязную шкуру. Чешуйку за чешуйкой. Вода мыльно пенилась под ладонями, грязь сходила легко, как со стекла. Чешуя влажно блестела медной рыжью, отдавала червлёным золотом, пропуская зелёные вкрапления.

— Йуху! Какой ты красивый! — орала я в восхищении, любуясь, как солнце пускает пушистых солнечных зайчиков на отвоёванных от грязи местах.

Я тёрла его до тусклого блеска белым песком, а Димон только довольно фыркал и тряс лисьей мордой, стряхивая капли с кустистых бровей.

— Ты рыжий-рыжий, мой замечательный Димон!

Он поглядывал на меня свысока, позволяя дурачиться. Не к лицу ему спорить с глупой девчонкой — пусть повеселится. Но я знала: хитрый драко ловит каждый миг, чтобы спрятать богатство, в котором очень нуждался, но не хотел признаваться.

После помывки он перестал казаться бесформенной тушей — обрёл формы, будто вместе с грязью отвалились ненужные запчасти, делающие его уродливой студенистой медузой.

Время летело незаметно — я уходила на мубины уроки, вела себя покладисто, старательно выполняя Ираннины задания. Рядом раскрывалась Мила — из неё сыпались чудеса, как из дырявого мешка. У меня ничего не выходило, но я не огорчалась, понимая, что выполнила свою миссию катализатора для Милы. В этом и заключался коварный Ираннин расчёт. Ну, и заодно мне в голову втолочь чего-нибудь.

Геллан педантично появлялся, когда сопровождал Милу на уроки и забирал домой. Мы почти не общались. Я не избегала его, но тщательно следила, чтобы не подумать или не ляпнуть лишнего. Он вёл себя ровно, без повышенного внимания, будто я одна из деревенских девчонок. Расспрашивал Иранну о Милиных успехах и ни разу — о моих. А я не могла понять, радует это меня или огорчает.

На следующий день по дороге на озеро я нарвала цветов с мясистыми лепестками, яркими, как осень.

— Принесла тебе букетик, — прощебетала, присаживаясь рядом.

Прислоняюсь к тёплому боку, перебирая цветы. Димон как печка: морозным утром, когда коченеют пальцы, нет ничего лучше, чем сидеть под боком у дракоящера. У цветов — короткие толстые стебли. От пёстрых лепестков рябит в глазах. Похожи на наши бархатцы, но лепестки толще, твёрже, как восковые.

— Вот, смотри, какие красивые, — протягиваю руку почти к дракоящерскому носу. — Это тебе.

Димон коротко кашляет и осторожно осыпает цветы алмазной пылью.

— Ээээ…. - не знаю, радоваться или огорчаться. — Ты считаешь, так лучше? Тебе больше нравится, когда они блестят?

— А тебе? — спрашивает, прижмуривая левый глаз. Шея превращается в знак вопроса.

— Вообще-то я тебе цветы подарила, — вздыхаю, поворачивая букет то так, то эдак. — По-моему, они и без блеска были чудо как хороши. А теперь… неживые какие-то…

— Зато не завянут, — кажется, он горд собой.

— Что же ты жрешь, раз плюешься камнями?

Он смотрит на меня свысока и скалит зубы, не собираясь отвечать.

— Эх… такой букет испортил, — вздыхаю и с сожалением, кладу цветы на песок.

— Женщины… вам не угодишшь.

— Что ты понимаешь в женщинах, бестолочь? — возражаю, поглядывая на одинокий букетик, запечатанный блестящей пылью.

— Изменчивые, — клеймит ворчливо, сметая лапой цветы.

— Многогранные, — возражаю из желания позлить, но толстокожесть — это черта характера, а не крепость шкуры. Димона не пронять такой малостью.

— Не замечаете того, что есть, и видите то, чего нет.

Я даже зависла: с таким подтекстом он выдал этот перл. Наверное, я чего-то не досмотрела в тонкой дракоящерской душе.

— Ты старший — тебе виднее, — соглашаюсь покладисто и, неожиданно для самой себя, чмокаю Димона в нос…

И был день третий — с влажным туманом, плотным, как сыр, жадным, как обжора. Он прятал в необъятную пасть долину и покушался на ноги: бредёшь в белёсом киселе и рискуешь заблудиться. Хорошо, что у животных есть нечто, вернее зрения: Ушан довёз бы меня к озеру даже с завязанными глазами.

— В такие дни хорошо играть в прятки, совершать преступления и пить какао с молоком, греясь у очага.

Димон, не оборачиваясь, слегка шевелит ушами.

— Зато почти тепло! — радуюсь я, но прислоняюсь к тёплой чешуе.

Интересно: он впитывает жар солнца и постепенно остывает или внутри у него полыхает ядерный реактор?..

— Глупая Дара, — ворчит Димон, и я чувствую вибрацию его туши.

— Глупая, умная… ничего не значащие слова. Скоро мы едем на ярмарку. Торговать и спасать долину.

— Кхе-кххрррр, — то ли кашляет, то ли усмехается, — блуждающая больше не придёт в эти земли.

Настораживаясь, делаю стойку, как охотничья собака:

— Откуда знаешь?..

Дирмарр, как всегда в таких случаях, молчит. Театральный лицедей, тянущий триумфальную паузу до бесконечности.

— В любом случае, лучше перестраховаться. Доверяй, но проверяй, кашу маслом не испортишь, не будь наивен, когда не уверен…

Что-то меня на народное творчество потянуло, хотя последняя фраза — шедевр не из той оперы…

— Барахтайтесь. Стрела запущена.

И такой он весь загадочно-оракульный, что хочется пнуть его от души под зад, чтоб перестал выделываться! Но Димон — друг, приходится терпеть его причуды.

— Что-то ты весь из себя такой добрый, прям слезу вышибает от умиления.

Дирмарр тяжело вздыхает, изворачивается шеей и тыкается мордой в мою макушку. Видать, я должна растаять и растечься лужей от счастья. Но сарказма хватает лишь на бледную мысль — на самом деле я действительно таю. Мне хорошо.

— Иранна жесткая и скрытная, — ябедничаю я, — мы для неё куклы на верёвочках. Дёргает и смотрит, что получится.

— Слепые.

— А она? — замираю, ожидая очередной бесконечной паузы, но надеясь на ответ.

— А она видит и чувствует.

Тру переносицу и кусаю губы. Ничего не понятно, но расспрашивать подробнее не стоит.

— Туман рассеивается… скоро будет солнце.

Светило и впрямь тянет лучи — размазанные, но крепкие: прорвали туманную оборону, и ничто их не остановит.

— Хватит сидеть, в статуи превращаться. Время заняться спортом, побегать, а то ты форму теряешь.

Дирмарр оглядывает себя. Взгляд у него такой, словно он ищет второй хвост. Ну да, он думает, что идеален.

— Спорим, не поймаешь меня? — подначиваю и срываюсь с места.

Димон фыркает и вразвалку устремляется вслед. Неповоротливо-неуклюжий, толстолапый, хвост волочется по песку дохлой змеёй.

— Ну же, шевелись!

Он делает коварный выпад, но я, смеясь, уклоняюсь и бегу вперёд. Его заносит на поворотах, он скребёт лапами по песку, извивается шеей, режет воздух обрубками крыльев.

— Это тебе не камнями плеваться! — куражусь и визжу от восторга.

Ноги увязают в белом песке. Дирмарр входит во вкус: рычит грозно и устращающе. Рёв сотрясает воздух. Я ору от души, делая вид, что напугана…

В какой-то миг всё изменилось. Беспечная возня перестала быть игрой. Он ощетинился гребнями, хлёстко ударил хвостом — так, что песок — вдрызг белыми комьями; изо рта повалил пар, а уши прижались к голове стрелками, как у кота.

Я замерла испуганным кроликом. Застыла, как мелкий суслик перед мордой кровожадной лисы. Оцепенела до ступора, когда не пошевелить ни рукой, ни ногой. В такой момент легче всего умереть — без сопротивления и почти без страха…

Я ошиблась, считая, что Дирмарр — животное неповоротливое и неуклюжее. Он умел двигаться, как ртуть — молниеносно, опасно, грациозно. Исчезал, растворяясь в воздухе, и появлялся в другом месте, как рыжий призрак. Глазами не уловить движений, умом не понять стратегии…

Справившись с ватными ногами, я помчалась. Так быстро, как, наверное, не умела никогда. Вклинилась в поднятый вихрь песчинок, споткнувшись, перевернулась в воздухе, открыла рот и заверещала до давления в барабанных перепонках. Дрогнуло небо, отражая мой непрекращающийся визг. Поплыл мир от слёз, выступивших на глазах.

Визжала, сколько могла. Вопила, пока хватало воздуха в лёгких. Две фигуры наконец-то замерли. Одна позади меня, вторая — впереди.

— Вы! Оба! Прекратили! — лаяла истерично, отрывисто, взахлёб.

Рыжий Дирмарр сзади. Чёрно-белый Геллан с мечом — почти перед носом. Я вижу искажённое лицо с упавшими внутрь глазами — белое-белое, как хрустящее бельё Иранны. Костяшки пальцев — белые-белые, как омытые веками черепа.

Под ногами шипит, плюётся, завывает дурным голосом Сильвэй. Уши прижаты, шерсть — торчком. Он похож на облезлого белого ежа.

— Не тронь! — кричу Дирмарру и веду в его сторону раскрытой ладонью.

— Замри! Мы играли! — воплю Геллану и протягиваю к нему вторую руку.

Но он продолжает двигаться. По инерции, не слыша и не видя. Кто сидит внутри него?.. Что он видит там, в глубине себя?..

— Геллан! Геллан! — ору, как сумасшедшая и пытаюсь ладонью остановить острый меч.

Всхлипываю от боли: всего лишь лёгкое касание, почти невесомое, а ладонь обжигает огнём. Узкая красная полоска набухает кровью, что капает на белый-белый песок… Но это приводит его в чувство. Кровь стоила того. Смотрит на меня чёрными глазами, по лицу проходит судорога. С силой вгоняет меч в песок. Больше, чем наполовину.

— Отойди, Дара. Прошу тебя, отойди, — бормочет он, пытаясь закрыть меня собою.

Голос его дрожит, но это не страх перед Дирмарром. Даже безоружный он пытается меня защитить… Я всхлипываю и вцепляюсь в него мертвой хваткой.

— Он… ничего не сделает, Геллан.

Дирмарр стоит как изваяние — грозное рыже-золотое божество с гордо вскинутой узкой мордой. Два изумруда из-под тяжелых век смотрят неподвижно, свысока, презрительно. Лёгкий пар вырывается из ноздрей. Пасть раскрывается, обнажая острые кинжалы зубов. Дракоящер поводит шеей, словно ему что-то мешает, и с силой плюется. Россыпь острых блестящих камней с тяжёлым плюхом зарываются в песок, поднимая в воздух фонтаны белых песчинок.

Одним движением Геллан сбивает меня с ног и накрывает собой, не понимая, что ни один камень не коснётся нас…

— Он уже всё сделал, Дара, — шепчут бледные губы, и я чувствую, как тяжелеет его тело…

— Геллан, — испуганно хриплю я и провожу дрожащей рукой по гладкой щеке.

Но он уже не здесь.

Подвывая, выползаю из-под него и ощупываю здоровой рукой тело.

— Ты что наделал? — плачу навзрыд. — Зачем ты его убил?!

Дирмарр возмущенно давится шипением, хрипением, издаёт фыркающе-рычащие звуки, на миг потеряв дар речи.

— Я?! — наконец ревёт он, хлеща песок хвостом, извиваясь шеей и подрагивая всей тушей. Рыжие лохматые брови готовы выпрыгнуть из морды и упасть на песок. — Да он в обмороке от страха!

— Геллан?! — я даже рыдать перестала, настолько дурацким кажется мне это заявление.

Осторожно переворачиваю своего защитника лицом кверху. Он бледен, кожа влажная. Я вижу, как из-под приоткрытых век быстро-быстро движутся глаза. Он жив. И, наверное, это действительно обморок… только не от страха. Беспамятство…

— Убери сорокоша! — ревёт Димон, неловко взмахивая крыльями и подёргивая лапами.

Если бы не трагизм ситуации, я б рассмеялась: кот нападал на дракоящера, понимая, что может умереть. Но делал это не раздумывая. М-да. Это вам не пёсоглавы, поджавшие хвост от какого-то там кольцеглота. Вот она, безграничная преданность…

— Сильвэй… — зову кота, но он не слушается.

Вздыхаю и пытаюсь взять его на руки. Кот совершенно обезумел, скалит на меня клыки, кусается и царапается. Вою от боли и хватаю кота за загривок. Болтающаяся бело-лохматая тряпка извивается и машет растопыренными лапами. Когти как ятаганы.

— Успокойся! — бросаю его на грудь Геллана. — Он жив, дурень!

Кот, жалобно мяукнув втягивает воздух, поводит золотистым носом, припадает головой к груди бездыханного тела, судорожно выдыхает и начинает шершавым языком водить по лицу Геллана.

— Фуф… заварили кашу…

Я без сил падаю на песок и ощупываю ладонь. Ерунда, кожу только разрезало. Даже кровь почти не идёт. Рукам досталось: царапины, укусы…

Срываюсь с места и бегу к озеру. Пытаюсь в ладонях принести воды. Плещу в лицо Геллану. Затем от души брызгаю со рта. Веки дрогнули, Геллан вздохнул. Слава Богу.

— Жив? — спрашиваю не пойми зачем.

Он молчит. Медленно садится. Смотрит на Димона. Во взгляде — ненависть… будь это яд — убил бы за секунду.

— Ты знаешь, кто это? — спрашивает, не отрывая глаз от дракоящера.

— Д-димон, — выдаю растерянно. — То есть Дирмарр.

— Дракоящер, убивающий дыханием. Он убивает, Дара. Всегда убивает, превращая человека в блестящую мёртвую куклу.

— Неправда! — горячо защищаю я Димона. — Он не такой!

По лицу Геллана проходит судорога.

— Такой. Он такой. Убивает. Не спрашивая, не задавая вопросов, не давая шанса убежать или скрыться. Тупое, злобное создание.

— Димон! Что ты молчишь?! — кричу, не желая слушать злые слова.

Это не Геллан, он не может говорить так! Добрый, терпеливый, занудный Геллан, готовый понять всех и вся, закрыть собою и уберечь…

Дирмарр брезгливо дёргает носом.

— Он не слышит меня, Дара.

— Что, совсем?.. — теряюсь я.

Геллан с трудом отрывает взгляд от дракоящера и смотрит на меня.

— Ты… говоришь… с этим?..

Слава те, Господи. Кажется, до него начало доходить.

— Ну да! Разговариваю! И никакой он не тупой! И не… убийца! Врёшь ты всё!

Геллан снова меняется в лице.

— Ты спрашивала. — он проводит рукой по обезображенной щеке. — Откуда. Спроси у него, если он и впрямь разумен. Пусть он скажет, откуда.

Снова жест по обезображивающей жуткой вмятине.

— И это, — он срывает перчатку с руки. — И это, — рвёт ворот, обнажая плечо в страшных шрамах. — И дальше… ты видела.

Я смотрю на Дирмарра остановившимся взглядом.

— Димон… скажи, что это неправда… пожалуйста…

Он молчит. Только шея поднимается гордо, застывая величественно и… страшно. Это правда. Я понимаю без слов.

— Так получилось, Дара, — говорит медленно. Не оправдываясь, не пытаясь казаться лучше.

— Он… сказал правду?.. Про убивающего дыханием?..

— Да. — впечатал в сердце кол — не вдохнуть, не избавиться.

— Зачем?.. Ты же… добрый, Димон…

Он взмахивает крыльями, словно пытаясь избавиться от раздражения и молчит. Долго, как в театре.

— Тебе… не понять, Дара. У каждого своё место, помнишь?..

Я опускаю голову. Мир рушится… привычное меняет цвет. Как увязать в себе рыжего добряка Димона и убивающего дыханием Дирмарра?..

Геллан больно сжимает мою руку.

— Я должен убить его, понимаешь?.. Чтобы больше никто и никогда не превратился в мёртвую куклу, начинённую солнечными камнями.

Дирмар клокочет горлом, кашляет и давится звуками:

— Кхрррр-кха-кхарррр-фшшшссс.

Смеётся?.. Я уже ничего не понимаю.

— Я хочу, чтобы он меня услышал, — говорит дракоящер повелительно.

— Говори… я скажу…

— Неееет, — он веселится и мотает головой. — Он услышит. И поймёт.

— А как?.. — в голове — сотни труб и окрошка с веточками петрушки, прилипшей к мозгам.

— Сорокош. Помоги.

Где-то внутри тянется ниточка. Я просто иду за ней, как за волшебным клубком. Протягиваю руку к коту. Крепко обхватываю пальцами морду. Кот не сопротивляется. Замирает. Второй рукой тянусь к Геллану. Кладу ладонь на его влажный холодный лоб. Слышу, как звенит воздух, ловлю голубую дугу телом, задыхаюсь. Меня отшвыривает в сторону. Еду задницей по песку, взрыхливая его ступнями. Недалеко, всего на метр.

Дирмарр смотрит Геллану в глаза. Долго, внимательно, холодно.

— Мне жаль, — говорит медленно, четко, без шипения и лишних звуков. — Жаль, что случилось между нами. Прошу прощения только за это. Ты подошёл слишком близко. У каждого своя задача в жизни, не правда ли?.. Моя — убивать тех, кто подходит слишком близко и не имеет на это права.

Я вижу, как дёргается Геллан. Он слышит, но молчит.

— Ты так ничего и не понял, мальчишка. Я мог убить тебя. И тогда, и сейчас. Но не сделал этого. Не потому что пожалел, нет. Рождённый убивать, умру в одиночестве, оставшись замком, от которого, наверное, так и не найдётся ключа… Я увидел тебя, но поздно. Кое-что отнял, но и дал взамен. Как компенсацию за… ошибку.

Геллан стремительно вскакивает на ноги. Так умеет делать только он — быстрый, собранный, опасный воин.

— Дал?.. Не убил?.. — в голосе горечь.

Он сжимает кулаки — тонкий, как лезвие. Безоружный, но не беззащитный. Я вижу, как нарастает сила, как дрожит от напряжения тело. Он выдыхает воздух толчком — и песок покрывается голубой стынью, острыми кристаллами, глыбами ощерившихся пиков-льдин, что сияют на солнце холодно, красиво, но мёртво…

Дирмарр исчезает и появляется сбоку, вне зоны опасности.

— Кх-кх-кхрррр — смеётся, скалит зубы. — Молодец, мальчик!

Лёгкий пар вырывается из открытой пасти, дракоящер изгибает шею и с силой выдыхает воздух. Точно так, как Геллан минуту назад… На песке вырастают острые камни, слепящие до слёз.

— Почти нет разницы. Лишь сила стихий, малышшш. Сила Земли против силы Воздуха. Я пробудил тебя, пробудил твою силу, которая могла никогда не вырваться наружу. Через боль и страдания, через беспамятство и муку — ты выжил. И стал другим. Ты долго сопротивлялся, но принял дар. Не до конца раскрылся, но ещё не поздно. Сорокош — это ещё один шаг. Просто иди и бери. И однажды станешь тем, кем должен.

Я смотрела во все глаза. Слушала. И не понимала. Но, кажется, понял Геллан.

Он провёл рукой по лбу, словно очнулся.

— Думаешь… это равноценная плата за инакость?..

— Думаю, у каждого свой путь. Дара!

На полусогнутых ногах я подбежала к Димону. Погладила рыжую чешую ладонью. Тёплый, как печка…

— Не уходи… пожалуйста…

Он склоняет голову и дышит в волосы. Трётся мордой о макушку.

— Я должен. Это… была слабость. Желание хоть немного побыть… семьёй, которой у меня никогда не будет. Ты всё знаешь, моя глупая добрая Дара… всё понимаешь…

Я обнимаю его за шею и прижимаюсь губами к узкой морде.

— Неправда… неправда! Так не должно быть! Ты… не исчезнешь!

Слёзы льются дорожками по щекам и падают каплями на морду Дирмарра.

— Конечно, не исчезну. Я буду там, где должен. И однажды… мы увидимся. Я знаю. И может… ты сможешь подарить чудо… А теперь иди, иди.

Он вырывает морду из моих ладоней и настойчиво тычет носом в плечо, подталкивая к Геллану. Я сопротивляюсь. Но разве можно устоять против силы дракоящера?.. Толчок — и я падаю. Геллан подхватывает меня. Оборачиваюсь и вижу только вихрь песчинок, что с тихим шорохом оседают воронкой…

Геллан держит моё лицо в ладонях и осторожно вытирает слёзы.

— Тихо-тихо, Дара.

— Ты всё испортил! — кричу и бью кулаками ему в грудь.

— Как всегда, — говорит он кратко и не сопротивляется.

От этого становится ещё хуже. Утыкаюсь в разорванный ворот лицом и судорожно перевожу дух.

— Прости меня, — говорю глухо. Посмотреть ему в глаза сейчас — невозможно.

Он гладит меня по голове, как маленькую, и по-братски целует в макушку.

— Ты тоже. Прости.

Геллан делает шаг назад, поворачивается ко мне спиной. Медленно, чуть хромая, идёт вперёд. Выдохнув, почти без усилия достаёт меч из песка. Сильвэй вьюном вьётся вокруг его ног, яростно трётся башкой, мешая идти.

— Забодай тебя комар! — в сердцах рычу я, оглядывая многострадальные руки.

Геллан, улыбаясь, оборачивается.

— Я так понимаю, это и было твоё девичье недомогание?

Нет, как хотите, но однажды я убью этого несносного мерзавца!

Глава 44. Келлабума. Геллан

Жалость. Острая, как шипастая заноза, засевшая в груди. Жалость к врагу, которого он мечтал уничтожить. Он грезил о мести в бреду. Бредил о возмездии бессонными ночами, а теперь… всё перевернулось.

— Геллан, что-то мне нехорошо, — говорит Дара и оседает на белый песок. У неё трясутся руки и губы. Маленькая девчонка с большим сердцем… — Димон мог убить тебя…

— Или я его, — тихо произносит он.

— Не знаю… вряд ли.

Она обхватывает себя руками, будто ей больно или холодно. Сильвэй сидит у её ног. Виноватая морда с жёлтым носом.

— Вставай. Надо идти.

— А зачем надо?.. — возражает она, и он вдруг теряется, не зная, что ответить.

— Иранна… будет беспокоиться…

— Да прям. Она небось уже увидела всё в своём ведьмином шаре и сидит, ломая брови в недоумении, почему мы ещё живы.

Тихий шорох и неслышные шаги. Он оборачивается резко, держа меч обеими руками.

— Так-так-так… Геллан готов спасать мир? И, как всегда, слышит лучше всех.

— Ты напугала меня, Келл, — Геллан опускает меч.

— Но не застала врасплох, — улыбается женщина.

Высокая, статная, плавная. Ни одного острого угла, и ничуть не изменилась.

Дара смотрит на неё во все глаза.

— Это кто, Геллан?

— Келлабума, — говорит мягко, выдыхая имя с любовью и нежностью.

— Ты зря волновался. Я присматривала за девочкой и грязным драко. Кажется, они нашли друг друга.

— Ты знала, что он разумен?

Келлабума пожимает плечами и улыбается. Сверкают крепкие белые зубы.

— Как все драко, сынок. Чем он хуже? Тем, что убивает?.. Или тем, что его никто не слышит и не понимает?.. Всего-то защищал своё логово… от проходимцев.

— Но я… — вскипает Геллан.

— Ты оказался не в том месте, сынок, — перебивает его Келлабума, — поднимай девчонку, она на ногах не держится. Переволновалась.

Геллан вкладывает меч в ножны и со вздохом берёт Дару на руки.

— Зачем?.. Я сама…

— Держись за меня, Дара, — не слушает он её жалких возражений.

Тёплые ладошки обхватывают шею. Вот теперь хорошо. Почти хорошо…

Келлабума идёт впереди, плавно покачивая бёдрами. Оборачивается, чтобы спросить:

— Дорогу-то помнишь, сынок?

— Помню, Келл… Разве можно такое забыть?

Она снова дарит улыбку, от которой сердце тает, словно масло под горячим солнцем. Тёплая родная Келлабума, как две ладошки, сцепленные на шее…

Они петляют средь камней и чахлых деревьев, идти становится трудно.

— Отпусти, я смогу идти, — просит девчонка и вытирает ладошкой пот с его виска.

Он отрицательно мотает головой.

— Здесь… небезопасно. Лучше я сам.

Он обходит какие-то трещины, продирается сквозь колючие кусты, прикрывая Дару плащом.

— Голова кружится, — шепчет она, сглатывая слюну и облизывая сухие губы.

— Я знаю. Потерпи. Скоро придём.

Корявая избушка спряталась в углублении скалы. Даже опытному глазу не увидеть жилища, а случайно забредшему в глушь не найти и подавно.

Келлабума раздвигает разросшиеся лианы, скрывающие вход.

— Ничего не изменилось, — говорит тихо Геллан, наклоняя голову, чтобы протиснуться в узкую дверь.

— А что может измениться, Гелл? Здесь время течёт ещё медленнее, чем везде.

Геллан осторожно опускает Дару на низкую лежанку.

— Я знаю, кто ты, — голос Дары звучит звонко в полутёмной комнатушке.

— Ну, и кто же я по-твоему? — ещё одна улыбка.

Келлабума аккуратно снимает шапочку-платок. Каштаново-рыжие кудри падают на плечи.

— Муйба.

Так умеет смеяться только Келл — всем телом. Искренне, открыто, до слёз в серо-зелёных глазах.

— Почему ты так решила? — в глазах любопытство.

Геллан смотрит то на Дару, то на Келл.

— Не решила, а знаю. Здесь… всё, как у муйбы. Очаг, травы пучками, запах. Спорим, под кроватью ты сушишь коренья и листья?

Келл вопросительно смотрит на Геллана:

— Она жила у Иранны?

— Я живу сейчас у Иранны, — бурчит Дара и хмурится, — и мне не нравится, когда разговаривают, как будто меня здесь нет.

— Покажи руки, — требует ведьма, и Дара молча протягивает горячие ладони.

— Порез и кошачьи отметины. Неплохо. — хмыкает Келлабума и, пошуршав, снимает с полочки горшочек. — Ничего, заживёт быстро, — приговаривает она, намазывая Дарины руки зелёной вязкой мазью.

Пока Дара сидит, растопырив пальцы, Келлабума достаёт тарелки и ставит на стол котелок с едой.

— Я… не совсем муйба. — отвечает она на вопрос. — Хотя, наверное, меня можно назвать так. Мы с Иранной — горошины из одного стручка. Только она муйба, а я отшельница. Из всех муйбиных забот досталось мне целительство. Лечу людей, когда… совсем худо.

Она говорит просто, хлопочет у стола, на Дару не смотрит. Мягкие руки снуют споро, легко. Рукам всё равно — еду по тарелкам накладывать или ловко извлекать из тела солнечные камни… Геллан не может оторвать глаз от крепких ладоней…

— Мойте руки — и за стол. Поди не завтракали оба.

Дара встаёт с трудом, идёт пошатываясь.

— Голова кружится, — жалуется она невольно.

— Это воздух. Скоро привыкнешь. В этой местности из-под земли выходит газ, шатает с непривычки.

— А тебя почему не шатает, Геллан?

— Шатает, но слабее: когда-то я прожил здесь почти год. Может, не берёт, а может, я просто больше.

— О, да-а-а! — Дара закатывает глаза. — Великий и могучий Геллан!

— Перестань, — шепчет он, но не может удержаться от улыбки. — В любом случае, мне легче.

— Ну и флаг тебе в руки!

— Огрызаешься — значит оживаешь.

Дара показывает ему язык. Мазь почти впиталась в ранки. Она слегка споласкивает ладони, осторожно вытирает их полотенцем и усаживается за стол.

— Ну и что ты делал в этой глуши целый год? — спрашивает с набитым ртом.

У девчонки — отличный аппетит, Геллан ковыряется в тарелке нехотя. Совсем как Мила.

— Умирал.

Дара перестаёт жевать и смотрит на него испуганно, хлопает глазами, переводит взгляд на Келлабуму. Та сидит, подперев щёку пухлой рукой.

— Келл спасла и выходила меня после встречи с твоим милым знакомцем. Я тогда был похож на сверкающую куклу. Точнее, на полкуклы… Драко сделал милость: поджарил солнечными камнями только с одной стороны. Обычно-то упаковывает в драгоценности полностью и навсегда..

Он говорит спокойно, но Дара чувствует горечь на языке от этих слов.

— Что-то мне перехотелось есть, — бормочет, отодвигая тарелку. — А где Сильвэй?

Встрепенулась, забеспокоилась, пошла красными пятнами.

— Не бойся, рядом.

Геллан уходит взглядом в себя и улыбается.

— Ты позволишь?.. — спрашивает у Келлабумы и берёт свою почти нетронутую тарелку с едой. — Он… отощал очень. Теперь отъедается.

Келлабума кивает и провожает его взглядом.

— Сорокош… кто бы мог подумать…

— Все удивляются. У тебя тоже нет кошки?

— Почему тоже?

Дара опять краснеет:

— Ну, у Иранны нет… — сбивчиво лопочет она, понимая, что брякнула лишнее.

Келлабума поправляет волосы, пытаясь разгладить кудряшки.

— Была когда-то. Мы теряем их при переходе, — говорит нехотя.

— При каком переходе? — Дара подаётся вперёд, ловя каждое слово.

Отшельница смотрит на неё пристально, чуть насмешливо.

— При таком. — отрезает коротко, давая понять, что больше ничего не скажет.

— Они погибают? — не успокаивается Дара.

Пушистые брови взлетают вверх, Келлабума смеётся:

— Нет, что ты. Они остаются там, получая свободу. А нам иногда достаётся, если повезёт, новая сорокоша. Или нечто другое. Смотри.

Она звонко щёлкает пальцами, откуда-то с полки с шорохом срывается маленькая рыжая молния. Яркая, как огненный лепесток.

— Ой… белочка…

Пушистый зверёк ныряет в большие ладони муйбы и прикрывается мягким хвостом. Смотрит на Дару блестящим глазом-бусинкой.

— Бельча — так их зовут здесь. Почти вымерли, скрываются в горных лесах от горе-охотников. Чока, — воркует знахарка и замирает, приложив палец ко лбу зверька.

Белочка стрекочет, кивает, срывается с ладоней и исчезает. Только хвост пушистый мелькнул.

— Отправила к Иранне, чтобы не беспокоились и не искали вас.

— Думаю, вряд ли нас хватятся до вечера, а к тому времени мы вернёмся.

Келлабума смотрит на Дару не мигая, задумчиво.

— Вы останетесь здесь дольше, чем до вечера, — сказала и вышла из жилища, ничего не объясняя.

— Оригинально, — бормочет Дара, разглядывая полутёмную избушку, — чем дальше в лес, тем толще партизаны.

А затем без сил опускается на лежанку. Утро, так сказать, удалось.

Глава 45. Марево и видения. Дара

Меня всё достало. Геллан, странная муйба, иносказания и недомолвки. Я пыталась что-то понять, но каждая фраза, любое слово — очередные дебри, из которых я рисковала никогда не вылезти.

Хотелось пить и спать. Голова тяжёлая, в горле сухо. Мягко говоря, чувствовала себя нехорошо, грубо говоря — хреново. Зачем мы здесь застряли — не понимала.

Вернулся Геллан. Смотрел, как наседка, трогал ладонью мой лоб, хмурился.

— Ты полежи. Попрошу Келл отвар сделать. Развезло тебя.

— Там Ушан, — сказала и испугалась: голос хриплый, чужой какой-то. — Я забыла о нём…

— Ты лежи, я заберу.

Он выходит. Я прикрываю глаза и проваливаюсь в мягкую полуобморочную темноту. Просыпаюсь от звука, что повторяется вновь и вновь, будто кто-то колотит молотком по наковальне. Звук бьётся в висках и раскалывает голову на части. Прижимая пальцы к вискам, сползаю на пол. Ноги ватные, не слушаются, но я встаю, выхожу из домика.

Лианы у входа пышнее, ярче, плотнее. Воздух тёплый. Продираюсь сквозь кусты — почти непролазные, густые, ощетинившиеся шипами, но иглы, цепляясь за одежду, скользят и не ранят. Ступаю осторожно, обхожу трещины, как делал это Геллан, когда шёл к домику муйбы.

Иду, словно плыву, раздвигая руками воздух, что колышется плотным прозрачным киселём. Сладко жужжат пчёлы, порхают яркие бабочки, бьются о листья растений радужными панцирями светляки… Откуда почти зимой?.. Удивляюсь, но слабо: кажется, здесь всё возможно. Сказочный обособленный мирок, где всё наоборот, шиворот-навыворот. Иду долго, сосредоточенно, двигаюсь по квадратам огромных классиков, которые начертил чёрным мелом трещин какой-то сумасшедший…

Впереди — острые скалы и пикообразные камни. Маленькие и большие, стайками и отдельными угрюмыми особями… Впереди маячит фигура — тонкая, гибкая, ловкая. Орудует мечом, обрубывая толстые плети, похожие на сытых удавов. Удар — металлический звон, разрывающий голову на части…

Вглядываюсь в человека, машущего мечом. Чудится что-то знакомое, но я пока не могу понять — что… Юноша оборачивается — и я удивлённо вскрикиваю: это Геллан… или кто-то очень похожий на него… Золотистые кудри — короче, чуть касаются плеч, фигура — тоньше, у̀же в плечах, а лицо — чистое, гладкое, как на иконе: тонкий ровный нос, синие глаза, мягкая линия губ… Уже не мальчик, но ещё не мужчина, которого знаю я…

— Геллан?.. — зову робко, неуверенно, тихо.

Юноша смотрит сквозь меня, прислушиваясь к чему-то. Лицо, освещённое солнцем, прорисовано чётко, как тонкой кистью… Совершенное в каждой чёрточке, в каждой линии… Юноша сжимает губы — и уже нет сомнений: это он, только моложе и ещё не обезображен. Мягко, почти невесомо, как будто в теле нет костей, скользит он средь камней, то теряясь, то выныривая из густых зарослей.

Примагниченная, иду вслед, уже не глядя под ноги, спотыкаясь, но боясь оторвать взгляд от Геллана. Кажется: отведёшь глаза — и потеряешь его, не найдёшь больше…

Он впереди, я безнадёжно сзади — неловкая, неуклюжая, чудом удерживающая равновесие… Ногам не больно, ладоням, что цепляются за острые каменные выступы, — тоже…

Вдали слышится топот копыт и почти неразборчивая пьяная брань… Геллан превращается в струну — опасную, режущую, натянутую. Пальцы сжимают меч. Он делает шаг назад, камни сыплются из-под ног — громко, звеняще, как гигантское драже, а эхом — свистяще-шипящий рёв…

Хочу крикнуть, но только раскрываю рот: ни звука, хоть я напрягаюсь и стараюсь протолкнуть воздух. Но Геллану не нужно моё предупреждение: он оборачивается быстро, как гибкая лоза, что пригнули к земле и отпустили на волю.

Шея, изогнутая знаком вопроса, блестит на солнце тусклой медью… Умная узкая морда с ушами, прижатыми по-кошачьи к голове, — страшна и не похожа на ту, что я знаю… Резкий кивок — и град сверкающих камней бьётся о скалы. Геллан уворачивается и поднимает меч, делает выпад, но Дирмарр уже справа и не ждёт, когда жертва развернётся… Геллан успевает — каким-то чудом… Кончик меча задевает шею, но без силы, по касательной — маленький шрамик на память, тонкий, как нить, изогнутый, как молодой месяц на небе… Я гладила его пальцем, когда мыла и чистила червлёную чешую белым песком…

Геллан лежит на камнях, будто спит. Не Геллан даже, а фигура юноши, укрытая блестящим покрывалом… Острым, твёрдым, переливающимся радужно на солнце — не отвести глаз, не сойти с места…

Драко шипит и, пятясь, скрывается за камнями…Что в его глазах? Сожаление?.. Страдание?.. Вина?.. Что угодно, только не торжество победителя…

Холодными пальцами хватаюсь за пылающие щёки и кричу, кричу, ору безмолвно, срывая связки и чувствуя боль в горле… Не пролитый звуком крик рвёт болью виски на осколки — и я падаю в темноту, глубоко-глубоко, на самое дно, где нет ничего, кроме тьмы…

— Дара, Дара… очнись! — его голос, властный до противности, красивый, как звёздное небо…

Прохладные руки касаются моих пылающих щёк — и становится хорошо, как в детстве, когда мамина рука приходила на помощь, вырывая из ночного кошмара или температурного бреда…

Открываю глаза. Вот он, рядом. Добрый занудливый Геллан. Волосы стянуты на затылке, сжатые челюсти делают лицо уродливее из-за резко выделившейся вмятины с лучами. Почему, интересно, он всегда повёрнут ко мне именно этой стороной?..

Глаза смотрят встревоженно и напряжённо. Позади маячит лицо Келлабумы с потрясающими мягко вылепленными скулами на полноватом лице…

Я цепляюсь руками за его прохладные ладони и покрепче прижимаю к щекам.

— Дара?..

— Я помню твоё лицо, Геллан. Теперь я помню твоё настоящее лицо! — говорю неожиданно звонко, ломая языком хрупкий лёд безмолвной немоты. Говорю — и снова проваливаюсь в темноту…

Я слышу, как он ругается сквозь сжатые зубы. Что-то прохладное и мокрое касается лба. Кажется, я очнулась почти сразу, но глаза открывать не спешу.

— Ну, и что всё это значит? — злится Геллан и что-то опрокидывает: ему тесно в маленькой каморке Келлабумы. — Надо увозить её отсюда: наверное, газ вызывает у неё галлюцинации и беспамятство. Она не такая, как мы, надо помнить об этом.

Муйба шелестит чем-то, шуршит её юбка.

— Это не галлюцинации и не бред, Гелл… В одном ты прав: она не такая, как мы, поэтому и случилось с ней это.

— Что — это?! — Геллан рычит, сдерживаясь, чтобы не кричать.

— Здесь пересекаются временные линии, сынок. Мешается будущее с прошлым… Думаю, она попала в одну из трещин. Скорей всего, нырнула в прошлое.

— Глупо спрашивать, откуда ты это знаешь?

Наверное, муйба улыбается.

— Не глупо, Гелл, а необъяснимо. Чувствую, как животные, — внутри. Разве это объяснить?..

Я приоткрываю глаза, слежу за ними сквозь ресницы. Келлабума спокойна. И улыбается, да. Геллан зол. Если не теснота, он бы метался по комнатушке, как зверь в клетке, сбивая хвостом всё, что плохо лежит. На секунду он замирает, потом смотрит на меня, обжигая синевой.

— Дара.

Вздохнув, открываю глаза.

— И давно ты подслушиваешь?

Я слабо развожу руками:

— Можно подумать, вы сказали что-то ценное или запретное.

Будь моя воля, задрала бы нос повыше. Но задирать его некуда. И так голова запрокинута до боли в шее.

Келлабума хмыкает, что-то бормочет и выходит на улицу. Жалобно взвизгивает дверь, в дом врывается холодный ветер.

Я осторожно опускаю голову пониже. В глазах не двоится, голова вроде больше не кружится. Опираясь на руки, сажусь и, подумав, опускаю ноги. Тело слушается. Зашибись, как это, оказывается, здорово!

Геллан присаживается на корточки рядом и смотрит мне в глаза.

— Как ты?

— Хорошо. Уже хорошо. Не надо квохтать и хлопать крыльями вокруг меня.

Геллан растерянно моргает и невольно косится на спину. Я вдруг понимаю, что сморозила, и начинаю глупо хихикать. Он хмурит брови, но хохотун уже вырвался на волю и прёт из меня фонтаном.

— Ну… так курицы делают… птицы такие… над цыплятами… Оберегают… — выдавливаю я сквозь приступы смеха.

Брови у него разглаживаются, но губы сжаты. Я успокаиваюсь и перевожу дух. Мгновение мы молчим.

— Сколько тебе было? — спрашиваю и понимаю: опять язык впереди мозгов скачет.

Он поднимается на ноги, я виновато вжимаю голову в плечи. Но Геллан не смотрит на меня. Он поворачивается ко мне спиной и делает бесцельный шаг вперёд.

— Что ты видела, Дара? — голос глухой, тихий-тихий.

— Тебя. И Дирмарра. Я знаю, как это случилось. Видела…

Он молчит, только плечи делаются твёрже, каменнее, неприступнее. И когда я думаю, что он так и не ответит, слышу чётко-бесстрастное:

— Мне было шестнадцать.

Три слова. Три отрывистых смелых оловянных солдатика…

А затем он уходит. Стремительной тенью — я даже не смогла уловить движения, только, скрипнув, хлопнула входная дверь…

Встаю и жадно пью отвар из кружки, что стоит на столе. Вот и поговорили, блин…

Через минуту вернулась Келлабума.

— Чем ты его ужалила, девочка? Вылетел, как шаракан из трубы.

— Спросила, сколько ему было лет, — буркнула, хмурясь и кусая губы. Я жалела, что не сдержалась. Чёртово помело без костей!

— Не сердись на него… Как бы он ни храбрился, это до сих пор больно.

— Это не я… это он сердится, — вздыхаю тяжко и чувствую угрызения совести. — Знаю, что не надо спрашивать, но вечно попадаю впросак.

— Значит, ты нырнула в прошлое. Туда, где Геллан встретился с драко.

Я киваю несчастно.

— Он… жалел, понимаешь?.. Димон жалел, что… так случилось… Я видела. Он не лгал там, на озере…

— Конечно, не лгал, — брови Келлабумы удивлённо ползут вверх. — Дракоящеры уникальны и не похожи на других драко. Впрочем, — смеётся она, — драко так давно не появлялись в этих землях, что трудно судить, какими они были или есть сейчас.

— Думаешь, они есть? — спрашиваю заинтересованно и бесцельно кручу кружку по столу.

— Я не думаю, а знаю: драко никуда не исчезли, не вымерли. Просто ушли ненадолго, пока не закончится безвременье.

Я закатила глаза.

— Они придут, чтобы всё изменить? — не удержалась от сарказма.

— Они вернутся, когда начнём меняться мы, — очень серьёзно изрекла муйба и затарахтела пестом в ступке.

— Ну и зачем они вернутся?.. Помогут навести порядок? Изменят жизнь к лучшему? Люди и драконы обнимутся, расплачутся — и настанут мир, дружба, сосиски?..

Келлабума растирает что-то тщательно, не спеша, любовно, будто гладит ребёнка по голове. Останавливается, всматривается в ступку, кивает с улыбкой и снова трёт. Похоже, отвечать не собирается. Видимо, все хотят, чтобы у меня либо голова треснула, либо знания пришли из воздуха.

— Всему своё время, Дара. Как будет — увидим. Или увидят другие люди — кто знает? Одно знаю точно: мы их часть, а они — наша. Единое целое, как и всё на Зеоссе.

Подумать, что это значит, я не успеваю: внутрь входит Геллан. В волосах и на одежде — снег.

— Похоже, мы застряли здесь. Надвигается буря. Слава диким богам, не блуждающая.

— Значит, натопим камин пожарче и переждём непогоду, — меланхолично говорит муйба, не переставая орудовать пестом.

Она знала! Знала, хитрая ведьма! Потому и Чоку свою послала, чтобы не хватились!

Келлабума смотрит насмешливо. Пушистые брови слегка шевелятся, красивые скулы обозначаются чётче, на щеке — мягкая ямочка. Ну да, конечно. И эта всё слышит. Собрались в кучу, мозгокопатели…

Глава 46. Голубые призраки. Геллан

Геллан спрятал Савра и Ушана в неприметном гроте — уютном, тёплом, просторном. Здесь протекал горячий подземный ключ, поэтому казалось, что каменное пристанище хорошо протопили. Сухие шершавые стены, отдающие тепло, мелкая каменная крошка под ногами. Животные радостно пофыркивали, уминая зерно и сочные листья с веток, которые он наломал загодя.

Отсюда не хотелось уходить. Сесть бы на пол и не думать. Слушать хруст ветвей под крепкими зубами коня и осло и не нырять в прошлое, где он юн и не обезображен. "Я помню твоё лицо!" — он закрыл уши руками, чтобы не слышать ломкий девчоночий голос. Как будто это могло уберечь. Как будто это могло помочь забыть…

Обирайну перехитрить нельзя. Особенно, когда она кинула свои карты и расставила руны в нужном для неё порядке.

Он поднялся на ноги, погладил рукою мягкие вислые уши Савра, потрепал по серому боку Ушана. Не думать. Когда не думаешь, всё становится проще.

На выходе из грота ветер бросил ему в лицо колючие снежинки. Погода испортилась за считанные минуты: небо потемнело до черноты и щедро сыпало мелкой крупой, солнце спряталось; день походил на ранние сумерки и сулил превратиться в белую круговерть, приправленную сшибающим с ног ветром.

Покинуть в непогоду это место мог только самоубийца или безумец. Придётся переждать.

— Надвигается буря, — сказал он, покрепче закрывая за собой узкую дверь.

Келлабуму его слова не удивили.

— Натопим камин пожарче, — спокойно говорит она и подбрасывает поленья. Пламя колышется тенями на её лице, рисуя воображаемые морщины. Молодое лицо с древними глазами. Сколько ей лет?.. Сто? Двести? А может, много больше?..

— Ты знала, что так будет, — озвучивает Дара свои мысли.

Келлабума смотри на неё с легкой иронией:

— Знала. Непогода или что-то другое. Вам суждено было застрять здесь. Но как только случаются временные провалы, обычно портится погода.

Сильвэй у камина потянулся всеми шестью лапами и перевернулся с бока на бок. Он урчал громко, заглушая все остальные звуки. Геллан покосился на коша и поспешно сжал пальцы в кулаки, чтобы унять зуд: хотелось прижать мохнатое тельце к груди и забыться. Сильвэй зыркнул хитрющим голубым глазом, Геллан отвернулся.

— Но ещё не было никакого провала, а ты уже знала! — запротестовала Дара, вскинувшись, как задиристый щенок.

Келлабума не ответила, лишь ямочка на щеке проступила явственнее. Она улыбалась каким-то своим мыслям и не выдавала секретов, если ей этого не хотелось. Совсем как Иранна.

— Это не первое видение, ведь так? — спросила целительница, не отрываясь от своего занятия.

— Да нет… — Дара растерялась, но свела брови, пытаясь вспомнить.

— Не первое, — тихо сказал Геллан и поймал острый взгляд муйбы, быстрый, как стрела, пущенная твёрдой рукой охотника.

От любопытства у Дары заостряется носик. Она вытягивает шею, как зверёк, принюхивающийся к воздуху.

— И что же ты видел, сынок? — в голосе Келлабумы любопытства нет. Таким тоном спрашивают, не подгорели ли пироги в печи…

Геллан до онемения стискивает пальцы:

— Я видел мать и…

Он нервно повел плечом, желая смять слова и не отвечать, но все же, выдохнув, спокойно заканчивает:

— Наверное, это был мой отец.

— Нулай…

Келлабума произносит имя тихо, но он слышит. Он слышит, даже когда едва шевелят губами, не издавая ни звука… Он умеет слышать как зверь, как птица, как острая мысль, черпающая знак в небесах.

— Ты знала его?

Носик Дары становится тоньше, шея длиннее. Струна, готовая лопнуть и рассыпаться вопросами.

— Конечно, знала. Незавершенный виток, слишком долго бывший спиралью. Но скоро спираль закончится — и замкнётся круг…

Спрашивать, что это значит — бесполезно. Поэтому он смотрит на огонь; может, само по себе всплывёт что-то, если не нарушать ход мыслей муйбы. Но Дара не столь терпелива.

— А можно то же, но попроще. Так сказать, со скидкой на возраст и мою эээ… чужестранность?

Келлабума отрывается от чаши и вглядывается в Дарино лицо, словно хочет найти неизвестное.

— Скоро ты поймёшь. Незачем торопить события. Это всё равно, что читать книгу с конца.

Дара фыркает:

— Всегда любила заглядывать в конец, чтобы не терзаться ожиданиями.

— Но зато не так интересно, — возражает муйба.

— Интересно, — упрямится Дара.

Момент упущен, и теперь он никогда не узнает, что могла бы сказать Келл об его отце, но всё же пытается поймать ускользнувшую нить.

— Я ничего не знаю о нём. О… Нулае.

— Ты никогда не спрашивал, — улыбается Келлабума.

— Спрашиваю. Сейчас.

Муйба качает головой:

— Я не та, кто поведает тайны. Ама любила Нулая. Нулай любил Аму — это всё, что тебе нужно знать сейчас.

— Очень содержательно, — бормочет, фыркая, Дара. — Как будто могло быть по-другому.

— Могло, девочка. Ама никогда не любила Пора, однако вышла за него замуж.

— Я бы не вышла, — сердито сопит Дара.

— На то были… обстоятельства. Ей казалось, что она спасает свои земли.

— Как Геллан сейчас. — Дара хмурит брови и грызёт большой палец. — Ничего, это вопрос решённый. Скоро мы едем на ярмарку, и никакие блуждающие бури нам нипочём. Димон сказал, она больше не вернется.

У неё засияло лицо. Девчонка.

— Я бы не стал доверять словам драко, — холодно обрывает её Геллан. — Он не может знать.

— А я думаю, может. И верю ему.

Геллан сцепляет зубы, чтобы не бросить что-то резкое или обидное. Ему не нравится, что Дара верит во всякую чепуху, хотя, видят дикие боги, спокойная зима для долины — спасение.

— Даже если он прав, я сделаю по-своему, как и задумывалось раньше.

— Ну, одно другому не мешает, — соглашается Дара, — тебе — перестраховаться, мне — верить Димону. К тому же, всё равно нужны деньги и вещи.

— Тихо! — прерывает их спор Келлабума, прислушиваясь к чему-то.

Геллан невольно вскакивает: он слышит лучше, а потому через мгновение меч с тихим шелестом ложится ему в ладонь.

— Я бы не стала делать этого, сынок. Тут важно переждать. Переждать важно. Сидеть тихо важно…

— Геллан… — Дара тихонько дёргает его за рукав. — Что это с ней?..

Но он и так видит: Келлабума окаменела, застыла, смотрит в никуда и раскачивается в такт своим негромким словам.

— Важно переждать… Переждать важно… — бормочет еле слышно, почти беззвучно, как заведённая.

Затем, двигаясь деревянно, как кукла, одним движением ладони тушит очаг и садится кулем на пол.

Глаза Дары блестят. Непонятно как, но он видит блеск испуга, почти слёз. Ей хочется говорить, задавать бесполезные вопросы, спрашивать, чтобы скрыть страх. Как и в первую встречу, он прижимает ладонь к её рту. Она может тяпнуть его зубами, как тогда… Но губы дрожат — он чувствует это — и Геллан осторожно прижимает Дарину голову к груди: пусть лучше ничего не видит.

Не видит деревянную Келл на полу, погасший очаг. Не видит, как крепко сжимает рука меч, как, скаля безмолвно клыки, жмётся к ногам Сильвэй: даже кош понимает, что нельзя проронить ни звука.

Ветер воет со свистом, словно заблудился в узком горле кувшина. Ветер ощупывает стены, двери и маленькие окна. Мейхон умный и прочный — выдержит жадное любопытство непогоды… Но спасёт ли от другого натиска, пока неслышного, но уже ощутимого?..

Тихий звук не слышит обычное ухо. Он похож на позванивание обледеневших веточек: тринь-тиннь, тринь-тиннь… Грустные ноты печальной песни, далёкие аккорды странного инструмента без названия. Звуки ближе… ещё ближе… совсем близко… В них меньше ледяной грусти, больше хрипа, скрипа, морозного дыхания…

Холод проникает в лачугу жидкими струйками. Келл сжимает плечи и скукоживается, пытаясь сохранить собственное тепло… Геллан прижимает Дару покрепче и укрывает полой плаща. Маленькое колебания воздуха, но его достаточно, чтобы тот, кто ощупывает лачугу снаружи, стал смелее и настойчивее…

Мейхон стонет и дрожит: он страж и должен уберечь то, что внутри. Но как ему справиться, как отбросить неуёмную настойчивость непрошеного гостя?.. Белая пластина окна трещит и всхлипывает, как от боли. И вот ползёт внутрь прозрачная рука с тонкими пальцами. Геллан видит её, но вскакивать не спешит.

— Важно переждать. Сидеть тихо важно, — бьются в голове слова Келлабумы, и он сидит как глыба льда, прижимая к груди Дару…

У ног — Сильвэй. Лишь бы не зашипел, не подал голос… Рука движется медленно — она не пробила мейхон, она в капкане мейхона, а потому ей двигаться тяжело, очень трудно, почти невозможно. Но рука шевелит тонкими пальцами и потихоньку входит внутрь… Другие тонкие пальцы просачиваются сквозь щели старой двери, атакуют второе окно…

Его рука готова разить, но ещё не время, ещё может всё обойтись, хотя он не верит в благополучный исход странного нашествия бледно-голубых рук, от которых веет холодным ужасом…

Звук громыхающего льда нарастал: казалось, огромные льдины сталкиваются друг с другом и крошатся на части. Трещат и раскалываются. Лопаются и повизгивают недовольно от боли и ссадин.

Пульсирующий нарастающий свист появился неожиданно. Как удар резкой гигантской плети, от которой дрожит земля. Визг, вой, захлёбывающийся плач на многие голоса — звонкие и уродливые, наплывающие и давящие на барабанные перепонки так сильно, что кажется: ещё мгновение — и оглохнешь навсегда…

Бледные руки исчезли молниеносно, как воришки, застигнутые врасплох уже почти в кармане жертвы…. Вой и свист прекратились резко — рассыпались, как хрустальный дождь, что осыпал лачужку застывшими звонкими каменными каплями… Но вскоре и это стихло… Стало тихо-тихо, как на рассвете, за минуту до восхода солнца. От этой тишины Геллану показалось, что он и впрямь оглох. Хотелось мотнуть головой посильнее и вытрясти глухоту наружу. Но он не смел шевелиться. Не смел, пока не дрогнула и не стряхнула с себя оцепенение большая Келл…

Он услышал, как застучали от холода её зубы, как зябко повела целительница плечами и протянула руки к очагу, что уже подёрнулся синеватым инеем. Точно так застучала зубами Дара, прижатая к его плечу. Избушку выстудило почти насквозь. Геллан чертил пальцами Знак Огня, зная, что безнадежное это дело — зажигать обледеневшие поленья, но они, шипя, нехотя занимались, чадили, дымили, не слушались, как застуженное больное горло.

Дара отстранилась, строптиво сопротивляясь его крепкой ладони, что пока не хотела и не могла отпустить, но девчонка умудрилась вырваться из капкана. Она сопела шумно, будто в эти несколько тягостных минут не дышала совсем. Хотя, может, так оно и было…

— Да пусти же ты, — пыхтела она, выворачивая голову и встряхиваясь, как ошалелый пёсоглав. Изо рта рвался пар, оседая инеем на ресницах и растрёпаных прядях. — Что это было, Геллан? — спросила настойчиво и зло.

На полу зашлась в хриплом кашле Келлабума. Она задыхалась, хватала воздух ртом, словно не могла надышаться. Громко мяукнув, зашипел Сильвэй. Белая шерсть стояла дыбом, яростно дрожали усы. Крепкие клыки делали коша страшным.

— Не знаю, — ответил он Даре и поднялся. — Думаю, нам надо выйти. Да, Келл?

Муйба вяло повела рукой, но не ответила.

— Значит, можно, — прочитал её жест Геллан и спокойно подошёл к двери.

Не так-то просто было выйти наружу, но он налегал плечом и постепенно дверь сдавалась его напору: двигалась нехотя, толчками, расставаясь с тонкими пластинками наросшего льда, что трещали и падали осколками ему на голову, застревая в волосах.

Первым выскочил на волю Сильвэй, как только появилась щель, в которую он смог протиснуться. Краем глаза Геллан заметил, как Дара натягивает на себя тёплые вещи, бормоча под нос ругательства и подвывая: непослушные израненные пальцы не очень хотели слушаться хозяйку, но её это не останавливало. Он вышел вторым, Дара выскочила вслед, как шар из пращи.

Он стоял молча. Дара протяжно присвистнула. "Совсем как мальчишка", — подумалось ему, но говорить или делать замечания не хотелось: он смотрел на два десятка тел, что валялись неровным полукругом.

Падали большие снежинки. Крупные-крупные, как монеты. Лёгкие-лёгкие, как птичий пух. Ветер куда-то спрятался. Жутким голосом вопил Сильвэй: протяжно, громко, долго. Уши горели. Хотелось заткнуть их пальцами, чтобы не слышать дурного воя. Дару, казалось, эти звуки не тревожили. Она внимательно разглядывала бледно-голубое тело, лежавшее вблизи.

— У них нет лица, Геллан. И нет одежды. Они похожи на трупаков из фильмов ужасов.

— Космии, — сказал он кратко и провёл по волосам, вытряхивая острые льдинки, что впивались в пальцы. Боли он не чувствовал.

Неожиданно из-за туч прорвались лучи солнца. И всё вокруг засверкало, вышибая слёзы из глаз. Геллан смежил веки. Дара присвистнула во второй раз.

— Вот так он убивает дыханием, да, Геллан? — спросила растерянно и потёрла глаза кулаками.

— Не смотри, Дара. И зайди в дом. Я посмотрю, как там Савр с Ушаном, и вернусь.

Но девчонка вцепилась в руку железной хваткой.

— Не бросай меня. Я с тобой.

— Они уже не встанут. И не вернутся. Тем более, раз потеряли так много… своих.

— Не бросай меня! — она сердилась и вряд ли боялась панически.

Дара сделала несколько шагов вперёд, аккуратно обходя тела, и наподдала Сильвэю под зад.

— Харэ вопеть! — приказала кошу, и тот, наконец, умолк. Только шерсть стояла дыбом и дрожали усы.

Кош кружил, как зачарованный, и не мог оторваться от обхода, будто что-то держало его в тисках, сжимало и не отпускало.

— Космии, — это Келлабума вышла наружу и подтвердила его догадку. — Кто бы подумал…

— Но ты догадалась, — возразил ей тихо, не оборачиваясь.

— Не догадалась. Древний инстинкт сработал, не пойму уж как.

— В чём прикол, Геллан? — Дара теряла терпение и готова была поддать и ему, и Келлабуме, если они не перестанут разговаривать так, словно всё понимают, а она — нет.

— Мы никогда не видели их, — вздохнул Геллан. с большим трудом удерживаясь от дрожи, что нехорошо поднималась из желудка и вибрировала в горле. — И сомневаюсь, что кто-нибудь в этих землях встречал их последние пятьсот лет.

— Откуда тогда вы знаете, что это они? — спросила Дара, не отставая от него ни на шаг.

— Книги, легенды, старые рисунки…

— Ну… и в чём фишка этих тварей?

— Космии — горная нежиль, — неохотно пояснил Геллан. — Появлялись только в лютые морозы очень глубоко зимой. Идут на тепло, чутко реагируют на движение тёплых разумных тел. Их не убить металлом. Почти невозможно убить…

Дара спотыкается и хватает его за плащ, чтобы не упасть.

— Нас бы сожрали? — спрашивает без интереса, но Геллан чувствует: ей нужен правдивый ответ.

— В некотором роде… Космии высасывают часть мозга, а потом ты становишься ещё одной космией.

— Голубым холодным трупаком?! — Дара резко останавливается и сердито стряхивает снежинки с капюшона.

— Да.

Он заходит в грот и переводит дух: Савр и Ушан на месте. Стоят, застыв. Глаза Савра закрыты ушами. Слава диким богам: космии сюда не добрались. А может, и не собирались добираться.

— Ушан, — бормочет Дара и гладит осло. Животное не шевелится. — Геллан, они живые? — спрашивает испуганно, пытаясь ладонью тормошить то Ушана, то Савра.

— Живые. Застыли. Дай время — отойдут. Животные… умнее. Инстинкт выживания очень велик.

— Они как каменные, — руки Дары движутся непрерывно, теребят шерсть, но осло и конь стоят, как вкопанные. — Откуда берутся эти твари? Прям нашествие вымерших динозавров.

Геллан не знает, кто такие динозавры, но понимает, что с Дариной логикой спорить сложно.

— Я бы и сам хотел это знать, — говорит он твёрдо и сжимает челюсти до боли в висках.

Дара смотрит на него испуганно, а затем гладит по руке успокаивающе, как только что оглаживала животных:

— Ничего. Их уже нет. Димон расправился… А ты говорил, что нельзя убить.

— Я сказал: почти невозможно убить. И не мечом. Есть только один верный способ.

Дара склоняет голову и смотрит вопросительно. В глазах Геллана сквозит насмешка.

— Хоть в чём-то пригодилось мастерство убивающего дыханием.

— Солнечные камни, — догадывается Дара, и голос её падает, как снежинки в морозном воздухе…

Глава 47. Створки и трещины. Келлабума

Тело не слушалось, не отошло от оцепенения, но она заставляла себя двигаться. Переставляла ноги, вдыхала холодный воздух, двигала руками. К этим тварям не хотелось прикасаться, но бросать их здесь было нельзя, поэтому она стягивала тела в кучу, стараясь ни о чём не думать. пять бледно-голубых трупов, напичканных солнечными камнями.

— Не пропадать же добру, — криво усмехнулась она, подтягивая ещё одну нежиль к общей куче.

Геллан с Дарой возвращались из грота. Девчонка не поспевала за широким шагом мужчины, но вряд ли кто оторвал бы сейчас её пальцы от рукава, за который она держалась слишком крепко.

— Они оцепенели? — спросила кратко, не переставая делать свою работу.

— Да.

Она кивнула и попросила:

— Помогай.

Геллану удалось оторвать Дару от себя, и он молча принялся таскать мёртвый груз.

Дышать до сих пор было трудно.

— Вы… не оцепенели? — спрашивала и знала ответ.

— Нет, Келл.

Её это не удивило. Его тоже.

— Если бы не драко…

— Давай не будем об этом, — оборвал он, но она не послушалась.

— Ты бы не справился. Меч бессилен, а солнечных камней у тебя нет.

— Есть. Но не на такое количество.

— А ещё нужно было догадаться…

— Всё позади. Зачем сейчас гадать? — возразил Геллан муйбе и сердито показал глазами на Дару, которая внимательно следила за перебранкой.

Келлабума слегка пожала плечами и захлопнула рот: какая разница? Можно ничего не говорить: слова прорвутся наружу сами, когда придёт время. А вихрь подобрался слишком близко…

Дара куталась в плащик, дышала на озябшие пальцы, трепала по холке Сильвэя. Ей хотелось уйти, но она не смела.

— Я как кукла в дурацком спектакле, понимаешь? — разговаривала она с кошем, а тот смотрел не мигая, слушал и не шевелился. — Откуда берётся вся эта хрень, а?..

Геллан слышал её бормотания, но лишь крепче сжимал рот. Только бы не лезла с расспросами. Не сейчас.

— Ну вот и справились. — В голосе ведьмы звучало удовлетворение. Она деловито вытерла руки о тёмный подол широкой юбки и попросила:

— Отойди в сторону, сынок.

Дара подхватила коша на руки и попятилась, хотя стояла и так неблизко от погребальной кучи. Геллан сделал несколько шагов назад. Келлабума высекала огонь по-своему. Не выпускала язычок пламени из большого пальца, как Ивайя, а, слегка шевеля пальцами, нежно согревала воздух обеими ладонями. Казалось, она греет руки живым огнём или играет на пианино. Дара не могла оторвать взгляда от крупных крепких ладоней и пропустила момент, когда запылал погребальный костёр.

— Ты тоже огненная? — сорвалось у девчонки с языка.

Келлабума повернула к ней лицо, озарённое высоким пламенем. Снежинки припорошили плат на голове, отчего муйба казалась сказочной королевой из холодного царства.

— Слишком много огня, Дара? Любая стихия несёт как добро, так и зло. Всё дело в руках и сердце. А может, в большем. Намного большем, о чём не задумываются люди.

Костёр горел ровно и рвался в небо. Голубые тела таяли, не оставляя ни дыма, ни гари, ни копоти. Только камни солнца оседали ровным кругом на дно пляшущего огня — чистые, как слёзы.

— Пахнет, как после грозы, — заметила Дара, принюхиваясь к воздуху.

— Это запах ушедших космий, — ответила ей Келл. — Что-то остаётся и от них, Дара. Ничто не уходит бесследно.

— Зачем вообще нужны все эти твари? — поёжилась девчонка.

Келлабума посмотрела на неё пристально, очень серьёзно:

— Они часть этой земли, Дара. Мир не может быть слишком добрым или злым. Он живёт в равновесии, поэтому есть место и хорошему, и плохому. Всё не случайно.

— А если зла станет больше, что тогда?

Страх ли звучал в девчоночьем голосе или растерянность?..

— Значит появятся те, кто будет творить добро, чтобы чаши уравновесились.

Костёр догорал, таял, как снег. Круг выжженной травы и влажной земли — будто и не было страшных космий, но блеск солнечных слёз шептали: знаем, помним, не вычеркнешь и не забудешь…

Пока Геллан и Дара смотрели на уходящие в небо последние искры, Келлабума сходила в лачугу и вернулась с бархатным черным мешочком, встала на колени и не спеша стала собирать камешки.

— Может, не надо? — засомневалась Дара.

— А зачем они здесь? Пригодятся. За солнечные камни нынче хорошую цену дают.

— Откуда знаешь? — не выдержал Геллан. — Ты же никуда не ходишь из этой глуши.

— Не ходить — не значит не знать. Часть оставишь себе. Пригодятся. Солнечные не только космий убивают.

Снова поднялся ветер, забушевал, заметался яростным зверем; рвал одежду, хлестал колючим снегом, сбивал дыхание.

— Можно я пойду? — прокричала Дара, перекрикивая вой приближающейся вьюги.

Она прижимала Сильвэя к себе, пытаясь прикрыть коша полой плаща. Геллан кивнул, и девчонка поплелась к лачуге. Он проводил её глазами и стал ждать Келлабуму. Не мог заставить себя собирать камни, но и уйти, бросив целительницу, тоже не мог. Поэтому стоял, задерживая дыхание и смотрел в почти чёрное небо, затянутое неспокойными тучами.

Келлабума собирала камни тщательно. Пальцы закоченели и не слушались, но она не спешила. Геллан помог подняться ей с колен, когда она закончила. Вьюга бушевала; набирала полные лёгкие ветра со снегом и зло плевалась в лицо; крутила белое сальто, пытаясь сбить с ног; за мутно-белым телом непогоды в двух шагах ничего не разглядеть…

Они ввалились в избушку, похожие на косматых белых зверей, громко топали и отряхивались, пытаясь избавиться от плотной наледи на обуви и одежде. Дара подбрасывала поленья в очаг и морщилась от боли: порезанная ладонь горела и дёргала, как застуженный зуб.

Раздевшись, Келлабума молча взяла мазь и снова обработала ранки, подольше задерживая холодные пальцы в местах укусов, царапин и пореза. Дара с интересом смотрела, что она такое делает: боль утихала то ли от мази, то ли от прохладных пальцев целительницы.

Что-то зашуршало в углу, а потом с шумом шлёпнулось на пол. Дара взвизгнула и вскочила.

— Не бойся, — показала в улыбке крепкие зубы Келл, — Чока вернулась.

— Ну и шуточки у вас, с чувством сказала девчонка и покосилась на взъерошенного зверька. Мех потемнел и заледенел, отчего бельча стала похожа на дикобраза или ежа.

— Как она в дом попала? — спросила Дара, протягивая к белочке руки.

Чока стояла за задних лапках и принюхивалась к протянутым ладоням, но идти к девочке не спешила.

— У неё ход есть специальный, на трубу похожий.

— Как эти твари туда не полезли…

Келлабуме показалось, что Дара впервые за день испугалась по-настоящему.

— Мейхон умный. Он обороняется, как может.

— Ага… только копья всякие в стол пропускает.

Келл посмотрела на Геллана.

— Рассказывайте обо всём, — приказала строго, чтобы не появилось желание увильнуть.

И Геллан рассказал. Кратко, как мог. И про охоту на мерцателей, и про стило в столе, и про кольцеглота.

— Думаю, часть событий ты знаешь. Ты часто знаешь… наперёд.

— Или просто знаю, — усмехнулась Келл, и горькая складочка прочертила косую линию от губ к подбородку. — Чока, Чока, — поманила она бельча, и зверёк охотно нырнул в тепло больших ладоней.

Келл огладила мокрую шестку, приложила палец к голове животного и закрыла глаза.

— В Долине спокойно. Падает снег, но вьюги нет. Иранна позаботится о Миле. Маленькая властительница останется с муйбой и не поедет одна в замок. Везде неспокойно…

— Почему ты здесь одна?.. Прячешься, как Димон?.. Убегаешь от чего-то?.. Обидел ли тебя кто?.. — слова летят из Дары бурным потоком, как вода с гор: невозможно остановить. — Ты могла бы жить в Долине, лечить людей, учить детишек, как Иранна.

— В поселении может быть только одна муйба. — это Геллан пытается перегородить плотину Дариных вопросов.

— Что за чушь очередная? — фыркает девчонка пренебрежительно. — Замшелое средневековье, блин! Да в Долине хватит работы на трёх муйб!

— Может, и хватит, но в поселении может жить только одна муйба. Так повелось, так надо. Было время, я не могла уйти отсюда, даже если бы очень хотела. Может быть, не могу уйти и сейчас. Это решит Обирайна, но не я.

— У тебя свои тайны, да? — девчонка не хочет угомониться.

Келлабума чувствует в Даре смесь любопытства и желания понять. Иногда хочется вывалить корзину своей жизни ворохом событий и фактов, как грязное бельё, давно нуждающееся в стирке. Однажды так и случится, но не её рука разворошит прошлое.

— Да. У меня есть тайны. И не время их раскрывать. Когда-нибудь… ты узнаешь всё.

— А пока "догадайся, мол, сама", — Дара закатила глаза и обхватила плечи руками, пытаясь унять раздражение. Слишком много недомолвок.

Келлабума понимает. Видит, чувствует, но знает: рано оброненное слово может всё испортить, смешать карты и руны, переиначить реальность, которая и так пляшет, как попало…

— Скоро, Дара. Очень скоро многое станет понятнее. Смотри!

Она берёт девчонку за руку и ведёт во вторую комнату.

— Вот створки шкафчика. Я точно знаю, что за ними. Там снадобья и травы — я выложила их своими руками. Поставила в определённом порядке. С закрытыми глазами, в потёмках, я найду, что мне нужно. Нет тайн и неожиданностей.

Дара смотрит внимательно, но ещё не понимает, куда клонит странная муйба.

— А вот здесь — трещины. — целительница отбрасывает в сторону мягкий коврик возле шкафчика. — Мейхон повторил изгибы земли, не захотел лежать ровно, принял тайный код этого места. Что в извилистых трещинах? Куда попадёшь, если засунешь руку или наступишь ногой?.. Они не просто недоделка строителей. Они — живые морщины: дышат, движутся, меняют рисунок… Если очень хочется, можно рискнуть. Но сегодня ты попадёшь в одну тайну, а завтра — в другую. И выберешься ли из капкана трещин — неизвестно… Потому что не знаешь кода, не знаешь, в каком порядке стоят эти склянки и снадобья…

Дара смотрит на неровные изгибы под ногами, присаживается на корточки и очерчивает пальцем путь изломов, не прикасаясь к ним.

— Я никогда и не узнаю, Келл, если не попробую или кто-то не расскажет, что за ними… Точно так, как не знаю, что у тебя за створками шкафчика. Но если ты расскажешь и покажешь, я запомню. И через время тоже смогу доставать нужное без света или закрыв глаза…

— Верно, — улыбается Келл и довольно встряхивает буйными кудряшками. — А если залезешь в шкафчик без спроса и перемешаешь склянки, я тоже не буду знать, что и где лежит по-новому. И могу ошибиться, взять не то лекарство и навредить. Плохо тебе: ты не узнала ничего. Плохо мне: я не знаю нового порядка. Плохо больному: он не получил нужного лекарства. Только потому, что ты поспешила, не дождалась, пока тебе покажут и расскажут.

Дара смотрит на Келлабуму, сдвинув брови, напряженно посапывая. Глаза у неё сердитые.

— А кто расскажет про трещины, если никто не знает? Сидеть и ждать, пока не объявится кто-то чересчур умный? Так и состариться можно, как старуха у разбитого корыта. Я поняла тебя, Келл. Только ты не понимаешь: выжидать не всегда правильно. Прятать трещины под ковриком, чтобы никто в них не вляпался, — тоже неверно. Что будешь делать ты, если я не просто склянки местами поменяю, а оставлю, как есть, но тихонько заменю содержимое?

Келлабума на миг замирает, аккуратно убирает с глаз крутой завиток, пряча улыбку за движением ладоней.

— Вариантов развития событий — множество. — упорно гнёт своё девчонка. — Всего не предугадаешь, соломку не подстелешь под каждый чих, чтобы не убиться. Рано или поздно споткнёшься, проедешь руками по коврику — и угодишь прямо носом в трещину.

— Вот для этого и существует Обирайна, Дара, — спокойно говорит муйба, а из соседней комнаты слышен приглушённый смех Геллана.

Глава 48. Неожиданное нашествие. Дара

Мы выехали на рассвете. Келлабума стояла на пороге избушки, следила, как Геллан седлал Савра с Ушаном, прятала большие ладони в широкие рукава плаща. На какой-то миг показалось, что ей не хочется расставаться с нами, но вслух, конечно, она ничего такого не сказала.

После философских росказней про створки и трещины я поняла: правдами и неправдами впихивают в меня мысль, что негоже читать книги задом наперёд, иначе полетит мир кувырком. Мол, само по себе рассосётся, и откроются тайны, когда пробьёт час Х.

Печалька в том, что вопросы и недомолвки раздувались до вселенских масштабов, а ответов — кот наплакал, отчего казалось: вот треснет, взорвётся моя башка, как гигобайтовая флешка, на которую кто-то хочет сто гигов впихнуть не спрашивая: а влезет ли?

Остаток дня мы сидели у огня, что-то ели, разговаривали. Келлабума рассказала, что всё живое при нашествии космий инстинктивно пытается защититься и впадает в ступор, и лишь некоторые люди остаются в здравом уме и памяти, как мы с Гелланом. На мумий космиям глубоко наплевать, для них оцепеневшие — всё равно что часть природы. Охотятся они как раз за теми, кто в здравом уме бодрствует. Поэтому рвались в избушку. Им совершенно не было нужды выламывать двери. Вся сила — в руках, что умели тянуться, как резиновые, и доставать добычу даже из самых укромных уголков. Короче, нам повезло.

Под конец дня Келл всучила мне книгу — огромный том с тонкими страницами, пожелтевшими от времени. Кто-то очень упорный писал от руки вязью с завитушками, и поначалу я не могла разобрать ни слова, а потом втянулась и с любопытством листала собрание сочинений про нежиль. Легенды мешались с описаниями, рисунками, обрывками размышлений и вопросов.

Под конец мне казалось, что автор запойно пил горькую и путал фантазии и страхи с реальностью, но вслух такую крамолу я сказать побоялась. Да и встреча с представителями подобной флоры-фауны натолкнула меня на мысль, что, возможно, все эти твари существовали когда-то. Как они не сожрали сказителя и показывались ему во всей красе? Об этом тоже спрашивать не стала, решила не зацикливаться.

Я так и уснула — лицом в книгу. Проснулась на миг, когда Геллан переносил меня на лежанку, и снова заснула, крепко прижав к себе мохнатого Сильвэя, что пристроился под боком.

Разбудили меня в темень, я безропотно умылась ледяной водой, поковырялась в каше и выползла наружу. Можете назвать меня врушкой, но, глядя на Келлабуму, казалось мне, что расстаёмся ненадолго. А больше всего тревожила мысль, что она тоже об этом знает. Геллан тепло обнял муйбу на прощание, а меня она легко погладила по капюшону, пытаясь заглянуть в глаза. Но я почему-то взгляд отвела: странно как-то сжалось сердце на миг, и я струсила. Подумалось: встретимся взглядами, и откроется нечто, к чему я ещё не готова. Полный идиотизм, да?..

И вот мы едем и молчим, животные всхрапывают, обходя какие-то опасные места. Как только выбираемся из дебрей, всходит солнце, а я наконец-то могу поравняться с Гелланом.

— У меня такое чувство, что мы ходим по кругу, — брякаю, не особо надеясь на светскую беседу. — застряли в какой-то точке и не можем выползти.

Ну да, чурбан многозначительно молчит, отчего кажется, что он на что-то злится.

— Я бы не высовывался из круга. — неожиданно сказал он много времени спустя. — Никогда. Если бы можно было поступить по-своему. Но всё затаилось и ждёт, чтобы в какой-то момент взорваться огнём до небес.

Я поёжилась: так это прозвучало мрачно и зловеще.

— Ты что-то чувствуешь, да?..

Геллан резко дёрнул поводья, Савр всхрапнул, недовольно покосился на хозяина и резко остановился.

— Я не знаю, что я чувствую, Дара! Не знаю, как уберечь близких от беды или потрясений, не знаю, как лучше поступить, чтобы не ошибиться! Нет и не может быть единственно верного решения!

Мы с Ушаном невольно попятились. Он не кричал, не истерил, если вы понимаете о чём я… Но говорил так больно, что хотелось спрятать голову в ладонях, закрыть глаза и сжаться в комок. Я не могла его успокоить, да он и не ждал утешения. Наверное, он ненавидел себя за слабость, потому что развернулся, пришпорил Савра и какое-то время нёсся вперёд, а мы плелись, как могли. Я уповала только на память своего верного ушастого друга. Правда, Геллан вскоре опомнился, но весь оставшийся путь мы молчали, старательно делая вид, что вообще ни о чем не разговаривали.

Долина встретила нас радушно. Наверное, где мы были на самом деле, знала только Иранна. Мила кинулась брату на грудь, как только мы спешились. Будто сто лет не виделись. Видно было: девчонка плакала, нервничала и придумывала черт знает что. Меня она тоже обняла, но это уже были объятья радостные, со вздохами облегчения.

Иранна смотрела на весь этот цирк спокойно.

— Меданы грузят товары, готовятся к ярмарке. Через день можно отправляться в Зоуинмархаг.

Геллан кратко кивнул и отправился командовать сборами, а я уселась на Ираннином крыльце. Рядом примостилась Мила. Она с испугом поглядывала на мои искусанно-расцарапанные руки, но вопросов не задавала. Молчала и Иранна. Я думала, она спросит о Келлабуме, но то ли её не интересовала отшельница, то ли муйба не хотела говорить о нашем приключении при Миле.

— Мда-а-а… Вот такие дела… — промымрила я, думая о своём.

Затем меня подкинуло.

— Поехали домой! — сказала я Миле и резко вскочила на ноги.

Девчонка от неожиданности сжалась и закрыла голову руками. Приехали. Не так-то просто избавиться от страхов.

— Перестань, — сказала, как можно беззаботнее и осторожно погладила тонкую ручонку. — Вставай, пойдём Геллана искать. А то опять будет морали читать, если удерём без предупреждения.

Пальчики сжали мою ладонь. Я перевела дух.

Геллана мы нашли неподалёку. Командовал он чётко, по-деловому.

— Геллан, у меня тут гениальная идея появилась. Можно мы домой с Милой уедем? — спросила я, показывая широкую улыбку от уха до уха.

Он посмотрел на меня холодно, не мигая, как змея. Впору попятиться и не пытаться его злить, но я держалась изо всех сил, чтобы не удрать. Мила пискнула, и я поняла, что слишком крепко сжала её ладонь.

Не говоря ни слова, бездушный чурбан вручил мне Сильвэя и процедил:

— Отправляйтесь. Только без фокусов, Дара.

Вы поняли? Он не оставил нас без присмотра: его сорокош — вторая пара глаз, и любую опасность Геллан почувствует сразу, на расстоянии. А вздумай мы свернуть с пути, не миновать бури.

Я перевела дух, стиснула кота так, что тот рявкнул и, напевая дурацкую песенку, потащила Милу прочь.

— Что ты деелаешь? — спросила девчонка некоторое время спустя, наблюдая, как я украдкой роюсь на Иранниных грядках.

— Да так. Научный эксперимент, — буркнула я, не желая вдаваться в подробности своих гениальнейших идей.

Сильвэй важно лизал растопыренную лапу и делал вид, что ему невероятно скучно. Хотелось щёлкнуть его по наглому золотому носу, но я сдержала свои прекрасные порывы.

— Поехали! — скомандовала я, стряхивая землю с рук.

Мила плелась за мной, как зачарованная, но спрашивать больше ни о чём не пыталась.

До замка мы добрались без приключений, но под ложечкой тревожно сосало, и я без конца оглядывалась назад. Хорошо, Мила на Софке в окружении пёсоглавов трусила впереди и не видела моих маниакальных поворотов, зато бедный Ушан испытал всю ярость шила в моей заднице, да Сильвэй недовольно порыкивал и прижимал уши-антенны к взъерошенной холке.

— Дома, — выдохнула я облегчённо, когда мы подъехали к корявым воротам.

Но не успела гостеприимная дыра разъехаться в стороны, как я поняла, что рано радовалась. Не знаю, откуда они взялись. Дошло только, что зря зарабатывала косоглазие, оглядываясь назад. Они мчались, видимо, по другой дороге, которая тоже тянулась к замку и была такой же невидимой, как и путь в Долину.

Мила взвизгнула, Софка заржала жалобно и натянула уши на глаза, как панамку. Ушан дико вращал глазами, Сильвэй шипел и плевался, издавая неприлично дикие вопли. Ничего из этого тартарарама нам не помогло: в расширившуюся дырку нас буквально внесли на гребне волны. Дыра тут же схлопнулась, а я услышала жалобный писк страдальцев, что не успели протиснуться внутрь.

Мы стояли посреди волнующегося моря, переливающегося всеми цветами радуги.

— М-м-мерцатели, — прошептала, заикаясь, Мила и захлопала абсолютно круглыми глазами.

Я сползла с Ушана, стараясь очень осторожно ставить ноги, чтобы ненароком никого не придавить.

— Ага, — растерянно подтвердила я и провела ладонью по лицу. — Вот зараза…

Тут же материализировались Сай, Вуг и джаз-банда деревунов. От всеобщей какофонии у меня закружилась голова.

— Тихо все! — гаркнула я. Папуля мною бы гордился: на мгновение воцарилась тишина. И только приглушённый писк мерцателей за стеной подсказывал: я не оглохла.

— Чтоо бууудееем дееееелать? — протянула дрожащим голосом Мила, растягивая слова, как резинку от трусов. Софка стояла как вкопанная, с лохматыми ушами на узкой морде.

— Что, что… любить! — заявила я безапелляционно и протянула руки к Миле. Девчонка неловко слезла с лошади. Почему все думают, что я в курсе, как справиться со стихийным бедствием?.

— Сай, забери Ушана и Софку. Осторожно только! Остальные — за мной!

Я командовала так, чтобы ни одна душа не заметила, как противно трясутся мои колени. Я вышагивала впереди антилопой, тянула за собой Милу, наблюдая, как бочком движутся деревуны, а позади семенят мерцатели.

— Только пискни! — зловеще произнесла я и показала Сильвэю кулак. Затем запихнула кота поглубже в сумку и, не обращая внимания на глухое ворчание, пошла к саду. Пение мимей я слышала издалека. Кажется, они волновались. Ещё бы.

Вы видели, как прыгают толстозадые мерцатели? Вряд ли. Тяпка радостно верещала, круглые уши раздувались, как у слона. Опираясь на передние лапки, она подбрасывала филейную часть так высоко, как могла. Совершенно возмутительное поведение для молодой многодетной мамаши!

— Ого! — удивилась я, заметив, как подросли мелкие крысёныши, пока меня не было.

— Ага! — радостно подтвердила Мила.

Мимеи шевелили ветками, скручивались спиралями, росли на глазах ввысь, но и дураку было понятно: такую ораву им не прокормить.

— Ёпрст… — пробормотала я, пытаясь сложить два плюс два, чтобы получилась сотня, не меньше. Ветки пели и тянулись ко мне, как привязанные.

— Ну ладно, я тоже по вам скучала, — вздохнула и на миг прикрыла глаза, чувствуя, как плети гладят лицо и оплетают многострадальные руки. Зазудели места ранок. Смотреть не обязательно: затянулось, как на собаке.

Я открыла глаза. Ну, конечно: на лианах появились бутоны, ожили, задышали, расправляя нежные лепестки.

— Сейчас начнется, — нервно хихикнула я, пытаясь освободиться от усиков, завитушек, распускающихся цветков, что лезли в лицо и волосы. Я слышала, как шумно дышат деревуны. Им хотелось получить ласку мимей, но они не смели приблизиться.

— Офелия, Нуава, Бируля, Нинн, Киб, подойдите сюда! — зову я деревунов на помощь. — Где-то здесь можно новые грядки разбить? По-моему, мимеям наплевать на зиму. Вообще никаких природных законов для них нет.

Деревуны улыбаются, кивают и вздыхают удовлетворённо: мимеи и в них вцепились с радостью. Я чувствую, как в волосы опускаются плоды-бусины. Ловкие пальцы Офы собирают мимеину дань.

Мы работали, как угорелые. Копали, сажали семена на всех свободных клочках земли. Мерцатели разбрелись и под ногами не путались. Ждали. Я сходила к воротам и впустила оставшихся страдальцев.

— Геллан нас убьёт, — произнесла обреченно, присаживаясь без сил рядом с Милой. Мы грязные, как черти, усталые, но, кажется, справились.

— Не убьёт. О-он мечтал поймать несколько мерцателей, а теперь у нас их много. Все живые и наши!

— Ну, скоро увидим. Соглядатай уже небось доложил. — я погладила Сильвэя по голове. — С минуту на минуту Геллан примчится.

Сильвэй оскорблённо рявкнул басом. Видели бы вы эту морду Сфинкса.

— Ладно, не сердись, — дёрнула я кота за усы, — Он всё равно узнал бы. Часом раньше, часом позже…

Мы с Милой побрели во двор и уселись у двери замка — ждать возмездия, так сказать. Сильвэй вытянулся рядом и щурил голубые глазища на солнце.

— Что-о ты прятала на Иранниных грядках?

Мила таки осмелилась спросить. Какой прогресс!

— Скоро узнаешь, — сказала устало и толкнула девчонку плечом.

В этот момент ворота разверзлись и во двор влетел Геллан на Савре.

— Приготовились, — пробормотала сквозь сцепленные зубы и широко улыбнулась на все тридцать два. Кот под ногами хрюкнул, но с места не сдвинулся. Я бы тоже не сдвинулась: к нам приближалась туча, готовая метать молнии.

— Что ты опять натворила, Дара?

О, как мне нравится глубокий оперный голос! Бездонный, как Мариинская впадина, бесконечный, как космос, который…

— Дара.

Я моргнула. Вот чёрт. Мила сжалась в комок, но по видимому мне клочку розовой щеки я подозревала, что она пытается скрыть смех.

— Геллан… эээ… нууу…

— Только не говори, что ты потеряла красноречие, услышав мой оперный голос.

Он произнёс это мягко и очень бархатно. После таких модуляций обычно следует громоподобный бабах.

— И я не буду спрашивать, что означает "оперный".

Он приближался к нам медленно, как пантера перед прыжком.

— На самом деле всё настолько круто, что ты обалдеешь.

В деле дипломатии важно говорить уверенно. Я толкнула Милу локтем в бок.

— Это надо просто увидеть. Да, Мила?

Плечи у девчонки затряслись, а голова ушла в колени. Дождёшься тут помощи, как же. Я поднялась на ноги.

— Пойдём, — вздохнула и обречённо поплелась к саду.

Он шёл сзади и молчал. Я потянула калитку на себя и сделала несколько шагов вперёд.

— Ну, вот… — я взмахнула неопределённо рукой и застыла.

Застыл и бездушный чурбан. Я осмелилась обернуться.

— Шаракан… — он выдохнул слово, будто вынул сердце наружу. Помесь восхищения, облегчения, любования… Звучало как молитва и богохульство одновременно. И было от чего.

Сад переливался радугой. Мерцатели выстроились рядами на дорожках сада. Не толпились кучей, не прятались по углам. А ровнёхонько, стройненько, как под линейку, скрыли под собой извилистую каменную кладку. Они стояли на задних лапках, прижимая передние к груди и трогательно дёргали носиками. Какое сердце не дрогнет?..

— В общем, как-то так… — я снова жалко махнула рукой и замолчала, пытаясь справиться с щипанием в глазах и носу. Не хватало ещё разреветься тут перед ним.

Но в груди разливался горячий жидкий кисель, в ушах тарабанило сердце, а слёзы умиления прорвали плотину моей попытки вести себя сдержанно и с достоинством.

— Как тебе удалось?..

По-моему, он обалдел напрочь. Это вернуло мне остатки самообладания.

— Да никак, собственно. Начертила на воротах тайный знак, и мерцатели со всех окрестных пустошей примчались выпить чаю и побаловаться плюшками.

— Дара.

— Геллан. Не будь занудой. Откуда я знаю, почему они пришли.

Он смотрит на меня пристально. Слишком внимательно, обжигая синевой, у которой нет дна. Смотрит и молчит. Театрально бесконечная пауза. Я занервничала.

— Я тут не причем, Геллан…

Молчание.

— Да? — это даже не ирония, а ядовитый сарказм в крохотном слове, от которого хочется уклониться, как от пули, но реакции не хватает. Я ловлю смертельную дозу яда грудью: распрямляю плечи, втягиваю живот до зелёных чертей в глазах и гордо вздёргиваю подбородок. Мамуля, отвисшее брюхо и сколиоз мне не грозят, будь спок! На Зеоссе идеальная колония для несовершеннолетних по исправлению лахудрости.

— Да! — говорю царственно и холодно смотрю в синие озёра Геллановых глаз.

Кажется, на миг он забыл, как дышать. Затем выдохнул и отвёл прекрасные очи. Я даже живот отпустила из клещей воли от неожиданности. Я выиграла?..

— Я видел, как ты оборачивалась всю дорогу до замка. — говорит тихо, словно объясняя маленькому ребёнку, где он прокололся и почему нехорошо врать и делать плохие поступки. — Только не мог понять: почему? Мне казалось, ты боишься и чего-то ждёшь. Но до ворот с вами ничего не случилось и не могло случиться: опасности не было. Я знал. А потом что-то перемкнуло, когда ворота закрылись за вами. Разноцветная каша… И я догадался: что-то произошло.

— Сильвэй перестал транслировать телепередачу? — насмешливо протянула я, но бездушная сволочь даже ухом не повёл на незнакомые слова.

— У Иранны на грядках выросло кое-что.

Я моргнула. Наверное, так он и побеждает: просто меняет тактику, а ты не успеваешь среагировать.

— Я мог бы догадаться сразу, но только сумасшедшему зеоссцу придёт в голову мысль, что мерцатели добровольно в таких количествах появятся там, где живут люди. Даже не поблизости, а прямо в логове опасности…

Я молчала. Настала моя очередь тянуть паузу до бесконечности.

— Ты приманила их. Дара. Зачем? — продолжал монолог истуканище, свято уверенный в своей правоте.

Я фыркнула:

— С чего ты взял?

— Ты посадила мимеи на Иранниных грядках, и растения рванули буйно на радость меданам: в Верхолётной такой переполох, словно драконы с неба спустились. Иранна придумать ничего не успела, чтобы объяснить нелогичное явление.

— Может, они сами выросли? Мы там трясли семенами, как ненормальные, создавая украшения, — попыталась выкрутиться я.

Он снова смотрит на меня пристально, как на убогую дурочку без признаков зачатков интеллекта.

— Мимеи не растут там, где живут люди, — чеканит он каждое слово, — никогда. Агрессивная среда, угроза.

— Ну хорошо, — сдаюсь я и шумно выдыхаю воздух. Ощущения, будто бежала много километров по бездорожью. — Я посадила чёртовы семена. Перед отъездом. Но не для того, чтобы приманить мерцателей. Это был… научный эксперимент! У меня… появилась идея! Я не предполагала, что примчатся мерцатели. Всего лишь хотела попросить у мимей веточки… листики… что там у них?… для лекарства, мазей всяких. Если ты заметил, они заживляют быстро.

Геллан провел ладонью по лицу и тряхнул кудрями.

— Они не существуют друг без друга. Там, где появляются мимеи, появляются и мерцатели.

— Ну я как-то не подумала об этом! — раздраженно всплеснула руками и сдула упавшую прядь с глаз.

— Но ты всю дорогу оборачивалась.

— Да! Потому что… У тебя никогда не бывает предчувствий? Как будто что-то должно случиться? Я знать не знала, что они примчатся таким стадом!

Пока мы пикировались и орали друг на друга, мерцатели сошли с дорожек и окружили нас кольцом.

— Уру-ру, — тёрлись они о наши ноги. Геллан покосился вниз. Мерцатели тут же встали на задние лапки и сложили передние.

— Шаракан, — снова выругался он.

— Я не пойму, почему ты бесишься. Здорово как! Раньше вы их ловили и они… умирали. Сейчас пришли сами. Скоро радужных шкурок будет завались и целительные мимеи под боком.

— Что-то идёт не так…

Он смотрел поверх моей головы, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Меня кинуло в озноб: именно об этом я думала, когда без конца оборачивалась по дороге к замку.

— Они… скрывались, боялись… Охота на мерцателей — очень тонкое искусство. А тут примчались. Им будто защита нужна. Безопасное место. Но почему-то пришли сюда, а не в Ираннин сад…

Я попыталась поймать ускользающую догадку, поэтому щёлкнула пальцами, чтобы Геллан заткнулся. Помогло.

— А с каких таких делов мчаться им в Ираннин сад? Только потому, что там мимеи? Насколько я помню, ты сидел в кустах и ждал, чтобы поймать мерцателей. Значит мимеи — только еда. Они не предупреждают об опасности, не умеют отличать хорошее от плохого. Иначе мерцатели были бы неуловимыми!

Геллан хмурит брови, пытаясь понять, к чему я веду. Надо сжалиться, а то вскипят мозги во властительной голове — что делать тогда будем?

— Тяпка. Думаю, это её лап дело.

— Урурур! — трётся довольная мордочка о мои ноги. Видать, хвалит меня за догадливость.

— Завтра часть мерцателей переедут в Долину. Будут обживать новые территории. Им там понравится. И меданы будут рады до визга.

— А пойдут? — сомневается Геллан.

Я корчу мину оскорблённой невинности:

— Побегут. За мною вслед, естественно.

Он кидает взгляд из-под мохнатых ресниц, кивает и, осторожно переставляя ноги, уходит из сада. Я смотрю ему вслед. Прямые плечи, стремительный шаг. Сильвэй, подпрыгивая на шести лапах, умудряется не отставать и тереться о его ноги одновременно. Бедный Геллан. Как же ему тяжело из спокойной размеренной жизни погрузиться в бесконечный хаос… Но кто говорил, что поймать и терпеть небесный груз — легко?..

Глава 49. Кое-что о любви и ненависти. Пиррия

Смотреть в огонь — забава детства. Три огонька — так называла их мама. Отца, Ивайю и её — Пиррию. Она, меньшая, не помнила матери. Все образы — со слов старшей сестры. Ивайе досталось больше: мамина теплота и мягкость, ласковый голос и воспоминания. То, чем обделила Обирайна меньшую из сестёр…

Некому было рассказывать сказки на ночь. Немногословный отец целыми днями пропадал в угарище. Его сильные руки ковали оружие и утварь, а в пламени топил он тоску по ушедшей в Далёкий Путь жене.

Он приходил домой усталый, пахнущий кожей, металлом и жаром, гладил большой ладонью по ярким головкам дочерей, молча ужинал, выслушивая девчоночье щебетанье, редко вставлял слово и ложился спать. А они с Ивайей устраивали гляделки в пламя очага, и тогда старшая шёпотом рассказывала истории о маме…

Пиррия завидовала — страшно-страшно и сильно-сильно — всем детям, даже выродку Геллану: у него была мать. Ещё тогда поклялась стать сильной, сильнее всех, выше и могущественнее, чтобы завидовали ей.

В детских играх бросала вызов и выигрывала, побеждала мальчишек, бесстрашно расквашивала носы и хохотала, ощущая, как бурлит тёмное пламя внутри. Клокочет и ищет выход.

Она без сожаления покинула Долину, когда выяснилось, что ей уготован путь сайны. Ничуть в этом не сомневалась: всегда знала о своей исключительности…

Пиррия смотрит в огонь не мигая. Проводит ладонью над шаловливыми языками. Годы учёбы позади. Самая лучшая, самая быстрая, самая молодая… Ленивые коровы учатся десятилетиями, а ей удалось вознестись раньше всех.

Есть всё: любимая, послушная, как котёнок, стихия, маленький замок, положенный ей по статусу. Нет только душевного равновесия из-за небольшой заковыки, занозы, царапины на гладком пути взлёта.

Мерзкий выродок, урод Геллан… Они росли вместе, посещали занятия муйбы. Он то появлялся в Долине, то пропадал на годы. Участвовал во всех детских играх, нередко был бит, но никогда не жаловался. С возрастом становился красивее и крепче, но всё равно оставался выродком.

Когда-то, по-детски, она даже была влюблена в него… Самый красивый мальчик в Долине и самый отстранённый и непонятный. Всегда на расстоянии, всегда готовый уклониться, не ответить ударом на удар. Это его она учила танцам. Это он мастерил ей лук и стрелы и первым видел, как запустила она в небеса свой самый первый огнешар. Это она пыталась поцеловать его, а он отклонился, сделал вид, что ничего не было. И этого она ему не простила. Ни тогда, ни сейчас.

Именно в тот момент перестал он быть полудругом, превратившись в объект ненависти и насмешек, злых шуток и издевательств, козней и подстав разного пошиба. Правда, ненадолго: они в очередной раз расстались. Геллана мать схоронила от злобного Пора в Братстве, а Пиррия отправилась учиться, чтобы стать сайной…

Она стремительно поднимается на ноги, делает несколько бесцельных шагов, до боли сжимает виски горячими пальцами… Воспоминания не могут уменьшить ненависть. Она бы хотела забыть тот день, но он следует за ней через годы, мучает стыдом и бессилием, а от этого зажигает в груди чёрное пламя, которое готово порвать её на части, но не уменьшает свой накал, а ширится и захватывает её с ног до головы, от макушки до пяток, не оставляя ни пяди плоти, что клокочет от ярости и гнева.

Раз за разом переживает она своё унижение — снова и снова, чтобы убедиться: ничего не изменилось, ничего не забылось: стоит перед глазами и терзает болью…

Она вернулась в Долину на несколько дней. Молодая семнадцатилетняя сайна, знающая себе цену. Ей давно стали чужими эти люди. Друзья детства, превратившиеся в ничто. Постаревший отец, растрачивающий силу на ковку металла. Старшая сестра, выскочившая замуж, чтобы рожать детей. Яркоголовая медана — самая низшая, ниже только деревенские муйбы, чей удел — принимать роды, лечить да учить детишек. Они для неё чужие, она для них чужая — тогда поняла чётко, раз и навсегда. Все эти люди не ровня ей, не чета.

— Сестрёнка! — радостно кричала Ивайя и прижимала Пиррию к груди, а она не чувствовала ничего: ни любви, ни теплоты. Скрывала презрительную улыбку, оглядывала убогое жилище и удивлялась: она здесь выросла?.. Она жила здесь?..

Ивайя тараторила, рассказывая местные сплетни. Пиррия слушала в пол-уха, скользила взглядом по неровным мейхоновым стенам и скучала.

— Геллан наш в очередной раз вернулся, — доверительно сказала сестра, и Пиррия вынырнула из своих мыслей.

— Да? — спросила спокойно и безразлично, чувствуя, как бешено заклокотало сердце в груди.

— Беда случилась, Пирр, — сетовала Ивайя. — Дракоящер его чуть не прикончил.

— Очень интересно, — пропела она, чувствуя, как от возбуждения начинают потрескивать волосы.

— Еле очухался. Недавно вот стал спускаться в Долину. Теперь ты низачто не узнаешь красавчика Геллана. Солнечные камни изуродовали его.

— Хотела бы я на это посмотреть, — тянула слова, притворно складывая брови домиком, качая головой, словно жалела несчастного Геллана. Не жалела. Радовалась. Теперь уж точно никто не поцелует холодного Геллана, уродливого Геллана, слабого Геллана.

— Говоришь, бывает в долине?..

— Да, — закивала головой Ивайя. Как раз в полдень приходит посидеть на лужайке. Слаб он очень.

— Надо бы поздороваться… со старым другом.

Ивайя трещала ещё о чём-то, но она уже не слышала сестру. Легко поднялась и вышла на улицу. Вдохнула полной грудью горный воздух, наслаждаясь его вкусом. Только ради этого можно потерпеть всё остальное. А ещё и Геллан — подарок Обирайны. Как ни крути — жизнь хороша!

Легко спустилась по тропинке и замерла, любуясь природой. Вот за этим она скучала — за сочными красками, вкусным воздухом, ярким солнцем. И горы… Седые, мудрые, молчаливые…

Заглядевшись на окружающие красоты, она чуть не пропустила его. Геллан шёл медленно, неловко припадая на левую ногу. Правая почти не слушалась его. Даже издалека было видно, как искажается лицо от боли. Половина лица. Вторая прикрыта ширмой волос.

Он доковылял до белого камня и сел, вытянув больную ногу, тяжело дышал — путь дался ему нелегко — и щурился, глядя на солнце.

Она смотрела на него, жалкого, убогого калеку, и не испытывала ни капли жалости. Наоборот: внутри пело и плясало жаркое пламя, живое, рвущееся на волю. Неслышно подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть. Он почувствовал и вздрогнул. Повернул лицо. Ветер налетел и разметал волосы, и она увидела сине-багровое месиво с ужасной вмятиной на щеке. Вздрогнула и не удержала отвращения. Да и не собиралась этого делать. Улыбалась хищно, прислушиваясь к внутреннему рёву.

— Геллан, Геллан… Ты ли это, друг мой?..

Он смотрел ей в глаза и не шевелился.

— Здравствуй, Пирр, — голос прозвучал слишком спокойно и слишком знакомо. И она потеряла равновесие.

— Это всё, что ты можешь сказать после долгих лет разлуки?

Она сжала пальцы и коварно пустила огнешар, что оглушительно взорвался прямо возле камня, на котором он сидел.

— Не надо, Пирр.

Он продолжал сидеть спокойно и даже не моргнул, лишь погладил ладонью больную ногу.

— Ну почему же? — возразила она и запустила в другую сторону огнешар побольше.

Зашипев, съежилась трава.

— Не надо, Пирр, — сказал он ещё холоднее.

— Бедный уродливый выродок Геллан, — пропела она, перекатывая в ладонях огнешар, — никому не нужный, несчастный, забытый.

— Столько лет прошло, Пирр, а ты всё та же: взбалмошная деревенская девчонка, не умеющая прощать и забывать.

Он сказал это как-то устало, словно ему наскучил разговор. Земля ушла у неё из-под ног. От этого голоса, жалкой фигуры, каменного спокойствия. Он слаб, а она сильна. Он ничтожество, а она сайна. Урод, калека, выродок! Пламя ревело и застилало глаза.

— Встань, Геллан! Я вызываю тебя на поединок! И ты ответишь за мерзкие слова, за деревенскую девчонку. Ты почувствуешь мою силу, и уже никогда — слышишь! — никогда не посмеешь говорить обо мне неуважительно и с пренебрежением!

— Не надо, Пирр, — сказал он в третий раз очень тихо.

И она захохотала прямо ему в лицо:

— Что, сдаёшься? Без боя? Что ещё можно ожидать от тебя? Ты вечно уклонялся и уходил. Ты даже не подобие мужчины. Ты баба в штанах, слизь бесхребетная!

Что-то дрогнуло в его лице, прошлось судорогой по синюшно-багровым узлам и вмятинам, но ей было всё равно: ярость вырывалась огненными вихрями, электризовала волосы и срывалась молниями с кончиков пальцев.

Нет, она не будет его убивать. Только унизит. Сорвёт одежду. Нарисует огненный знак на груди. Клеймо, которое будет вечно, до конца дней, напоминать об этом дне.

Он медленно поднялся. Неловко, стараясь не опираться на больную ногу. Кажется, ему было больно, очень больно, но ей его не жаль. Ни на ноготь. Пусть страдает! Потому как боль от унижения окажется куда сильнее, чем физическая.

Она забрасывала его маленькими огнешарами, выжигая круг, за который он вряд ли сможет перешагнуть. Но он не стал перешагивать. Он вообще не шевелился. Лишь постепенно разогнулся, распрямляя плечи.

— Ну давай же, давай, Геллан, — издевалась она, — это поединок, сражайся! Или будешь стоять, надеясь, что я тебя пожалею?

Он молчал. Она не заметила, как всё изменилось. Не двигался, не уклонялся, а просто выпрямился ещё больше и начал медленно разводить руки, словно хотел сдаться. Это подстегнуло её. Она не собиралась прощать и миловать.

— Я предупреждал: не надо, Пирр, — холодно сказал он, развёл руки шире, запрокинул голову к небу, набрал полную грудь воздуха и… просто выдохнул. Всего лишь. Ничего более… Но этого хватило, чтобы потушить её огонь, заморозить пальцы… Казалось, и ноги приросли к земле. Она чувствовала иней на ресницах. Чувствовала, как слиплись, превратившись в сосульки, волосы. Она в страхе прикоснулась к ним ладонями — и они сломались, её прекрасные длинные волосы… И тогда она закричала, заревела, как раненый зверь, пытаясь вызвать внутри хоть искру, но ничего не получалось.

— Что ты натворила, Пирр? — кричала Ивайя.

Оказывается, на сполохи и молнии сбежалось полдолины. Все, кто усёк и успел, толпились позади — видели и слышали почти каждое слово.

— Этот поединок ты проиграла, Пирр, — твёрдо сказала сестра, неловко погладила по коротким волосам, почти как отец в детстве, и, взяв её за руку, поволокла домой.

Люди расступались и уступали дорогу. Она не смела ни на кого смотреть. Лёд таял на солнце, промокшее платье облепляло её, как кожа. С волос и носа текло. Да из глаз тоже, но вряд ли кто понял, что Пирр плачет… может, впервые в жизни…

До конца дня она не высовывала нос из дома, а ночью уехала назад, поклявшись уничтожить грязного выродка Геллана. Не убить — нет. Слишком уж хороший и лёгкий путь для этого гайдана. Унизить, поставить на колени, лишить всего самого дорогого. Чтобы понял и прочувствовал страх, боль, отчаяние каждой пядью своего тела, сердца, ума и души…

Смотрит в огонь и ласкает его ладонями. Здесь, в этом замке, увидела она знамение о небесном грузе.

Кусает губы до крови и хмурит брови. Если не ей предназначался груз, то почему пришло видение? Чтобы ещё раз унизить и столкнуть с мерзким выродком?.. Напомнить, что до сих пор не сдержала своего слова и пора бы исполнить задуманное много лет назад?..

Лерран переоценивает себя, если думает, что какая-то девчонка не способна перевернуть мир. Тем более — чужая девчонка. Он откровенно издевался, когда рассказывал о небесном грузе. Самовлюбленный гайдан.

Ей не хватало информации. Не хватало терпения ждать, и поэтому, глядя в огонь, решила действовать. Завтра, как спустится ночь…

Глава 50. Беседы среди ночи. Пиррия

— Пиррия!

Тёплые объятия и радость, искренний смех и удовольствие с примесью тоски. Здесь её ждали и ждут — удивительное открытие, почти откровение.

Почему старшая сестра рада видеть её?.. Кажется. что не было долгих лет разлуки, что только вчера она ушла отсюда и снова вернулась в дом, где её любят.

— Ивайя… — легко прикасается к огненным волосам сестры и любуется её лицом: она стала старше, более зрелой, но расцвела, как цветок. — Как долго я тебя не видела…

— Могла бы приезжать почаще, — упрекнула мягко, — ты же теперь рядом, но до сих пор не желаешь навещать родные места.

— Как-то было не до того, — она отводит глаза и оглядывает дом. Ничего не изменилось. Годы идут, а здесь время будто застыло.

— Ну да, ну да, — кивает Ивайя и пытливо заглядывает в душу.

— Я смотрю, в Долине многое изменилось, — переводит разговор в нужное русло, скрывая под скорлупой то, что могла бы ненароком прочесть сестра.

— О да-а-а! — Ивайя насмешливо закатывает глаза и тараторит, поспешно вываливая новости.

Про властительного выродка Геллана. Про небесный груз в виде девчонки Дары. Про ткачиков и строительство новых домов. Про радужную краску, битву с кольцеглотом…

— По-моему, вы очарованы девчонкой.

— Забавная, — поддакивает Ивайя и снова пытается заглянуть глубже, чем положено. — Одно знаю точно: зиму мы переживём.

— Откуда такая уверенность?

Рыжеволосая Ивайя пожимает плечами:

— Откуда и всё берётся в этом мире. Мне кажется, ты не рада новостям. Что тяготит тебя, Пирр? Неужели дурацкая детская история с поединком зацепила тебя настолько? Пришла под ночь, не стала ни с кем общаться… И, думаю, уйдёшь, когда Долина уснёт. Ты даже отца не захотела увидеть, а он вспоминает о своём маленьком огоньке и скучает.

Пиррия сжимает кулаки. Как она смеет лезть в душу и разглагольствовать о том, чего не понимает!

— Никто не вспомнит о поединке, Пирр. Кто-то уже забыл, а многие не столь злопамятны. Особенно Геллан. Забудь обиды, выкинь мусор из души и живи.

— Ты не понимаешь… ничего не понимаешь… — шипит она горячо, не сдержавшись.

— Понимаю. Почему же не понимаю. — сестра смотрит с жалостью и проникновенно. — Или ты думаешь, что низшим меданам не дано увидеть, что творится в душах великих сайн? Даже если эти самые души тщательно прячутся и маскируются?.. Я твоя сестра, Пирр, и знаю тебя лучше других. Мама не хотела бы видеть тебя такой.

Пиррия взрывается до маленьких молний в кончиках пальцев:

— Мама?! Да что ты знаешь о том, какими бы она хотела нас видеть?! Тебе было десять, мне три, когда она ушла. Ушла внезапно, не оставив наследия и последнего слова!

Ивайя смотрит как-то странно, некоторое время молчит, пережидая, когда немного утихомирится пламя.

— Ты не помнишь… А чего-то и не знала никогда. Мама была не огненная. Её стихия — твердь. Она… любила всё живое. В её руках оживали слабенькие новорождённые телята, а от прикосновений буйно шли в рост растения… Она учила созиданию, нас, огненных. Говорила, что сила — любая — должна творить, а не разрушать. Ей было очень тяжело жить среди огня. Но больше всего на свете она любила свои три огонька…

Пиррия вдруг поняла, что это начало. Дурнота окутала с ног до головы, и впервые она почувствовала духоту, когда хочется разорвать горло, чтобы выпустить пар. Она упала на лавку — ноги не держали и странно дрожали в коленях.

— Договаривай, раз начала, — ей удалось выдавить насмешливую иронию, будто не верила ни единому слову, а хотела лишь выслушать, что скажет старшая сестра.

— Ты не помнишь. А мы никогда не рассказывали об этом. Мама погибла, приняв удар молнии на себя. Знала, что ты не выдержишь. Будь рядом отец — ничего бы не случилось…

— Что значит не выдержу? — Пиррия почувствовала, как стали липкими пальцы. Хотелось вытереть их незаметно о подол платья. Как в детстве, когда подкрадывался страх. Но она уже давно перестала бояться. Забыла, что это такое. Может, просто душно в маленьком домике?..

— Молния досталась бы тебе… Твоя стихия могла и не убить, но покалечить. Тебе было всего три, Пирр, поэтому мама приняла её на себя, чтобы спасти свой маленький огонёк.

Пиррия вдруг поняла, что всё плывёт перед глазами. И откуда-то издалека, тихим дробящимся эхом — голос сестры:

— Она умерла, чтобы ты жила-ла-ла… Потому что не могла поступить иначе-аче-аче…

Огонь ревёт и взрывает голову, раскрашивает красным тёмные мейхоновые стены. Усилием воли Пиррия поднимается на ноги и делает несколько шагов к выходу, распахивает дверь и жадно пьёт морозный воздух, намертво вцепившись пальцами в дверной косяк.

— Ты всё это придумала, да, Ив?.. — поворачивается резко и обжигает взглядом. Волосы цвета тёмного пламени дыбятся и хлещут, как плети. — Придумала новую сказку о маме, чтобы пристыдить, сломать, заставить почувствовать свою никчемность и слабость? Никто не сможет меня согнуть. Ни ты, ни выродок Геллан. Никогда!

— Мне жаль, Пирр, что тёмный огонь пожирает тебя и во всём видишь ты вызов. Почему тебе кажется, что все вокруг сомневаются в твоей силе?.. Может, потому что сила твоя не нашла зрелости?

Ивайя распрямляет плечи. Совсем как Геллан много лет назад… Взгляд её твёрд, красивый рот сведён судорогой от волнения.

— Я рассказала правду. Правду, которую — я вижу — опоздала поведать. Мы растили тебя с отцом, как могли, оберегая маленький огонёк, чтобы однажды он превратился в красивое стройное пламя. Видимо, большая любовь и желание уберечь — не всегда хорошо. Огонь пожирает тебя, Пирр, и всех, кто по каким-то причинам перешёл тебе дорогу, даже если это была всего лишь крошечная детская обида… Мы не этому учили тебя, Пиррия.

— Правда? И чему же? — она не может скрыть сарказма: мороз выгнал ком из горла, а духоту из головы.

— Мы учили, что сила — это умение созидать, а не разрушать. Сила растёт не на ненависти, а на любви, не на превосходстве, а на равенстве, не единолично, а разделённая на всех, когда в этом нуждаются… Сила таится даже в слабости. Да-да, не ухмыляйся. Мама не могла противостоять стихии, но взяла удар на себя. И в этот момент она была очень сильной, сильнее сайн, гардий, магов и даже Обирайны, которая готовила тебе смерть. Мне жаль, Пирр, что ты не поняла этого раньше. Жаль, что в Ордене научили тебя многому, но не главному. Но я хотела бы верить, что однажды… ты всё же поймёшь, что я хотела донести до тебя сейчас. Не возвращайся, Пирр, в мой дом, вынашивая планы мести. Приходи, когда вырастешь. И я прижму тебя к своему сердцу

Насмешка намертво приклеилась к ярко-карминовым губам — не оторвать, не исправить. Ивайя всё поняла, хоть и прятала она свои мысли глубоко-глубоко. Да и Шаракан с ней!

— Прощай сестра. — сказала и шагнула за порог. Оседлала гийна, хлестнула огненной плетью, издала боевой клич:

— Ий-я-а-а! — и растаяла огненным росчерком в ночном небе, оставив позади себя слабый запах озона и гари.

Летела сквозь ночь, и от мороза становилось легче. Отвыкла она от спёртого воздуха маленьких деревенских хибар. А слова Ивайи… Какие слова?.. А были ли они?.. Всё, что стоит на пути силы, сметается огненным вихрем, чтобы не рождались сомнения и колебания.

***

— Доброй ночи тебе, огненная шараканна. — он стоит вполоборота, в уголках красивых губ — усмешка. — Ты когда-нибудь спишь по ночам, Пирр?

— Смотрю, и тебя не клонит в сон.

— Что ты такая взъерошенная? — он окидывает её с ног до головы дерзким взглядом. От таких взглядов кидает в жар, но сегодня ей хватило адреналина, поэтому чары Леррана не действуют.

— Да так. Пролетелась с ветерком, побывала в Верхолётной, заглянула в гости к родственникам.

Лерран картинно поднимает брови и улыбается.

— И что поведали тебе родственники?

— Много чего. Одна известная тебе девчонка перевернула и перетряхнула горную деревушку, как пуховую перину.

— Перья летят? — Лерран всё ещё улыбается.

— Много чего летит. А ты бездействуешь.

И она в красках и лицах поведала рассказ сестры.

Он только пожал плечами:

— Скоро зима. Не стоит беспокоиться из-за активности какой-то девчонки. Сильная буря сметает всё.

— Но ты тоже не так спокоен, как показываешь, я чувствую.

— Пусть не волнует тебя моё душевное равновесие. Наблюдаю, анализирую, взвешиваю. Ищу разные варианты. Не торопи время, Пиррия, иначе оно отомстит. Доверься и расслабься. Жди и не катай истерик.

Пренебрежительный тон бесит. Вычитывает, как маленькой девчонке. Но она готова потерпеть: и для Леррана настанет время узнать силу огня. Ему обязательно понравится.

— Спокойной ночи, Пиррия. — говорит спокойно, затем окидывает её ещё одним томительно-ленивым взглядом из-под длинных ресниц. — Или ты желаешь согреть мою холодную постель?

— Спокойной ночи, Лерран, — делает она шаг назад, к двери. — Сегодня ты обнимаешься с ледяными простынями. Может, до утра вы и согреете друг друга, хотя я и сомневаюсь. Ибо у простыней нет крови, а у тебя она давно превратилась в бесцветную жижу.

С этими словами она ушла, поймав спиной лёгкий смешок и ласковое бархатное рычание:

— Трусишка!

Глава 51. Тайны и смыслы. Лерран

Она опять опаздывала. К этому привыкаешь. Не хочется тратить энергию на запугивание и угрозы — бесполезно. Он видел: она старалась, как могла. Долгий путь туда и обратно выматывал. Осунувшееся личико, запавшие глаза, проступающие ключицы…

В какой-то момент понял: она не сможет появляться через ночь — слишком велик груз для издёрганного забитого существа… Разрешил появляться раз в неделю. Не из жалости, нет. Из практических соображений: если она свалится, он останется без источника информации. Впрочем, не так уж много и натаскал безвольный, запуганный до смерти писклик. Но лучше мало, чем ничего.

Он сидит в глубоком кресле и смакует ароматный нектар. Лучший, что спрятан в подвалах замка. Можно подождать — он не спешит.

Тихий шорох. Лёгкий вздох. Кажется, напряги он слух, услышит, как учащённо бьётся её сердце…

— Что нового? — нет, он не будет упрекать за опоздание. Он великодушен. Когда ему хочется.

— Без особых изменений, динн. В замке тихо. Что делается в долине, не узнать… Расспрашивать не смею. Готовятся к ярмарке. Властитель собирается купить охранные руны… По-моему, они все уверены, что переживут зиму.

— Все — это кто? — невольно напряглось и дёрнулось тело, подалось вперёд, отчего жалкая фигура отшатнулась, больно ударившись спиной о стену. Неловкая дура.

— Властитель. Меданы. — страдальчески произнесла она, но не посмела даже судорожно выдохнуть.

— Как девчонка?

— Бойкая. Везде суёт нос, без спроса удирает в долину. Три дня жила там, у местной муйбы. Потом пропала ещё на сутки вместе с властителем. Где были — неизвестно.

Он услышал заминку в голосе.

— Договаривай, — обманчиво мягко подтолкнул к продолжению.

Фигура переступила с ноги на ногу.

— Думаю, тебе будет интересно, динн. Властитель вернулся с увесистым мешочком солнечных камней.

Он прикрыл глаза и сделал глоток нектара. Медленно, не показывая, что ему важна информация.

— С чего ты взяла, что меня интересуют солнечные камни?

Фигурка сгорбилась и пожала плечами:

— Я рассказываю, что может быть интересно.

Она недоговаривала. Скрывала что-то — он чуял и подлавливал её на мелочах. Юлила, осторожно выдавая то, что могли знать все. Не заикнулась о радужной краске, о чудесном контакте с ткачиками и бурном строительстве в Долине. Может, не знала, но чутьё подсказывало: скрывала.

— Никаких особенностей за девчонкой не наблюдала?

Отрицательное движение головой.

Он смотрит внимательно, вглядываясь в фигуру холодными глазами:

— Странно… Очень странно… Небесный груз — девчонка, у которой нет ничего по твоим словам. Но что-то должно быть, раз она — груз.

— У меня… нет возможности наблюдать за ней постоянно.

— И никто не сплетничает, не рассказывает о необычных событиях?..

— Всё, что было, я уже рассказывала, динн. Про ухайлу и кольцеглота. Про солнечные камни. Я не могу придумывать, чтобы тебе угодить.

Он сверлит её насквозь. Да, видно, как дрожит, трясётся никчемная душонка.

— Когда, говоришь, они отправляются на ярмарку?

— Через два дня.

Она ничего не сказала об этом. И он делает зарубку: знает и не говорит. Скрывает, не договаривая.

— Ступай.

Больше он не смотрит в её сторону, занятый бокалом. Смотрит на свет, принюхивается к аромату, делает глоток.

Она мнётся у стены. Не дождавшись взгляда, тихо просит:

— Пожалуйста… позволь мне увидеть его… Хоть на минутку…

— Ступай, — в голосе вспыхивает ледяными искрами металл, но она, сгорбившись ещё сильнее, не трогается с места. Затем медленно, словно лишившись сил, падает на колени и склоняет голову.

— Пожалуйста… — в воздухе бьются непролитые слёзы.

Он давит в себе раздражение, делает глоток нектара и понимает: вкус испорчен. Ставит бокал на столик и мягко поднимается на ноги.

— Поднимись, — обманчивая мягкость в голосе ночную посетительницу не обманывает: она слышит угрозу и знает, что лучше подчиниться.

Как только она встаёт на ноги, он тут же хватает её за горло. Почти нежно, не сжимая пальцев.

— Ты же знаешь: я не люблю повторять дважды. И знаешь, почему ты его не увидишь?

Ловит затравленный взгляд.

— Умница, — удовлетворённо скалится он, — в следующий раз ты будешь рассказывать всё, в мельчайших подробностях, без утайки.

— Я рассказываю всё, что знаю, — бормочет она скороговоркой.

— Да? — он вкладывает весь яд в короткое слово и наслаждается её дрожью. — И о появлении у выродка сорокоша ты рассказала?

Она невольно вздрагивает, а он наслаждается испугом и тем, что сумел её подловить.

— Для этого не нужно знать сплетни Долины, кого-то расспрашивать: кош ходит за хозяином по пятам, но ты почему-то предпочла промолчать.

Он слегка сжимает пальцы на трепещущей тонкой шее, впитывая тихий писк и клокотанье.

— Ступай, — он опускает руку.

Фигура опрометью кидается к проходу. Он широко улыбается вслед. Как жаль, что она так легко сдаётся, даже скучно.

Пора навестить Лимма, посмотреть, не свихнулся ли чудак окончательно. Впрочем, учёному никогда не скучно: он без конца что-то придумывает, экспериментирует, танцует сам с собой и своими гениальными мыслями, довольствуется малым и ни на что не жалуется. Удача, что ему удалось найти столь неприхотливого человека с блистательными мозгами.

Мейхоновая дверь скрипит, словно жалуется на ревматизм. Лимм сидит за столом, уставившись в пространство и не слышит, что у него — гость.

— Лимм, — тихо зовёт Лерран учёного.

Тот поворачивается всем корпусом. Улыбка безнадежного идиота Леррана не сбивает и не пугает: гений не вынырнул из своих мыслей и пялится, пока что не соображая, кто и зачем пришёл.

— Лерран. — глаза вспыхивают зелёным и прячутся под тяжёлыми веками. — Ты опять среди ночи. Есть хорошие новости?

— Пока нет, но, надеюсь, скоро будут. Терпение, мой друг.

— Да я как раз и не спешу. Вечность терпит, вечности безразлично, а открытиям можно и подождать, пока звёзды встанут в нужный ряд.

Лерран улыбается восхищённо: при всей своей оторванности от мира, Лимм на редкость тонко чувствует дыхание времени и умеет ждать. В отличие от Пиррии, например.

— Ещё немного, и мы получим место, откуда сможем черпать энергию бочками.

— Ты ничего не боишься, да, Лерран? Тебя не тревожат судьбы людей, что попадут в зону воздействия и исчезнут?..

Лерран пожимает плечами:

— А почему меня должно это заботить? Я иду к своей цели, и нет разницы, что стоит на пути. Бревно — я уберу неповоротливый ствол. Люди — разбегутся или будут растоптаны неизбежностью. У них своя Обирайна. Сумеют просчитать шаги — смогут выжить. Не сумеют… сколько их, бездарно гибнущих и не сделавших в этой жизни ничего полезного, нужного?..

— А не тяжел ли для тебя венец бога?

Лерран смотрит остро, вглядываясь в дёргающееся лицо с пляшущими губами. В тело, что не в ладах с собственными мышцами. Впервые Лимм задаёт странные вопросы, от которых тянет каким-то полузнакомым запахом… Пока что нет возможности вспомнить. Но зарубка в мозгах сделана: он обязательно вспомнит, чем пахнут подобные размышления и к чему на самом деле ведут…

— Главное, не переоценить себя и тех, кто рядом. Считать шаги, чтобы не попасть, куда не хочешь. Я не ношу венцов, Лимм. Они — бремя. Игры с Обирайной — другое дело. Это азарт.

— Не боишься проиграть?..

— Нет. Страх — первая ступень к поражению. Поэтому пусть боятся другие. Отдыхай, Лимм. Время позднее. А впереди охота. Вначале для меня.

Он дружески похлопывает чудака по плечу, улавливает тремор мышц. Вглядывается пристально в лицо, но Лимм уже не здесь — танцует в такт своим мыслям, бормочет полуречетатив-полумелодию, царапает пальцами воздух. Будто и не было никакого разговора в серьёзных тонах. Слишком уж серьёзных… Но на то он и гений, чтобы перескакивать с одного на другое, не особо задумываясь и запоминая.

Лерран уходит не прощаясь и не поворачиваясь назад. Он не видит пронзительного, цепкого взгляда, что провожает его. В глазах — ни капли сумасшедшинки, а на губах — презрительная улыбка человека, который знает намного больше, но никогда не покажет этого явно, пока не пробьёт его час выйти на сцену и повернуть ход событий…

Глава 52. Ярмарка в Зоуинмархаге. Геллан

Тихо покачиваясь, медленно ползут возы, наполненные товарами. Ночь, мороз, яркие звёзды, облепившие небо разноцветными точками. Длинный караван, искривляясь, повторяет изгибы дороги. Это не прямой тракт, а извилистый горный путь. Мужчины впереди, мужчины сзади: охрана не от людей, а от диких животных. Дара трясётся на осло: упрямая девчонка наотрез отказалась ехать в повозке с Милой и меданами.

— Ты хочешь, чтобы я свой первый выезд в свет наблюдала из окошка? Ни за что! — заявила она, упрямо сжимая губы. И ему не хватило духа отказать.

Два дня назад состоялось великое переселение мерцателей из дворцового сада в Верхолётную долину. Великий полководец Дара гордо восседала на Ушане, а вслед за нею, смешно подкидывая толстенькие зады, мчалось радужное войско. На новое место переехали не все: по какому принципу разделились животные оставалось загадкой. Из сада не ушла Тяпка и десятка два других мерцателей. Остальные устремились к новой жизни.

В Долине мерцатели повели себя интересно: радужная толпа брела от домика к домику и таяла. Неожиданно богатой стала Тималайна — задорная хохотушка с ярко-бордовыми волосами: в её дворике охотно поселилось шестнадцать забавных радуг.

— Удивительно, — шептала Дара, наблюдая за самовольным расселением, — ты обратил внимание? Они не в каждом дворе остаются. У Иранны грядка готовых мимей, но осталась только парочка. Я думала, они пока у муйбы обоснуются, так нет же!

Мимеи спешно сажались на каменистых клочках земли. Семена гулко лопались и тянулись толстыми плетями к холодному солнцу. Казалось, растения радуются и щедро дарят себя налево-направо, но Дарин эксперимент провалился: мимеи отказались делиться.

— Жадины! — возмущалась девчонка. — Никакой сознательности и солидарности!

Геллан прятал улыбку: Дара беседовала с ними, как с живыми, фыркала, размахивала руками и обижалась до слёз. А мимеи, покачиваясь, молчали. Гладили ей руки и не делились своими дарами.

— Ничего, — гудела она, как полосатобрюха, — я всё равно что-то придумаю. И не смей ухмыляться! — срывала обиду на нём.

Он вскидывал брови и молчал. Знал: девчонка не сдастся и однажды получит своё. Хотелось как-то успокоить её, но он не умел. Зато белый Сильвэй старался за двоих: тёрся о девчоночьи ноги и преданно заглядывал в глаза.

Суматоха напряженных дней закончилась: мерцатели осели в Долине, возы наполнились товарами, и караван медленно пополз вперёд, оставляя горную местность позади. Предрассветные сумерки меняют цвет неба, сцеловывают одну за другой звёзды.

— Прохладненько, — бормочет Дара и дышит паром на озябшие руки.

— Скоро рассвет, — говорит он, — выглянет солнце и потеплеет.

— Расскажи мне о городе, — просит девчонка, — не в двух словах, а… красочнее.

— Это не самый лучший город, Дара. Я помню твоё обещание стать моей третьей ногой. Надеюсь, так и будет.

— Ты невыносим, — вздыхает обречённо, — считай, воспитательный момент мы прошли. Я не буду сбегать, ловить ворон, прятаться от тебя или слишком восторженно пялиться по сторонам. Теперь о городе, пожалуйста. Что за дурацкое название — Зоуинмархаг?

Геллан пожимает плечами:

— Никогда не задумывался над этим. Здесь каждый город, селение — отдельный мирок со своими властителями и устоями жизни.

— И что, нет над вами короля — главного самодержца, который вас всех в кулаке держит? — блестит глазами девчонка.

— Нет. Здесь любой замок даже без земель — личная территория.

— Говорю ж: средневековье! — фыркает Дара и гнёт своё: — Так что там с Зоуинмархагом? Какая ведьма им владеет?

— Не ведьма. Один из немногих городов, где властитель — мужчина.

— Ого! Оказывается, не всё пропало в датском королевстве!

Геллан не всегда понимает, о чём говорит небесная девчонка, но старается улавливать смысл мыслеобразов, а не вслушиваться в незнакомые слова.

— Властитель Панграв не тот, кто устранится и будет смотреть на всё со стороны. Он купается в своей власти. Ему нравится… играть, плести интриги, следить за понятным только ему порядком. Возможно, в Зоуинмархаге по-другому нельзя: слишком разные там люди околачиваются. Лучше Панграву дорогу не переходить и на глаза не попадаться без надобности.

— Можно сказать, ты меня запугал. Трепещу. Как думаешь, он захотел бы умыкнуть небесный груз?

Геллан слегка натягивает поводья.

— Только сумасшедшему придёт в голову подобная мысль. Небесный груз можно отдать, но выкрасть, выманить — чушь.

— А Иранна говорила…

— Меньше бы ты подслушивала, Дара, — леденит он холодом в голосе, — небесные грузы крали после… миссии, когда становились они просто вещами, раритетами. А если кто рискнёт, пожалеет сотни раз.

— Не злись, пожалуйста. Ты же знаешь: я вначале болтаю, а потом думаю. Там ты покупаешь охранные руны? — переводит разговор на другое.

— Да. У магов.

— Вы ж их терпеть не можете.

— Стакеров тоже терпеть не могут, но когда становится жарко, не гнушаются просить о помощи. Иногда мы все… нуждаемся в помощи. Не имеет значения, нравимся друг другу или нет.

Девчонка понимающе кивает, и какое-то время они едут молча.

— Я волнуюсь, — говорит она в рассветных сумерках.

Он знает: мысли её, пугливые, как мерцатели, мотаются со стороны в сторону, скачут и бегают по кругу.

— И дело не в том, что увижу много нового. Тревожно как-то…

— Всё будет хорошо, Дара, — говорит он, чтобы её успокоить, но уверенности и спокойствия не чувствует: если было бы можно, плюнул бы на ярмарку в Зоуинмархаге и никуда не поехал.

Они вошли в городские ворота на рассвете следующего дня. Добрались без происшествий. Дорога даже девочкам показалась лёгкой. Слишком лёгкой.

— Дара, Мила, едете всегда рядом, как можно ближе ко мне, — командовал сухо и сурово.

Девчонки послушно жались и не возражали. Рядом бежали Зинн и Кинн, распугивая безродных шавок глухим рычанием и демонстрацией острых клыков.

— Какие узкие улочки, — заметила Дара, — похоже на лабиринт, где можно заблудиться.

— Скоро мы попадём на рыночную площадь — там попросторнее, но тоже легко потеряться.

Он заметил, как поглубже натянула капюшон Дара, скрывая лицо. Она внимательно рассматривала неровную мостовую, кидала осторожные взгляды на разношерстный сброд, на призрачные тени в серых хламидах, что жались к стенам неказистых домишек, на подвесные мостики, что, покачиваясь, ловили за пятки нерасторопных горожан.

Она походила на мальчишку и не очень выделялась среди мужчин, сопровождающих повозки с товаром. Он пожалел, что Мила не носит штаны. Пожалел, что маленькая сестричка едет на лошадке, а не сидит в фургоне, спрятанная от чужих взглядов за прочной парусиной. Ей было неуютно и страшно, но любопытство пересиливало: Мила впервые въезжала в город на лошади и хотела получить свою порцию впечатлений.

Ярмарка оглушила и закружила цветной спиралью. Девчонки словно свежего воздуха глотнули.

— Не отставать и не останавливаться, — сурово скомадовал он, видя, как разбегаются глаза и открываются рты у Милы с Дарой, — позже я проведу вас по рядам, и вы сможете купить, что захотите.

— Ну да. Вначале дело, развлечения потом, — легко согласилась Дара и похлопала рукой по Софкиному боку. — Ничего, мы всё успеем.

Мила кивнула. Орущий на разные голоса хаос пугал и одновременно притягивал. Девчонки спешились и обосновались рядом с меданами, которые неспешно выкладывали товары.

Целое действо: расправлялись шкуры, выставлялись горшочки с диким горным мёдом, мешки с тончайшим невесомым пухом и в самом конце — украшения. По всем товарам заботливо прошлись проворные пальцы с яркими ногтями, чертились знаки удачной продажи, и только затем подключились бойкие голоса. Горластые меданы знали, как привлечь покупателей.

Первой и почти молниеносно ушла разноцветная шкура за неприлично большие деньги, а затем пошло-поехало. Дара не ошиблась: украшения тянули магнитом всё женское поголовье ярмарки. Хорошенькой бирюзовой Уме можно было не нахваливать товар: достаточно гордо выпячивать грудь, украшенную колье, да умело потряхивать бусиками на запястьях.

Мила с Дарой в торги не вмешивались, но азарт захватил девчонок настолько, что они только удовлетворённо ахали да провожали глазами уплывающий с прилавков товар.

Пора и делом заняться, пока они увлечены торговлей. Геллан незаметно отошёл в сторону и направился к дальнему концу рынка. Кто-то резко сжал его руку. Инстинктивно хотелось ударить, но тут же он почувствовал эту энергию: девчонку трудно спутать с кем-то ещё.

— Дара. — постарался, чтобы голос звучал как можно суровее.

— Геллан. Я же твоя третья нога, помнишь?

Он закрыл глаза и досчитал до десяти.

— Я все равно пойду с тобой. Ты обещал меня защищать. Но как ты защитишь, если будешь там, а я здесь?

Он посчитал ещё раз до десяти, боясь зарычать.

— Я буду очень тихо рядом. Очень-очень. Правда-правда! Вот ни единого вопросика!

Он крепко ухватил девчонку за руку. Слишком крепко. Тихий ойк спрятался за плотно сжатыми Дариными зубами, но хватку он не ослабил.

— Это "да", Геллан?..

— Да, Дара.

И она замолчала. Шла рядом, натянув капюшон на лицо, но всё же украдкой вертела головой, разглядывая товары, посматривая на людей. Шла, не доставляя хлопот, пока они не пересекли черту, где закончился рынок и появились развлечения и товары несколько иного толка. Кто бы сомневался: девчонка забыла, как переставляются ноги, как только увидела яркие живые карты. Когда-то он тоже остолбенел, увидев подобное впервые.

— Это лендры, — пояснил негромко, останавливаясь, — городские ведьмы.

— А что у них в руках, Геллан? — спросила Дара шёпотом, напрочь забыв, что клятвенно обещала молчать.

— Карты. Лендры промышляют гаданием.

— Карты?..

Из-за капюшона он не мог видеть её лица, но представлял, как округлились глаза и открылся рот. Было от чего: ловкие пальцы тасовали колоды, карты зависали в воздухе, как пушинки, показывая кусочки жизни, заключенные в них…

— Голограммы?.. Проекции?.. Да ну на фиг… быть такого не может, — бормотала Дара и не могла отвести глаз.

— У каждой лендры — своя колода. Карты живые и способны рассказать о многом. Пойдём. Позже сможешь посмотреть дольше или погадать, если захочешь.

Он повёл Дару дальше. но их небольшая заминка не осталась незамеченной.

— Хочешь погадаю, красавчик? Тебе или мальчику?

Предприимчивая лендра загородила путь. Высокая, зеленоглазая, яркая. Крупные карты не умещались в ладони, зато легко перебирались пальцами, плавно взлетая вверх, вспыхивая и снова возвращаясь в ловкие руки хозяйки.

Геллан нарочито медленно отбросил волосы назад и расправил плечи, на миг показывая, что у него под плащом. Он видел, как расширились зрачки, как мазнула ведьма глазами по обезображенному лицу, стакерскому снаряжению и притороченной к поясу черной сумке, в которой сидел Сильвэй. Ей хватило мига, чтобы понять.

— Поцелованный солнцем, — отшатнулась лендра, но успела зажать колоду в правой руке. Левой, споткнувшись, ухватилась за Дарину руку. Всего лишь на мгновение. Одёрнула ладонь, словно ожегшись, и внимательно просверлила капюшон глазами.

Даре хватило ума спрятаться за его спину.

— Тебе не нужно гадать, Поцелованный, — тихо сказала зеленоглазая, пристально вглядываясь Геллану в глаза, — Обирайна гонится за тобой. И скоро догонит.

Он блеснул пренебрежением из-под ресниц, скривил рот и пошёл дальше, но чувствовал спиною взгляд лендры, что осталась стоять в стороне, намертво зажав колоду в руке.

— Да они все вруньи, эти гадалки, — бормотала Дара, — не обращай внимания. Пророчица всех времён и народов выискалась.

Геллан чуть сильнее сжал Дарино запястье, и девчонка послушно замолчала.

— Мне очень важно сейчас, чтобы ты молчала. Слилась с моим плащом. Ни звука, ни лишнего взгляда.

Девчонка энергично кивнула. Он отпустил её руку, и она тут же вцепилась в плащ и шла немного позади, приноравливаясь к его широкому шагу.

Геллан прошел мимо палаток, где лекари и шарлатаны продавали разные снадобья. Он шёл и шёл, пока плотные толпы людей не остались позади. В этом месте всегда тише, а люди напоминают робкий ручеёк, а не бурный поток.

Он безошибочно отыскал согбенную фигуру, скрытую под плотным плащом. Как всегда, маг сидел на земле, словно нищий-попрошайка. Может, именно поэтому его находят.

— Мне нужны охранные руны от блуждающей, маг, — говорит тихо, почти неслышно, но его слова слышат. Слегка наклоняется вперёд капюшон, но сама фигура не движется. Сигнал дан.

Геллан идёт дальше, Дара следует тенью, намертво зажав полу плаща в кулаке. Он чувствует, что ей жутко.

— Не оборачивайся, — шепчет очень тихо, но ловит спиной Дарин кивок и понимает: она не обернётся.

Заходят в таверну и садятся за самый укромный столик в углу. Спиной к стене, как всегда. Геллан заказывает еду и выпивку.

— Если проголодалась, поешь потом, — говорит, почти не разжимая губ.

Дара лишь глубже натягивает капюшон и отрицательно качает головой. Через несколько минут заходит фигура, плотно укутанная в плащ, и, не глядя по сторонам, безошибочно идёт к их столику.

Геллан достаёт мешочек с солнечными камнями и кладёт на стол.

— Здесь больше, чем обычно. Сделай их сильнее, если можно. В прошлый раз не удержали блуждающую.

Капюшон кивает, а рука неспешно накрывает мешочек. Тонкие длинные пальцы. Белая кожа. На миг.

— Я найду тебя. Скоро. Как всегда. — голос звучит глухо, придушенно. Капюшон пьёт дран, медленно встаёт и уходит.

Геллан почувствовал, как расслабились напряженные мышцы. В сумке завозился Сильвэй. Успокаивающе погладил сорокоша по голове, а Дару — по предплечью.

— Самое страшное позади.

— А тебе было страшно? — спрашивает девчонка, переводя дух. Он слышит, как она судорожно хватает воздух ртом.

— Неприятно. Это не то, чего стоит бояться, Дара. Сделка. Обмен блестяшек на товар.

— Как ты думаешь, — спрашивает вдруг девчонка, — а за что он может тебя ненавидеть?..

Глава 53. Базарные страсти. Дара

По идее, ему бы меня отшить, проявить характер и заставить сидеть возле медан и Милы, но где-то в программном обеспечении средневекового терминатора произошёл сбой. Вот честно: знала бы, что это так жутко, не пошла бы сама.

Вначале ненормальная лендра со своими туманными предсказаниями, а потом мрачный маг, похожий на смерть. Ему только косы не хватало в руках для полного сходства. А так всё, как положено: чёрный плащ с капюшоном, пустая дырка вместо лица. Дырка-то дырка… до поры до времени.

— Геллан, а за что он может тебя ненавидеть? — спросила я, как только эта образина скрылась за дверью таверны.

У великого властителя, я так думаю, с самого утра мозговые извилины местами менялись, потому что посмотрел он на меня, как на умалишённую.

— Ты ошиблась. Нам нечего делить. И потом: с чего ты взяла?

— Увидела. У него глаза ненавистью полыхнули.

Видимо, ослоподобный чурбан отказывался понимать очевидное.

— Не придумывай, Дара. У него морок вместо лица.

— Верь во что хочешь. Я видела.

Геллан посмотрел на меня с интересом:

— И лицо тоже?

— Нет, — неохотно призналась я, — лица не видела, только глаза и то на секунду. Но я уверена.

— Интересно, — задумчиво тряхнул он головой, — очень интересно… Что ещё ты увидела?

— А ты вообще уверен, что он маг? И что мужик?

Геллан приподнял бровь.

— Насколько я знаю, маги — только мужчины. О женщинах магах не слышал никогда.

— Хочешь сказать, они не размножаются?

— Хочу сказать то, что ты уже знаешь: магами становятся никому не нужные мальчишки.

— Но кто-то же был первым? Тот, кто потом этих мальчишек учил?.. Они-то откуда взялись?

По-моему, мне удалось его озадачить. Потому как он машинально, одним махом, осушил кружку термоядерного пойла и не поморщился. Я почему-то была уверена, что пить подобное — себе дороже.

— Я не могу взять его за грудки и вытрясти правду. — сказал он, немного помолчав. — Только потому, что тебе что-то показалось. Ну, или не показалось, — он нацелил в меня ладонь, не давая прорваться моему искреннему возмущению. — Доказательств никаких нет. А с магами связываться — дурное дело.

— Ты боишься, что ли? — не поверила я.

— А с чего ты взяла, что он не мужчина? — уклонился от ответа он.

— Руки у него бабские, — авторитетно брякнула я. — Ладонь узкая, пальчики тонкие, кожа беленькая.

— Морок, — также непробиваемо уверенно возразил мне сталелобый Геллан.

— Морок, морок… — проворчала я. — Что ты вообще в этом понимаешь? Иногда вещи гораздо проще, чем мы себе воображаем. С чего бы ему прятаться? Что за ореолы секретности? Перед каким-то сельским властителем из забытой богом долины в горах.

Кажется, я его достала. Или обидела. Только выпрямился он, как палка, ожёг упрямой синевой и мягко так приказал:

— Посмотри на меня, Дара.

Я уже хотела послать его куда подальше, но почему-то слова в горле застряли, а я послушно уставилась на властительную персону. Он медленно распрямил плечи, затем мягко отвёл рукой волосы с лица. И мир куда-то провалился. К чертям, в преисподнюю, на другой конец галактики. Кажется, я забыла, как дышать. Не было уродливого Геллана с жуткими шрамами. Не было никаких шрамов, и вмятины в щеке тоже не было. Красивый. И глаза у него красивые… Очень голубые, почти синие… И эти тёмные ресницы…

Потом я моргнула. И всё исчезло. Кажется, меня передёрнуло от контраста картинок, губы заплясали. Это было не отвращение, нет, но… испуг от неожиданности?.. удар в солнечное сплетение, когда хватаешь ртом воздух от боли?..

Геллан тряхнул головой — и волосы привычно закрыли обезображенную сторону лица.

— Это называется морок, Дара. И ответ на вопрос, что я в этом понимаю.

Голос его звучал неестественно спокойно, противно. Захотелось врезать кулаком в челюсть. Желательно неожиданно и обязательно больно.

— Вынашиваешь кровожадные планы мщения? — хмыкнула властительная рожа.

Ну да. Я все время забываю, что он в мозгах ковыряется, мысли читает и всё обо мне знает.

— Я не всегда читаю мысли, Дара. Я… чувствую тебя.

Вот что он хотел сказать этим, а?!.. Но спрашивать об этом вслух я почему-то трусливо побоялась.

— И долго мы будем тут сидеть и выяснять, кто на что способен?

Геллан тихо вздохнул и поднялся.

— Пошли отсюда, Дара. Думаю, меданы уже распродали большую часть товаров. Возьмем Милу, развлечётесь.

Ага, он усыплял мою бдительность и сворачивал дискуссию. Но я просто так не сдавалась.

— Так что там насчёт баб-магичек? — спросила я, как только дверь странной таверны захлопнулась за нами.

— Я не слышал о таких, Дара. В этом мире хватает ведьм разной силы и степени сложности.

— А нормальные люди здесь существуют? Обычные, без всяких штучек-дрючек и способностей.

Геллан вздохнул. Видать ему тоже хотелось врезать мне побольнее, но он благородный, сдержался, поэтому ответил спокойно, без раздражения:

— Почти нет. В каждом человеке и нечеловеке живёт сила. Даже самая крохотная, мизерная, незначительная. Бытовая ли, природная… В какой-то момент способности прорываются. У всех. У мужчин в том числе — и никакие побрякушки не помогают. Есть отказавшиеся от силы, лишившиеся и потерявшие силу. Вот их можно назвать обычными… по твоим меркам. Люди без способностей. Но… это тоже относительно. Потерявшие могут обрести силу вновь. Отказавшиеся — призвать назад, лишившиеся — искупить вину…

Мне сложно представить, что существуют женщины маги. Здесь… очень скверное отношение к магам. Но мир огромен. А мы слишком разобщены, чтобы знать все тайны. Многие ничего не видели дальше своих владений. И не хотят видеть.

Он замолчал. Я переваривала информацию. Картина зеосского мира не укладывалась в моей голове.

— Вы не путешествуете? Не ездите друг к другу в гости?.. Не познаёте мир?..

— Почти нет. Здесь… не принято дружить. Встречаемся, пересекаемся, обмениваемся товарами. По миру бродят музыканты, лицедеи, стакеры, чудаки… Или обстоятельства гонят куда-то вдаль. И я не особо уверен, что бродяги забираются очень далеко.

— Хм. Ты же был стакером?

Он понял, о чём я хотела спросить.

— Был. Но ни разу не покидал Тело Дракона. Так мы называем земли, где живём, — пояснил он, поймав мой недоуменный взгляд.

Голова шла кругом от недостатка информации. Но, видимо, придётся подождать с географическими исследованиями.

— Ладно, разберёмся, — отрезала я, — как ты и говорил, кому-то надо учиться, чтобы знать больше.

Геллан старательно прячет улыбку. Чурбан средневековый. Если он сейчас что-нибудь брякнет воспитательно-занудное — я отвечу. Так отвечу, что мало не покажется! Но он благоразумно молчал. Ну да, ему можно молчать. С его-то умением читать мысли — это легко. Можно вообще не ругаться по сути. Избегать любых конфликтов. Удобно.

Мила уже тревожилась. Тонкая фигурка напряжена, никакие торговые успехи её вообще сейчас не волнуют, потому что Дара с братцем куда-то запропастились. Хотя, уходя, я сказала, что пойду с Гелланом, и попросила Аттиту глаз с юной властительницы не спускать, а то властитель спустит со всех шкуры. Принудительно. Но я могла и не угрожать: рядом крутились мужики с боевыми навыками и характерами, готовые оторвать голову любому, кто не так взглянет, не говоря уж, подумает что-то непотребное сотворить.

Увидев нас, Мила так облегчённо выдохнула, что на минуту даже стыдно стало.

— Как наши дела? — спросила я у медан, но вопрос был лишний: они так светились, что дураку понятно: дела идут отлично.

На время выбросила из головы тревожные мысли: мы отправились за покупками. Что-то предприимчивые меданы и так наменяли: по всей видимости, здесь не особо сильны денежные знаки. Товар уходил не только за монеты. Рядом с возами приютился десяток потрясных коров в чудесных шубках, высились мешки с семенами, крупами и прочей долгоиграющей снедью, которая поможет пережить зиму.

Мы с Милой покорно терпели, пока закупались еда и бытовые предметы, ожидая, когда же настанет время оторваться. И вот момент истины настал: мы идём по торговым рядам, а сзади высится Геллан. Рядом неслышно скользят Милины пёсоглавы.

Как вам сказать?.. Я не большой любитель шастать по магазинам, но вот пройтись по ярмарке Зоуинмархаговой почему-то хотелось. Может, восторженные глаза Милы тому виной, а может, общая атмосфера яркого средневековья. Это… какое-то пёстрое колесо. Бойкие голоса торговок, гудение людей, беспрестанно разговаривающих, торгующихся за каждую монету… Звуки музыки, пение, передвижной театр, где я застыла намертво, и никакая сила не могла меня сдвинуть. Впрочем, двигать никто и не собирался: Геллан стоял рядом, Мила замерла в немом восторге.

В прошлой жизни, до объятий с мусоркой, я посещала театры. То классом нас водили, то матушка с бабулей пытались разбудить во мне чувство прекрасного. Местами я откровенно скучала, очень редко действо захватывало, но особого пиетета к театру как к искусству не испытывала. Сидишь ты такой в кресле, а на сцене страсти кипят: быть или не быть?.. Короче, спящая красавица моего прекрасного просыпаться и не собиралась.

А тут… Может, влияние колдовства, может, красавица внутри меня выспалась, но вдруг мир вокруг перестал существовать. Видела только лица на сцене — близко-близко, когда каждая эмоция дрожит и взрывает тебя изнутри. Кажется: не играют — живут. По-настоящему. И ни дешёвая одежда, ни яркий грим, ни убогие декорации не портят впечатления. А может, все дело в близко-близко, когда кажется, что чувствуешь дыхание актёров и тембр голосов?.. Не знаю, что виной, а только ощущения сродни с разорвавшейся бомбой, когда эмоции — в клочки, сердце — в ушах, а слёзы — в глазах. Хотелось нажать на "стоп" и воспроизводить действо на подмостках вечно.

Геллан незаметно подсунул мне платок. Мила плакала не стесняясь. Да и многие вокруг поводили очумелыми влажными глазами. Даже мужики. Я украдкой вытерла глаза. Хорошо что на мне капюшон. Толпа ревела и топала ногами, думаю, многие отбили ладони. И пока людская биомасса бушевала, Геллан вытолкнул нас оттуда подальше.

Говорить не хотелось, уходить тоже, но Геллан упрямо вёл нас дальше, к рядам с одеждой. Мила что-то выбирала, тихо ахала, а я стояла и не могла прийти в себя. Во-первых, платья и сапожки меня не очень интересовали. Во-вторых, видя мою отрешенность, Геллан сам выбрал зимний плащ, мягкие сапоги, брюки, какие-то жилеты. Не спрашивая, не меряя, не интересуясь моим мнением. А мне и впрямь было всё равно.

А дальше случилось это. Как подобное происходит — не понять.

От рядов с тряпьем мы двинулись дальше и попали туда, где продавали оружие. Чего тут только ни было: тугие луки и стрелы, тяжёлые мечи и мерцающие холодной голубизной тонкие клинки, увесистые тесаки, хлысты, дубинки… Я равнодушно скользила взглядом по грудам металлолома в виду полного отсутствия интереса к орудиям убийства. Мы и покруче видели, чё… Всякими железками не удивить. Мила вообще не смотрела, Геллан скользил взглядом. И что-то такое презрительное пряталось в его губах…

Когда я остановилась, сестрица с братцем по инерции двинулись вперёд, а я застыла, как суслик перед удавом.

— Мальчику нравится кинжал? — откуда-то, словно из-под толщи воды, подкрался хриплый, сорванный голос. — Мальчик понимает толк в настоящем оружии… Смотри, это не подделка, не разукрашенная игрушка, не пустышка с магией на час…

Голос хрипел и царапал слух. Кажется, я поморщилась от боли. Хотелось, чтобы голос заткнулся и не скрёб, не тревожил, не доставал. Почему меня перемкнуло-то?.. Ножик как ножик. Тонкое недлинное лезвие, аккуратная рукоятка с единственным невзрачным камнем посередине.

Солнечный луч упал на необычного, розоватого оттенка, металл, и я увидела, как по лезвию бегущей строкой скользнули алые буквы-слова. Я моргнула. Слова вороватой змейкой убежали в острый кончик лезвия. Были или показалось?..

— Ах, какой сильный мальчик, — скрежетал голос, вызывая зубную и головную боль одновременно.

Я протянула руку.

— Дара! — предупредительно крикнул Геллан.

— Ух! — восхищённо проскрипел голос.

Пальцы готовы ухватить рукоятку. Кожа чувствует жар тёмного, как запёкшаяся кровь, металла с одиноким камушком-глазом… Тусклым и мутным, как закопченное стекло.

Геллан успевает больно сжать запястье.

Я успеваю крепко зажать в ладони рукоять. Камень вспыхивает ярко-ярко, ослепляя и лишая на миг зрения, а я вижу, как розовое облако с красными всполохами окутывает с ног до головы две фигуры — мою и Геллана.

— Небесный груз, — скребёт когтями голос. И в нем нет ни удивления, ни ужаса. Только торжествующее удовлетворение…

Глава 54. Ведьма, Лерран, защитные руны. Геллан

Он почувствовал жар, как будто в лицо ударил горячий воздух, но и не подумал отпускать девчонку. Разозлился до белых мушек в глазах и готов был плеваться льдом, как дракоящер — солнечными камнями. А через миг всё кончилось: марево рассеялось, Дара успокаивающе поглаживала его кисть.

— Всё хорошо, успокойся и разожми пальцы. Мне больно, — шептала она, но не сердилась: слишком была напугана.

— Ты когда-нибудь будешь думать головой, прежде чем что-то делать? — прошипел он, отпуская её руку. — Ты могла погибнуть.

Она подняла лицо и виновато-заискивающе посмотрела ему в глаза. Шаракан. И как после этого можно на неё сердиться?.. Сбоку прилепилась Мила, под ногами, оскалившись, рычали пёсоглавы.

— Не бойся, юноша. Небесный груз сам о себе побеспокоится. Тем более, такой хорошенький мальчик.

— Я не… — хотела возразить Дара, но он бесцеремонно впечатал ей ладонь в лицо. Совсем как в первый раз.

Дара до сих пор держала кинжал в сжатой ладони. Лезвие поблескивало тёплым светом, по металлу проскакивали яркие красные искры. Геллан внимательно вгляделся в старуху, что подсунула девчонке нож.

Серые лохмотья, крючковатый нос, глубокие морщины, всклокоченные пегие волосы — полуседые, с желто-коричневыми заплатками. Он невольно поморщился: обычно ведьмы следили за собой и с помощью нехитрых знаков и заклинаний умели поддерживать внешний облик, отчего почти всегда выглядели намного моложе своего возраста.

— Кто ты? — спросил властно, сильным голосом властителя, который умеет подчинять.

— Зачем юноше моё имя? — заюлила ведьма, подмигивая, отчего морщинистое лицо пошло рябью, сложилось, как гармошка, и выглядело глумливо-насмешливым.

Геллан решительно отлепил от себя Милу; взяв за плечи, отодвинул Дару. Обеих девчонок спрятал за спиной. Пёсоглавы, подчиняясь быстрому знаку, встали по обе стороны, продолжая издавать угрожающие рыки.

— Или ты сейчас начнёшь говорить правду, или мои пёсоглавы порвут тебе глотку, — он постарался произносить слова зловеще, но старуха была не из тех, кого можно напугать. Она смотрела ему в лицо внимательно, уже не пытаясь гримасничать.

— Не бойся меня, Поцелованный солнцем. Нет в ножичке ни колдовства, ни вреда. Они нашли друг друга, понимаешь?.. Им нужно было встретиться. Потому я и вышла сегодня сюда, почувствовав вибрацию.

"Кинжальчик — тоже небесный груз, упавший на твердь очень давно. Он… не смог до конца выполнить своё предназначение. Его крали, прятали, находили, снова теряли… Часть задачи он выполнил, а вторая половина осталась, видать, для встречи с новым небесным грузом. — она смотрела ему в глаза и нашёптывала слова мысленно, скороговоркой, словно боясь, что не успеет договорить. — Держи ножны и уходите. Это не покупается и не продаётся. Узнало хозяина — хе-хе-хе… Хороший мальчик, честный… Не бойся, его не сломают. Небесные грузы просто так не ломаются и не теряются. У вас… долгий путь вместе. Держи ножны, а мне пора…"

Он не понял, как удалось ей всунуть в руку ножны кинжала. Затем старуха метнулась в сторону и исчезла. Как ни старался, не смог заметить движения. Слишком быстро даже для его умения видеть.

Вокруг шумел базар. Сновали люди, торговцы нахваливали товары, спорили и торговались. Казалось, никто ничего не заметил. Рядом не собралась толпа зевак, никто не стоял, разинув рот, не тыкал пальцами.

Он, не глядя, сунул ножны Даре. Девчонка схватила их торопливо, завозилась, по-видимому, пряча кинжал под плащом, затем встала рядом. С другой стороны осторожно вынырнула Мила. Обе девчонки, подняв головы, смотрели ему в лицо. Дара — виновато, Мила — застенчиво улыбаясь.

— Не сердись, пожалуйста, — обманчиво мягкая и кроткая, но он купился. — Я виновата, знаю… И знаю, что ты сейчас скажешь: "Дара, сколько раз я тебе говорил, что нельзя совать нос, куда не следует. Везде опасность и однажды…"

У неё хорошо получалось копировать его интонации. Слова звучали занудно и плоско. Шаракан.

— Не продолжай. Все и так давно знают: Дара смелая, а Геллан — перестраховщик. Но Геллан здесь живёт всю жизнь и знает, чем заканчивается чрезмерное любопытство, а Дара как будто специально делает одну глупость за другой.

Он услышал, как хихикнула Мила и запнулся. Если и дальше так пойдёт, все поймут, что девчонки вьют из него верёвки. Но ему не хватало духа рычать и запугивать. Они… самое дорогое, что у него есть.

— Меня больше тревожит, почему никто внимания на нас не обратил и куда старуха делась, — вздохнув, перевёл разговор на другое.

— Она… вреемя притормозила, — заявила Мила, — поэтому никто ничего не понял и не увидел. А мы попали в сфееру, поэтому всё видели и слышали.

— Всё? — он сурово зыркнул на сестру.

Та виновато потупила взор.

— Иизвини, я нне специально.

— Эй, вы о чём сейчас? — подозрительно спросила Дара, меряя Геллана с Милой взглядом. — Что ещё сказала ведьма? Чего я не услышала?

— Ничего, — буркнул Геллан, — сказала забирать ножны и проваливать.

— Врёшь. Стала бы она тебе в мозги чушь подобную нашёптывать.

— Она сказала, что кинжал твой. Не продаётся и не покупается.

— Ладно, поговорим потом, — вздохнула Дара.

Они приближались к своим, и скандалить на глазах у медан — значит собрать аншлаг из жадных глаз и ушей и породить кучу ненужных сплетен.

— Геллан… — Дара дёрнула его за рукав, — а что это за слащавый хрен околачивается возле наших возов?

— Красавчик Лерран, — машинально пробормотал он, а потом озадаченно посмотрел на девчонку.

— Как ты его назвала?..

— Слащавый хрен! Он мне не нравится, Геллан!

— Весь женский пол падает в обморок, только увидев его лицо…

— Я тебе не все, — огрызнулась Дара, — и не в моих привычках падать в обморок.

Геллан, не сдержавшись, расхохотался. Лерран тут же повернул голову и цепко окинул взглядом приближавшуюся троицу.

— Приветствую тебя, Геллан, — поздоровался он, учтиво наклонив голову.

— Здравия и тебе, Лерран, — спокойно ответил Геллан, заслоняя Дару спиной.

— Вижу, у тебя сегодня удачный день?

— Не жалуюсь.

Девочки направились к возам и смешались в толпе ярких крикливых медан. Он почувствовал, что переводит дух, но понимал: расслабляться рано. Лерран следил ленивым взглядом за Дарой и Милой и никогда не появлялся просто так.

— У тебя какое-то дело ко мне? — Геллан решил не кружить, разбрасывая учтивости.

Лерран оторвал взгляд от возов и посмотрел на Геллана.

— Ничего нового. Меня интересует то, что и всегда.

— Я не продаю больше солнечные камни, Лерран.

— Истощился запас? — брови властителя соседнего замка иронично изогнулись, отчего лицо мерзавца стало ещё прекраснее. Геллан слышал, как шумно выдохнули меданы, что стояли неподалёку.

— Он истощился ещё в прошлый раз, и ты прекрасно об этом знаешь.

— Ну мало ли? Вчера не было, а сегодня появились, — Лерран неопределенно повёл рукой. Даже такими простыми жестами он мог очаровывать и располагать к себе.

— У меня изуродована только одна половина тела. И не хотелось бы зарабатывать солнечные камни, уродуя вторую.

Лерран улыбнулся, оценив мрачную шутку. Геллан смотрел холодно. Ему хотелось поскорее избавиться от настырного собеседника.

— Смотрю, у тебя появились новые лица в окружении, — заговорил Лерран о другом.

— Меньше всего я хочу обсуждать это с тобой.

Геллан склонил голову, давая понять, что разговор окончен. Лерран слегка пожал плечами и поймал очередную порцию вздохов.

— Всего лишь вежливость, Геллан. Не принимай близко к сердцу учтивые разговоры ни о чём.

— Не принимаю. Всего хорошего, Лерран.

Отвесив поклон, Геллан наконец-то смог уйти и отделаться от непрошеного собеседника. Тем более, что в отдалении показалась фигура в плаще с капюшоном: по всей видимости, маг нёс обещанные руны.

Дара вынырнула из толпы и намертво прилепилась рядом.

— Я тебя с ним наедине не оставлю, и не мечтай! — прошипела она.

Геллан внутренне застонал. Не было времени ни хохотать, ни спорить. Может, так оно и лучше: не нужно беспокоиться, что девчонка опять куда-нибудь вляпается. Хотя, как оказалось, она и рядом умудрялась натворить чудес.

Плащ с капюшоном стоял и ждал.

— Я принёс, что ты просил, — далёкий голос, как из глубокого колодца. Вместо лица — темень, как ни вглядывайся.

Он достаёт из широкого кармана бархатный мешочек с золотой тесьмой. Слишком красивый и богатый материал для такого оборванца, коим кажется… Слишком кричащий мешочек, чтобы подчеркнуть: плащ с капюшоном не нищий и хорошо знает цену красивым вещам.

Геллан протягивает руку. Маг не спешит отдавать товар. Движения медленны и просчитаны до каждого жеста. Мешок уже почти был в ладони, когда суматоха и крики позади заставили Геллана обернуться. Обернуться, чтобы застыть от ужаса и опрометью кинуться назад, к возам, где голосили дурными голосами меданы и где бледным пятном светилось лицо его сестры — белое полотно с тонкой струйкой крови, что стекала с уголка губ на хрупкий подбородок…

Глава 55. Трагедия на ярмарке. Лерран

Забавно наблюдать за холодным высокомерием властительного выродка. Заматерел, щенок, почувствовал силу. В прошлый раз он был проще и предсказуемее. Тем интереснее будет прижать и раздавить мерзавца с ледышками вместо глаз. Но всему своё время.

Камни у Геллана есть — Лерран знал это точно, — а делиться ими он не хотел, значит вынашивал какие-то, пока неизвестные, планы. Не захотел гайдан откровенничать и о девчонке, хотя слухи о новом небесном грузе уже бродили и скоро окончательно перестанут быть сплетнями.

Трясётся над полудевочкой-полумальчиком, как скряга. Девчонку Лерран рассмотреть так и не смог, отчего ощущал в груди странное ворчливое раздражение. Наверное, Пиррия тому виной: хотелось увидеть, оценить и успокоиться. Или наоборот.

После разговора с Гелланом Лерран уходить далеко от возов из Верхолётной Долины не стал: кружил поблизости, делал вид, что рассматривает товары, приценивается, краем глаза наблюдая за высокой фигурой Геллана.

Тут же, в толпе, мелькнуло знакомое лицо с золотой кожей. Маха. Соглядатай пангравский. Лерран покопался в памяти: Раграсс?.. Да, кажется, так звали ублюдка властителя Зоуинмархага.

Следить за Гелланом одно удовольствие: слишком высок и слишком выделяется из толпы золотыми волосами. Таких нет ни у кого — выродок, одним словом. Он видел, как Геллан вынырнул из толпы разношерстных медан. Красивые чертовки, к тому же талантливые: пока их выродок где-то шлялся с сестрой и небесной девчонкой, Лерран успел рассмотреть оставшиеся товары и наслушаться базарных сплетен о необычных изделиях из Верхолётной. О радужной шкуре, которая ушла за бешеные деньги, об украшениях, что разлетелись почти сразу. Женщины не скупились, получив, наконец, возможность приукрасить себя.

Он с удовольствием будет владеть Долиной и её обитателями. Получит деньги и власть, не ограничиваясь жизнью удельного властителя. Ему этого мало, слишком мало…

Геллан направился навстречу нищеброду в чёрном. Девчонка тенью последовала за ним: он видел, как мелькала в толпе её фигурка. Одета, как мальчишка. Легко обмануться, если не знаешь, что это девчонка: глубокий капюшон полностью прятал лицо. Так и хочется заглянуть, что он скрывает, чтобы запомнить, как выглядит небесный груз…

Лерран усмехнулся: показушное действо. Нищеброд театрально трясёт мешком с рунами, чтобы он видел: их сделка состоялась, деньги заплачены Лерраном не зря. Да, всё правильно: ложись, ложись, заветный мешочек в крепкую ладонь выродка; получи, заносчивый гайдан, бесполезную рухлядь, которая ни защитит, ни спасёт. Ждут тебя крах и разорение: свирепая блуждающая разобьёт мечты и надежды.

Мешку не суждено было перекочевать из рук в руки. В стане медан поднялся страшный переполох, Лерран на мгновение отвёл глаза, чтобы посмотреть из-за чего шум-гам, и уже не мог оторвать взгляда от происходящего. Маленькая сестрёнка Геллана стояла, покачиваясь, подхваченная под руки меданами. Белая, как снег, с чёрными кругами под глазами. Изо рта тонкой струйкой текла алая кровь.

На мгновение показалось, что девчонку убили. Лерран, забыв обо всём на свете, сделал шаг вперёд. К сестре опрометью метнулся Геллан, подхватил малышку на руки, гладя взмокшие от пота тёмные кудри. Небесная топталась рядом. Она схватила девчонку за тонкое запястье пальцами, пытаясь нащупать пульс.

Лерран сделал ещё шаг вперёд и замер: к Геллану приближался маг. Шёл неспешно, но целенаправленно, тёк, как расплавленный металл, огибая людей. Лерран, будто во сне, начал пробираться сквозь толпу, чтобы увидеть, чем всё закончится. Он не понимал, что толкало его на подобное любопытство. Не осознавал действий, не контролировал мысли и тело, может, впервые в своей взрослой жизни: его захватил водоворот.

— Положи девочку на твердь, — тихо скомандовал нищебродский маг.

Геллан послушался. Небесная упала рядом на колени, не в состоянии расстаться с хрупким девчоночьим запястьем.

Одним резким движением маг сбросил капюшон с головы. Толпа ахнула, меданы попятились и быстро-быстро начали чертить охранные знаки. Лерран понял, что и сам издал возглас удивления: никогда, ни при каких обстоятельствах, он не видел, кто прячется за плотным плащом и глубоким капюшоном.

Тонкие черты лица, слегка выступающие скулы на худом лице, большой, красиво очерченный рот с мягкими полными губами, крупноватый, с заметной горбинкой нос; длинные тёмно-коричневые, с рыжим отливом волосы стянуты в объёмистый хвост на затылке; на лбу — плотный обруч из голубого металла. Зеленовато-желтые глаза высвечены изнутри янтарным светом. Толпа мгновенно прячет взоры и склоняет головы: бытует поверье, что маги одним взглядом наводят порчу. И лишь небесная девчонка вглядывается в магическое лицо пристально, не мигая, но маг не смотрит в её сторону.

Он опускается на колени, аккуратно поправив плащ, нимало не заботясь о пыли и грязи под ногами. Проводит рукой от головы до пят лежащей на земле девочки. Тускло вспыхивает неровный камень в единственном кольце, надетом на большой палец. Маг сжимает досадливо губы и сводит широкие брови к переносице.

— Что с ней? — спрашивает небесная.

Маг наконец-то поворачивает к девчонке голову и внимательно заглядывает в полутьму глубокого капюшона.

— Не боишься, что сглажу… мальчик? — подчеркивает последнее слово насмешливо, давая понять, что знает, кто сидит напротив.

Небесная пренебрежительно фыркает:

— Не боишься, что получишь в глаз за сглаз?

Маг шевелит бровями, в глазах — искры. Его бы позабавила ситуация, если бы не распластанная на земле девочка. Движением руки он подзывает к себе Геллана и поднимается с колен.

— Вы родственники?

— Мила моя сестра, — спокойно говорит Геллан, и только глухой голос выдаёт его тревогу.

Маг проводит раскрытой ладонью от головы Геллана до пояса и слегка пожимает плечами. Тот стоит не шелохнувшись.

— Это не болезнь в истинном её понимании. Не порча, не сглаз, не злые чары.

— А можно без витиеватых вступлений? — перебивает мага напористая небесная. — Несколько минут назад Мила была абсолютно здорова.

Лженищеброд снова пожимает плечами.

— Можно и короче. Это проклятие. Магическое проклятие необычайной силы. Никогда не сталкивался ни с чем подобным. Причём проклятие древнее, родившееся не сегодня и не вчера. Сотни лет назад приблизительно. Когда вступает в силу и почему, что служит толчком — не знаю. В вашем случае, вероятно, кровь зовёт кровь.

— Что это значит? — подаёт голос Геллан.

Маг почти одного роста с ним, поэтому пристально, не моргая, смотрит в глаза:

— Твоя сестра сегодня стала девушкой. Думаю, именно это подстегнуло проклятие.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Геллан и провёл ладонью по лбу.

— А на нём? — наседает на мага девчонка.

— А на нём проклятия нет. Я не знаю ответов. Вы найдёте их не здесь. Уезжайте.

С этими словами он накинул капюшон на голову и ушёл прочь. Безмолвная толпа расступалась, открывая широкий проход. Казалось, прокажённый идёт по ярмарке, и все боятся прикоснуться к тёмной фигуре даже взглядом.

Лерран следил за магом, пока тот не исчез за поворотом. Затем наткнулся на внимательные глаза махи. Не оставалось сомнений: следит и выжидает. Чего только?..

Захлопотали, заохали меданы, загалдели, словно разорённый лисой птичник, поспешно складывая непроданные товары на возы.

— Оставайтесь, — приказал властительный выродок. — Незачем возвращаться в Долину всем. Торгуйте, пока не продадите всё.

Меданы орали и жестикулировали, как ветряные мельницы, трясли прелестями, разноцветными волосами и радужными браслетами. Поспорив, решили разделиться. Несколько возов с приобретенным скарбом, крытая повозка, в которую бережно уложили так и не пришедшую в себя Милу, и небольшой охранный отряд отправились прочь, назад в Долину, подальше от ярмарки в проклятом Зоуинмархаге.

Лерран вдруг понял, что совершенно выпал из колеи. Что это?.. Праздное любопытство?.. Подобие жалости к выродовской девчушке?.. Внутри зрели и готовы были взорваться раздражение, недовольство, зарождающаяся и непонятная ярость. Он почувствовал вкус крови на губах, нестерпимую жажду выплеснуться в драке и успокоиться. Опасность. Чутьё, редко подводившее его. Что-то во всём этом было неправильным, ставящим под угрозу его планы.

Он быстро смешался с толпой, на ходу перевернув двусторонний плащ. Жемчужный превратился в тёмно-синий, менее приметный. Краем глаза видел, как насторожился и заволновался маха. Он стоял, раздувая ноздри, но не мог открыто проявлять свою сущность на ярмарке, где много быстрых на расправу мужей.

Лерран раздавил в кармане капсулу, меняя свой запах. Ищи, ищейка, и может тебе повезёт. Но лучше не вставай на пути — сегодня не день для игр, можно получить стило под ребро, и даже властительный папаша не сможет найти концы трагической случайности. На ярмарке каждый день кого-то убивают — преднамеренно или случайно.

Он прочёсывал рынок тщательно, цепко, спокойно. Ясная голова, острый взгляд, умение охватывать вздором большие толпы людей и находить желаемое. Нищеброд как сквозь землю провалился, но Лерран чувствовал: он не ушёл и не отправился в странствия. Однако найти его оказалось непросто.

Лерран наткнулся на него случайно за пределами рынка. Маг сидел на песке, вытянув одну ногу и прижав вторую к груди. На согнутой ноге расслабленно покоилась породистая узкая кисть с длинными пальцами. Нищеброд задумчиво смотрел на волны, что набегали на берег, разбивались и снова уходили искать сине-зелёную глубину.

— Зачем ищешь меня? — спросил не поворачиваясь и не отрываясь от своего созерцательного занятия.

— Ты не выполнил нашу сделку, — Леррану во что бы то ни стало хотелось выплеснуть глухое раздражение, но он понимал: с магом ему не тягаться.

Нищеброд слегка пожал плечами, продолжая пялиться на морскую пену:

— Он вернётся. Зачем спешить? Сегодня или через три дня?.. Сейчас у него заботы куда важнее, чем заполучить бесполезные костяшки, не спасающие от разрушительной стихии. У тебя есть шанс получить желаемое без всяких ухищрений…

Маг оторвал взгляд от волн и насмешливо посмотрел на Леррана. Сверкнули из-под капюшона жёлтым глаза, иронично изогнулась широкая бровь:

— Конечно, если ты захочешь, — голос звучал издевательски, красивые губы кривились в ухмылке.

— Что ты этим хочешь сказать? — насторожился и внутренне подобрался Лерран.

— Только то, что сказал. Прежде чем заполучить желаемое, окунись в тайны. Может, их волны покажутся тебе чересчур солёными или горькими. А может, и ядовитыми.

С этими словами маг поднялся и неспешно пошёл прочь. Лерран смотрел ему вслед. Неловкая фигура, загребающая песок ногами, изредка спотыкающаяся. Плечи сгорблены, широкие рукава прикрывают руки. Глубокий капюшон скрывает лицо. Он уверен: сейчас там тёмный непроглядный морок, но со спины — не увидеть. Неуклюжая фигура уходит всё дальше, не оставляя на мокром песке следов. Лерран понял это слишком поздно, но не стал удивляться. В конце концов, маг он или не маг? А про магов ещё и не такие басни рассказывают…

Глава 56. Вопросы без ответов. Дара

Трясётся, покачиваясь, повозка. Мы едем домой. Контраст между ожиданием ярмарки и её последствиями оказался слишком горьким. Мила лежит без памяти, а мы с Гелланом сидим рядом. В повозке. И стараемся не смотреть друг на друга. Под ногами белым призраком бродит Сильвэй. Он просидел целый день, как мышь, в сумке, спрятанный от чужих глаз под плащом, не издавая ни звука, ничем не выдавая себя, а сейчас не находил места, бесцельно вышагивая по узкому пространству крытой колымаги. Наверное, так метался бы Геллан, если смог…

Он сидит изваянием, держа Милу за руку. Напряжённые плечи, жесткая чёрточка у губ. Глаз я не вижу и видеть не хочу. Сказать мне тоже нечего.

— Она самое дорогое, что у меня есть. Ни замок, ни Долина ничего не значат без неё. Возня с ярмаркой, спасением — только чтобы сохранить земли для Милы.

Он говорит тихо, словно через силу, осторожно глотая комок в горле. Наверное, чтобы не заплакать. Так мне кажется. Осторожно касается лица сестры, на ощупь, как слепец. Почти не видно, как Мила дышит, но она дышит — я проверяла сто раз. И сердце бьётся тихо, но ровно, как маленькие часики.

— А теперь слушай, что скажу, — говорю быстро, пока не передумала, — ты этому сумасшедшему не верь. Вот не верь и всё. У него… он тебя ненавидит почему-то, запросто мог соврать. И вообще. Миле не вздумай ничего брякнуть. Я сама… объясню.

Он трёт лоб, будто дырку хочет провертеть.

— Ей всего двенадцать…

— Кончай ныть! — злилась я, конечно, не на него, но нужно было привести его в чувство.

Он выпрямился, прислонился спиной к перекладине, закрыл глаза и судорожно выдохнул. Лучше бы я на него не смотрела. Вместо лица — страшная маска из фильмов ужасов.

Я не знаю, как он это делает, а только через минуту Геллан пришёл в себя — стал привычным, таким, как всегда. А ещё минут через пять очнулась Мила — открыла глаза, синие, как у брата…

Я натянула бодрую улыбку и сияла, словно солнце жарким летом:

— Привет. Ну ты нас и напугала, подруга!

Мила неуклюже опёрлась на локти и села.

— Где я?..

— В повозке, домой едем. Маленькое приключение. Всё хорошо, не переживай. Ни за что бы не подумала, что кто-то ещё от этого падает в обмороки.

— От чего от этого?

Она не заикалась. Поводила головой, смотрела то на меня, то на брата.

— Геллан, ты бы прогулялся? Нам пошушукаться надо по-девчоночьи.

Он молча откинул полог и легко, на ходу, спрыгнул с повозки.

— Ты не переживай, — я убрала влажный локон с Милиных глаз, — все девушки проходят через это. Просто… у тебя девичье недомогание, ага. И всё такое… Ну, не могла же я сказать это при Геллане…

— Дара…

Я машинально несла ещё какую-то пургу, пока не споткнулась о внимательный Милин взгляд.

— А?..

— Я слышала всё. Каждое слово. На ярмарке… и здесь… когда вы с Гелланом…

Не знаю, видел ли свет более дурацкого лица, чем у меня в тот момент. Я прям чувствовала: на лбу можно писать километровые диагнозы слабоумия…

— Не говори Геллану, — попросила Мила, — пусть думает, что я не знаю.

— Может, всё не так уж и печально, — пробормотала я, сдуваясь, как плохо завязанный воздушный шарик.

Мила покачала головой:

— Маг не врал.

Уверенно так сказала, твёрдо, что даже спорить перехотелось. Я скукожилась, прижимая к себе колени. Тут же сверху взгромоздился Сильвэй и ткнулся мокрым носом в мой.

— Ничего, — сказала я упрямо, — мы всё равно что-то придумаем. Сильвэй подтверждающе мяукнул басом.

Мы вернулись в Долину на рассвете. Это был полный горечи и недомолвок путь. Геллану я соврала, а он, наверное, понял, что я лгу.

— Он чувствует тебя, Дара, — сказала Мила, — но попытаться надо было.

Невыносимо смотреть в бледное личико с заострившимся подбородком. Исчез нежный румянец, под глазами пролегли сизые тени, но Мила твердила, что чувствует себя хорошо.

Это был путь недосказанных слов и беспокойных лиц, но за сутки мы стали ближе друг другу, что ли…

Иранна ждала нас на пороге. Чистое лицо без единой морщинки, спокойный взгляд, но впервые показалось мне, что не лицо на ней, а маска с разутюженными тщательно складками. Глазами не увидишь, а внутри чувствуешь…

Я не мешала им, пока они молча разговаривали с Гелланом. Мила вышла из повозки и улыбалась, подставляя лицо первым лучам солнца. Хрупкая, тонкая девчонка, которую хотелось обнять, гладить по голове и бесконечно шептать, что всё будет хорошо…

Иранна взяла её за руку и повела в дом. Мы с Гелланом остались маяться на пороге. Под ногами нарезал круги Сильвэй. После того, как очнулась Мила, мы не сказали друг другу и пары десятка фраз. Молчали и сейчас. Через какое-то время Иранна вышла из домика, и мы, как по команде, вскочили, выжидательно заглядывая ей в лицо.

Муйба покачала головой:

— Я бессильна. Не вижу проклятия, да и не могу увидеть… это… другая сила. Вижу только болезнь — долгую, изматывающую, медленную…

Геллан прислонился головой к дверному косяку.

— Как у мамы… — сказал глухо.

— Да, что-то похожее… — подтвердила Иранна. — Она сейчас спит и не слышит нас, — успокоила меня, увидев, что я дёргаюсь. — Отправляйтесь к Келлабуме. Она… сильнее и глубже.

Сказала неохотно, но правдиво.

— Пусть Мила поспит, а вы поедите, умоетесь с дороги и снимете похоронные одежды с лиц.

— Предлагаешь смириться? — ядовито оскалилась я.

— Предлагаю искать выход и не пялиться на девчонку, как на хрупкую веточку.

Она меня уела. Ну да. Чтецы всех времён и народов рядом не стояли с Иранной.

— Мила сильнее, чем вы думаете, а у нас в руках — причина болезни. Возможно, знай мы о проклятии раньше, смогли бы спасти и Аму…

Геллан дёрнулся, будто прошитый током, но промолчал.

В полдень мы отправились к Келлабуме. Я — на радостном Ушане, Геллан — на Савре, Мила — на хорошенькой Софке и с неизменными пёсоглавами по бокам. Ехали, аккуратно объезжая трещины и небольшие провалы. Мне показалось, их стало больше, чем в прошлый раз, но я могла ошибаться.

Келлабуму мы встретили на полпути. С босыми ногами и полным передником каких-то трав и веточек. День стоял тихий и солнечный, казалось, приближающая зима решила поспать сегодня и не тревожить морозом, ранним снегом и прочими холодными прелестями. Всегда удивлялась погоде зеосского мира: времена года вперемешку, никогда не угадаешь, что ждёт тебя завтра. И растения здесь словно не чувствуют, что пора угомониться и уснуть: то прячутся, то снова буйно зеленеют.

Муйба-отшельница улыбалась радостно, будто соскучилась и ждала нас, дорогих гостей, очень давно. Её радость не вязалась с моим внутренним состоянием, хотелось сказать что-то резкое, чтобы стереть улыбку и посмотреть, как боль пускает корни в её глазах. Подумала и устыдилась. Она и так видела по нашим лицам, что мы не погостить приехали и не подышать свежим воздухом на природе, но продолжала улыбаться, радуясь встрече. Да, при всём трагизме, маленькие радости никто не отменял…

Она тоже развела руками.

— Я могу только замедлить ход болезни, как делала это для Амы.

— Ты знала?.. — спросил Геллан, не в силах договорить фразу до конца. Слова вставали ему поперёк горла.

Келлабума пожала плечами:

— Догадывалась, но точно не могла свести концы с концами. Не та сила… Её не способна увидеть даже сильнейшая ведьма Зеосса.

— А ты сильнейшая? — зацепилась я за муйбины слова.

Келлабума посмотрела мне в глаза:

— Не самая слабая, скажем так. Мы почти ничего не знаем о магах. Кое-что… стирается со временем. Память и события, первопричины и последствия… Исчезают рукописи, переписываются, подтасовуются факты. История меняется в угоду живущим ныне.

— Знакомо, — буркнула я, — миры разные, а пакости одинаковые.

Геллан молчал. Он теперь почти всё время молчал. Жутко хотелось ему наподдать, чтобы разозлился, что ли… или мораль какую-нибудь занудную прочитал. Но он молчал, и это бесило меня до синих обезьян.

— Как узнать, что делать надо? Не сидеть же сложа руки и ждать?

Я наблюдала глазами за Милой, что бродила неподалёку, срывая белые цветы. Она понимала причину "консилиума" и ушла на полянку сама, давая нам возможность поговорить.

Келлабума помолчала, а затем ударила ладонью по колену:

— Вам нужен другой дар. Высоко в горах живёт прорицательница — странная старуха, немного тронутая, но безобидная. Думаю, там вы сможете узнать кое-что. Или многое. Или всё. Как повезёт. Завтра с утра Геллан отправится в путь, а мы подождём его. Я… помогу Миле, как умею.

— Поправочка: вы с Милой. А я с Гелланом отправлюсь в горы.

— Часть пути придётся проделать пешком. Нет возможности до конца ехать на лошадях или ослах.

— Ну и ладно. Где не возьму силой, возьму упрямством.

— Осилишь ли? — засомневалась муйба.

— Я одного его не оставлю, — горячо прошипела я, показывая глазами на застывшую фигуру с бледным каменным лицом и прикрытыми глазами. Казалось, он вообще не здесь. И не слышал ни единого слова.

— И всё же тебе лучше остаться, — упорствовала Келлабума.

Я уже открыла рот, чтобы высказаться и выораться от души, когда очнулся Геллан:

— Мы поедем с Дарой. Она… присмотрит за мной, я за ней, а вы побудете с Милой. Так лучше.

Что промелькнуло в хитрющих глазах муйбы?.. Показалось, что она довольна, а ведь спорила и упрямилась. Вот и пойми, что у них в голове…

Зато стало не до угрюмости. Весь остаток дня и вечера мы собирались в дорогу. Келлабума наготовила кожаные сумки, напихала туда какую-то еду (в основном тёмное вяленое мясо полосками, которое я сгоряча поклялась в рот не брать), бурдюки с водой, мотки верёвок и разные походные прибамбасы. Я решила ни о чём не париться, предоставив заниматься сборами Геллану. Он хоть из коматоза вышел.

Ночью мне не спалось. Я прислушивалась к дыханию спящих, ночным звукам. Закрывала глаза и считала слонов. До тысячи. Как встал Геллан, не уловила. Услышала тихий шорох открываемой двери. Полежала немного и вышла следом.

Он стоял неподалёку, спиной ко мне. Видела, как он дышит — пар вырывался изо рта и окутывал его голову лёгким туманом.

— Дара, — сказал не поворачиваясь.

— Не могу уснуть, — пожаловалась тихо. Не было сил скандалить, отстаивая своё право делать, что хочу.

Он почему-то не стал занудствовать и вычитывать. Подстелил что-то на землю, присел и поманил меня. Я села рядом и прислонилась к тёплому боку. Как когда-то к Димону… Ощущения были похожими: какая-то надёжность и… спокойствие.

Геллан приобнял меня за плечи и прикоснулся лицом к моей голове. И стало легко. Не знаю, о чём думал он. Я не думала ни о чём, ловила только волны умиротворения. Так я и уснула — у него под боком. Провалилась неожиданно и быстро.

Он разбудил меня затемно — прикоснулся рукой к руке, и я тут же проснулась. Естественно, спала я в доме, на своей лежанке… Келлабума уже поднялась и хлопотала, собирая завтрак. Мила спала, скрутившись клубочком, как котёнок. Я всё время поглядывала на неё, пока мы тихонько завтракали и собирались.

Келлабума провожала нас на пороге. Не желала удачи, не улыбалась. Смотрела, как седлаем коня и осла. Не махала рукой вслед. Стояла и смотрела. До тех пор, пока мы не скрылись за извилистым поворотом.

— Не боишься? — спросил Геллан, когда мы добрались до подножия гор.

Я упрямо выпятила подбородок:

— Пусть боятся меня! — и пришпорила Ушана.

Глава 57. Домик в горах и вечная дева-прорицательница. Геллан

Вечером он изучил путь по старой карте. Келлабума объясняла толково, без лишних слов. Он частично знал дорогу: когда-то в детстве исследовал горы, правда, до избушки прорицательницы не дошёл, но, судя по карте, совсем немного.

Поначалу дорога не тяготила: склон казался почти пологим, и подъем вверх не замечался. Дара повеселела, рвала цветы и ягоды, смотрела по сторонам жадно и с любопытством.

— Никогда не бывала в горах, — призналась она.

У него не хватило духу сказать, что скоро путешествие перестанет напоминать увеселительную прогулку. Решил пока не портить ей настроение: уж очень глаза у девчонки светились.

После полудня дорога стала сложнее, но они ещё двигались верхом. Дара притихла: силы уходили на то, чтобы следовать за Гелланом. Ушан шёл послушно, но чем дальше, тем старому животному становилось тяжелее продираться вверх. Под вечер и осло, и Дара готовы были свалиться на землю, но не сдавались.

— Здесь мы заночуем, — сказал Геллан, когда упали сумерки и идти стало невозможно.

Дара, дождавшись его слов, сползла и рухнула на каменистую почву. Он только заботливо расстелил попону и аккуратно переложил девчонку. Сам расседлал коня и осло, начертил охранные знаки, разжёг костёр и приготовил ужин. Когда запахло вкусным, Дара оживилась.

— Только не говори, что готовил вон те чёрные полоски и это они так замечательно пахнут.

— Только не рассказывай, что откажешься от еды из-за каких-то чёрных полосок, — поддел он её, пряча улыбку: девчонка проголодалась и жадно принюхивалась к аппетитным запахам.

— Ладно, — сдалась она, — я не буду смотреть, что ем — и жизнь наладится.

— Утром отправимся пешком. Дальше кони не пройдут.

— Ушан, гордись: отныне ты конь, — потрепала Дара осло и украдкой скормила животному свой кусок хлеба. — А с ними что?

— Останутся здесь. Есть маленький ручеёк, трава.

— Их никто не съест?

— Нет. Охранные знаки от диких животных сберегут.

Дара кивнула:

— Хорошо бы. Назад пешком я точно не доползу.

Она съела всё и, прихлёбывая ароматный отвар из ягод и душистых трав, клевала носом: её разморило от сытости и усталости.

— Здесь есть небольшая пещера. Перебирайся, пока не уснула.

— А ты? — пробормотала сонно, с трудом поднимаясь на ноги.

— И я отдохну. За меня не переживай. Когда-то властитель Верхолётной Долины мог бодрствовать сутками или спать на голой земле, готовый вскочить в любой момент, чтобы убить какую-нибудь тварь.

— Тебе… нравилась такая жизнь?..

Она присела у входа пещеры и смотрела на затухающий огонь.

— Не знаю. Жилось тяжело, но проще. А я как-то не задумывался, нравится мне быть стакером или нет. Я просто им был. Отдыхай, Дара. Завтра очень непростой день.

Она уснула мгновенно, а он долго смотрел на угли костра и в ночное небо. Искал ответы, но не находил. Знал, что глупо терзаться, но ничего не мог поделать… Даже в полудрёме виделось ему лицо маленькой сестрёнки, которую он спас от жестокого Пора, и ничего не может сделать сейчас…

С первыми лучами солнца он поднял Дару. Девчонка вскочила мгновенно, будто ждала его прикосновения. Безропотно выслушала наставления, спокойно позволила обвязать себя веревкой и послушно карабкалась по скалам, выполняя все его приказы.

Часть пути он проделывал сам, а потом поднимал её на верёвке. Пару раз она срывалась, расцарапала руки в кровь, но не жаловалась. когда он мазал ей ладони и обматывал полотном. Она поднималась, сцепив зубы, но не посмела стонать или плакать, хотя пару раз он видел, как блестели её глаза.

Когда они достигли скального выступа, Дара рухнула пластом и лежала, тяжело дыша, уткнувшись лицом в камень. Наверное, плакала, но скрывала от него свою слабость.

— Отдохни. Осталось немного. Думаю, к темноте мы доберемся до избушки старой прорицательницы.

— Навязалась на твою голову, — глухо сказала девчонка, не поднимая головы, — Келлабума была права: сам ты добрался бы быстрее, а так ещё и меня приходится тянуть за собой.

Геллан осторожно погладил её по капюшону:

— Я сам согласился, и если тебе станет легче, скажу: сейчас в одиночку идти было бы тяжелее. Не разговаривать и думать об одном и том же.

Она неуклюже села и тяжело привалилась к неровной каменной поверхности, украдкой вытирая лицо капюшоном. Он старательно не смотрел на девчонку, но остро чувствовал каждый её вздох и эмоцию.

— Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. И рад, что ты не бросила меня.

Дара нервно хихикнула:

— Да уж. Кто ещё кого не бросил.

Он заново смазал и перебинтовал ей руки, начертил знак, притупляющий боль, тщательно проверил верёвку на прочность, и они продолжили карабкаться вверх.

Последние метры дались нелегко: чувствовалась усталость, когда ноет тело и отказывают мышцы. Последние десятки метров он не позволил Даре подниматься: девчонка совсем ослабла, поэтому он карабкался и тянул, карабкался и тянул, не задумываясь, не останавливаясь. Боль в теле — ничто. Боль в теле побороть легче всего. В какой-то момент, когда он полностью отрешился, стало легче дышать и двигаться.

— Кажется, мы пришли, — сказала Дара хрипло и указала дрожащей рукой на покосившуюся избушку, что прилепилась к скале, как рукокрылый пикс. — Интересно, как старуха не сворачивает себе шею?

— Привыкла. Смотри: возле домика почти ровно и есть тропки.

— Тихо что-то…

— В горах без надобности не шумят. Пойдём.

Геллан решительно зашагал по едва заметной тропинке и увлёк Дару за собой. Точно с такой же решительностью он потянул на себя дверь. Та открылась легко. Они замерли на пороге, привыкая к полутьме помещения. Дара, ойкнув, попятилась, и только крепкая рука Геллана удержала её от позорного бегства: на полу убогой комнатушки сидело привидение. Длинные спутанные волосы, на руках — цепи, на теле — белая рубашка до пят с широкими рукавами.

Привидение чихнуло, шмыгнуло носом и заплакало. Тихо-тихо и жалко-жалко, как потерявшийся в лесу ребёнок.

— Геллан… она живая, как думаешь?.. — опасливо спросила Дара и безотчётно прижалась к его боку.

— Не бойся, она живая, — хмыкнул он, переступая порог и потянув за собой Дару.

— Настоящее привидение, ей-богу… Все приметы сходятся: белый саван, цепи на руках, длинные волосы… что там еще-то, блин… Стенает — во…

— Она не бесплотна, успокойся.

— Тогда зомби…

— Дара, я тебя не понимаю и не узнаю.

— Ну, это…

Дара порылась в мозгах и выдала:

— Умертвие! Ты близко не подходи, а то сейчас цепь на шею накинет — и привет… задушит.

Умертвие, звякнув цепями, шумно высморкалось в широкий рукав и заплакало ещё горше.

— Перестань, ты её пугаешь, — сказал он тихо, пытаясь подавить не вовремя пришедший смех.

Геллан осторожно подошёл к девушке, сидящей на полу.

— Кто ты? — спросил спокойно и прикоснулся к спутанным волосам.

Привидение встрепенулось и подняло зарёванное лицо:

— Вы… живые?.. Настоящие?..

Дара фыркнула, Геллан сжал девчонке руку.

— Мы живые. Ищем старую прорицательницу. Думали, она живёт в этом доме.

В ответ — звон цепей и рыдания.

— А бабушки нетуууу, — заревела горько, размазывая слёзы кулаками, — умерлаааааа…

Дара с Гелланом переглянулись. Геллан помрачнел.

— Давно умерла?

— Не знаююююю, — завывала девушка, — десятины две назаааад… а может, месяц…

— А цепи-то зачем нацепила? Людей пугать? — спросила Дара. — Привидением прикидываешься или умертвием?..

Девушка отчаянно затрясла головой:

— Ко̀зла сбежалааааа!

— Ты что-нибудь понимаешь, Геллан?

— Понимаю. Прорицательница умерла. А у… привидения сбежала ко̀зла. — Он запнулся, пытаясь объяснить. — Что-то вроде коровы, только помельче.

— Коза. Коза от неё удрала. Я б тоже… удрала. Тебя как зовут, умертвие?

— Я не умертвие, — обиделась девушка, сверкнув глазами. — Я Алеста.

И в этот момент она перестала рыдать. Вытерла слёзы, выбросила цепь и выпрямила спину. Посмотрела на Дару и Геллана с достоинством и выдала:

— Зачем пожаловали, путники, в дом прорицательницы?

У Дары отвалилась челюсть, Геллан поспешно сжал ей руку, чтобы опять что-нибудь ненужное не брякнула.

— Узнать хотели кое-что.

— Только прорицательницы нет, оказывается… — вклинилась Дара.

Девушка поднялась с пола и провела рукой по спутанным волосам.

— Ну почему же нет? — в голосе её прозвучал металл. — Я Алеста, вечная дева-прорицательница. Да воззовут ко мне путники и получат желаемое. Прошлое или будущее, тайное или явное откроется перед взором, и сгинет мрак, падёт пелена, обозначатся чёткие грани грядущих откровений! Вопрошайте, путники! — приказала властно и напряглась всем телом, как струна, — тонкая и звонкая.

Дара, уткнувшись Геллану в бок, придушенно хихикнула и поспешно вырвала руку из его ладони.

— Давай, Алеста, отдохнём с дороги. Поужинаем, козлу твою найдём. А потом и поговорим, — он говорил тихо и буднично, снимая заплечные сумы и оглядываясь вокруг.

В избушке царили запустение и беспорядок: вещи разбросаны, пол давно не метен, стол покрылся пылью.

Из полупустого ведра он налил воды в таз и тихо приказал:

— Умойся, причешись, надень будничное платье. Время скорбить белой одеждой вышло. А мы пока козлу поищем.

Он практически выпихнул Дару за дверь и без сил прислонился к тёмной деревянной поверхности. Нащупал сумку у пояса и выпустил Сильвэя на волю. Кош довольно разминал лапы.

— У меня руки в ранах, а ты опять сжимал ладонь, — пожаловалась она, сдувая упавшую прядь с глаз. От сдерживаемого смеха девчонка раскраснелась и вспотела.

— Ты могла бы быть… милосерднее?.. Она потеряла дорогого человека и ещё не пришла в себя.

— Прости, — посмотрела она виновато Геллану в глаза, — но я поначалу эээ… испугалась. Никак не могла понять, что она живая. С этими цепями ещё… А потом она… выдала высокопарный бред… Короче, я не идеал и, наверное, злая.

— Ребёнок… — проворчал Геллан. — Пошли козлу её поищем. Где-то рядом.

Козлу нашёл Сильвэй неподалёку от горного ручья — чистого и холодного. Заблеяв, она буквально кинулась к Геллану, тёрлась рогами и громко орала противным голосом.

— Ты прям как родной для неё, — Дара наблюдала за козлой с интересом.

— Не доенная давно, — поморщился он, — видать, дева наша не умеет, пыталась, но плохо. Козла и сбежала. Пойдем, страдалица.

Рогатая животинка бодро помчалась вслед. Возле домика прилепился крохотный сарайчик. Геллан набросал в кормушку сена и зерна. Козла жадно набросилась на еду. Тут же нашлось кожаное ведёрко и маленький стульчик.

— Только не говори, что ты будешь её доить, — благоговейно прошептала Дара, с ужасом наблюдая, как Геллан гладит козлу по упругому боку и пристраивается на крохотном стульчике, сгибаясь в три погибели.

— Говорить не буду, а доить — да. Кому-то нужно это сделать, иначе она пропадёт.

С глухим шумом о дно ведёрка ударила первая струя. Козла стояла смирно, блаженно прикрыв глаза.

— Властитель доит коз?..

— Стакеры умеют не только мечом махать.

— Я тобой восхищаюсь, Геллан!

От её искренней похвалы потеплело в груди.

— Пойди лучше деве помоги в доме прибраться, — попросил он, мягко поглаживая козье вымя.

— Ладно, — легко согласилась Дара и отправилась в избушку.

Когда он зашел с ведёрком молока в дом, Дара деловито намывала стол, а дева, подпрыгивая на одной ноге, воевала с расчёской, пытаясь разодрать колтун. Она шипела сквозь зубы, слёзы катились горохом, а в доме прибавилось беспорядка из-за разбросанных вещей и утвари.

— Позволь я помогу тебе, — мягко сказал Геллан, решительно забирая расчёску из рук Алесты. — Присаживайся.

Он усадил её на лавку и осторожно, перебирая пальцами пряди, начал распутывать волосы. Дара открыла рот от удивления, но не могла оторвать взгляда от ловких движений: Геллан касался густых волос, аккуратно проводил расчёской, и постепенно спутанная масса превратилась в блестящее ровное полотно — небесно-голубое с рыжими прядями. Словно по небу кто-то разбросал огненные всполохи. Геллан заплёл аккуратную косу. Алеста благодарно посмотрела ему в лицо.

— Спасибо тебе… — запнулась, вспоминая его имя.

— Геллан. Меня зовут Геллан, а девочку — Дара.

— Спасибо Геллан, — торжественно поблагодарила дева и засияла тёмно-зелёными глазами и белозубой улыбкой.

Дара нахмурилась, а Геллан убрал ширму волос с изуродованной стороны лица. Алеста не отшатнулась, покачала головой, продолжая улыбаться:

— Поцелованный солнцем. Я слышала о тебе. Бабушка говаривала: важно не то что снаружи, важно то, что внутри. Если ты хотел меня напугать, то не получилось. Я… видела твоё лицо, Геллан. До этого жеста.

Алеста стала бесцельно поднимать вещи и неумело складывать их. Дара, не выдержав, кинулась помогать. В четыре руки они навели кое-какой порядок, а Геллан тем временем разжёг очаг и занялся ужином. Дева невольно сглотнула слюну.

— Я… забыла, когда нормально ела… — растерянно-жалко пробормотала она.

Геллан зачерпнул кружкой молока и подал ей:

— Выпей, чтобы утолить голод.

Дева припала к кружке, сделала пару жадных глотков, а затем, опомнившись, пила молоко маленькими глоточками и кокетливо поглядывала на Геллана из-под густых ресниц.

Дара переводила взгляд с Геллана на Алесту, с Алесты на Геллана и яростно тёрла уже и без того чистый стол. Ей хотелось сказать какую-нибудь колкость, но язык, всегда услужливо подсовывавший нужные слова, на этот раз прилип к нёбу и отказывался поворачиваться.

— Дара, расставь, пожалуйста, тарелки, — попросил Геллан.

Девчонка в сердцах бросила бесполезную тряпку и загремела посудой. Дева не пошевелилась, сидела на лавке, словно в гостях, прижимая кружку к груди.

— Присаживайся к столу, Алеста.

Геллан разливал по тарелкам душистый суп.

Ели чинно и молча, наслаждаясь едой: проголодались все.

После ужина Геллан вымыл посуду, а Дара вытерла стол. Алеста молчала, погрузившись в свои мысли.

— Что ты хочешь узнать, Геллан? — спросила мягко, выныривая из тишины. Глаза сияли, на щеках проступил румянец. Высокая грудь поднималась в такт дыханию, а тёмно-синее платье с золотой тесьмой подчёркивало тонкий стан и округлые бёдра.

Геллан помолчал, собираясь с духом.

— Моей сестре двенадцать. И три дня назад мы узнали, что она умрёт, потому что на ней лежит магическое проклятье. Откуда оно взялось — я не знаю. Так сказал маг. Он утверждал, что заклятие старое…

Алеста кивнула и подняла ладонь, останавливая откровения Геллана. Она встала из-за стола и прошлась по комнатушке, затем остановилась резко и замерла, подняв лицо к потолку. Тонкая шея напряглась, голова запрокинулась, глаза закрылись… Она стояла, раскачиваясь. Вначале тихонько, затем всё сильнее… Казалось, воздух вибрирует вместе с движениями напряжённого тела…

Руки напряглись, длинные пальцы растопырились, из горла вырвался влажный всхлип. А затем она заговорила, продолжая раскачиваться, как заведённая:

— Между землёй и небом…

Замок старинный стоит…

Древний высокий замок -

Мощи живой монолит…

Помнил небесные вихри…

Знал суть миров и вещей…

Слышал искристые мысли,

тех, кто ушёл от людей.

В стенах — следы от огня,

в стенах — иней седой,

в стенах — раскрытые крылья,

те, что зовут домой…

Магия быстрокрылых

замешана на крови…

люди, потомки драконов, -

сила и радость земли…

Войны — жестокое время,

битвы за земли и власть…

Замку меж небом и твердью

судьба на колени упасть…

Чтобы спасти от раздора…

спешно плетется заклятье:

дом не достанется вору,

на вора падёт проклятье…

Но магия запоздала -

замок достался врагу…

Земли другим стали домом…

и алым пятном на снегу…

Больше не пустит замок

безумца иль чужака,

но только проклятье косит

хозяина, как врага…

Рождаются дети, потомки…

и растворяются в днях…

От жизни — одни обломки,

а вместо радости — страх…

Войны ушли в столетья,

рассыпалась ярость богов,

но бродит смерть в Верхолетье,

выпрыгивая из снов…

Никто не разрушит проклятье!

Не разожмёт кольцо!

Только потомки магов,

ступившие на крыльцо!

Слышишь, как плачет Ветер?..

Свист от разреза пера…

Чтоб разорвать проклятье,

В путь отправляться пора…

Время на миг замерло, чтобы понестись вскачь, когда Алеста прохрипела последние слова и замолчала. Дара и Геллан очнулись, как от транса. Девчонка тряхнула головой, так, что мотнулась из стороны в сторону коса. Геллан разжал кулаки, чувствуя, как онемели пальцы. По-боевому рявкнул Сильвэй и белой стрелой рванул к полуоткрытым дверям. Раздался душераздирающий вой. Алеста подпрыгнула на месте и кинулась вслед за кошем Геллана.

— Не смей! Брысь! Отзови своего коша, Поцелованный, или я придушу его своими руками!

Геллан растерянно сделал знак пальцами. Сильвэй нехотя, подвывая, попятился к его ногам. Уши прижаты, усы дрожат. Дара во все глаза смотрит и ничего не может понять. А в дверях появляется ярко-голубой кот, громадный котище с небесным в рыжую полоску носом.

— Мой Пайэль, — заворковала Алеста и протянула руки.

Восьмилапый котяра с разбегу кинулся деве на грудь. Та покачнулась, но удар выдержала, поцеловала кота в нос, почесала между ушами и, придерживая сокровище одной рукой, второй положила коту в миску мясца из супа, а в другую плеснула молока.

— Мой голодный мальчик… бедный и несчастный…

Дара смотрела во все глаза, и постепенно глаза начали вылезать из орбит.

— Геллан… по ходу, это её сорокош. Кот! У бабы! А, каково?.. А ты ещё со своим родниться не хотел. Вы хоть это… мужики на пару. А у этой — во! Котяра! И вообще… ты что-нибудь понял из её предсказания?..

Геллан пристально смотрел на воркующую Алесту и коша, что жадно набросился на еду, урчал и рвал зубами жестковатое мясо, как лёгкую паутину.

— Понял. Я всё понял, Дара…

— Ну так объясни мне, тупой, — не выдержав, брызнула ядом девчонка, — я в ваших иносказаниях — ноль целых ноль десятых. Голова только разболелась…

Геллан вздохнул:

— Верхолётный замок когда-то принадлежал магам, потомкам дракона. А мои предки отвоевали его. Хозяева замка пытались спасти земли и придумали заклятье: замок не может достаться чужакам — не примет врага и защитится. Но проклятье немного запоздало — мои предки успели захватить земли. И в довесок получили магическое проклятье рода — вымирали потихоньку неизвестно отчего. Вот почему у меня нет родственников, дядь, тёть, бабушек и дедушек… Так или иначе — умерли. Остались моя мать, Мила… И я…

— Но маг сказал, что на тебе нет проклятья…

— Вот это-то и странно…

— Ничего странного, — живо отозвалась Алеста, оторвавшись от коша. — На тебе и не может быть проклятья. Ты — потомок дракона.

Сказала — и отвернулась ворковать над своим кошем дальше.

Глава 58. Откровения и путь назад. Дара

Я онемела. Геллан вообще в камень превратился. Мы стояли посреди убогой избушки и пялились друг на друга… Из звуков — Алестины нежности и сюсюканья с котом.

— И что всё это значит? — наконец сумела выдавить я, наблюдая, как леденеют глаза Геллана.

Лицо его — сплошные углы: жесткий рот, каменный подбородок, страшная вмятина на щеке, резко обозначившиеся скулы…

— Мой… отец, Нулай, — маг. Потомок тех самых… И только он может снять заклятие. Если сможет. Или если захочет…

— А ты?.. Ты же тоже, получается, потомок?

Геллан провел рукой по лбу, отбрасывая волосы назад.

— Да. Только что я понимаю в магических проклятиях, заклятиях?.. Что я вообще понимаю в магии, если даже приблизительно не имею понятия, чем и какой силой они владеют?..

— Вот зараза-то… — сникла я. — И что теперь делать?

Геллан покосился на Алесту:

— Отправляться в путь. Она же сказала ясно. Искать шараканова Нулая или кто там в живых остался от драконьего рода?..

— Ты хоть представляешь, в какую сторону двигаться?..

— Не совсем. — голос Геллана стал жестким и злым. — Но поверь: я переверну весь Зеосс, выверну наизнанку, пока не найду. Лишь бы хватило времени. Надо ложиться спать, Дара. Как только придут рассветные сумерки, отправляемся назад.

— Долгий путь, долгий путь, — пропела Алеста, улыбаясь и тиская своего огромного жирного кота.

Интересно, сколько ей лет? На вид — за двадцать, а ведёт себя, как маленькая девчонка. Эти перепады от беспомощной умирающей девицы к жесткой властной предсказательнице сбивали меня с толку и раздражали. А особенно бесило, когда она пыталась заигрывать с Гелланом. Какое-то бесстыдное неприкрытое кокетство. А ему, по ходу, нравилось бегать вокруг девы…

— Ты что-то знал, да? — не знаю, откуда втемяшилось в голову подобное подозрение, но, глядя на Геллана, почувствовала, что он не удивлён ни разу.

Он сел на пол и согнул ногу в колене. Сильвэй тут же примостился у него на руках.

— Знал… Мама говорила, что нельзя терять Верхолётную Долину. Твердила, что… ни одному чужаку не дано завладеть нашими землями и замком силой или хитростью. Земля не примет, отторгнет, а оставшись без хозяина, пропадёт. Это горы, Дара. Без рук земля зарастает сорняковыми скалами… Если уйдут меданы, через год-два-три останутся только горы. И замок со временем разрушится. Даже вечный мейхон не вечен… Это, наверное, передавали из поколения в поколение, не зная, откуда взялось и что было в самом начале. Он зачем-то пришёл сюда… чтобы сделать несчастной мать и оставить выродка.

— Не говори так.

— Бросить семя и уйти в никуда.

— Ты ничего не знаешь и судишь за глаза!

— Вот да, — поддакнула Алеста, вклиниваясь в нашу перепалку.

— А почему ты его защищаешь? — запальчиво спросил Геллан.

Ух, я его таким еще не видела! Куда только делся холодный, рассудительный, сдержанный зануда Геллан. У него даже румянец на скулах выступил.

— Потому что ты забыл, а я помню: Нулай любил Аму, Ама любила Нулая…

— Вот ага, — снова поддакнула Алеста.

Геллан нервно дёрнул плечом, а я наконец-то с подозрением уставилась на вечную деву.

— А ты что об этом знаешь?

Алеста попялилась в пространство, пощёлкала пальцами, выбивая только ей известный ритм, и изрекла:

— Помимо основного видения — ответа на заданный вопрос — приходит ещё много чего, но обрывочно. Второстепенная информация не вплетается в ткань основного пророчества.

— Ну и?.. — подтолкнула я её.

Алеста вынырнула из себя и упёрлась взглядом в моё лицо. Глазищи огромные, левый — немного косит. Захотелось поёжиться, но я вытерпела.

— Он думает, что незаконнорождённый. И все так думают. Ну, или большинство. Но Нулай любил Аму. Он женился на ней. Появился, чтобы забрать свой замок и земли и… влюбился. Скорей всего, он ничего не знает о Геллане. И точно ничего не знал тогда о проклятии. Всё остальное — догадки…

— Почему же он исчез? Женился, жил бы с любимой в собственном замке… Ничего не понимаю.

Алеста пожала плечами:

— Может, он сможет ответить на эти вопросы. Я не могу.

— Кто из нас прорицательница? — попыталась укусить её я.

Алеста насмешливо скривила полные губы:

— Ты думаешь, пророчествовать всё равно что козу доить или пирожки печь? Канал не открывается по твоим или моим хотелкам. Основные, глобальные видения — не чаще раза в трое суток. Ну, а мелочёвка, что приходит попутно, — это так, жвачка. Здесь догадываемся, тут предполагаем…

Она совершенно не напоминала сейчас беспомощную слабую девчонку: сильная, властная, жесткая тётка, хорошо знающая цену своей силе и словам…

— Ложимся спать, — голос Геллана звучал устало и ровно. Кажется, он опять стал прежним.

— Вы же заберете меня с собой?.. Не оставите здесь?..

И снова этот умирающий голосок и глазками хлоп-хлоп умоляюще на Геллана.

— Не оставим.

Он вышел на улицу, я пулей вылетела вслед

— Ты с ума сошел, — прошипела, как только закрыла за собой дверь. — Тебе мало меня? Её же точно придётся всю дорогу на руках нести.

— Не придётся. В крайнем случае — на спине.

Он улыбался! Я поверить своим глазам не могла! Видать у всех мужиков от бабских прелестей башню срывает конкретно, и Геллан оказался не исключением.

Я задыхалась от возмущения и не могла ничего сказать.

— Мы не можем её бросить. Пропадёт. Ты же видела… — сказал тихо и серьёзно.

Ну да, ну да… ну, конечно… Я тут же скисла — спорить перехотелось. Он уже всё решил. Зачем бесполезно сотрясать воздух?.. Вот и прекрасно, пусть тащит нежную и хрупкую Алесту на себе. Он же герой, рыцарь, спасатель юных дев.

В хибаре было неимоверно тесно. Разбитое тело болело, раненые руки горели и дёргали, мысли скакали с одного на другое, но я лежала тихо, не шевелясь, чтобы не тревожить своими метаниями Геллана и Алесту. Хорошо хоть Сильвэй с Пайэлем заключили перемирие и спали по разным углам, а то бы точно глаз не сомкнуть.

Я крутила в голове последние события и так и эдак. Что-то цеплялось за край сознания, как заноза, но я не могла понять причины моей тревоги. В какой-то момент со вздохом встал Геллан, взял мои руки в свои, чертил знаки, пока боль не притупилась. Затем, поколебавшись, лёг рядом и притянул меня под свой бок.

— Спи, Дара, — прошептал еле слышно, но я почему-то успокоилась и почти сразу провалилась в сон. Наверное, его надёжности хватит на всех…

Поутру Геллан разбудил меня. Глаза открываться не хотели. Зато Алеста уже была на ногах.

— Попрощаюсь с бабушкой, — сказала просто, — это недалеко. Я быстро.

Пока мы умывались и укладывали вещи, она вернулась. Собранная, сосредоточенная, готовая отправиться в путь. С собой взяла лишь заплечный мешок, обвела долгим взглядом хибарку и вышла. На пороге нас ждал сюрприз. Алеста стояла не сама.

— Да ладно! — сыронизировала я. — Скажи, что ты это несерьёзно!

— Я же не могу оставить её здесь?

Слабый голосок, несчастные глаза. Козла злобно мемекнула, покосившись на меня подозрительным взглядом.

— Если ты ещё раз скажешь, что все животные Зеосса меня любят, я припомню тебе эту козу, Геллан!

У него подозрительно дрожали плечи, а лицо он старательно прятал под прекрасными золотыми волосами.

— Горные козы отлично перемещаются в горах, — сказал он осторожно.

Я развела руками:

— А какое, собственно, мне дело? Возможно, ты трёхжильный и способен, как Геракл, тянуть на себе Дару, Алесту и чокнутую козу.

— Как кто? — заинтересовалась Алеста.

— Забудь, — буркнула я, — это мифология другого мира. Давайте уже двигаться вперёд. То есть назад.

Назад оказалось двигаться легче. Во-первых, мы пошли другим путём. Алеста только хмыкнула и развеселилась, увидев, как мы добрались к избушке. Она щёлкнула пальцами — впереди, как гончая собака, помчалась коза, следом затряс толстой задницей голубой кот, а нам оставалось следовать за животными.

Зря я бухтела на Алесту: гибкая, сильная, ловкая, она передвигалась, как кошка. Не стонала, не ныла, не закатывала глаза и не падала при каждом шорохе Геллану на грудь. Лишь в паре-тройке мест нас перетаскивал Геллан.

Солнце едва перевалило за полдень, когда мы добрались до Ушана с Савром. Всю дорогу Алеста развлекала разговорами Геллана, а я молчала, следуя за ними на осле. Включаться в пустопорожнюю болтовню не было ни желания, ни смысла.

К домику Келлабумы мы подъехали ночью. Муйба-отшельница ждала нас.

— Как она? — спросил Геллан.

— Можно сказать, отлично. Иранна возила Милу в замок. К Жерели.

Геллан кивнул:

— Наверное, ей сейчас это нужнее всего остального. Позаботься об Алесте. Мы с Дарой завтра отправляемся в Зоуинмархаг. Осталось незавершенное дело… А после будем собираться в путь.

Келлабума кивнула.

Геллан вкратце рассказал ей о предсказании и, помолчав, спросил:

— Ты знала, что я законнорождённый?

Брови у Келл полезли на лоб:

— А кто тебе сказал обратное?..

— Никто. Я… никогда не спрашивал ни о чём маму. И всегда считал, что рождён вне брака. Но тогда я ничего, ничего не понимаю! Она считала его мёртвым, раз вышла замуж за Пора?.. Или он мёртв?..

Келлабума успокаивающе погладила Геллана по руке:

— Он жив, сынок. Нулай — маг… кто бы мог подумать… Ты знаешь, где сможешь найти его. А что касается двух браков… Есть очень древний обычай, когда мужчина отпускает свою женщину, освобождая её от всех обязательств, если у них нет детей. Нулай сделал это перед тем, как исчезнуть. Ама была слишком гордой, чтобы сказать, что носит дитя…

— У вас что, не разводятся? — поинтересовалась я.

Геллан и Келлабума так уставились, словно у меня второй нос вырос.

— Ну, брак один и навсегда? Пока смерть не разлучит?..

— Да. У нас так. — мрачно ответил Геллан. — Хотя, как видишь, есть древние обычаи, о которых почти никто не знает.

— Получается, ты родился вне брака.

Келлабума мягко покачала головой и грустно улыбнулась:

— Он был зачат в браке, а значит не имеет значения, был ли брак на момент его рождения. Муж может умереть или погибнуть. С законами всё просто и сурово. Пора вам отдыхать. Завтра опять в путь.

— Скоро, Келл, — вздохнул Геллан, — жизнь превратится в нескончаемую дорогу.

Муйба посмотрела с грустью и начертила на лбу Геллана охранный знак.

— У Обирайны свои законы. Ты знаешь, что надо делать, сынок: жить душой, рассчитывать разумом, любить сердцем. И тогда всё получится.

Он прислонился головой ко лбу Келлабумы, обнял её за плечи и замер так на некоторое время. А я отправилась пускать нюни подальше, чтобы никто не видел, что я умею рыдать из-за сущей ерунды…

Глава 59. На перекрёстке дорог. Дара, Лерран

В Зоуинмархаг с нами увязалась Алеста. На ночь она устроила показательное шоу со вздохами, мокрыми глазами и детским голоском:

— Я никогда не бывала в городе, не знаю, что такое ярмарка. Геллан, мне так хочется увидеть другой мир. А ещё я хочу новое платьице.

И Геллан махнул рукой. И вот он мчится впереди на Савре, а я трясусь в повозке с Алестой и злюсь, как пантера. Едем мы быстро. В этот раз я хотела рискнуть и впервые сесть на лошадь, а вместо этого еду в повозке и, кажется, меня укачивает…

— Не злись, Дара, — улыбается Алеста и заговорщицки подмигивает зелёным глазом:

— Никто не собирается отнимать у тебя драгоценного Геллана.

Я аж поперхнулась:

— Ты, видать, в горах пересидела, и тебе мерещится всякая чушь.

Алеста пожимает плечами и, хмурясь, разглядывает заусенец на пальце:

— Так, значит, он тебе не нужен?

Я откинулась на локти и весело посмотрела на чудо-деву:

— Он как-то, на минуточку, не моя собственность. Я его груз, понятно?.. Поэтому мы всё время рядом. А не то, что ты там себе навоображала.

Она аккуратно обкусывает заусенец и смотрит на меня не мигая.

— Груз… небесный, что ли?..

— Ага. Он самый, — продолжаю веселиться.

— Я знаю, что ты говоришь правду. Но никогда не слышала, чтобы грузами были люди. Хм…

— Скажи-ка лучше Алеста, почему это ты дева да ещё вечная. С прорицательницей всё понятно, — решила сменить я тему.

Алеста насторожилась, аж талия у неё тоньше стала. Видать подтянула внутренности, как меня мама учила.

— Потому что я дева. И… вечная. — нехотя ответила, не сводя настороженных глаз с меня.

Думала, наверное, что я смеяться буду.

— Понятно. Тогда я тоже дева. И ничего в этом страшного нет.

— Ну… тебе положено, — поскучнела прорицательница.

Я с интересом окинула её взглядом.

— А сколько вечной деве лет, если не секрет?

— Сколько есть — все мои, — поспешно отрезала Алеста и отвернулась к окошку.

Ну и подумаешь…

— Моя бабушка говорит: "Всё тайное становится явным".

Алеста кинула на меня быстрый взгляд и снова отвернулась к окну.

В Зоуинмархаг мы приехали днём. Ярмарка развернулась не на шутку: мне показалось, что людей и галдежа стало больше. Алесту мы сплавили на двух медан, что ехали вместе с нами. Шумная троица сразу же отправилась за покупками, я краем глаза видела, как раскраснелась Алеста, перебирая платья и прочие девичьи радости, а мы отправились искать мага с рунами.

— Если мне суждено уехать, то я хотя бы сделаю всё, чтобы обезопасить Долину, — сказал Геллан вчера.

Продираясь сквозь ряды, мы снова столкнулись со странной лендрой. В этот раз приставать она не стала, только проводила долгим взглядом. Хотелось повернуться и показать ей язык, но я сдержала низменные порывы. Собственно, ничего такого она не сделала.

Мага мы застали на том же месте. Не было никаких церемоний с посещением таверны: завидев нас, он сразу кивнул головой:

— Через полчаса. Я найду вас.

Через полчаса так через полчаса. Как раз Алеста успеет нагрести шмоток, а мы отдохнём и перекусим.

Назад шли не спеша, и я глазела по сторонам, правда, не высовывая носа из капюшона.

— Вот интересно: он здесь живёт? — спросила я Геллана, заметив в толпе знакомую фигуру.

— Кто? — не понял он.

— Да слащавый хрен, мы его и в прошлый раз на ярмарке встретили.

— Лерран?

Я кивнула.

— У меня такое впечатление, что он следит за нами.

Геллан высмеивать меня не стал, только внимательно осмотрелся по сторонам.

— С год назад я продал ему почти все солнечные камни… те, что остались в наследство от Дирмарра. — в голосе его скользнула змеёй горечь. — После смерти Пора Долина умирала, и стоило больших усилий хоть как-то наладить жизнь. Правда, я не очень многого добился: то, что удалось отвоевать, сожрала блуждающая буря. Мы почти не пересекались с Лерраном, так, товарно-денежные отношения. Но однажды я видел его с Пиррией.

Я аж подскочила.

— Да?..

— Вспомнил сейчас.

— Не могу понять, за что она так тебя ненавидит…

— Это… давняя история. Она слишком самолюбива, а я задел её невольно.

— И рассказывать об этом не желаешь, — я закатила глаза, в очередной раз поражаясь его благородству.

— Нет, Дара.

Сказал как отрезал.

— Тогда вернёмся к нашим баранам. То есть Леррану. Теоретически он может желать тебе зла?

— Теоретически желать зла может и камень в мостовой.

Зануда. Но он задумался, поэтому можно больше его не дёргать.

Алесту и медан мы застали в разгаре торговли. Дева раскраснелась, щёчки цвели розами, нежные завитки выбились из причёски, а глаза блестели от удовольствия.

— Красивая до невозможности, — вздохнула я. — Знаешь, она так искренне радуется тряпкам, что мне стыдно за свою злость и раздражение.

Геллан посмотрел на меня как-то странно.

— А ты злилась?..

— Конечно. То она слабая и несчастная, то сильная и властная… А по сути… сидела в своих горах и ничего не видела, кроме старой бабки и козлы своей. Ну, и ещё придурков, что забредали раз в год послушать пророчества. Я, наверное, попрошу у неё прощения.

— Геллан! — закричала Алеста и помахала рукой. — Посмотри, какую я шикарную юбочку нашла! Прелесть, правда?

Нет, дамы и господа, явно я поторопилась с извинениями. И тут откуда-то вынырнул маг. Раньше срока пожаловал. Он застыл в странной позе — пялился на Алесту. Ещё бы. На неё не пялились разве что слепые. Я лучезарно улыбнулась.

Маг наконец-то отвис и стал приближаться к нам.

В этот момент забурлила толпа. Послышались гневные выкрики. Совсем близко мелькнуло лицо Леррана. Красивое, совершенное, можно сказать, если бы не глаза… Он наблюдал за суматохой с каким-то тайным наслаждением, хотя не дрогнула ни одна чёрточка его прекрасного обличья. Лишь в глазах промелькнула и спряталась искра. Но я успела заметить.

— Держи его! На колесницу гайдана! Он посмел нарушить закон!

Толпа наступала с кулаками и кое-чем помощнее на золотокожего бога с затравленными глазами и преображённым лицом… Мохнатка.

Геллан протиснулся вперёд и мягко закрыл спиной несчастного. С тихим шорохом упал к ногам плащ. Одним движением он достал меч.

Толпа чуть отпрянула. Геллан стоял спокойно, расставив ноги, и только глаза светились холодно и… с какой-то брезгливостью.

— Что происходит? — залепетала Алеста, подбегая ко мне. Рядом волновались меданы.

— Тихо. Кажется, сейчас нам придётся делать ноги.

Три пары глаз смотрели на меня непонимающе.

— Бежать. Быстро-быстро, — прошипела я, схватив Алесту за руку.

Почти впритык ко мне застыл маг.

— Вы знаете… наверное, не сегодня, — проблеяла я, бочком продираясь сквозь людей, поближе к Геллану, но держась на расстоянии, чтобы ему, в случае чего, удобно было махать мечом.

— Отдай мохнатку, выродок! — проорал фальцетом какой-то толстяк. — Он нарушил закон — обнажил клыки!

— Не подходите, почтенные. Он кого-нибудь обидел? Ранил? Кинулся на человека?

— На нём кожаная одежда! Это запрещено! — волновалась толпа, но подходить к Геллану боялась.

— Да что вы стоите! Боитесь грязного мохнатку и урода с мечом! Навалимся и засудим обоих!

Толпа колыхнулась вперёд. Геллан слегка пошевелил мечом — и с подстрекателя упал плащ с жилетом. Толпа отхлынула. Геллан, всё так же прикрывая мохнатку спиной, сделал маленький шаг назад и нашёл меня глазами.

Всё было понятно и без слов.

— Побежали! — приказала я тихо и рванула в сторону, уволакивая за собой Алесту. Меданам дважды повторять не нужно: пёстроголовые рванули в другую сторону. За них можно не волноваться: выберутся и из ада.

— Не сюда, — монотонно пробормотал голос прямо над моим ухом. Маг. А этот что здесь делает?

Я не знала, могу ли ему доверять, но думать было некогда: мы помчались вслед, как лани. Алеста прижимала к груди сумку с одеждой.

Мы летели, как ветер. На каком-то из закоулков рынка пересеклись с Гелланом и мохнаткой. Со всех сторон гудела толпа: по ходу, нас окружали…

— Сюда! — это та самая странная лендра махала нам рукой.

Не раздумывая, рванули за ней. Она протянула нас через ряд каких-то палаток со склянками и различным барахлом и вывела к потайной дверце.

— Уходите скорее! — сверкнула зелёными глазами и вытерла пот со лба.

— А ты? — спросила я, притормозив.

Лендра улыбнулась:

— Не беспокойся обо мне. — и протолкнула нас с Алестой в узкую низкую дверцу. Геллан, мохнатка и маг уже выскочили наружу.

Маг тянул нас какими-то переулками, пока не вывел к пристани. Здесь мы с Алестой упали на песок, тяжело дыша и хватая воздух ртами.

— Тебе нельзя больше появляться в этом городе, — произнёс золотокожий полубог.

— По всей видимости, тебе тоже, — улыбнулся Геллан, пряча меч за спину.

Тот лишь пожал плечами:

— В этом городе со мной ничего не случится. Ничего бы не случилось, если бы кое-кто не поспособствовал преображению. А я знаю, кто сделал это.

Мохнатка нехорошо улыбнулся, обнажая клыки.

— Как видишь, я до сих пор не могу вернуться в человеческий облик.

— Ты можешь уехать со мной.

Он покачал головой.

— Не стоит. И спасибо.

С этими словами он пошёл вдоль берега, а затем нырнул в первую подворотню.

— Ну что, маг, давай прощаться? Отдай то, за чем я вернулся, и пойдём каждый своим путём. Спасибо, что не оставил в беде девочек.

И тут это случилось во второй раз. Маг отбросил капюшон, открывая лицо.

— Меня зовут Ренн, — представился он, поочерёдно глядя на Геллана и на нас с Алестой.

Затем достал из кармана мешочек с рунами. Геллан протянул руку, но маг потянул за тесёмку, а затем демонстративно, медленно, эффектно вывалил руны под ноги. Те, касаясь песка, с шипением таяли и исчезали.

— Что это значит? — холодно спросил Геллан.

— Это значит, что руны тебе больше не нужны. Блуждающая не вернется.

Из другого кармана он достал мешочек поменьше и вложил Геллану в ладонь. Я так понимаю, это были наши солнечные камни — плата за руны.

Маг ещё раз окинул нас взглядом, склонил учтиво голову и, развернувшись, медленно пошёл прочь.

— Ну и дела… — выдохнула я, пытаясь понять, что только что произошло.

Геллан тоже стоял истуканом, сжимая камни в ладони.

— Какое счастье! — прощебетала жизнерадостно Алеста. — Я не потеряла сумку с вещами!

Мы переглянулись и захохотали во всё горло. Хохотала вместе с нами и Алеста, довольно похлопывая ладошками по холщовой суме, набитой до верха тряпьём…

* * *

Они встретились в одном из дальних закоулков рынка — там, где толкались серятники, предлагая "дары моря" населению победнее.

— Дело сделано? — холодно поинтересовался Лерран. — Я видел, ты не отставал от беглецов. По всей вероятности, Зоуинмархаг ещё не скоро примет назад выродка. Хотя, наверное, ему будет не до торговли.

Маг молча протянул Леррану мешок с деньгами.

— В чём дело? — ни один мускул не дрогнул на красивом лице.

— Сделка не состоялась. Нет поддельных рун, не будет и блуждающей. Но если тебя утешит: нет препятствий для того, что ты задумал.

— А ты знаешь, что я задумал? — поинтересовался Лерран, внимательно вглядываясь в темень капюшона.

— Не трудно догадаться. — капюшон глумливо склонился в поклоне. — Но не забудь моих советов.

Капюшон поклонился ещё раз, и маг оставил Леррана наедине со своими мыслями…

Лерран злился: он прекрасно мог разделаться с махой-соглядатаем, если бы не вмешательство выродка. Он мог бы больше не сушить голову, если бы маг-нищеброд отдал руны и напустил на Долину блуждающую. Планы менялись, как карты в руках лендр, но его это не расстраивало: нужно внимательно пересмотреть колоду и выбрать козыри, чтобы разыграть партию до конца…

* * *

Властительный Панграв пребывал не в духе, а точнее, в дикой ярости.

— Щенок, зарвавшийся и зажравшийся мерзавец! Как ты посмел после такого на глаза ко мне показаться?!

— Батюшка, ты даже меня не выслушаешь?.. — Раграсс не считал нужным прятать наглую иронию.

— Я тебя уничтожу! Унизился, подставился, опозорился! Я веками не женю тебя теперь! Более того: вынужден запрятать в глухомань неизвестно насколько, пока не забудется вся эта история!

— Неужели твоя власть настолько мала?

Панграв поперхнулся и яростно просверлил незаконного сына взглядом.

— Моя власть безгранична. Только потому, что я всегда вижу и знаю грань, за которую нельзя переступать. Чтобы люди тебя боялись и уважали, надо поступать по справедливости. А справедливость нынче такова: твоя кровь под запретом, а законы ограждают людей от полулюдей. И даже если я завтра растрезвоню во всех подворотнях Зоуинмархага, что ты мой наследный принц, нет гарантии, что через час ты не окажешься на куче дерьма с перерезанным горлом. Поэтому ты послушаешь меня и сделаешь, как я скажу.

— Не утруждай себя, батюшка. Твой венец и так тяжёл. Я уже послушался тебя и следил за скользким гайданом открыто, как ты и просил. В отместку он применил запрещенный знак — я начал преображаться на глазах у жадной до крови толпы. Но ему ведь ничего не будет за это, батюшка? Потому что он человек, а я всего лишь полукровка с ненавистной жёлтой кожей. Позволь откланяться. Я сам позабочусь о себе.

С этими словами он скользнул в дверь.

— Раграсс! Вернись! Я достану тебя из-под земли! — неслось вслед, но он только улыбался, с наслаждением выпуская острые когти махи из полутрансформирующихся рук…

* * *

Они встретились на дальнем выезде из города: маг в тёмных одеждах на худой и унылой кляче с оборванными ушами, бесшабашная лендра с колодой карт в руках и полумохнатка-получеловек на гнедом горячем скакуне. Маг хмыкнул, лендра захохотала громко и от души, полукровка показал клыки, ничуть не заботясь, что кто-то его унизит или убьёт.

Поднимая клубы пыли, по дороге нёсся чёрный всадник с золотыми волосами, следом громыхала повозка, погоняемая лихим возницей. Позади скакали две яркие меданы и два мужика, сверкающие на солнце камнями, как шкатулки с фальшивыми раритетами разбитных. но нечистых на руку торговцев.

Всадник резко осадил коня, пристально вглядываясь в троицу, а затем кивнул головой, предлагая присоединиться.

— Садись в повозку, лендра. Там тебя ждёт знакомая компания.

— Меня зовут Росса, Поцелованный солнцем, — прокричала лендра, на ходу запрыгивая в повозку и подбрасывая карты в воздух. Те, рассыпавшись веером, на миг показали объёмные проекции и улеглись, как ручные щенки, в руки хозяйки.

— А меня зовут Раграсс, — улыбнулся маха, приноравливая бег своего скакуна к иноходи белого Савра.

И только маг не проронил ни слова. Он прилепился возле повозки, его старенькая кляча как раз успевала перебирать копытами в такт перестукиванию колёс. Из повозки неслись девичьи голоса и смех. Так можно ехать бесконечно. Ехать и не думать больше ни о ненависти, ни о кознях, ни о презрительных взглядах вечно недовольных жизнью людишек…

Глава 60. Накануне долгой дороги. Геллан

Они мчались домой. Если Верхолётную Долину и замок ещё можно назвать домом…

Посреди дороги к ним присоединилась Дара. Она отняла лошадку у Аттиты и гнала не отставая. Он заметил, что в седле девчонка держалась довольно сносно. Стянула капюшон, подставляя лицо ветру. Коса растрепалась, длинные пряди поднимались, как змеи, придавая её голове какой-то нереальный вид.

Она уловила удивление в глазах мохнатки, улыбнулась и показала язык. Девчонка.

— Геллан, ты же не потянешь всех в замок? — спросила она как можно тише.

Он пожал плечами.

— Особенно того… — она скосила глаза назад, где, не отставая от повозки, трусил маг.

Он снова пожал плечами:

— От него… нет угрозы. А даже если есть, замок ничего не значит, Дара. Уже ничего не значит. Мне всё равно, что с ним может случиться. Через несколько дней мы отправляемся в путь. Сколько придётся ехать, что нас ждёт — неизвестно. Важна только Мила, а всё остальное — земли, замок, власть — пустое место…

— А люди?..

— Люди жили и будут жить на земле. Растить животных и растения. Им… не особо нужен властитель. Разве что защитить от беды. Буря не вернётся. Остальное как-то переживут.

Она вздохнула и нахмурилась, напряжённо думая о чём-то.

— У меня постоянно что-то крутится в голове, а я никак не могу свести концы с концами, как заклинило.

— Не думай об этом постоянно, Дара, и уляжется.

Она кивнула:

— Постараюсь.

В замок прибыли ночью и упали без сил. Геллан разместил всех и уселся у камина. Зашёл в комнату Милы — сестра спала, как всегда, клубочком. Щёчки раскраснелись во сне. Такая, как всегда, если не знать, что постепенно будет таять, пока не высохнет, как мама…

Он тряхнул головой, отгоняя плохие мысли. Некоторое время смотрел в огонь, а затем отправился в комнату, снял одежду и расправил крылья, затёкшие и онемевшие из-за многодневной бесконечной гонки…

Его ломало от боли до слёз, но он терпел. Прохладная вода, настоящая постель… не всегда предстоит такая роскошь в будущем. Но лучше не думать ни о чём. Спать и не видеть снов…

Он всё продумал до мелочей: что брать в дорогу, как ехать, где останавливаться, пока путь известен. Но многое изменилось по ходу сборов. Стало понятно, что Алеста от них не отстанет — дева-прорицательница даже мысли не допускала, что её оставят. В путь собиралась незнакомая троица, что приклеилась к ним на выезде из Зоуинмархага.

— Всю жизнь мечтала путешествовать, — пела, улыбаясь, Росса, — надоело околачиваться и ждать непонятно чего. Тем более, властительный Панграв объявил меня вне закона.

Веселилась, будто в руки дали новую игрушку. Рядом фыркал маха: по всей видимости, властительный Панграв и его не обделил милостью своей многогранной души.

Молчаливый Ренн походя обронил:

— Поеду с вами. Не знаю ли, до конца.

— А кто доедет до конца — никому неизвестно, вставила слово Алеста.

Он покосился на деву и промолчал. Больше маг не натягивал капюшон и не прятал лица. Часто распускал волосы и ловил восторженные ахи медан, не магичил и не химичил, казался очень тихим и скучным. Ничего не рассказывал о себе. А Дара уже сомневалась: ненависть ли она однажды видела в его глазах?..

В путь попросилась Офа.

— Хочу увидеть мир и… неведомую красоту тверди. Кто знает? Может, вам нужна будет моя помощь.

И он решил, что так даже лучше.

Снаряжались повозки, меданы стягивали еду, шили шубы и шапки, меховые сапожки. Пёстроголовые, как всегда, галдели, шумели, жестикулировали и спорили, но постепенно шум, гам и беспорядок сходили на нет.

В путь собирались Сай и Дред. Неожиданно попросился Вуг. Последней примкнула Иранна.

Геллан возразил:

— Поселение не может остаться без муйбы.

Иранна только пошевелила бровями:

— Поселение никогда не останется без муйбы, сынок. Я еду с вами, а здесь побудет Келлабума, пока не найдётся ей замена. Или останется надолго… пришло время ей пожить среди людей.

За пару дней до отъезда Дара притянула за руку упирающуюся и заплаканную Ви.

— Геллан, Ви что-то хочет рассказать тебе.

И Ви рассказала, как шпионила для Леррана.

— Прости меня, динн, — шептала мохнатка сквозь слёзы, покрываясь белыми перьями, — у него… мой сын. Он обещал… отдать его, если я буду хорошо следить.

Она упала на колени и закрыла голову руками, ожидая побоев за преступление. Но Геллан поднял её с колен и убрал руки-крылья с головы:

— Не бойся. Никто не сделает тебе больно. И я заберу твоего сына.

Ви, заплакав ещё горше, скрылась в лабиринтах замка.

— Как ты вычислила её, Дара? — спросил, чувствуя, что ярость готова разорвать грудь.

— Я заметила. Она куда-то ходила ночами. И плакала… Ну, вот. Призналась… Сказала, что не обо всём докладывала. Он ни разу не дал ей даже глянуть на малыша. Не зря мне не нравился этот слащавый хрен. Кажется, ему зачем-то нужны твои земли…

Геллан недобро усмехнулся:

— Нужны?.. Пусть они будут его.

Он ворвался в соседний замок под ночь. Леррана, правда, не так легко вывести из равновесия. Встретил ночного гостя холодно и без интереса.

— Вот уж не думал, что ездить в гости по ночам — правила хорошего тона, — он стоял, скрестив руки на груди и разглядывал каменное лицо ночного посетителя.

— Я не гость. И приехал не с визитом вежливости. Отдай малыша Ви, Лерран.

Лерран иронично приподнял красивую бровь:

— С какой стати? Он мой по праву и закону.

— Отдай, Лерран. И ты получишь замок и земли. Тебе ведь этого хотелось? Они твои, Лерран. И всего лишь два условия: ты отдаёшь малыша Ви и заботишься о людях, что живут в замке и Верхолётной Долине. По-моему, отличная сделка.

Лерран смотрел на Геллана задумчиво.

— Сделка хорошая, не пойму, в чём подвох. Не можешь же ты просто так лишить сестру наследства.

— Могу, Лерран. Мила больна, и ты это знаешь. Зачем нужны земли, если не будет её?

Лерран пожал плечами:

— Может, ты и прав.

Он вышел и вернулся, ведя за руку сонного золотокожего мальчика лет трёх.

— Забирай.

Геллан подхватил малыша.

— За остальным приедешь через три дня, когда мы отправимся в путь. Прощай, Лерран.

Сказал — и растаял в ночи.

Путешественников провожали всей Долиной. Собрались мужики, меданы и детишки, сбрелись со всех окрестностей сорокоши и ткачики.

— Лёгкого пути! — неслось со всех сторон, — эх, как жаль, что так получилось-то…

Меданы рыдали навзрыд, мужики хмурились.

— Как на войну, ей-богу, — пробормотала Дара, но он видел: девчонка крепится изо всех сил, чтобы не заплакать.

Когда лошади готовы были уже тронуться, в воздухе раздался свист и запахло озоном.

Пиррия на фаэтоне, запряженном гийнами, встала перед умолкшей толпой. Она вскочила на землю и смотрела только на Геллана. Смотрела ему в лицо и хищно улыбалась.

— Ну как, Геллан? Хорошо тебе сейчас? Сейчас, когда рухнул твой мир? Когда самый близкий и родной твой человек умирает, а земли уплывут в другие руки? А ты останешься нищим, безродным выродком, у которого ничего нет. Ничего, слышишь? Только боль и и бездонная яма вместо сердца в груди! Почувствуй эту боль, ощути её!

Он стоял и смотрел, как она бесновалась, радовалась, злорадствовала… Смотрел и не ощущал ничего из того, о чём она говорила. Потому что Мила была жива. Потому что рядом стояли люди, которые любили его и желали добра.

— Мне жаль тебя, Пиррия, — сказал тихо и пошёл прочь.

— Дура ты безмозглая, — добавила Дара, покрутила у виска указательным пальцем и пошла за Гелланом вслед.

А сзади заволновалось, зашумело, загалдело море людское… Люди наступали на Пиррию, что-то кричали все вместе, а сорокоши расцарапали морды гийнам, которые, зашипев от боли, взвились в небо и, чуть не опрокинув фаэтон, унесли растерявшуюся Пиррию подальше от Верхолётной, куда теперь ей дорога была заказана навсегда…

Дара ехала рядом на лиловой лошадке — подарке медан. Он вдруг понял, что она хитро улыбается. Лёгкий укол беспокойства: такая улыбка может означать что угодно, но обязательно таит какой-то подвох.

— Дара, — сказал властно и как можно суровее.

Она затопила его сиянием счастливых глаз и хихикнула, отбрасывая полу плаща. А затем похлопала себя по тугому беременному животику.

— Совсем как в первый раз, помнишь?

Он смотрел и не мог поверить, пока из широкого ворота рубахи не показалась радужная мордочка с плюшевым носиком. Мерцатель поглядывал на Геллана любопытным глазом и шевелил круглыми ушами.

И тогда он расхохотался. Громко и от души. Смех летел в небо. Ему вторил чистый звонкий голос — голос девчонки, которая способна поставить вверх-тормашками весь огромный мир…

Конец первой книги.

Content

Ночь Ева
Вверх тормашками в наоборот

Глава 1. Дашка

Глава 2. Не отвергай того, что падает на голову. Геллан

Глава 3. Кошмар наяву. Дашка

Глава 4. Когда ночь рождает утро. Геллан

Глава 5. Новая жизнь во сне и наяву. Дара

Глава 6. Спокойно здесь не завтракают. Геллан

Глава 7. Что едят мерцатели. Дара

Глава 8. Когда огонь сжигает небо. Пиррия

Глава 9. Кое-что о сайнах, меданах, муйбах и жизни на Зеоссе. Дара

Глава 10. Эмоции или почему жить сложнее. Геллан

Глава 11. Зачем человеку крылья? Дара

Глава 12. Тайны Верхолётного замка. Геллан

Глава 13. Муйбины уроки. Мила

Глава 14. Бойся отражений. Дара

Глава 15. За обедом тоже не соскучишься. Геллан

Глава 16. Дорога в облаках или путь в долину. Дара

Глава 17. Меданы или почему пестрота бьёт в голову. Дара

Глава 18. Сорокоши, коровы, ткачики или как умеет работать ленивая скотина. Дара

Глава 19. Спасение ткачика. Геллан

Глава 20. Баллада о зеосских мужиках. Дара

Глава 21. Тайные планы на проклятых камнях. Лерран

Глава 22. Чем берут на слабо деревунов. Дара

Глава 23. Твердь и её дети. Офа

Глава 24. Око Дракона. Дара

Глава 25. Между будущим и прошлым. Геллан

Глава 26. Дашкина революция. Дара

Глава 27. Ночной разговор. Дара

Глава 28. Ожившие тени прошлого. Геллан

Глава 29. Домашние хлопоты. Дара

Глава 30. Сила не в камнях, а в их отсутствии. Дара

Глава 31. Тёмные кольца из безвременья. Мила

Глава 32. Пой, Милашка, пой! Геллан

Глава 33. Сделка в таверне. Лерран

Глава 34. Предупреждение. Лерран

Глава 35. Побег на озеро. Дара

Глава 36. Кто такой Дирмарр. Дара

Глава 37. Выволочка. Геллан

Глава 38. Непрошеный гость. Дара

Глава 39. Белый кош. Дара

Глава 40. Ночные хлопоты. Геллан

Глава 41. Секрет Дирмарра. Дара

Глава 42. Тайный сговор. Дара

Глава 43. Всё тайное становится явным. Дара

Глава 44. Келлабума. Геллан

Глава 45. Марево и видения. Дара

Глава 46. Голубые призраки. Геллан

Глава 47. Створки и трещины. Келлабума

Глава 48. Неожиданное нашествие. Дара

Глава 49. Кое-что о любви и ненависти. Пиррия

Глава 50. Беседы среди ночи. Пиррия

Глава 51. Тайны и смыслы. Лерран

Глава 52. Ярмарка в Зоуинмархаге. Геллан

Глава 53. Базарные страсти. Дара

Глава 54. Ведьма, Лерран, защитные руны. Геллан

Глава 55. Трагедия на ярмарке. Лерран

Глава 56. Вопросы без ответов. Дара

Глава 57. Домик в горах и вечная дева-прорицательница. Геллан

Глава 58. Откровения и путь назад. Дара

Глава 59. На перекрёстке дорог. Дара, Лерран

Глава 60. Накануне долгой дороги. Геллан

Конец первой книги.