Анн Филип

Одно мгновение… и жизнь после него

© Editions Robert Laffont, S.A., Paris, 1950 Published by arrangement with Lester Literary Agency

© Ю. Л. Козлова, 2019

© С. И. Николаевич, предисловие, 2019

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Сентиментальное воспитание

Посвящается Жерару Филипу и всем, кто его любил

Первое впечатление от него – ослепительный, бьющий прямо в глаза солнечный свет.

Просто какой-то залп света. Сияние улыбки, светлых глаз, стального клинка сабли, которой он весело размахивал перед носом врагов. Я не успеваю следить за его невесомыми перемещениями по экрану – вверх-вниз, вправо-влево… Конечно, к реальному бою этот балет на черепичной крыше не имел никакого отношения. Но разве можно его забыть?

Фанфан-Тюльпан – роль настоящей звезды. После нее Жерар Филип стал всемирно знаменит. И в массовом сознании эти имена соединятся навсегда: народный весельчак в начищенных ботфортах со сверкающей саблей в руке и неотразимый лицедей, первый артист послевоенной Франции.

В нем все было прекрасно: и эти непокорные вихры, торчавшие во все стороны, и трогательно оттопыренные мальчишеские уши. Говорят, что когда Филип только начинал свою карьеру в кино, ему их специально подклеивали скотчем. Он не любил скандалить и портить всем настроение, но в ходе съемок незаметно отдирал клейкую ленту, и уши принимали привычную форму.

…Сейчас отсюда, с нынешнего берега жизни, его Фанфан-Тюльпан, как и другие экранные герои, кажется сказочным персонажем, о котором страстно хочется написать. Будто речь идет о ком-то близком, кого ты знал лично.

Может, дело в его облике, так прочно врезавшемся в мою детскую память, – обольститель с галльским острым профилем, великолепный фехтовальщик, стремительный и безошибочный, как выпад его рапиры? И глаза, в которых плескалась вся синева Средиземного моря. Голос, раскатистый, глубокий баритон, поставленный на Корнеле, Расине и Камю. И эта его обаятельная ирония, оставившая несколько смешливых морщин на его всегда молодом лице.

«Всегда» – смысл этого слово я во многом узнал благодаря Жерару Филипу. По-французски toujours.

…Впервые я увидел его на экране клуба «Красные текстильщики». Этого клуба больше нет. Как нет и здания на Берсеневской набережной, построенного из прокопченного пролетарского кирпича. Его снесли ради каких-то лужковских затей. Но в начале 70-х годов это было едва ли не самое любимое мое место в Москве. Настоящие синефильские катакомбы, тайное прибежище для тех, кого кино интересовало больше жизни. Жизнь была зачастую грустной, но кино-то – прекрасным!

Случайные зрители в «Текстильщиках» попадались редко. Только посвященные. Держались замкнуто, своим кругом, не подпуская к себе чужаков. Одеты были подчеркнуто бедно. Носили все поголовно очки с сильной диоптрией. Некоторых из завсегдатаев «Красных текстильщиков» я потом встречал в курилке Ленинской библиотеки, на дешевых местах в консерватории, на последних сеансах фильмов «Осень» и «Зеркало» в каких-то окраинных кинотеатрах. Среди них я чувствовал себя слишком благополучным, слишком прилизанно-приличным. Не было во мне их бессонного безумия, их воспаленных глаз, их баснословных знаний, позволявших с ходу назвать год выхода того или иного шедевра или отличать оригинальную версию фильма от той, что была покромсана цензурными ножницами в Госкино.

До меня доносились их негромкие диалоги в буфете. Как правило, они приходили со своими термосами и бутербродами. И эта их особая еда, и разговоры, где невзначай мелькали имена Андрея Тарковского, Майи Туровской, Сергея Аверинцева или Бернарда Бертолуччи, представлялись мне невероятно притягательными, не идущими ни в какое сравнение с общепитовским меню и моим скучным школьным существованием. Однажды мама, поймав мой голодноватый взгляд, брошенный в сторону чужих бутербродов, не нашла ничего лучше, как прихватить в очередной наш совместный поход кисть золотистого осеннего винограда. Когда она его достала из сумки, мне стало ужасно неловко из-за его янтарного нуворишевского сияния, особенно по контрасту со строгой аскезой соседних столов.

Теперь я понимаю, что эти скромные трапезы были чем-то вроде причащения к святым дарам Большого кино. Их надо было заслужить абсолютным послушанием и смирением, которые мне были не даны. И люди за соседними столами об этом наверняка догадывались, хотя вряд ли я мог быть им так уж интересен.

…Мы начали ходить с мамой в «Текстильщики» в год, когда умер папа, – 1971. Эра видеокассет еще не наступила, и мама каким-то чудом выискивала фильмы с Филипом, давно сошедшие с экрана. Тогда их можно было увидеть еще в Кинотеатре повторного фильма или в «Иллюзионе» на Котельнической набережной. Но там они шли редко, чаще – в «Красных текстильщиках».

Почему-то ей казалось, что папа с Филипом чем-то похожи.

Со стороны это могло показаться бредом травмированного сознания, тем не менее эти сеансы ей были необходимы, почти как наши еженедельные походы по субботам на Ваганьковское кладбище. Сейчас я вспоминаю наши поездки через весь Калининский проспект на троллейбусе № 2, а потом пешком через Каменный мост под ломким зонтиком, который норовил вырваться из рук. Как правило, мы шли молча. Каждый хранил свою тайну, отделявшую нас от остального мира непроницаемой стеной. Стеной слез, которых никто никогда не видел. В нашей семье не принято было выражать открыто эмоции. Просто двое под одним зонтом – мать и сын. Еще молодая женщина и подросток направляются в кинотеатр, чтобы посмотреть очередной фильм с Жераром Филипом.

Мне-то сходство казалось довольно сомнительным. Отчетливо совпадал только диагноз, от которого они оба умерли: цирроз печени. Филип в 37 лет, папа в 39. Но я понимал, что с мамой лучше этой темы вообще не касаться. В конце концов, у каждого свой способ справляться с горем. Все, что от меня требовалось, это просто быть рядом, держать зонт над нашими головами и не слишком нудить, даже если фильм показался мне не слишком удачным. А такие тоже, как выясняется, были в длинной фильмографии Филипа.

Не помню, чтобы мы тогда что-то подробно обсуждали. Просто советский уют «Красных текстильщиков» и это прекрасное лицо, сияющее во тьме с черно-белого экрана, давали слабую иллюзию какого-то утешения, короткой передышки, когда можно обо всем забыть, даже о своем горе. Мы погружались с головой в любовные перипетии «Месье Рипуа», отдавались искрометным фантазиям «Ночных красавиц», смаковали элегантную интригу в «Больших маневрах».

Это было даже как бы и не совсем кино, а что-то вроде психотерапевтического сеанса, после которого мы шли домой, умиротворенные и благостные. И даже вечерний воздух вокруг фабрики «Красный Октябрь» на другом берегу, пропитанный сиропным ароматом и ванильной эссенцией, наполнял душу какой-то странной осенней сладостью.

Фильмы Филипа – это чистая романтика 50-х. Его облик легко вписывался в любую эстетику и любой жанр. Это про него сказала знаменитая парижская дива Эдвиж Фаейр, когда он пробовался одновременно на роли Дьявола и Ангела в спектакле «Содом и Гоморра»: «Ну какой он дьявол? Он, конечно, ангел!» Она знала толк в мужской красоте.

Впрочем, спустя несколько лет Филип сыграет и Дьявола в фильме Рене Клера. Была в нем эта волнующая и влекущая смутность: сегодня ангел, завтра дьявол. Но всегда искуситель, соблазнитель, притворщик… Артист, одним словом.

«Я видела, как он играет в жизни, – вспоминала его партнерша Сильвия Монфор. – С пугающей жадностью. Он хотел, чтобы ему принадлежали все увиденные им на пути игрушки, даже те, которые у него могли отобрать, отдать обратно и снова отобрать, даже те, которые ему не хотели давать вовсе. Его глаза, его руки овладевали ими немедленно, делая их его несомненной собственностью. Я видела, как он забавлялся ручками на дверцах автомашины, стеклами поездов, веревочками, шнурками, из которых он делал себе галстуки на парадные приемы, снежками в Праге, ракушками, использованными для изображения дискометателя на древнем стадионе Эпидавра, стаканами, наполненными водой, которую он выплескивал мне в лицо, водкой, когда воды не было под рукой. Я видела, как он забавляется только что купленной им небольшой грузовой автомашиной. Он ездил в ней по центральной улице Руана в течение часа после окончания спектакля “Сид”. Я видела его играющим в волейбол в замковом парке, где по вечерам мы давали спектакли. Он играл словами, играл тем, что было важным для других. И эта вечная игра делала – кстати и некстати – смешными тех, кто отказывался принимать в ней участие».

В Японии Филипа называли «самураем весны». С самого начала было предчувствие, что его весна не продлится долго и самурай рано или поздно должен будет сделать себе харакири. А иначе какой он самурай?

Неизвестно, что по этому поводу думал сам Филип. Полагаю, что, будучи красивым и не слишком выносливым физически с самого рождения, он привык, что все вокруг него кружат, все поголовно в него влюбляются. И женщины, и мужчины. И заискивают, и одаривают разными дорогостоящими ненужностями, и придумывают разные восторженные эпитеты, соревнуясь друг с другом за его мимолетную улыбку, за благосклонный взгляд, за формальную похвалу.

О, это кружение вокруг чужого звездного сияния! Как притягивает оно однодневных мотыльков и разную другую живность, бесстрашно устремляющихся на свет, на огонь, на пламя. И опасно, и тревожно и прекрасно. Ресницы трепещут, морщинки улыбаются, глаза горят… И все. Готово. Смертельный номер исполнен. Повторить на бис не удастся. Потому что сгореть в этом сиянии можно только один раз.

Николь Фуркад совсем не проходила по разряду мотыльков. Она была женщиной с характером, с крутым, умным лбом, с твердым, уверенным рукопожатием. К тому же она была замужем. У нее рос сын. Интеллектуалка из поколения поклонниц Симоны де Бовуар и Жана-Поля Сартра. Особая порода женщин послевоенного времени. Война пронеслась совсем рядом. И если не ранила навылет, как многих других, то жила в подсознании, заставляя острее и яростнее проживать свою единственную жизнь.

Все они хотели жить на полную катушку, не оглядываясь назад, не думая о той тьме, которая поглотила жизни их близких и друзей. Кто предатель? Кто герой? Кто сотрудничал с нацистами? А кто отсиживался за закрытыми ставнями, позволяя злу торжествовать на улицах Парижа? Это вопросы, на которые до сих пор нет однозначных ответов. А тогда, в конце сороковых, их боялись даже себе задавать.

Лучше об этом было вообще не думать, а наслаждаться весенним цветением каштанов на Сен-Жермен, силуэтами new look от Диора, простодушной радостью жить, любить, влюбляться. Вот из этого весеннего парижского воздуха, наэлектризованного ожиданием счастья, и возникли миф Жерара Филипа и легенда о его великой любви с Анн. Именно так он ее называл. После развода она не только поменяет фамилию, но и имя. Отныне она будет Анн-Николь Филип. Но об этом чуть позже.

… Итак, он – звезда. Таких до него не было и не будет. Нет, конечно, рядом располагался Жан Габен, суровый, непреклонный и непотопляемый, как скалы Этреты. Был Жан Маре, успешно переквалифицировавшийся из эстетского принца, созданного любовью и пиаром Жана Кокто, в масс-маркетового Фантомаса.

Был Ив Монтан, поющий про осенние листья и о том, что все хорошо (C’est si bon), под испытующим и недоверчивым взглядом Симоны Синьоре – еще одна великая пара века!

Много позднее появятся Делон и Бельмондо – звезды другого поколения и другого замеса.

Никто из них не станет ни Принцем Гомбургским, ни Сидом, ни Лоренцаччо. Никто не рискнет примерить на себя бархатный колет и белоснежный отложной воротник романтического героя. В лучшем случае, как это сделает Делон, – только шляпу и плащ Самурая.

И сразу обнаружится очевидный контраст: герой Делона – человек ночи, а Филипа – герой утра.

Делон – отрешенность, холодность, беспощадность. Филип – открытость, беззащитность, импульсивность. Делон – долгие зимние сумерки, собаки, похожие на волков, беспросветное одиночество, скрашиваемое воспоминаниями о великих женщинах, которые его любили. А Филип – это, конечно, май, Париж, столик на террасе где-нибудь в Café de Flore или Les deux Magots, и все его женщины рядом, щебечут, воркуют, злословят. Он в центре этого веселого птичника, этого благоухающего цветника. Филип любил женщин, всеми силами стараясь при этом избегать дурной мелодрамы объяснений и расставаний. Ему с лихвой хватало этого в кино.

Мария Казарес, Даниэль Делорм, Мишлин Прель, Мишель Морган, Жанна Моро – партнерши, возлюбленные, «глаза напротив».

Во французских артистических кругах принята фривольная легкость любовных связей и всегдашняя готовность к новому роману. Тут у всех до очень преклонных по нашим меркам лет идет очень интенсивная любовная жизнь. Все друг с другом сходятся, расходятся, состоят в каких-то запутанных отношениях. Здесь не принято долго предаваться драмам и обрушивать друг на друга свои горести.

«Парижское веселье» – это не только название оперы Оффенбаха, это состояние души и ума. Не радуются жизни только ханжи и импотенты. Да и для тех наверняка находятся свои радости.

Париж – про радость. Любой ценой, любым, самым причудливым способом. Да, скромный послевоенный рацион пока еще мало напоминает былые гурманские изыски haute cuisine. Да, горячая вода в доме и своя ванная – роскошь, которую могут позволить себе только богатеи. А камин, дымящий бедняцкими торфяными брикетами, – вполне себе привычный атрибут парижской зимы. Но букетик ландышей всегда украсит поднос с первым завтраком. А лацкан даже самого скромного пиджачка будет обязательно украшать щегольская бутоньерка. Ее покупали на последние франки у Мадлен, где до сих пор продаются самые свежие парижские цветы. В какой-то момент все это куда-то уйдет – внутреннее изящество, желание украсить свою жизнь. Все эти белые перчатки, вуалетки с мушками, начищенные до зеркального блеска ботинки. Останется парижская небрежность, врожденный страх быть чересчур, лучше других – парижане всегда чуть-чуть не до.

Но эта обдуманная и отрепетированная перед зеркалом небрежность на самом деле имеет в своем анамнезе непокорные вихры Филипа, его мятый дождевик из «Месье Рипуа», его черные свитера по горло, надетые прямо на голое тело.

Он казался младшим братом, которого хотелось окружить нежностью, любовью и заботой. Похоже, других отношений он себе и не представлял. Он появлялся – и все бросались уступать ему место. Он только успевал открыть рот, как ему сразу предлагали птифуры на выбор.

До встречи с Анн он купался в этой любви и успел объесться приторной сладостью легких побед и необязательных интрижек. Вел ли он, как многие заправские донжуаны, свой любовный список? Бог весть! Даже если он и был, Анн наверняка его уничтожила. Она была из той породы собственниц, которая не терпела ни соперниц, ни даже предшественниц. Сойдясь с Филипом, а потом и выйдя за него замуж, она начала жизнь с чистого листа.

Ничего не было, никого не было. Только Она и Он, только их любовь.

А потом уже их дети, родственники, малоинтересные подробности их прошлой жизни. Она не оборачивалась назад и не очень-то заглядывала вперед. У них обоих было только сегодня, только сейчас. Этот их день, раскаленный добела солнцем, любовью, влечением друг к другу и желанием какой-то другой жизни, которую они хотели срежиссировать совсем по другому сценарию, чем было принято в буржуазном браке.

Их брак – союз равных, самоотдача, возведенная в абсолют, преданность друг другу, доходящая до полного растворения и исчезновения всякого эго. Двое как одно целое. Вот чего хотела Анн, вот что она себе однажды нафантазировала и стала осуществлять со всем упорством любящей женщины.

…Обо всем этом я узнаю много позже, когда буду читать мемуары и книги о Филипе, через которых тенью пройдет, а точнее, проскользнет Анн. О ней почему-то писали мало и скупо. То ли нечего было, то ли она сама не хотела. Ее место – всегда в полушаге от Филипа. Все прожектора направлены на него, все блицы светят ему в лицо, а она где-то рядом, застенчиво сторонится «бедствия всеобщего обожания», которое на нее почти не распространяется. Да и зачем ей оно? Пусть все достанется ему! Именно так они оба выглядели, когда в 1957 году вышли на сцену московского кинотеатра «Ударник» представлять неделю французских фильмов вместе с другими французскими звездами. Мама рассказывала, что они с отцом достали билеты на открытие и были невероятно горды, что увидели живьем и Даниэль Дарье, и Дани Робен, Николь Курсель и, конечно, самого Филипа с женой. Скромные радости советских людей – хотя бы издали посмотреть, рядом постоять…

– Каким он тебе показался? – допытывался я потом у мамы.

– Красивый, застенчивый, но знающий себе цену.

– А она?

– Ничего особенного.

Мне запомнился этот диалог еще и потому, что накануне я отыскал на книжных полках в районной библиотеке им. С. Перовской маленькую зачитанную книжечку. На мятой фиолетовой обложке в цветочек значилось: «Анн Филип. Одно мгновение». По первым строчкам мне показалось, что это женская проза. Сразу было понятно, что книга переведена легким, изящным русским языком. Захотелось дочитать до конца. И только потом я понял, что автором является вдова Жерара Филипа.

Странное чувство, но у меня была четкая уверенность, что книга «Одно мгновение» попала мне в руки неслучайно. Будто кто-то мне ее подбросил, как подбрасывают чужие документы, или вдруг по ошибке вручают чужое медицинское заключение. У меня в руках оказалось то, что не мне было предназначено. Все это Анн писала ему, Жерару! А я-то тут ни при чем? В таких случаях все себя ощущают посторонними. Случайными свидетелями чужого горя, катастрофы, несчастья. И непонятно, как вести себя? Ну не возвращать же книгу в библиотеку? Я прочитал «Одно мгновение», будто Анн написала все это про меня и мою маму. Про боль, которая не отпускает, про чувство сиротства, про все эти жалкие попытки возвести маленький мавзолей в память о том, кто был содержанием и смыслом жизни. Для меня эта книга стала чем-то вроде «Воспитания чувств», в том смысле, который вложил в название своего последнего романа Гюстав Флобер: L’Education sentimentale (в русском переводе Анны Энгельгардт так и было написано: «Сентиментальное воспитание»).

Мысленно я примерял какие-то наблюдения из «Одного мгновения» на нашу жизнь после смерти отца. Например, что было делать с его вещами, которые невозможно было ни продать, ни выбросить, – только подарить? Но кому? И зачем?

Или эти его фотографии в рамках, вначале любовно расставленные мамой по всей квартире, потом решительно ею убранные с глаз долой, потом возвращенные на прежние места… И его рассыпающиеся записные книжки со старыми номерами телефонов, и коробки со слайдами и разными сувенирами, привезенными им из командировок. Все это в конце концов будет запихнуто в самый дальний угол на антресоли, свезено на дачу, спрятано, перепрятано, в конце концов, забыто, как будет забыто многое, без чего можно обойтись. Ведь надо жить дальше.

Но Анн Филип не собиралась обходиться. По сути, вся ее книга – тихий стон или плач. О мгновении, которого не воскресить. О любви, которую не вернуть, о человеке, которого больше не увидишь никогда. Без истерики, без пафоса. Плач, ни разу не сорвавшийся на бабий вой. Так плачут хорошо воспитанные женщины, не желая привлекать к себе слишком много внимания. Легко предположить, что вначале это был ее дневник, который она вела для себя самой. И даже не собиралась публиковать. Но потом выяснилось, что нужны деньги.

Несмотря на свои звездные гонорары в кино, Филип не был богатым человеком. Много денег уходило на поддержку Национального театра, где он был не только ведущим актером, но и одним из основных донаторов. Так что, кроме двоих маленьких детей и дома в Суши, он почти ничего после себя не оставил. Конечно, Анн помогали. Но она была гордая и предпочитала рассчитывать только на себя. Так возникла идея публикации ее дневников в виде отдельной книги.

Во Франции «Одно мгновение» стало бестселлером. Конечно, сработало имя Филипа. Но никто не ожидал, что скромное вдовье сочинение будет иметь такой читательский успех. Сразила откровенность, какая-то непривычная обнаженность чувств. От тихой, неразговорчивой Анн никто не ждал такого бесстрашия, такой способности анализировать собственную депрессию, таких потаенных глубин горя, куда не принято пускать посторонних. В чем-то «Одно мгновение» перекликалось с ранними романами Франсуазы Саган, рифмовалось с предсмертными стихами Сильвии Плат, а много позднее отзовется в автобиографической прозе Джоан Дидион.

И конечно, это настоящая литература! Прозрачная ясность каждой фразы, стремительная уверенность писательской руки, добивающейся невесомой легкости там, где, кажется, меньше всего ее ожидаешь встретить.

Жизнь может быть сколь угодно беспросветной, но слог должен оставаться изящным и четким, а слова стоять в единственно верном порядке, как книги на полке. В этом смысле Анн – большой педант и наследница истинно французской литературной традиции. Она не обрушивает на читателя свои чувства, она анализирует их, чтобы прийти к самому неутешительному итогу: «Ад – это ты сам».

Вокруг бушевали безумные 60-е, молодежное движение захватило лучшие умы и массовое сознание. В воздухе Парижа все отчетливее чувствовался дым новой революции, а маленькая книга рассказывала о жизни выжженной души после пережитой катастрофы.

…В 1989 году в ВТО на улице Горького я буду вести вечер-презентацию книги Марины Влади «Прерванный полет». Многие из окружения Высоцкого тогда книгу категорически не приняли, в том числе самые близкие. В тот вечер все ждали скандала. Марина нервничала, хотя виду не подавала, держась с приветливым, невозмутимым спокойствием. Прямо на сцене я рискнул спросить ее и о книге Анн Филип. Читала ли, знает ли автора?

– Конечно, я знала их обоих, – живо откликнулась Марина. – И книгу Анн в свое время прочла с большим интересом. Хотя больше никогда к ней не возвращалась. Все-таки она не из тех книг, которые тянет перечитывать. И когда я писала «Прерванный полет», о ней не вспоминала. А сейчас подумала, что, наверное, обе они в чем-то похожи, хотя на самом деле у нас с ней все другое.

Теперь я понимаю, что своим «Прерванным полетом» Марина Влади хотела рассчитаться со своим русским прошлым, попытаться его закрыть, как заколачивают дверь в какой-нибудь темный и опасный подвал, куда опасно спускаться и даже заглядывать.

Недаром она так резко потом порвала всякие отношения с близкими друзьями из России. И потом долго сюда не возвращалась, обиженная, оскорбленная, непонятая.

Анн своей книгой ничего не закрывала, ни с кем не рвала. Она продолжала жить в полумраке своих воспоминаний, редко покидая добровольное уединение, где время на часах остановилось 25 ноября 1959 года.

Тем не менее жизнь продолжалась. Шли годы. Она выпустила еще одну книгу, не имевшую и сотой доли успеха «Одного мгновения». Выросли их дети. Сын Оливье, любимец Анн, предпочел выбрать профессию, далекую от мира искусства. Зато дочь Анн-Мари станет актрисой. От матери она унаследует крутой, умный лоб и упрямый характер. В четырнадцать лет уйдет из дома и начнет жить отдельно. Об этом писали даже бульварные газеты: «Дочь Жерара Филипа в бегах». Несмотря на звездное имя, большой карьеры ни в кино, ни в театре она не сделает. Дважды побывает замужем. По странному совпадению, второй муж писатель Жером Гарсен окажется страстным поклонником книги матери. Он даже состоял с Анн в долгой, дружеской переписке. У пары трое взрослых детей: Габриэль, Жанна, Клеман.

Обо всем этом я узнаю от замечательного журналиста и талантливого художника Юлии Козловой, которая несколько лет назад взяла в Париже подробное интервью у Анн-Мари. И тогда мне откроется драма «Одного мгновения» с другой стороны. Я увижу и прочту эту историю глазами девочки, оглушенной несчастьем, которая не понимает: почему все вокруг говорят шепотом? Почему невинный смех вызывает такое раздражение и даже гнев матери, почему самую невинную просьбу надо обязательно записывать на листке бумаги, а потом подсовывать его под дверь маминой комнаты, куда никто не имеет права войти? Почему жизнь после смерти отца, которого она почти не помнила, превратилась в нескончаемую траурную церемонию, в какой-то невыносимо печальный обряд, где ей отведена роль безгласной унылой статистки. Собственно от этой роли и грустной жизни она в свое время и сбежала.

Лично я не склонен доверять пошловатому формату: «Дети звезд про своих родителей». Тут всегда много намешано комплексов, выдуманных обид, необоснованных претензий. Но рассказ дочери правдив настолько, насколько и воспоминания ее матери.

Две правды, которые невозможно примирить. Два голоса, говорящих об одном и том же, но неспособных договориться. Два взгляда, устремленных из разных точек на один объект, но не желающих пересекаться. Так пусть это случится в пространстве русской книги. Ведь в России Филипа любили особенно пылко. Можно сказать, что вся наша любовь к Франции материализовалась в этом восторженном и искреннем преклонении. Его именем называли новорожденных, его портреты украшали палехские шкатулки, его приезд в 1957 году освещался, как визит коронованной особы. И даже главного любовника советского экрана Олега Стриженова с придыханием именовали не иначе, как «русский Жерар Филип».

Жаль, что тогда он к нам не доехал со своим Сидом или Принцем Гомбургским. Одной театральной легендой стало бы больше. Тем не менее даже за те своих несколько дней в Москве он сумел наворожить еще один великий любовный союз. Мало кто знает, но именно на вечеринке у Лили Брик, устроенной в честь французского гостя, познакомятся Майя Плисецкая и Родион Щедрин.

Он все время незримо присутствовал в нашей жизни. Как далекий романтический идеал, как некий герой в черном гамлетовском плаще, ждущий своего часа, чтобы появиться во всеоружии победительной юности и гордой красоты. Таких мужчин в кино больше не было. Ни до, ни после. Такие актеры рождаются раз в 100 лет, а может, и еще реже? И уже одно это – достойный повод, чтобы нам вспомнить о Жераре Филипе. С самого начала мы задумали книгу его памяти к печальной дате, а получилась книга откровений.

Наверное, в этом тоже заключался его дар – провоцировать исповеди, вызывать любовные признания. Ему невозможно было солгать.

Лишь однажды Анн не сказала ему всей правды, скрыв от него приговор врачей. После бессмысленной операции он проживет еще два месяца.

…Мой отец знал с самого начала, что дела его плохи. И шансов на выздоровление почти нет. Перед смертью в реанимации он сказал маме почему-то по-немецки: «Gott mit uns» («С нами Бог»). Почему эти слова, выбитые на пряжке ремня всех немецких военнослужащих, вдруг возникли в его угасающем сознании? Папа не любил немецкий язык. Во время войны он оказался вместе с бабушкой в оккупации в Николаеве. И только чудо спасло их, сына и жену красного командира, от неминуемой гибели. С тех пор он не мог слышать немецкую речь. С нами Бог!

До последнего часа Жерар продолжал строить планы на будущее. Перед смертью составлял списки того, что хотел бы еще сыграть. Некоторые пьесы помечал фразой «Для меня через 20 лет…» Читал и перечитывал «Гамлета» по-английски. Изучал французские переводы. Записывал для себя, что знаменитую фразу «To be or not to be» надо говорить незаметно, почти впроброс, ни под каким видом не следует ее выделять.

В последний вечер читал «Троянок» Еврипида и зачем-то записал карандашом на обложке своего экземпляра реплику Гекубы: «Среди тех, кто счастлив на Земле, не считайте кого-нибудь одаренным Судьбой до тех пор, пока он не умрет». Умер во сне.

…С тех пор прошло 60 лет. Вереница черных автомобилей медленно движется по мокрому шоссе в Раматюэль. Это Прованс, где в ноябре всегда льют дожди.

Люди, стоящие по обочинам, бросают цветы под колеса проезжающих машин. Его последние цветы. Прощальные цветы осени.

Жерар просил похоронить его там, где тепло, где провел детство, где был счастлив с Анн.

Такая короткая длинная жизнь. Одно мгновение.

Сергей Николаевич

Август 2019

Одно мгновение

I

Я просыпаюсь рано. Еще темно. Не открывая глаз, я стараюсь снова глубоко погрузиться в сон, но тщетно. Я на каком-то печальном и пасмурном берегу, где-то на полпути между явью и кошмаром. Самое разумное было бы зажечь лампу и почитать, не дать мыслям заплутаться в лабиринте, но усталость делает меня безвольной, и я плыву к ярким воспоминаниям. Иногда я причаливаю к ним, и тогда они захватывают меня настолько, что я не могу отделить их от действительности. Но сознание не дремлет, и я скольжу от воспоминания к воспоминанию, поворачиваю голову к твоей подушке, которую по-прежнему кладу справа от своей, и снова вижу твое мертвое лицо, обращенное к моему пустому месту рядом с тобой в ту минуту, когда жизнь покинула тебя. Я вижу твои открытые глаза, спокойное, отсутствующее выражение твоего лица, раскрытые ладони твоих рук, которые подсказали мне тогда, что никакое страдание, никакой ужас не терзали тебя в последний миг. Потом, когда я долго смотрела на тебя, держала твою холодную руку, которая уже начинала костенеть, гладила твое лицо, я почувствовала, что ты отдыхаешь на нашей постели, как на берегу, а меня, потому что я еще жива, помимо моей воли уносит каким-то непреодолимым потоком. Ты навсегда стал недвижим, а я некоторое время еще буду двигаться. Смерть разлучила нас навеки.

Я открываю глаза, зажигаю лампу, я восстаю против самой себя. Начинается новый день, он не принесет мне никакой радости. Ты один видел меня, я одна видела тебя. Сегодня мне не с кем обменяться взглядом. Я живу впустую. Я знала, что так будет. В те дни, каждый из которых мог быть последним, я смотрела на тебя, я искала любовь, а находила смерть. Я молча молила: «Смотри же и ты на меня, смотри, ведь у меня останутся хотя бы воспоминания, у тебя же – ничего. Все исчезнет, ты не сможешь даже помнить. Небытие. Ты скоро возвратишься в небытие». Я была полна тобой, я тонула в твоих жестах и твоих взглядах. Я улыбалась тебе, чтобы увидеть, как рождается улыбка на твоих губах, я целовала твои руки, чтобы видеть, как ты целуешь мои. И я твердила себе, что никогда, никогда не забуду этого. Я хотела, чтобы каждый твой поцелуй навсегда запечатлелся на моем теле, чтобы каждая моя ласка помешала тлению завладеть тобой. Я боролась, не имея надежды на успех. Я была побеждена, потому что был побежден ты, но ты не знал о своем поражении.

Я хотела бы все время идти не останавливаясь. Мне кажется, только так я смогу жить. Я любила шагать с тобой в ногу. Что в мире могло быть прекраснее. Куда я иду сегодня? Ведь идти – это не значит только переставлять ноги. Где моя цель? Я повинуюсь строгому приказу: жить, помогать жить детям. Это почти легко, и только так, сведя все к этой формуле, я смогу выполнять свой долг.

Мне хорошо в тиши зимы, когда земля голая, без запахов. Я тоже стараюсь погрузиться в спячку. Весной я поплыву по течению. Солнце, распускающиеся почки, ароматы, пение птиц затопят меня.

Глядя на первый цветок, разве можно не восхищаться им, не стремиться жить так же просто, как он?

Нужно ли мне будущее, в котором нет тебя?

Я иду по Люксембургскому саду. Иду по тем же дорожкам, что и два года назад. Тогда утро только занималось. Стулья были пусты. Торопливо бежали несколько школьников. Струи фонтана устремлялись в жемчужный свет утра – ведь тогда не было дождя, как сегодня, хотя дело шло к зиме. Листья на деревьях умирали, ветер гнал их по аллее, я наступала на них. Листья вырастут другие. Но могла ли я утешиться тем, что в то время, как ты умираешь, кто-то рождается? Я бесцельно кружила по знакомым и любимым дорожкам. Стволы деревьев казались мне прутьями решетки. Я говорила тебе все, что мы никогда уже не скажем друг другу. Я дышала медленно, полной грудью. Я не решалась сесть, мне было страшно остановиться. Я шла куда глаза глядят, жадно глотая воздух. Я не искала способа спасти тебя, потому что приговор был уже вынесен. Он был ужасен. Вот и все.

До этого я никогда не задумывалась о смерти. Она для меня не существовала. Меня интересовала только жизнь. Смерть? Встреча с ней неизбежна, и все же она никогда не состоится, потому что когда приходит наша смерть, уходим мы. Она вступает в свои права в тот миг, когда мы перестаем существовать. Она или мы. В нашей власти сознательно пойти ей навстречу, но можем ли мы хоть одну секунду побыть с ней, разве она не мгновенна, как молния? Мне предстояло навеки разлучиться с тем, кого я любила больше всего на свете. «Никогда больше» уже стояло у нашего порога. Я знала, отныне ничто, кроме моей любви, не будет связывать нас. Я понимала, что, если даже какие-то тончайшие клетки, называемые душой, и бессмертны, все равно они не обладают памятью и наша разлука будет вечной. Я твердила себе, что смерть – это еще не самое страшное, страшнее ее приближение: физическое страдание и боль при мысли, что ты покидаешь своих близких, начатую работу, а тебя все это минует. Но тебя не будет!

Горестные воспоминания охватывают меня. Я возвращаюсь в свое детство и неизбежно снова погружаюсь в эту черноту ночи и копоти, мне чудится, будто меня засасывают пески, будто меня кто-то душит. Мне четыре или пять лет. Я с матерью на вокзале. Мы стоим у окошечка кассы. Когда подходит наша очередь, мать говорит: «До В. один билет туда и обратно и один детский только туда…» Я не вижу человека, к которому обращается мама, но все слышу и прижимаюсь к ней. Может быть, я и не прижималась, не знаю, но и сейчас еще я хорошо помню, как каждой клеточкой своего существа стремилась к ней, как к единственной гавани, единственному убежищу в мире. Мы в поезде. Мне знакома каждая станция. Я еду по этой дороге уже не в первый раз. Я знаю, что меня ждет. Мысленно я прикидываю, сколько еще времени остается мне побыть с мамой, краткая разлука, которая нам предстоит, кажется мне долгой, как сама жизнь. Я думаю, что уже научилась не плакать, но внутри у меня какой-то спрут, он сжимает мне сердце, поднимается к горлу и делает слюну горькой. Как и многие дети, я – дочь разведенных родителей, которые, после того как ушла любовь, хотят отомстить друг другу. Я – орудие мести. Обычная история, короче говоря. Настало время мне быть с отцом, но я провожу его не у отца, а у его брата и невестки. Поезд останавливается: В… Мне остается не больше четверти часа жизни. Сейчас мы сядем в коляску, и тогда я прильну к маме. Лошадь тащится еле-еле, потому что улица Франс поднимается в гору и петляет. Вот и последний поворот. Я вижу дом, такой же белый, как и другие, с зеркальцем на первом этаже, которое позволяет незаметно посмотреть, кто звонит или идет мимо. Я могу еще сосчитать до двадцати, потому что коляска должна развернуться – дом на левой стороне улицы. Потом мама изо всех сил обнимет меня, а я крепко поцелую ее. Она уедет в этой же коляске, даже не выйдет из нее, а я, стоя рядом с тетей, помашу ей рукой – лицемерное прощание! – в то время как мое сердце будет разрываться от горя, но я знаю, этому я уже научилась, здесь нельзя выдавать свои чувства. Я прохожу в дом. Первая комната, налево – гостиная. Туда никогда не заходят. Чехлы, ковры, стены – все одного цвета. Дальше – столовая. Из нее выход на маленький дворик; несколько ступенек ведут со двора в сад. Но в столовой я не вижу ничего, кроме большого зеркала, оно – мое наказание, во время обеда я всегда сижу против него. Каждый раз, стоит лишь мне поднять глаза, я слышу: «Перестань смотреться в зеркало!» Я опускаю голову и молча жую, но кусок застревает у меня в горле. «Ешь!» Тишина. Мерзкая тишина, нарушаемая только стуком приборов. Дядя и тетя не разговаривают друг с другом. Это не любящие муж и жена, а супруги, да к тому же супруги бездетные.

Да, там я чувствовала себя несчастной. Позднее я возмущалась и бунтовала и твердо решила устроить свое счастье.

II

– Сколько это продлится? – спросила я у врачей, когда они пригласили меня в маленькую комнатку рядом с операционной.

– Месяц, самое большее – полгода.

– А вы не могли бы, пока он еще спит, сделать так чтобы он не проснулся?

– Нет, мадам.

Пять минут назад я поднялась со стула в зале ожидания, где была вместе с нашими самыми близкими друзьями.

Пришла медицинская сестра: «Просят мадам X.». Я пошла за ней, думая: «Это слишком быстро. Мне сказали – через полтора часа, а с тех пор, как его увезли, прошло всего минут двадцать». Когда я увидела, как ко мне подходят четыре врача в белых халатах, я словно в открытой книге прочла приговор на их лицах. Один из них молча придвинул мне стул. Я все поняла. Начиналась моя казнь, а тот, кто был приговорен, спал в нескольких метрах от меня.

– Он будет страдать?

– Нет, скорее всего, смерть наступит от истощения.

Я снова спустилась вниз. Это был тот же самый лифт, и казалось, что в нем спускается та же женщина, но в душе моей наступил конец света. Я сказала кому-то: «Никакой надежды». Меня позвали к телефону, и я начала лгать. Немного позже я вошла в палату, ты уже был там. Сестра ставила к твоей левой ноге капельницу. Из-за носового зонда дыхание у тебя было тяжелое. А ведь все могло быть иначе: ты лежал бы с таким же бледным и печальным лицом, лицом человека, который просто еще не проснулся после наркоза, но потом все было бы хорошо. Именно так я думала в минуты надежды: три страшных дня – и снова перед нами вся жизнь. Три страшных дня прошли, за ними встала смерть, а между нами – ложь.

Даже на спящего я не решалась смотреть на тебя с отчаянием, с безумием, которое овладевало мною. Я старалась, чтобы мой взгляд был спокоен, я репетировала перед тобой, лежащим без сознания, комедию, которую должна была отныне разыгрывать, – это все, что мне осталось в нашей совместной жизни. В последний раз мы обменялись с тобой любящими взглядами как равный с равным в ту минуту, когда санитар перекладывал тебя на каталку.

III

Это было восемь лет назад. В одну из суббот. Было холодно. В Париже весна еще не чувствовалась, но за городом она давала о себе знать, несмотря на пасмурное небо и голые деревья.

Мы ехали, ориентируясь по маленькому плану, который нам дали в агентстве по продаже недвижимого имущества. Мы немало поплутали, прежде чем добрались до деревни и разыскали высокие железные ворота. Они были закрыты. Мы прошли по аллее, и в самой глубине сада перед нами открылся дом – уродливый, выкрашенный желтой и красной краской, с крыльцом посередине, которое торчало, словно бородавка на носу. Только крыша старинной черепицы была красива. Немолодой мужчина косил на одной из лужаек траву. Он подошел к нам. Держался он подчеркнуто прямо, как кавалерийский офицер. Я помню его безукоризненно завязанный галстук, целлулоидный воротничок, фетровую шляпу, светлые, чуть насмешливые глаза. Внимательно оглядывая нас, он отвечал короткими фразами.

Да, имение продается. Мы можем осмотреть его. «Но домом, – добавил он, – я не ведаю. Если угодно, я сейчас позову мадам». Мадам – это его жена. Он сходил за ней, она пришла, кутаясь в сиреневую шаль, с ключами в руках. Очень учтиво поздоровавшись, она пригласила нас следовать за ней. Мы открыли ставни, осмотрели дом, и фантазия моя разыгралась. Вид из каждого окна был весьма романтический. Метрах в двадцати от дома протекала река, кругом росли деревья. Тишина. А что касается дома, то он будет таким, каким мы его сделаем. В нем будет царить любовь.

Садовник ожидал у двери. Он повел нас в парк. Перед каждым деревом он останавливался, поглаживая рукой ствол, показывал первые почки.

– Все каштаны переболели, – говорил он, – кроме одного, который растет перед домом, у него цветы такие красные, что озаряют весь фасад. Этот дуб – самый замечательный дуб в округе, посмотрите, у него совершенно ровный ствол, а там, выше, рядом с небольшой березовой рощей, аллея кедров, ее посадили на моей памяти, эта мысль возникла у одного из прежних владельцев, он, кстати, единственный хоть что-то понимал в деревьях и любил их, а другие, что были после, предпочитали Межев или Лазурный берег. Деревню надо знать и любить. Вы любите деревню?

– Да, любим.

– Здесь вся моя жизнь, – сказал он. – Но я ведь только садовник, меня можно выставить за дверь. – Он сказал это, глядя нам в глаза с восхитительным высокомерием.

С этого момента я полюбила мосье Б. В саду, расположенном тремя террасами, он показал нам фруктовые деревья, рассказал о земле, разминая комья пальцами. Мы осмотрели окаймленные тимьяном грядки с морковью, салатом, земляникой, заросли пионов. По другую сторону каштановой аллеи простиралась обширная заброшенная часть парка, заросшая кустарником, мохом, плющом. Там было много валежника. Потом мы прошли по тропинке, которая тянулась вдоль Уазы.

С крутого берега мы помахали матросам на барже. Мосье Б. река не интересовала.

– Летом здесь можно купаться?

Вопрос, должно быть, показался ему нелепым.

– Если вам не противно, купайтесь. Находятся любители, но там полно мазута и дохлых кошек.

На краю одной лужайки мосье Б. показал нам предмет своей гордости: деревья, постриженные в форме петухов и каких-то птиц.

– Это, скажу вам, работка! Чтобы так постричь дерево, нужно время и умение. Нынешние садовники не хотят этому учиться, слишком много возни.

На наш взгляд, это было пределом искусственности, тем, что мы ненавидели всей душой, но, растроганные, мы проявили такт и выразили свое восхищение.

В тот день мы больше ничего не смотрели. Покидая имение, мы остановились на пригорке. Воды Уазы среди еще черных полей несли с собой отражение облаков; вдали, почти на линии горизонта, виднелась церковь, окруженная домами. Зрелище было красивое, мы залюбовались им. Меня охватило непреодолимое желание сказать тебе что-то, но я промолчала, во всяком случае, умолчала о главном. Я еще не была достаточно уверена, что жду ребенка, чтобы ты разделил со мною эту зыбкую радость.

Две недели спустя мы снова приехали туда. Весна бушевала. Мы оставили машину на том же месте. Солнце было уже высоко, и, слушая тишину полей, мы наблюдали, как оно медленно съедает туман и открывает среди деревьев крышу дома, который мы только что купили.

Прошло время. Родились дети. Это такой же вечер, как другие. Я жду тебя. Я знаю не только шум нашей машины, но по тому, где ты прибавляешь скорость или, наоборот, притормаживаешь, даже могу угадать, какое у тебя настроение. Лежа с закрытыми глазами, я слушаю каждый шорох ночи. Вот и ты. Ты останавливаешься, чтобы открыть ворота, которые больше не скрипят, ты так и оставляешь их открытыми, потому что устал, под колесами шуршит галька, свет фар скользит по закрытым ставням, ты разговариваешь с собакой, поднимаешься по лестнице, снимаешь туфли, чтобы не разбудить меня. Ты входишь. Ты здесь. Это жизнь.

Все в доме еще спят, когда я выскальзываю в сад. Самый прекрасный, как я его называю – непостижимый, час. Река сверкает в легкой дымке, на лужайке еще лежит ночная роса, в саду и розарии крутятся дождевальные установки, садовник собирает овощи, и мы вместе осматриваем фруктовые деревья – на них уже зреют плоды. Каждое утро я прихожу сюда проведать березы и кедры, персиковые деревья и смоковницы, сорвать цветы, которые уже распустились. Когда ты проснешься, я расскажу тебе, что нового в нашем саду.

Сентябрьская ночь, мы возвращаемся из дальнего путешествия. Никто нас не услышал, собака не залаяла, она, выражая свою радость, молча льнет к нам. Мы садимся на каменную ограду, которая возвышается над рекой. Полная луна заливает своим светом дом и парк, в котором нам знаком каждый уголок.

Много лет мы предчувствовали, что наша любовь откроет перед нами неограниченные возможности созидания: у нас будут дети, работа, друзья, дом, и, может быть, мы даже поможем сделать мир лучше. Время свершений пришло. Мы оказались восторженными строителями. В ту ночь то ли оттого, что поездка на чужбину придала нашим чувствам особую остроту, то ли оттого, что ночь была так прекрасна, мы вдруг осознали, что наши мечты воплотились в жизнь.

Когда я услышала, что ты должен умереть, я сразу поняла, что никогда больше не вернусь в наш дом. И все ж один раз, по твоей просьбе, мне пришлось поехать туда. Мосье Б., как и в первый раз, когда мы его увидели, работал: на той же самой лужайке сгребал опавшие листья старого каштана с красными цветами. Мы обнялись. Он спросил, как ты себя чувствуешь. Ты чувствуешь себя хорошо. Ты вернешься, как только сможешь встать.

Дети поиграли. Я приготовила чай, и мы выпили его, глядя на аллею, откуда обычно появлялась твоя машина. Больше я никогда не бывала в этих местах. Они потеряли для меня очарование. То, что мы там создали, будет жить без нас. Я неистово восставала против деревьев, цветов собаки, птиц и особенно против вещей, которые продолжали существовать, – этих стен, мебели, безделушек, одежды, аккуратно развешенной в шкафу. Вещи, не имеющие собственной жизни, но долговечные, брали реванш. В тот послеполуденный час мне показалось справедливым и естественным, чтобы в мгновение, когда замрет твой последний вздох, земля здесь разверзлась и поглотила бы все.

IV

Я вспоминаю одну ночь, которую мы провели в саду, где теперь я хожу без тебя. Это одно из тех мест, которые после твоей смерти я избегаю.

Была полночь. Мы вышли из театра последними. Шел снег. Мы брели, взявшись за руки. Говорить не хотелось, да в этом и не было нужды. Мы шли без цели, но и без колебаний. Изредка медленно и бесшумно проезжали машины. Улицы казались мне необитаемыми, но, быть может, это наша любовь в тот вечер отрешила нас от мира. Рядом с нами была ночь и небо, Париж был далеко. С улицы Вавэн мы вышли к Люксембургскому саду. Ты сказал: «Войдем?»

Мы перелезли через ограду и оказались в сказочном мире. Снег взлетал под нашими ногами. Мы были счастливы и сознавали это. Светлая, тихая радость, когда ты уверен, что все может быть только хорошо! Ты снял пальто, и мы сели на него. В темноте мы смотрели друг на друга. Я видела твои ясные глаза и припорошенные снегом ресницы. Город был в двух шагах, за оградой, он окружал нас. Пробило три часа. Почему я вдруг подумала о несчастье? Не о том, что оно может постичь нас, – тогда мне казалось невероятным даже представить себе что-либо подобное, – а о несчастье других. Именно в эту минуту одни люди умирали, другие убивали; рушились семьи; плакали от одиночества дети; мужчины и женщины, лежа в постелях, подводили итог своим бедам. Очень далеко от нас, в Индокитае, люди мучились в предсмертной агонии или мучили других. С тех пор как возникла жизнь, каждую секунду кто-то радуется и страдает, рождается и умирает, и так будет всегда, до тех пор, пока существует мир. Мы сидели замерев, завороженные счастьем; рука в руке, голова к голове. Один из нас сказал: «Если когда-нибудь придет беда, постараемся держаться достойно». Другой ответил: «Я обещаю тебе это».

Мы ушли оттуда, когда город начал просыпаться. Вернувшись домой, мы даже не пытались уснуть. Я любила эту бессонную ночь, чистую как снег и такую прекрасную, что я не хочу утратить из нее ни одного мгновения.

V

Бывают дни, когда я не доверяю себе, я должна быть постоянно начеку. Я могу не выдержать. Нужно, чтоб я все время была чем-нибудь занята. Я тружусь, как муравей. Запрещаю себе думать. У меня одна цель: прожить этот час и так, час за часом, добраться до того времени, когда я не буду окружена пустотой. Но боль иногда подкрадывается исподтишка. Утро начинается хорошо. Я не училась вести двойную жизнь. Я думаю, говорю, работаю, и вместе с тем я вся поглощена тобой. Время от времени предо мною возникает твое лицо, немного расплывчато как на фотографии, снятой не в фокусе. И вот в такие минуты я теряю бдительность: моя боль – смирная, как хорошо выдрессированный конь, и я отпускаю узду. Один миг – и я в ловушке. Ты здесь. Я слышу твой голос, чувствую твою руку на своем плече или слышу у двери твои шаги. Я теряю власть над собой. Я могу только внутренне сжаться и ждать, когда это пройдет.

Я стою в оцепенении, мысль несется, как подбитый самолет. Неправда, тебя здесь нет, ты там, в ледяном небытии. Что случилось? Какой звук, запах, какая таинственная ассоциация мысли привели тебя ко мне?

Я хочу избавиться от тебя, хотя прекрасно понимаю, что это самое ужасное, но именно в такую минуту у меня недостает сил позволить тебе завладеть мною. Ты или я. Тишина комнаты вопиет сильнее, чем самый отчаянный крик. В голове хаос, тело безвольно. Я вижу нас в нашем прошлом, но где и когда? Мой двойник отделяется от меня и повторяет все то, что я тогда делала.

Я ходила из одной комнаты в другую во вселенной дома, как ходил бы по Парижу или Нью-Йорку человек, узнавший о неминуемом конце света. Светопреставление – твоя смерть. И в то же время я понимала, что мы будем жить и без тебя.

Тем не менее я делала все, что от меня требовалось. Как могла я держаться так, словно ничего не произошло? Я внимательно разглядывала себя в зеркало, как разглядывает молодая счастливая женщина наутро после свадьбы. Нет, ничего нельзя было прочесть на моем лице. Горе отложит на нем свой отпечаток позднее, а пока еще оно отражало недавнее счастье. Я могла быть спокойна: ты ни о чем не догадываешься. Выражение моего лица и моя улыбка не изменились. Движения – тоже. Я принимала ванну, и мы разговаривали через комнату. Я закрывала глаза, чтобы лучше слышать тебя. Никогда я не слушала тебя так и все равно знала, что неминуемо наступит день, когда твой голос ускользнет из моей памяти и я забуду, как ты говорил: «Ты думаешь, недельки через две я смогу принять ванну?» Я разговаривала по телефону. Я благодарила за цветы, которые тебе прислали. Я говорила, что операция прошла благополучно, и вместе с тобой сочиняла ответы на срочные письма, а потом печатала их на машинке, повернувшись к тебе спиной, чтобы дать хоть немного передышки лицу. Я выписывала чеки, деньги уходили… «В марте я вернусь к работе, – сказал ты и добавил: – Я счастлив». Мне показалось, будто меня хлестнули бичом. Что это – удар кинжалом или самая нежная ласка? Я предавала тебя с ясным взглядом, который впервые лгал тебе. Я вела тебя к краю пропасти, а меня поздравляли. Мне было стыдно, но я делала это, потому что вдруг оказалось, что нечто более сильное, более властное, нежели честность, которая раньше была для меня превыше всего, побуждала меня поступать так. Да, через месяц мы поедем отдыхать. Шале с деревянным балкончиком, внизу – заснеженное поле, сзади – лес, сверкающие под солнцем горы. Нет, никогда, никогда больше этого не будет. Десять раз на день я шла сказать тебе правду. Я шепотом повторяла первую фразу, я знала, что ты сразу все поймешь: «Мне нужно сказать тебе…» или: «Нам предстоит разлука», или: «Тебя обманывают». Почему, по какому праву от тебя скрывают то, что больше всего касается тебя, почему тебя надо ложью оберегать от того, что ты смог бы мужественно перенести? Я убеждена, что ты встретил бы эту весть достойно. А ты смотрел на меня: «Ты занимаешься только мною, а я чувствую себя хорошо, у меня ничего не болит». Я молчала, прикорнув у тебя в ногах, твоя рука ласкала меня, и я, замерев, представляла себе, что было бы, если бы я сказала тебе все: тебя до конца не покидала бы мысль о смерти, но мне было бы легче, я могла бы плакать в твоих объятиях, говорить о нашем счастье.

Я рассматривала твой шов. Он забавлял тебя.

– Подумай, мне разрезали живот!

Я ненавидела этот шов, и в то же время он меня завораживал. Там, под моими губами, в двух или трех сантиметрах от них, живет рак, который скоро, очень скоро убьет, одолеет тебя, а ты этого не знаешь. Как ты не разгадал мои мысли?! Мое лицо лгало столь же ловко, как и твой шов, который заживал так правдоподобно.

– Странное это чувство – сознавать, что ты разрезан.

– Ну конечно, ведь это твоя первая операция.

– Когда я поправлюсь, ты положишь голову мне на грудь?

Я киваю: «Да». Только никогда этого не будет, любимый мой. Или когда ты будешь мертв. И улыбалась тебе, и именно об этом я думала. Я хотела бы ничего не знать, хотела бы остановить то, что остановить уже невозможно, потому что это сама жизнь, ее движение. Нет, я должна взять все на себя, это мой долг, если уж смерть, уход из жизни – твой удел.

Ты смотрел на меня с усталой улыбкой, едва уловимой, которая угадывается скорее в глазах, чем на губах. Глаза у тебя были больные, с какой-то выцветшей, желто-зеленой, словно сухой тростник, радужной оболочкой и отливающими перламутром белками. Временами твой взгляд становился отсутствующим. Бедный мой, любимый мой! Наши дни текли, как течет Сена, но для тебя конец пути был совсем близко. Землетрясение, какая-нибудь авария, обрушившаяся крыша – сколько прекрасных возможностей могли привести нас обоих к одной точке, одновременно лишить будущего!

Иногда я подходила к окну, смотрела на дома, на прохожих, на машины, подъезжавшие к тротуару, и всюду мне виделось: «он должен умереть» – и только это.

Я ложилась у тебя в ногах, я улыбалась тебе, улыбалась искренне, потому что я была счастлива – ты рядом, ты со мной. Я пыталась остановить эту минуту, превратить ее в маленький островок в потоке времени, но это не получалось, нет, не получалось. Дорога в завтра была перекрыта, никакой лазейки. Как я ни изощрялась, все мои мысли натыкались на одну и ту же стену: тупик, дорога не ведет никуда. Нет, ведет – в пропасть.

Ты каждый раз набрасывался на еду, а у меня кусок застревал в горле.

– Мясо жесткое, – сказал ты как-то за ужином, – оно слишком свежее.

Слишком свежее – значит, животное убито, умерло совсем недавно. Меня замутило.

VI

В Париже редко смотрят на небо. Каждый раз, когда мы покидаем город, небо открывается нам как бы заново. Наблюдая за движением луны и звезд, я всегда испытывала счастье общения со вселенной, частицей которой являемся и мы. Если мы расставались, ты назначал мне свидание на одной из звезд, и мне казалось, что я вижу нить нашей любви, яркую черточку, бархатную стрелу, огненный след, тянувшийся от каждого из нас, чтобы соединиться в созвездии Орион.

Часто, любуясь ночным небом, я особенно ясно и здраво оценивала свои радости и горести, особенно четко осознавала, что такое мир, какое место мы в нем занимаем, что такое одиночество и что такое совершенная любовь, верная, «как солнцу – травы, как луне – приливы, магнит – железу, голубю – голубка иль как земля – закону тяготенья», – как говорил Троил Крессиде.

Много месяцев после твоей смерти я старалась не смотреть на небо. Я вернулась к нему снова одной летней ночью, а именно двадцать восьмого августа. Я вглядывалась в звезды, ища там одну, и сразу же нашла ее. Она двигалась с запада на восток, одинокая и мудрая. Она была рождена руками и разумом человека и называлась «Эхо II». Она снова связала меня с ночным небом. В тот вечер я долго не уходила домой, поджидая ее возвращения. Мне казалось, я одержала победу. Я стыдилась войны в Алжире, депортаций и фальшивых процессов; я гордилась, что живу в то время, когда человек впервые проник в космос. Но я была здесь одна, в нескольких сотнях метров от того, что осталось от тебя. Ты никогда не узнаешь этого нарождающегося мира. Наша жизнь уже не касалась тебя. И я не могла отогнать от себя мысль, что самой совершенной, самой мирной ракете предпочла бы открытие лекарства, которое спасло бы тебя. Пахло розмарином, лаяли собаки, со стороны дороги до меня доносился шум машин и веселый смех пассажиров. Каждый раз, когда я сталкивалась с чужим счастьем, я еще сильнее чувствовала свое крушение.

Я должна признаться, что впервые отдалась во власть воспоминаний; я призываю их, прошу помочь мне жить, я снова погружаюсь в свои мысли, ворошу прошлое. Иногда я сержусь на тебя за то, что ты умер. Ты покинул, ты оставил меня. Из-за тебя я не могу смотреть на серое небо и ноябрьские дожди, на последние золотые листья и черные, голые деревья, которые раньше были для меня предвестниками весны. Я избегаю рассветов и сумерек, силой заставляю себя смотреть на солнце и на свет луны. Я была проворной и легкой, теперь я неповоротлива, я тащусь, вместо того чтобы устремляться вперед. Все мне стоит больших усилий.

Я нигде больше не ищу тебя. Но долгое время ты сам внезапно появлялся отовсюду. Как найти тропинку, улицу, набережную, где бы мы не ходили вместо? Нужно было или бежать от них, или оставаться с ними один на один. В толпе людей, на уединенной лесной дороге я видела только тебя. Мой разум восставал против этих миражей, но сердце искало их. Ты был, и тебя не было. И я без конца спрашивала себя: как же это возможно – не то, что я живу, но как может биться мое сердце, если твое остановилось? Я иногда слышала, как говорили, что ты продолжаешь жить среди нас. Я соглашалась. К чему спорить? Но я думала, что некоторым так легче принимать смерть других. Не тешат ли они себя надеждой, что и они не уйдут из жизни бесследно?

Я слишком любила тебя, чтобы примириться с тем, что тело твое исчезнет, но зато душа, мол, будет жить. И потом, как их разделить, чтобы сказать: вот это его тело, а это его душа? Твоя улыбка и твой взгляд, твоя походка и твой голос – что это, материя или дух? И то и другое, они неразделимы.

Иногда я играю в страшную игру: какую часть тебя можно было бы отсечь или изуродовать, чтобы ты не перестал быть тем удивительным человеком, которого я любила? Где граница, по какому признаку я определила бы ее? Когда я смогла бы сказать: я не узнаю тебя больше?

Некоторые говорят мне, что, когда люди слишком хорошо знают друг друга, это убивает любовь, что тайна необходима любви, как зерну – лучи солнца. Но ведь лелеять тайну, пестовать ее – значит признавать ее хрупкость. Нет, тайны не должно быть, ее нужно раскрыть. Но чем глубже мы проникаем в нее, тем больше убеждаемся, что она существует.

Я смотрю, как ты спишь; мир, в котором ты сейчас пребываешь, улыбка в уголках твоих губ, чуть вздрагивающие ресницы, твое обнаженное и беспомощное тело – это и есть тайна.

Я плаваю в теплой и прозрачной воде. Ты где-то рядом, я жду, когда ты появишься в проеме двери, увитой глициниями. Ты говоришь мне «доброе утро», я знаю, что тебе снилось, с какими мыслями ты проснулся, и все-таки ты – тайна.

Мы разговариваем: твой голос, твои мысли, слова, которыми ты пользуешься, чтобы выразить их, для меня самые привычные в мире. Каждый из нас может закончить фразу, начатую другим. И все-таки ты – тайна и оба мы – тайна. В улыбке Джоконды меньше тайны, чем в твоем самом незначительном жесте. Случается – и это бывает в те особые минуты, которые заставляют поверить в совершенство мира, – что нам все ясно друг в друге. Тогда у меня неожиданно появляется желание умереть, лишь бы это совершенство жило вечно. Но нет, кончают счеты с жизнью только под ударами судьбы, а счастье зовет нас жить. Не знаю, но, наверное, достигнув вершины совершенства, мы никогда больше не захотели бы спуститься на грешную землю. Раз мы были богами, мы не желаем снова быть смертными.

Что такое любовь? Это источник, начало источника, это когда мир становится богатым, это восхищение, это чувство, будто ты впервые встретился с чудом и в то же время уже знаком с ним, это возвращение в потерянный рай, примирение тела с духом, ощущение нашей силы и нашей хрупкости, привязанность к жизни и отсутствие страха перед смертью, уверенность, непоколебимая и вместе с тем неустойчивая, преходящая, которую каждый день нужно завоевывать заново.

Ты был самым прекрасным, что связывало меня с жизнью. Ты познакомил меня со смертью. Когда она придет за мной, у меня не будет надежды встретиться там с тобой, но мне будет казаться, что я иду знакомой дорогой – ведь по ней уже прошел ты.

VII

Я снова смотрю на небо, я люблю на него смотреть. На нем ни малюсенькой голубой полосочки. Грязные, мрачные тучи тянутся между крышами, как разгромленная армия.

Сегодня солнце, как и счастье, спрятано, но оно существует. Я ищу лазурное небо, золотой век. Я должна вновь найти истоки радости. Вновь обрести ясность, выбраться из мрака, но сохранить твой образ в своем сердце. Я пытаюсь вернуть душевное равновесие и порою мне это удается, но потом оно ускользает. Я продолжаю упорствовать, сама не зная зачем. Не есть ли это извечный закон мира: или приспосабливайся, или погибнешь.

Сдаться, опустить руки было бы малодушием. Я молю только о спасении. Я ищу его и этим утром, проходя по Люксембургскому саду, как когда-то давно, когда я шла через пустыню. Тогда я могла не прогонять воспоминаний. Где-то, за тысячи километров, был ты. Ни твое отсутствие, ни расстояние не смущали меня. Мы были двумя голосами фуги, и ничто не могло помешать этому. В ней звучали ты, я, и то самое мы, которое не было ты плюс я, оно еще только рождалось, но потом оно перерастет и поглотит нас обоих.

Ни один пейзаж не дает такой свободы воображению, как пустыня. Дерево на обочине дороги, птичья пара в небе говорят о жизни больше, чем самая цветущая долина. Я разговаривала с тобой, или мы молча ехали верхом. Когда мои грезы рассеивались и ты исчезал, я не испытывала никакой грусти. Ты есть, мы уже встретились друг с другом, какое значение имеет все остальное? Мы еще не вместе, все впереди.

Я вершила свою судьбу и сама подчинялась ей. Я верила в свою силу и была выше чувств. Я считала себя ясной и разумной, готовой к любым случайностям. Была убеждена, что я вне этого круга – «счастье-несчастье». Я не знала, что именно счастье давало мне эту уверенность. Я вдыхала его так же естественно, как воздух.

VIII

Санитар пришел за ним. Он переложил его с кровати на каталку. Мы посмотрели друг на друга. Мне не разрешили сопровождать его. Я осталась стоять на пороге. Санитар заслонял его от меня. Я слышала шаги санитара, слышала, как шуршала колесами каталка, и мне казалось, что никогда они не достигнут конца этого длинного и сверкающего чистотой коридора.

Пожалуй, именно тогда я рассталась с тобой навеки. Минуты, когда я смотрела на тебя, укутанного одеялом, были последними минутами моего счастья. Меньше чем через час я снова увидела тебя. Ты спал, твои волосы растрепались, лицо было бледно. Чем определяется время? Боем часов на башне, оповещающим, что прошел еще час, или теми событиями, которые этот час вместил в себя? Мир перевернулся. Тысячи лет отделяли тебя, лежащего сейчас передо мною, от тебя, каким ты был час назад. Ты спал, и все равно я не осмеливалась смотреть на тебя и лишь украдкой бросала быстрые взгляды. Я сидела рядом оцепеневшая, сестры и врачи сновали мимо меня, они были заняты своим делом, а я желала твоей смерти. Пусть она будет быстрой, как молния или как вор. Неужели это тоже любовь? Быть готовой пожертвовать всем ради твоей жизни, а час спустя желать тебе смерти? Я ведь только сейчас умоляла врачей, чтобы они не дали тебе проснуться. Где же тогда добро и где зло?

Ночь тянулась бесконечно. Я лежала на кровати, устремив взгляд в потолок. Туда я отбрасывала свою неотступную мысль.

Он умрет. Он умрет.

Я так отчаянно боролась с этой мыслью, что у меня все болело, я отшвыривала ее, она меня сокрушала, душила, повергала. Я смирялась с нею, я вбивала ее себе в голову и в тело и с нею погружалась в недра земли. Да, он умрет. Он истлеет. Вот что нужно знать, вот что нужно понять. Может, мне станет легче, если я отвернусь? Стена белая, на ней еще ничего не написано. Чистая страница. Я хотела бы страницу чистую, как вчера. Хотела бы вернуть сутки назад. Я мысленно начинала все сначала. Тебе предстоит операция. Мы в комнате одни. За окном неторопливо бродит садовник. Мы лежим рядом на твоей кровати. Правой рукой ты держишь мою левую руку. Мы разъединяем их только тогда, когда нужно перевернуть страницы наших книг. Как спокойно! Иногда ты дремлешь, склонив ко мне голову. Бьет три, нам остается два часа.

– Ты не приходи ко мне, когда я буду спать после наркоза, я не хочу, в это время люди выглядят такими некрасивыми! Не придешь? Обещай мне!

– Нет, я буду рядом с тобой, но ты не будешь некрасивым. Я же смотрю на тебя, когда ты спишь.

– Это другое дело.

– Хорошо, я обещаю тебе.

Пришел санитар и увез тебя. Я привела в порядок комнату. Открыла настежь окно. Небо было низкое и тяжелое, как грифельная доска. Я прошла в зал ожидания. Меня позвали. Вместе с медицинской сестрой я поднялась в лифте. Сестра открыла дверь и ввела меня в маленькую комнатку, где я увидела лишь несколько стульев. Я услышала шаги, вошли четыре врача. Один из них придвинул мне стул. Они молчали. Я посмотрела на них. Который из них заговорил? Который посмотрел мне прямо в глаза? Бывают минуты, когда нужно предотвратить судьбу, остановить время. Больше нет белых стен. В каждом закоулке, на облупившейся краске, на лампе, на полоске света, которая просачивалась через верхнюю щель двери, повсюду было написано: «он умрет».

Ты был рядом со мною, но уже в недоступном мне мире. Ты спал. Отныне ты стал приговоренным, а я – сообщница палача. Мне рассказывали, что на бойнях есть животные, которые сопровождают своих сородичей до места казни. Их не убивают. Мне предстоит то же самое?

До утра я могла предаваться отчаянию, яростно спорить сама с собою, колебаться. Но рассвет приближался. Я должна была предстать перед тобою со спокойным лицом. Я всегда знала, что важные решения принимаются в несколько секунд. Мне нужно было выбрать: или ты будешь счастлив, или твое счастье разом оборвется. И я решила: сделать все, что в моих силах, чтобы никакое страдание, никакой страх не терзали тебя. Больше я ничего не могла. Я хотела, чтобы ты не утратил то ощущение радости, которое мы познали. Потом я буду думать, правильно ли поступила. Я не металась между чувством и разумом. Несчастье вошло в мою жизнь. Все события, все переживания проходили сквозь него. Оно изменило меня. Возможно, придет время, когда я снова смогу, как прежде, думать, что счастье и несчастье в жизни всегда идут рядом и нужно быть готовым к встрече с ними. Не в этом ли состоит мудрость?

Он проспал всю ночь и все утро. Временами ненадолго приходил в сознание. Он смотрел на меня, хотя я не знаю, видел ли, и снова впадал в забытье.

Твой первый взгляд. Он всплывал из какого-то иного мира, откуда хотел убежать, и цеплялся за мой взгляд. Мое предательство началось: «Все хорошо».

Ты улыбнулся, сомкнул ресницы и коснулся моей руки. С этой минуты, вопреки моему ожиданию, мне было хорошо только рядом с тобой. Мрак сгущался вокруг нас, но то, что ты был со мной, внешне не изменившийся, ничего не знающий, успокаивало меня. Сам того не подозревая, ты помогал мне – твое счастье заставляло меня притворяться. Я не могла ни на секунду забыться, закрыть на все глаза. Я жила двойной жизнью. Мне говорили, что очень большое горе порождает бесчувственность. Это неправда, никогда еще я не принимала так близко к сердцу все, с чем мне приходилось сталкиваться.

В тот вечер я пошла домой. Меня встретил детский смех. Эти невинные создания ожидает удар. И тут я тоже бессильна. Круглый стол, за которым пустует твое место. Наша постель. Ты умрешь на ней? Впрочем, не все ли равно где? Чудовищно то, что ты должен умереть. Я останусь одна, об этом я еще не подумала. Одиночество: ты не видишь никого и тебя никто не видит. Я вернулась в клинику. Ты ждал меня. Ты еще жил, и завтра, быть может, тоже будешь жить, и наш первый взгляд будет предназначен только друг другу. Страшное слово пришло мне на ум: «пользоваться». Я слышала, как оно прозвучало в первый раз. Пользоваться последними солнечными лучами, пользоваться тем, что нам еще осталось. Какое это безобразное слово – алчное и скупое.

Я дождалась, пока ты уснешь, а потом – в первый раз – как подкошенная рухнула и провалилась в сон.

На другой день я проснулась очень рано. Я прислушалась к твоему дыханию. Наступит день, когда я не услышу его. Я не хотела, чтобы меня затянула трясина. Он умрет, он умрет, твердила я себе, завтра или через две недели, он обречен, нужно отдавать себе в этом отчет. Не тешить себя надеждой. Знать. Потом забыть, что знаешь, и жить, как обычно. Не останавливаться – вставать, принимать душ, чистить зубы, отправлять детей в школу.

Когда ты проснулся, все стало гораздо проще: мы были вдвоем. Я не хотела думать, надолго ли. Секунды казались мне часами, дни – секундами. Наша жизнь – что она для вечности? Мгновение. Одно мгновение. Все человеческие жизни, начиная с пещерного предка, скованные в единую цепь, создали историю человечества. Ты скоро умрешь, я умру немного позже. Мы станем одним звеном цепи.

IX

На пятый день после операции, утром, вошел санитар и предложил тебе походить. Ты с трудом поднялся, я надела тебе твои домашние туфли. Ты казался невероятно высоким, пижама висела на тебе, как на вешалке. Санитар поддерживал тебя с одного бока, я – с другого. Знал ли он что-нибудь? Знал ли он, что я все знаю? Я не хотела в сообщники никого.

Сначала мы подошли к окну, чтобы взглянуть на сад.

– Как будет хорошо, когда мы вернемся в деревню, – сказал ты.

Я уговаривала тебя снова лечь, потому что догадывалась, что ты собираешься сделать, и так оно и случилось. Ты пошел в ванную, к зеркалу. Многое я отдала бы за то, чтобы свет тебя обманул! Ты пристально посмотрел на себя, привычным жестом поправил волосы. Голова чуть наклонена вперед, взгляд внимательный. Я опередила тебя:

– Нельзя сказать, что ты выглядишь хорошо.

– Да, нельзя.

– Это потому, что ты стоишь. Когда ты ляжешь, я дам тебе свое зеркальце, и ты увидишь, что в постели у тебя румянец.

Это была правда. Когда ты лежал, кровь приливала к твоему лицу, и ты выглядел неплохо, только глаза, очень тусклые, беспокоили меня.

Ты снова лег.

Я смотрела на тебя, как пятнадцать лет назад, когда наша любовь только рождалась и мы узнавали друг друга. Да, это был взгляд первооткрывателя, мне казалось, будто я вижу тебя впервые в жизни. Наши жесты, самые простые, самые обычные и в то же время самые интимные и прекрасные, – все всколыхнулось в моей памяти, уже окрашенное этим «никогда больше». Я знала, что уже принадлежит прошлому. Никогда больше ты не подкинешь в огонь полено и не посадишь на плечи детей. Правда, я еще могла видеть, как ты переворачиваешь страницы книги, касаешься моей руки, пишешь письмо. Однако почти все твои движения уже выдавали болезнь, на них лежала ее печать: ты ходил медленно, немного наклонившись вперед, брился в два или три приема, садился в постели осторожно, опираясь на руки.

О любовь моя! Неужели смерть уже так близка, что незаметно для тебя наложила свой отпечаток на каждое твое движение? Нет, конечно же, нет, это мне так кажется, потому что я все знаю. Вечером я смотрела, как ты спишь: твое лицо было неподвижно, но я видела, как у тебя на шее пульсирует жилка. А потом оно будет такое же? Сегодня ты еще живешь. Этот день выигран. Как она придет, смерть? По каким признакам узнаю я, что она приближается? Я старалась уловить их, но ведь я впервые в жизни сталкивалась со смертью. Замечу ли я ее приближение? Ты был моим сфинксом, но ты даже не подозревал, какую загадку загадал мне. Ты не догадывался об этом, но я пыталась получить ответ у тебя. Я с изумлением смотрела, как ты ешь, и не могла понять, было ли это мужеством, я хочу сказать, заставлял ли ты себя есть, чтобы скорее поправиться, боясь слабости, которую ты, возможно, чувствовал, или твоя молодость даже на пороге смерти превращала тебя в молодого голодного волка.

Я не знала, выйдешь ли ты из клиники живым. Часто, глядя на белые стены, которые я ненавидела, я думала: неужели именно здесь нас настигнет твоя смерть? Нет, тебе становилось лучше, и однажды утром нам объявили, что мы можем вернуться домой.

Я уложила чемодан. Погода была дивная, и мы постояли несколько минут у окна. Я не из тех женщин, у кого глаза на мокром месте. Комната снова стала безликой, какой она была в тот день, когда мы приехали сюда, и только отцветающая роза доживала свой век в стаканчике для полоскания зубов. Следующий больной мог войти. Да, это была роковая для нас комната… Мне хотелось, чтобы ты поспал перед отъездом, но ты был полон планов, ты попросил меня снова рассказать тебе о доме в горах, в котором мы скоро поселимся.

Он будет стоять на лесной опушке, фасадом к восходящему солнцу. Ты не сможешь ходить на лыжах, но мы возьмем напрокат сани и завернемся в меховой полог, от которого немного попахивает лошадью. Мы будем гулять под заснеженными деревьями и приручим голубых белок. Мы будем завтракать, обедать и ужинать на деревянном балкончике и вечерами наблюдать, как закат озаряет вечернее небо и одновременно зажигаются огни в деревне. Ты будешь есть по шесть раз в день и принимать солнечные ванны.

Ты сел на кровати, и я помогла тебе одеться. Ты надел тот же костюм, в котором был, когда мы приехали сюда. Брюки спадали на бедра, а между твоей шеей и воротником рубашки я могла просунуть три пальца.

Я смотрела, как ты идешь по коридору. Ты вышел на крыльцо и остановился там на минуту. Глубоко вздохнул и сощурил глаза под яркими лучами солнца. Я подумала, что так выходит на арену бык. В машине нас было четверо. Ты сидел впереди, я – сзади. Сбоку я видела твой профиль. Как был прекрасен Париж – дерзкий и ласковый. Я пыталась смотреть на все твоими глазами и понять твою усталую радость, но мой взгляд притягивала только твоя шея – заросшая волосами и тонкая, как молодая березка. Она была такая же, когда тебе было двадцать лет. Тогда, если ты бывал недоволен собой, ты уходил вперед один и стегал высокую траву веткой, подобранной на краю тропинки. Потом вдруг возвращался ко мне, обнимал меня за плечи, и мы начинали хохотать. Но не дай бог, если б я засмеялась хоть на минуту раньше, – ты закрылся бы как ракушка. Теперь все это далеко, мы на другом конце пути.

Ты положил руку на спинку сиденья и пошевелил кистью, чтобы я погладила ее. Какой ты был худой и бледный! Париж. Париж! Куда идут люди? Почему они вот так спешат? Я наблюдала за неистовой пляской пешеходов и машин, как они, не теряя ни секунды, движутся вперед в такт красному и зеленому сигналам светофору? Никакого воображения. Главное – быть дисциплинированным, вот и все. Этот пешеход, может быть, вечером умрет, или в нем гнездится какая-нибудь болезнь, о которой он не подозревает. Что за важность! Смерть всегда стоит у наших дверей. Главное – не думать о ней. Забыть. Смотреть, как течет Сена и солнце играет на мостах, стоять там, созерцать и не думать, не думать ни о счастье, ни о несчастье, ни о прошлом, ни о будущем. Жить только минутой.

Это была наша последняя поездка, твой прощальный визит тем местам, которые мы любили. Никогда больше мы не пройдем по Парижу вместе, никогда не испытаем того чувства, что здесь мы у себя дома, чувства, которое мы часто испытывали, пересекая улицу Бак или площадь Сен-Мишель, где мы проехали в тот вечер. Мне вспомнилось множество солнечных утр, когда мы шли тем же путем, только в обратном направлении. Мы выходили с улицы Бонапарта к Сене и каждый раз с тем же восхищением и гордостью любовались ее прекрасными набережными. Какого цвета здесь небо? Голубое, белое, серое, золотистое? В нем были все цвета понемногу, да еще мягкая дымка, атласное сияние которой придавало этому каменному пейзажу, аркам моста и изгибам реки изящество, вызывавшее чувство преклонения перед разумом и талантом человека.

Мы проходили по набережным до Трокадеро и иногда, если никуда не спешили, останавливались полюбоваться открывавшимся оттуда великолепным видом, правда ненадолго, потому что так уж устроена жизнь, что по Парижу ходят для того, чтобы перебраться из одного места в другое, а не бродят просто так, глазея по сторонам, засунув руки в карманы. Каждый год мы клялись друг другу, что будем выкраивать для этих прогулок время, которое так несправедливо называют потерянным, но парижская жизнь затягивала нас в свой круговорот, и длительные прогулки пешком становились событием чуть ли не более редким, чем дальние путешествия. Этот нечеловеческий ритм города иногда разлучал нас на много дней. Мы не виделись, не имели времени поговорить. Уходили, приходили, разговаривали по телефону, спали. На какое-то время связь прерывалась, мы жили неполной жизнью, но знали, что наступит воскресенье, мы будем вместе и тогда расскажем друг другу все, что принесла нам эта бесконечная неделя, что мы думали о себе, что слышали, что заметили друг у друга, хотя, казалось, были так поглощены своими делами, что не обращали друг на друга внимания. Мне нравилось, когда ты хвалил мой новый джемпер, о котором ты не промолвил ни слова в то утро, когда я надела его впервые, так же как тебе было приятно, если я говорила, что японский галстук гораздо больше подходит к белой рубашке, чем к серой. Все, что накопилось в нас за неделю, выплескивалось наружу, и мы смеялись над песенкой Жюльетты Греко «Я ненавижу воскресенье».

Мы обретали друг друга после гонки. Эти встречи обогащали нас. Больше их не будет. Тебе предстоит единственная встреча – я хорошо это знала, – встреча со смертью. Я выискивала признаки ее приближения на твоем лице – у тебя немного запали щеки или ты морщился от боли – и говорила себе: вот она, а если ты чувствовал себя хорошо и у тебя было прекрасное настроение, думала, что это, может быть, то самое улучшение, которое, как я слышала, наступает перед смертью. Поскольку я ничем не могла помочь тебе, мне оставалось заставить себя не думать. Оставаться с тобой до последнего твоего дыхания… Ты был со мной в машине, я чувствовала тепло твоего тела. Через месяц я, наверное, отдала бы все на свете за эти минуты, которые тогда казались мне адом.

Ты захотел подняться по лестнице сам. Я шла следом. Я знала, ты поднимаешься домой в последний раз. Обычно ты перескакивал через ступеньки, бесшумно, как пантера, и тишина, которая следовала вечером за стуком двери подъезда, возвещала мне о твоем возвращении. Секунду спустя ключ поворачивался в замочной скважине нашей двери.

В тот день я шла сзади, готовая поддержать тебя, если ты обессилеешь. Я молила только, чтобы никто из соседей не встретился нам за то бесконечное время, пока ты одолевал лестницу. Чтобы никто не увидел твое лицо, исхудавшее, землистое, покрытое капельками пота, – его то открывала мне, то закрывала спираль лестницы, за перилу которой ты цеплялся. Я видела, как тяжело ты дышишь, как играют желваки на твоей скуле. Мы поднимались на вавилонскую башню. Никогда эта лестница не казалась мне такой длинной, словно она вела на край света. Но когда мы поднимемся, нам придется добираться до другого края света, и так до конца, а потом я пойду одна.

Ты сел на первый попавшийся стул. Голова опущена, взгляд уперся в колени, где отдыхали твои руки. Мы оба разом увидели, что обручальное кольцо стало тебе велико, и ты надел его поглубже, потерев о брюки.

Наша спальня была сплошным цветником, но меня цветы уже не радовали. Я знала, что скоро они появятся здесь охапками, венками, букетами. Ты станешь ранней смертью, засыпанной цветами.

И все же ты вернулся домой, куда я приходила каждый вечер терять и вновь находить мужество, надевать платье или английский костюм, который доставил бы тебе удовольствие.

День угасал. Я задернула шторы. Легла рядом с тобой и сделала вид, что дремлю. Ты читал. Я жила наедине с чудовищем. Что такое рак? Твердая масса. Я старалась припомнить научные фильмы, которые когда-то смотрела. Я представляла себе эту интенсивную жизнь клеток, их неуловимый рост.

Они выигрывают все битвы. И все это совершается почти у меня на глазах, под покровом твоей кожи, гладкой и безобидной на вид. В вечерней тишине я, казалось, слышала, как работает эта подлая фабрика без перерыва все двадцать четыре часа в сутки и тем лучше и быстрее, чем прекраснее и моложе сырье, которое она пожирает. Ты ничего не знаешь, я ничего не могу предотвратить… Я смотрела на тебя, а в это время в тебе бесшумно разрасталась твоя смерть.

X

Я вспоминаю, как мы подстерегали первые движения наших детей. Я носила тогда в себе зародыш жизни, как ты теперь несешь в себе зародыш смерти.

Зимний рассвет. Я спала между тобой и нашим ребенком. Какое блаженство тела и разума! Я была устойчивым пузырьком в мире, внешне неподвижным не из-за инертности, а потому, что взаимодействие сил, центром которых, казалось мне, в эту минуту я являлась, было совершенно. Все гармонично. Несчастье и смерть – это что-то далекое, приглушенное, и если даже придет день и они постигнут нас, то все равно никогда не смогут нарушить гармонию этого дня.

Вскоре на земле стало одним дыханием больше. Я приоткрывала глаза – убедиться, что не сплю. В этом тельце, в этих мягких линиях, которые уже очаровывали меня, все было предрешено. В наших силах помочь или помешать развитию этого нового человека, сделать так, чтобы он как можно скорее стал сознательным, не больше. Но жизнь – не ровная дорожка, борьба неизбежна. Какой он – из числа тех, кто закаляется в трудностях, или из тех, кто оказывается побежденным еще до борьбы? И это тоже предопределено судьбой? Сегодня я знаю, что бессильна перед взглядом ребенка, подавленного тоской, и перед взглядом другого, в котором только доверие и который не догадывается об обмане.

Я возвращаюсь в свое детство и вспоминаю, как стремилась к счастью, вспоминаю предчувствие, что мне предстоит счастливая жизнь и я в какой-то мере ответственна за свое счастье. Вспоминаю долгое, мрачное и холодное время, когда замкнутая, лишенная детской непосредственности, я постоянно была грустна и стыдилась своей грусти; я хотела исцелиться от нее, как от болезни, и радость, которая иногда выпадала на мою долю, казалась мне справедливой и прекрасной. Позднее я поняла, что наша судьба в значительной мере зависит от того, как мы представляем себе счастье, ведь счастье – это не только духовное и физическое благополучие.

И сейчас еще, несмотря ни на что, я хотела бы снова обрести счастье. Оно представляется мне как верность себе самой, а значит, и тебе, я призываю чудо: однажды проснуться счастливой, без ощущения тяжести на душе. Я знаю, земля содрогнулась, на ее теле образовалась рана, она нанесена на карту моей новой географии, я смирилась с ней, но я хочу, чтобы она перестала кровоточить.

Мне еще трудно жить настоящим, я редко вхожу в него без усилия. Когда мы говорили о смерти, мы думали, что самое ужасное – пережить близкого человека: теперь я не уверена, что это так, я пытаюсь найти истину и каждый день прихожу к иному выводу. Когда весенний воздух хватает меня за горло, когда я вижу наших детей, каждый раз, когда я сталкиваюсь с красотой жизни и, забыв о тебе, наслаждаюсь ею несколько секунд – потому что ты не оставляешь меня надолго, – я думаю, что из нас двоих жертва – ты. Но когда горе захлестывает меня, я, жалкая и подавленная им, думаю, что мы были правы, что умереть – это совсем не самое страшное. Я беспрестанно противоречу себе. Я и хочу и не хочу больше страдать из-за того, что ты ушел. Когда горе становится совсем нечеловеческим, когда оно кажется мне безысходным, я жажду успокоения, но как только ты даешь на миг короткую передышку, я боюсь утратить связь с тобой, боюсь, что ради зыбкой безмятежности и любви к жизни, которая завладевает мною помимо моей воли, из памяти ускользнут наши последние дни и последние взгляды. И так вот без отдыха, без остановки я колеблюсь от одной точки к другой, а потом обретаю неустойчивое равновесие.

Так будет долго. Я готова к этому. Но иногда я чувствую огромную усталость, меня охватывает страшное искушение – сдаться, сложить оружие. В такие минуты я люблю землю, и возможность успокоиться в ней – уснуть как сурок или застыть как статуя – не пугает меня. Тогда я забываю о тлении, хотя мысль о нем иногда неотступно преследует меня – оно представляется мне естественным распадом ткани, в котором нет ничего страшного.

На следующий день после возвращения из клиники ты проснулся поздно. Ты сказал мне: «До чего же я устал!» Я ответила, что это вполне понятно, подниматься по лестнице было слишком тяжело, и теперь тебе следует побольше отдыхать. Мы лежали на постели не двигаясь и лишь изредка перебрасывались словами. Каждый был погружен в свои мысли. Мне казалось, что они витали над нашими головами, как завитки дыма, – поднявшиеся вверх, слегка касаются друг друга, но не смешиваются, оставаясь каждый сам по себе.

Мы слушали твое любимое анданте. Только музыка может так волновать, умиротворить и наполнять душу тоской, тревожить и успокаивать. Она помогла мне в тот день взять себя в руки. Она вернула ударам моего сердца ритмичность, которую нарушила твоя коротенькая фраза: «До чего же я устал!»

Только не терять самообладания, это еще не та усталость, о которой сказал врач, это просто из-за лестницы; скоро у тебя появится румянец, ты попросишь есть, может быть, посидишь на кровати. Еще один день будет отвоеван у вечности. Но нельзя строить столь далекие планы, надо думать о том, что будет после обеда, не углубляясь дальше, не требуя большего, или, наоборот, смотреть на мир с огромной высоты, как эта музыка, которую я слушала и которая говорила мне, что все в мире находится в непрерывном движении, все изменяется и что нежность или любовь не должны уходить со смертью. Однако стоило мне хоть немного успокоить себя, как все мое существо восставало против этого. Так было бы слишком легко. Я здесь, здоровая, сильная, я увижу лето, увижу, как будут расти наши дети. Какой предстану я перед лицом смерти? По правде сказать, в тот единственный раз, когда моя жизнь была в опасности, мне не показалось это ужасным, но тогда опасность мне только грозила, я не была обречена, значит, я просто играла с огнем, временами мне было жутко, но и только, не больше. Но что легче – смириться с мыслью, что ты сам умрешь, или с мыслью, что умрет дорогой тебе человек? Не знаю. То, что происходило на этот раз, нельзя было сравнить ни с чем. Если бы я узнала, что у тебя есть хоть один-единственный шанс спастись, мы говорили бы о нем с тобой, мы испробовали бы невозможное и, кто знает, – вдруг выиграли бы? «Никакой надежды», – сказали врачи, и я поняла, что это так. Достаточно было заглянуть в студенческий учебник по медицине, чтобы убедиться в этом. А если бы врачи скрыли правду и от меня, если бы, как и ты, я ничего не знала? Нет, они поступили правильно… Между неведением и самой горькой правдой я всегда выберу последнее. Конечно, это было нелогично. Я отстаивала свое право знать правду, а тебя лишала его. Я уничтожала наше равенство, приняв роль покровительницы. Да, я хотела видеть тебя счастливым, твое счастье было для меня превыше всего, и когда ты говорил мне: «Я счастлив», все недомолвки, вся ложь становились для меня сладкими как мед, я заставила бы лгать весь мир ради улыбки, которую ты подарил мне тогда, той мимолетной улыбки, которую мне хотелось схватить рукой, прижать к груди, которая и поныне со мной.

Я знала, если бы тебе предоставили выбор между твоей прекрасной, но короткой жизнью и жизнью долгой, но заурядной, ты не колебался бы. Но почему такой выбор? Наверное, все люди делятся на две категории, и ты принадлежишь к тем, кто проходит жизнь стремительно, как падающая звезда в летнем небе?

XI

«Полет Икара» Брейгеля, полный солнца, есть само выражение одиночества, порожденного не эгоизмом, а безразличием, которое разъединяет людей. Он, конечно, прав, этот пахарь, что все равно ведет свою борозду, в то время как Икар гибнет. Нужно, чтобы жизнь продолжалась, чтобы зерно было посеяно или собрано, несмотря на то, что над кем-то нависла смерть. И все-таки хочется, чтобы он бросил свой плуг и побежал на помощь ближнему. Или нет, я, наверное, ошибаюсь, он, конечно, не знает, что человек в беде. Он пребывает в таком же неведении, как море и небо, холмы и скалы. Икар умирает не потому, что его покинули, а потому, что люди не ведают о том, что он гибнет. Каждый из нас напоминает этого пахаря. Всякий раз, выйдя из дома, мы проходим мимо людского отчаяния или страдания, о которых даже не подозреваем. Мы не замечаем ни умоляющих взглядов, ни боли души или тела. Я далека от своего ближнего. Если бы я и вправду была близка к нему, я всегда непременно бросалась бы на помощь, забыв о своих делах.

Мы стали Икаром. Там, за окнами, все текло своим чередом. Я отдергивала штору и наблюдала за привычной жизнью нашей улицы и нашего двора, но она виделась мне уже в ином свете. Все изменилось, все воспринималось не так, как раньше. Голоса на улице удивляли меня, будто я впервые слышала их, смех доносился до меня словно из другого мира, и скрежет мусорных ящиков, которые каждое утро волочили по тротуару, казался мне приготовлением к казни. Осужденный на смерть каждый день на рассвете слушает, не воздвигают ли гильотину. Но ты под утро крепко спал, а я, проснувшись, переживала час моей самой большой слабости. Отчаяние от того, что есть, отчаяние от того, что будет. Я не могла ни задремать, ни решиться покинуть нашу постель. Единственной моей отрадой были твои волосы, которые я различала на белой подушке, и твое тело, которое – я знала – было рядом. Я чувствовала твое тепло. Я чувствовала его и в утро твоей смерти. Ты спокойно спал, а болезнь в это время готовилась к последней атаке. Когда я закрыла дверь нашей спальни, я не подозревала, что только что видела тебя в последний раз. Около полудня о тебе уже будут говорить в прошедшем времени. Он любил, он хотел, он работал, он опасался. Прошедшее время – время смерти. Я не знала, кто – врачи ли, съехавшиеся ли друзья или я сама употребила его впервые. Возможно, я. Каждый раз, когда я слышу, как дети повторяют глагол «быть» во всех временах, я думаю о том роковом утре, которое окончательно провело для меня границу между прошлым и настоящим. Он был – это значит, что его никогда больше не будет. Все кончено. Точка. Вы можете биться головой о стену, вопить, окаменеть, держаться так, как если бы ничего не произошло, рвать на себе волосы, умолять, возмущаться, соглашаться – вы не измените ничего: он был, то есть его больше нет. Теперь весь мир и вы сами имеете право и даже обязаны говорить о нем в прошедшем времени. Вы только сейчас начали употреблять это время рядом с его именем, но отныне оно будет для него единственным.

Больше нет надобности говорить шепотом, чтобы не потревожить твой сон. Начиналась жизнь без тебя. Я была одна. Пожалуй, я не знала еще, насколько это непереносимо – не быть одной, нет, а не быть больше с тобой. С тех пор как я увидела тебя спящим на каталке в клинике, всеми моими поступками руководила одна-единственная мысль: только бы он не страдал, только бы он ничего не узнал. Моя миссия окончена, я выполнила ее без славы. Ты, у которого ясность была одним из самых лучших качеств, предстал пред смертью, как ребенок.

Ты был прекрасен. Ты излучал свое последнее сияние; завтра ты уже будешь иным. Да, я знала, что тебя уже нет в этом теле, но какая-то сила влекла меня к нему. Я еще могла смотреть на тебя, держать твою руку или гладить твое лицо. Завтра нельзя будет даже этого. Завтра ты будешь в гробу. Спрятанный навеки. Я думала: совсем один. Через два дня я буду ехать позади тебя, а через три дня мы расстанемся навсегда. И двадцати дней не прошло с тех пор, как мы были счастливы, и вот все кончено.

Я повторяла себе: он умер, он умер, ты умер. Мне нужно было самой немедленно произнести эти слова, чтобы проникнуться ими навечно, чтобы не оставлять лазейки для бегства, иначе мне захотелось бы отвернуться, отрицать, а отрицание лишь завело бы меня в тупик. Тысячи игл впивались в меня изнутри, я была сплошным криком.

Я хотела, чтобы мое тело не изменило мне, чтобы оно пришло мне на помощь. Я цеплялась за край пропасти. Я заставляла себя смотреть в пустоту. У смерти было твое лицо, и поэтому я смотрела на нее пристально, чуть ли не любовалась ею. Трудно себе представить прощание с покойным, если ты сам не пережил его, ничто не поможет постичь это. Мысль останавливается, когда достигает границы ужаса: вот здесь все начинается.

Сегодня я еще не могу расплести нити жизни. Но и плющ, и дерево приходят мне на ум, когда я пытаюсь осознать твою смерть; она подобна первородному греху, вселенской катастрофе, которая нарушила законы всемирного тяготения. Я тщетно пытаюсь найти уголок, где чувствовала бы себя на месте.

Я смирилась с тем, что тебя нет. Я не просыпаюсь больше оттого, что каждое утро какой-то буравчик сверлит мой мозг или пронзительная сирена врывается в мой сон, чтобы снова и снова объявить мне, что ты умер. Я опять начала думать о погоде, о книге, которую прочла, о делах, которые надо сделать сегодня. Много месяцев я представляла себе, что как только я смогу говорить с интересом о чем-нибудь другом, кроме тебя, думать о чем-нибудь другом, а не о тебе, я буду почти спасена.

Может, это уже случилось? Не знаю. Прошлое не отпускает меня, я отчитываюсь перед ним за все. А жизнь призывает меня к себе. Я знаю это, хочу этого, но я как-то особенно ясно ощущаю серость дней, то усилие, которое мне надо сделать, чтобы снова вернуться к жизни вопреки сердцу, жаждущему одиночества. И я постоянно во власти какого-то безумия. Выходя вечером, я оставляю лампу зажженной. Когда я возвращаюсь, я вижу ее свет за занавеской и улыбаюсь своей хитрости, наивной, потому что, как только я открываю дверь, я лицом к лицу сталкиваюсь с одиночеством. Я открываю и закрываю стенные шкафы, переставляю флаконы, поворачиваю краны, но не слышу ничего, кроме тишины твоего отсутствия. Я слушаю ее, она не пугает меня, она меня завораживает. Мне не хочется нарушать ее. Придет сон, он приходил ко мне уже сотни ночей, когда я слушала твое отсутствие.

Бывают дни, когда ты ускользаешь от меня. Неужели были счастье и красота? И мы их впитывали в себя ежечасно? В такие дни я не могу ни на чем сосредоточиться, мысль перескакивает прошлое, старается обойти подводные камни, становится бесплотной. Тогда у меня остается только мечта и пепел; то, что было, ускользает, и я вижу, откуда берут начало эта пресловутая идеализация, эти приукрашенные воспоминания, которые постепенно упрощают и подменяют истину, эта измена, которая дается тем более легко, что тебя нет и некому оспорить сладкий образ, который создает воображение. Я достигаю ложного спокойствия, но удаляюсь от истинной мудрости, которая заключается в горении, способности мыслить, ясности ума. Я призываю твой образ и кидаюсь в прошлое, чтобы не потерять тебя. Одна в нашей спальне, я подолгу не могу оторвать взгляда от твоих любимых уголков, от вещей, которыми ты дорожил, я ищу твой след, вытягиваю тебя из мрака, и постепенно ты возвращаешься. Отправной точкой мне служит всегда одно воспоминание: яркое пятно на стене… Как-то утром, за три дня до твоей смерти, появилось солнце, а до этого несколько дней лил дождь. Я отдернула шторы, и ты сказал: «Приятно чувствовать солнце на лице». Я немного сдвинула кровать, чтобы лучи падали на тебя. Ты на миг закрыл глаза, а когда открыл их, прошептал: «Как хорошо!»

Время тянулось медленно. Я принесла тебе чистое белье, ты выбрал голубую пижаму, ту самую, в которой ты умрешь. Солнце уже играло на стене, оно покинуло тебя. Навсегда. Назавтра снова лил дождь, на следующий день – тоже, а на третий день утром тебя не стало. Я никогда не забуду цвет этого ноябрьского солнца, не забуду, как оно ласкало твое лицо и волосы, а потом перебралось на стену, как дезертир. Даже солнце предало тебя. Ты остался на поле боя один.

Погода в Эскале в наше последнее лето была чудесная. Какие планы строили мы тогда? О чем мечтали?

Мы вели беззаботную жизнь. Мы подчинялись ветру и солнцу. Они определяли распорядок нашего дня. Каждый день – одно и то же, ничего не случалось, мы были просто счастливы, счастливы оттого, что ощущали это. Счастье пропитывало нас как аромат, которого мы иногда не замечали – настолько были счастливые. Разве птица сознает, что она счастлива, когда летает?

Мы часами лежали с закрытыми или полузакрытыми глазами, слушая едва уловимый шум моря, удары сердца – и все. Когда нам становилось жарко, мы бежали в воду, пропустив волну, без шума, чтобы не нарушить безупречную гармонию неба и моря.

Мы могли не говорить ни о чем или болтать обо всем. Молчание и болтовня прекрасны, когда они означают высшее проявление любви или дружбы, а не прикрывают недовольство или непримиримые разногласия, когда они порождены общностью настолько глубокой, что два существа, внешне непохожие, достигают сходства более удивительного, чем сходство черт лица.

Иногда я замечала, что ты плохо выглядишь, меня охватывала смутная тревога, потом это проходило. В самую жару ты шел расчищать ложбину, где растут три морские сосны, а я поднималась вздремнуть после обеда в большой комнате, закрыв там ставни. Дети спали. В доме царила необыкновенная тишина. Стрекот кузнечиков был не в счет. Я слушала удары твоей кирки, которые сливались для меня с жарой, запахом моря и цветов в нечто единое, потом слушала, как хрустит под твоими ногами валежник. Ты часами рубил кустарник, который мы сжигали после первого дождя, потом возвращался, весь в поту, с запутавшимися в волосах и одежде веточками, с исцарапанными руками и ногами, светящийся радостью. Иногда ты работал на тракторе – я ненавидела запах бензина и адский грохот, – уезжал далеко на большой холм, где прокладывал дорогу в непроходимой чаще, зараставшей кустарником почти двадцать лет.

После полудня, когда солнце оставляло наш дом, но холм еще был залит его лучами, мы ходили прогуляться в те места, что ты открыл несколько часов назад. Мы приносили оттуда сосновые шишки, иногда черепаху, которая доставляла столько радости детям. Почти каждый день мы сидели на одном и том же поваленном дереве, наблюдая, как солнце покидает сосны, потом – виноградники и наконец прячется за холм. Нередко мы брали с собой детей. Если нам хотелось побыть одним, мы уходили тайком, но иногда наша хитрость не удавалась, и тогда мы видели две маленькие фигурки, катившиеся по склону, а потом поднимавшиеся к нам. Минута отдыха у нас на руках, чтобы перевести дух, – и уже рассказывай им какую-нибудь сказку. Иногда они задумывались, задавали нам трудные вопросы: «А почему солнце ходит так каждый день?» Потом окружающая красота настолько захватывала их, что они переставали тараторить или требовать, чтобы им что-нибудь рассказывали. Как и мы, они не могли отвести глаз от этого величественного зрелища – заката солнца.

– А если оно больше не придет?

Мы отвечали, что завтра, очень рано, еще до того, как они проснутся, солнце вернется и снова озарит то место, где мы сидим.

– И оно будет двигаться всю ночь?

– Да, оно не останавливается никогда, и мы тоже двигаемся, и когда у нас ночь, в других странах – день.

Нет ничего серьезнее, чем разговоры с детьми. Дети бесстрашно ставят и разрешают сложнейшие вопросы, проникают в самую суть вещей. Мы часто говорили с ними о смерти. Не знала я, что очень скоро она коснется их так близко. «Он умер», «она спит», – говорили они, находя иногда возле дома мертвого кузнечика или ящерицу. Никаких проблем. Но скоро все изменится.

Несколько месяцев спустя они узнали, что означает «никогда больше», и тот из них, который страдал сильнее, потому что больше понимал, сказал мне:

– Раз наш папа умер, пусть у нас будет другой, но только похожий на него.

Я пыталась объяснить. Объяснить что? Что любовь…

– Но ведь нельзя любить мертвого, его же никогда больше не увидишь, – отвечал он мне. – А где он теперь? Он нас видит?

– Думаю, нет. Но мы его видим в своих воспоминаниях.

– У меня его глаза и рот, правда? – говорил он мне гордо.

– А у меня его походка.

– Да, верно.

– А где ты его похоронила?

Я отвечала – на холме, я не могла сказать – на кладбище. На холме… Именно так я хотела бы тебя похоронить: без гроба, одного, у подножия какого-нибудь дерева, там, где мы любили гулять. Почему наши похоронные обряды так мрачны, так неестественны? Похороны на берегах Ганга отнюдь не означают, что люди там страдают меньше, просто они не выставляют свое горе напоказ, считая, что каждый должен справляться с ним сам. Я хотела, чтобы наши дети помнили тебя живым и чтобы они никогда не думали о том, что ты истлеешь. Меня эта мысль преследовала много месяцев. Я не могла представить себе, что твое тело, такое изящное, такое красивое, станет отталкивающим; я все время думала об этом, все время. Я говорила себе, что это ничего, ведь это просто химическая реакция, главное, что ты ничего не знаешь. Но мысленно я видела тебя, твои глаза, губы, ткань твоего костюма, и когда при мне говорили детям, испугавшимся осы или мухи: «Маленькие не едят больших», – я думала: нет, едят, едят до последнего кусочка. Да, я не хотела, дети тоже думали об этом, но и не хотела говорить, что ты на небе, потому что это противоречило бы нашим принципам. Я пыталась связать тебя с жизнью. Он превратился в два деревца и цветы, говорила я детям, пчелы летают с цветка на цветок, собирают мед, а мы его едим, вот все и начинается сначала.

Дети реагировали каждый сообразно своему характеру.

– Из такого красивого, как он, – с сияющим видом сказал мне один, – должны вырасти красивые цветы?

Второй промолчал, но задумался. Наутро он пришел ко мне.

– Значит, когда мы едим мед, мы едим кусочек человека? – спросил он.

Я хотела бы, чтобы они любили тебя таким, каким ты был. Что они помнят о тебе? Они мне без конца твердят о какой-то прогулке, о которой я им почти не рассказывала, но она запечатлелась в их памяти. В тот день ты убил небольшую змейку. Тогда, казалось, они не обратили на это особого внимания, но потом прогулка вблизи дома превратилась в настоящую экспедицию, во время которой ты убил страшное чудовище. Ты для них – символ храбрости и ловкости, и когда я рассказываю им о других прогулках, более дальних и более интересных, они неизменно возвращаются к этой.

Они ищут тебя, они хотят тебя узнать или вспомнить, соединив то, что сохранилось в их памяти, с тем, что они создают в своем воображении с помощью фотографий, рассказов о тебе, смутных воспоминаний, внезапно всплывающих откуда-то из глубины, я иногда вижу это, когда какой-нибудь пустяк внезапно поражает их, будит мысль, вызывает желание рыться в их юной памяти, прояснить то, что имеет лишь туманные, расплывчатые очертания, – так фотограф наводит на фокус свой объектив, чтобы получить четкое изображение. Они не смогут найти себя, не пройдя через тебя.

Я вижу, насколько они напоминают тебя, и это меня очаровывает и потрясает. Иногда это сходство бывает мимолетно, проявляясь то в одном, то в другом. Какой-нибудь жест, манера зашнуровывать башмаки, просыпаться по утрам, любовь к тому же времени дня, к тому же небу, взгляд, которого я прежде не замечала, хотя, возможно, он и был, но мне казалось, он появился только теперь. Я слушаю и смотрю.

Мысленно я перебираю всю твою жизнь и вижу тебя в том возрасте, когда я тебя не знала. Я пытаюсь соединить свои наблюдения над детьми и твой юношеский облик и так еще лучше узнаю тебя.

Я пишу, словно мотаю клубок, у которого нет конца. Нить, которую я тяну, ведет меня к тебе, но пробираюсь я не через лабиринт, а скорее по спиралям какой-то раковины. Я пытаюсь добраться до глубины нас самих. Когда мне кажется, что я уже достигла цели, я обнаруживаю, что это только этап, что нужно идти дальше, пересекать пространства воспоминаний и ощущений, сдирать все новые оболочки, и только так я достигну мира, который предугадываю и желаю. Я одна знаю свои поражения и победы. Иногда мне кажется, что я уже сделала шаг вперед, я довольна, как вдруг все рушится: нет ни позвоночника, ни плоти, все растворилось в какой-то кислоте, нить оборвалась, я – крошечное бесформенное пятнышко, безвольный комок нервов.

Идти напролом бесполезно, необходимо сделать отвлекающий маневр, как говорят, «рассеяться», что всегда вызывает у меня отвращение. Я выхожу из дома и иду, не думая ни о чем, я убегаю от себя самой. Моему лицу нужен ветер, моим ногам – твердая почва. Все забыть, вычеркнуть из памяти. Когда я чувствую усталость, я почти спасена. Я существую. Я возвращаюсь на землю. Я удивляюсь, найдя все на своих местах.

XII

В тот день на рассвете открыли настежь дверь. Целый день и еще полдня я ехала позади тебя. Я помню только дорогу, которая, казалось, никогда не кончится, деревни, которые мы проезжали, автомобили, которые мы обгоняли, и нас, сопровождающих эту черную, в цветах, машину, от которой я не могла оторвать глаз. Больше я не помню почти ничего. В тот день я даже не заметила, как после Лиона, по мере продвижения к югу, показались первые кипарисы и первые фонтанчики с питьевой водой, окруженные платанами. Здесь, на юге, небо другое, и даже если идет дождь, то и дождь не такой, и ветер порывистый. А ведь раньше мы всегда удивлялись этой перемене и тому, что она все еще поражает нас.

Я помню эту сумасшедшую гонку до мельчайших деталей и в то же время как-то смутно. Черная машина останавливалась около бензоколонки, и мы ждали позади, это было бессмысленно, но мы не могли оставить тебя одного, хотя ты все равно уже был далеко от нас, в твоем теле начался длительный процесс тления. Вечером мы устроились на ночлег. Тебя поставили в гараж. Я бродила около тебя, не зная, что делать, не решаясь уйти и лечь спать, я гладила венок, черный креп, который прикрывал твой гроб, трогала кузов автомобиля. Я долго кружила так. Ведь это было нелепо: ты в гараже, а я наверху в теплой постели, или ты на стоянке, среди машин, а я завтракаю. Я ела, пила, мне даже не хотелось плакать. Я не думала ни о будущем, ни даже о детях, хотя не видела их уже два дня, а они позже расскажут мне, как весело провели время у своих маленьких друзей.

На второй день мы добрались до кладбища. Там я вернулась к действительности. Я смотрела на море, далекое и серое, как и небо. Я помню, как глухо падали на гроб цветы, этот звук каждый раз отзывался во мне, потом – первые лопаты земли, тяжелый резкий стук, который завершался мягким пианиссимо, когда земля скатывалась по крышке, прежде чем навечно лечь на дно твоей могилы. Мы были в мире одни, ты – погребенный, я – наверху. Мой взгляд проникал сквозь дерево и свинец. Я отдала бы все на свете – да, да, все! – чтоб вдруг увидеть тебя воспрянувшим, живым, прогуляться с тобой, как мы любили, по холму, или молча постоять, посмотреть на море. Десять минут, не больше, а потом пусть будет смерть, пытка – все что угодно, лишь бы еще раз увидеть тебя.

Впервые в жизни я хотела невозможного. Позже один из наших детей попросил меня: «Ведь ты можешь все, сделай так, чтобы он вернулся на один день, только на один-единственный день, мы устроим праздник, мы будем умниками. Он увидит, что нам хорошо». Я вынуждена была объяснить, что это не в моих силах, и поняла, что малыш уже почувствовал смысл страшных слов «никогда больше» и, как и я, не может примириться с ними.

Начал моросить дождь, часы на башне пробили полдень. Воздух был неподвижен. Капли дождя бесшумно падали на листья деревьев, на каменные стены, оставляя на них темные полосы. Земля постепенно закрывала гроб. И вот уже нет ямы, а только холмик свежей земли, укутанный цветами.

Теперь я знаю, что такое кладбище, как другие знают, что такое мемориальные доски, которые на улицах Парижа после оккупации означают, что кто-то из борцов Сопротивления был убит на этом месте, и при виде такой доски перед глазами близких снова возникают изуродованное пулями лицо, лужа крови, распростертое тело.

В тот миг, когда я ступала на перрон вокзала в Париже, того самого вокзала, куда мы обычно возвращались после каникул (и тут же начинали строить планы на зиму, без сожаления прощаясь с летом, чтобы с головой уйти в новые заботы), именно в тот миг, когда мое тело было между подножкой вагона и перроном, когда я уже ставила ногу на перрон, я в одно мгновенье – ясное и холодное, как нож гильотины, – осознала, какое одиночество ждет меня.

Ураган пронесся, я вышла из него живая. Я ждала сражения, но еще не знала, каково оно будет; я делала свои первые шаги в неведомом мне мире, и у меня не было ни времени, ни желания постараться представить себе его. Спокойствие дома и эта тишина! Вещи… Вот они, на своих местах, обивка мебели чистая, подушки не смяты, как будто ими никогда не пользовались, свежие цветы, книги, последние, что мы прочли вместе, – до них можно дотянуться рукой – и кровать. В памяти всплывало только недавнее прошлое: четыре дня и где-то далеко – начало этого прошлого, операция, потом всего три недели, и по ту сторону пропасти, на другом берегу, – наша жизнь.

Она кончена, кончена навсегда. Время гнало свои волны. Мне оставалось или тонуть, или дышать, но я не хотела, не хотела ни того ни другого. Жизнь поступала со мной жестоко: «Или живи, или умирай, – говорила она, и я замирала на месте. – Ты не ешь и не спишь, тебе нравится выставлять напоказ свое горе». Жизнь обвиняла меня. Я не была ни трусливой, ни храброй. Дети служили мне опорой: когда они были со мной, я держала себя в руках, их неведение, как и твое совсем недавно, помогало мне. Я стала только фасадом, но были минуты, когда без этого я могла бы рухнуть. Я познала оцепенение, которое является лишь началом смерти. Уснуть, забыться, погрузиться в ночь… Но стоило мне закрыть глаза, слепящий свет вспыхивал перед моими веками. Я училась одиночеству, беспощадному, безоговорочному, оно как голое пространство, которое начинается от вас и тянется до горизонта; ни мысли, ни взгляду не за что зацепиться. Я не знала, чем заполнить дни, на чем остановить мысль. Я была раздавлена тобой, твой образ стоял у меня перед глазами, ты меня душил, все мои видения были связаны только с твоей болезнью, мне хотелось вспомнить нашу прежнюю жизнь, но я была ослеплена твоей смертью. Я не могла освободиться от нее. Мне нужно было вырваться из этого замкнутого круга, но проходили часы и дни, а я пребывала в бездействии. Я заставляла себя делать все необходимое, произносила слова, которых от меня ждали. Я становилась бесплотной тенью.

Я еще не осмеливалась слушать музыку, боясь, что она выведет меня из оцепенения, в котором я находилась, и низвергнет в мир, где меня все ранит, мир, в котором я не смогу жить. Я была безучастна ко всему и не знала, что перетянет – пойду ли я ко дну или спасусь. Инстинкт диктовал мне ритм, которому я следовала. Я проклинала ночь, но не могла избежать ее. Я сохранила достаточно здравого смысла, чтобы понять: бесчестно утверждать, будто ты выше того, чего ты еще не знаешь. Сколько раз мы слышали от богатого, что не в деньгах счастье, от ленивого – что всякое дело – потеря времени, от невежды – что образование еще не делает человека, от холодных женщин – что они выше чувственной любви, а от импотентов – что платоническая любовь самая прекрасная? Преднамеренный и жалкий обман, попытка спутать карты! Но правда и то, что деньги не приносят счастья, что дело может быть никчемным, что образованный человек не обязательно лучший и что любовь – это не только физическое влечение.

Я же, лишь достигнув глубины того, что называют отчаянием, смогла сохранить внутреннее равновесие. Если и был какой-то выход, он вел через мрак и трясину.

Чтобы отыскать его, я должна была пройти страшный путь, на который меня бросила твоя смерть, не искать забвения, ничего не оставлять во мраке, ни от чего не бежать и встретить несчастье так, как когда-то встречала радость.

Я бродила по комнатам, окруженная твоими вещами, раздосадованная смятением, ничтожной причиной которого они были. Что делать с зубной щеткой, с бритвой, с туалетной водой, со свитером, отныне бесполезным? Сжечь? Сохранить? Подарить? Бросить в Сену? Сжечь – значило бы удовлетворить чувство абсолюта, сохранить – поддаться минутному соблазну. Неужели я становилась женщиной, живущей только прошлым, обреченной на бесплодное поклонение: перечитывать письма, снова и снова смотреть фотографии, ласкать твою одежду? Я переставила кое-какую мебель, часть ее продала, но я оставила твою книгу там, где положил ее ты, потому что она помогала мне вспомнить твой жест, взгляд, брошенную фразу. Я пыталась остановить время, увековечить тебя, я воздвигала памятники в пустоте. Приходила ночь, я ложилась в нашу постель, я лежала там, застыв, такая же неподвижная, как и ты, словно похороненная вместе с тобой, отрешенная от самой себя.

Я ждала, ничего не ожидая. Так прошли месяцы. Наше имущество описали, подсчитали сумму долгов, оценили стоимость того, что мы вместе создали, «кроме драгоценностей и предметов личного обихода». Я не умерла, но была на грани смерти.

XIII

Я уже не припомню тот день, когда впервые почувствовала, что еще не все потеряно. Была ли это улыбка ребенка, пробудившая меня к жизни, или грустный взгляд, замеченный там, где мне не хотелось бы его видеть? Или чувство ответственности? Измучило ли меня отчаяние? А может, просто жизнь взяла свое? Истина имеет столько граней, что я не могу сказать определенно, что именно дало мне возможность вновь почувствовать под ногами почву. Однажды я отметила про себя, что перестала быть только фасадом. Я жила, дышала. Я снова хотела участвовать в событиях. Постепенно я взяла себя в руки и увидела, что от меня осталось. Вот тогда-то я не то чтобы перестала ощущать одиночество, но попыталась свыкнуться с ним.

И я сроднилась с ним, теперь мы хорошо познакомились друг с другом, и я умею смотреть ему прямо в глаза. Я говорю о нем с друзьями, которые всегда считали его естественным. Для меня же в мире нет ничего прекраснее супружеской пары, и когда я слышу разговоры, будто любить – это значит потерять свою свободу и свою целостность, я спрашиваю себя: неужели мы говорим об одном и том же чувстве?

Я вспоминаю один вечер: я перелистывала страницы какой-то книги, и мой взгляд упал на фотографию скульптуры, которую мы часто разглядывали вместе, – торс женщины как крик радости, устремленный к небу. Я застыла в оцепенении, но не перевернула страницу. Прошлое всколыхнулось во мне снова, я увидела фильм без конца, услышала песню победы, – все это сломано одним ноябрьским днем. Мне показалось, что я выбралась из трясины. Я была одна в своей комнате, но почувствовала, что снова живу; комната показалась мне иной, не такой, как в другие дни. Я опять втянулась в круговорот жизни и поняла, что вновь обрела способность наслаждаться прекрасным.

И тем не менее все причиняло мне боль, и особенно взгляды, которыми, словно заговорщики в толпе, обмениваются между собой любящие супруги; эти взгляды, словно две птицы, вместе реют над шумом голосов, дымом сигарет и стаканами с виски. Для этих людей в мире не существует никого, кроме них, их встреча все поставила на место, жизнь кажется справедливой, им все равно, что их слышат, что о них говорят; птицы здесь, думают они, птицы охраняют нас, и сейчас, когда мы будем на улице одни, мы снова увидим их. Две мои птицы умерли, но я не могу без трепета смотреть, как летают птицы других, и безошибочно угадываю их.

И я с удивлением пришла к выводу, что любящие супруги встречаются очень редко.

Я никогда не относилась к смерти с такой легкостью, как в те времена, когда была счастлива. Тогда мне было почти безразлично – жить или умереть. Теперь мои мысли всецело поглощала смерть. Я думала о ней, пересекая улицу, ведя машину. Пустячный насморк… но он может перейти в гиперемию. Легкое недомогание… а вдруг за этим скрывается тяжелая болезнь? Я выходила из своего оцепенения, чтобы войти в этот живой мир, которого я боялась и где все меня ранило. Я не знала, сколько это будет длиться. Я вспоминаю, какое волнение охватило меня в Порт де ла Биллет при виде грузовика с лошадьми, которых везли на бойню. Эти обреченные животные – даже животные! – снова привели мои мысли к тебе. Как-то вечером в автобусе я не могла оторвать взгляда от одной безделушки – маленького черепа из слоновой кости, – болтавшейся на золотой цепочке. Девушка, которой принадлежала эта безделушка, была красивая, очень юная, с подведенными глазами и бледными губами; я мысленно сорвала мясо с ее костей, добралась до скелета и вдруг увидела два черепа, которые потом превратились в один, в тот, который меня неотступно преследовал.

Я избегала бывать на площади Сен-Сюльпис, где часто ходила во время твоей болезни. В те дни, как-то утром, я обратила внимание на магазин похоронных принадлежностей, так удобно расположенный около церкви. На витрине были выставлены прекрасные фотографии с изображением пышных похорон, добротные гробы, окруженные громадными свечами. Меня хлестнула мысль: сюда придут заказывать все это и для тебя. Я не ускорила шаг, и все-таки тысячи черных птиц били крыльями в моей груди. У меня было только одно желание – увидеть тебя, коснуться тебя. Когда я вошла в нашу спальню, ты еще спал. Я на цыпочках вышла и, дожидаясь, когда ты проснешься, взяла книгу. По правде сказать, я не прочла ни строчки, но немного успокоилась. Когда ты позвал меня, я подошла к тебе со спокойным лицом, как обычно, и, целуя тебя, в отчаянии наслаждалась осколками счастья, которые еще принадлежали мне. Вал надвигался, я знала, что бессильна перед ним, и все же продолжала бороться шаг за шагом. Когда я шла по площади Сен-Сюльпис, я хотела только одного – увидеть тебя живым. Я довольствовалась крохами, которые пожирала, как голодающая. Что оставалось от нашего гордого счастья? Но ты хорошо поспал, чувствовал себя менее усталым, чем накануне. Ты залпом проглотил свой кофе с молоком и почти целую булку: «Я голоден, я голоден». Я видела твои глаза, такие бесцветные, с покрасневшими веками. «Уже три дня как я вернулся из клиники, время летит быстро», – сказал ты мне. Ты ни о чем не догадывался. Это было после твоей операции, в утро, ничем не отличавшееся от других. Ты говорил, я слушала тебя и думала, куда же заведет меня жестокий долг и любовь к тебе. И снова находила те границы, которые определила в ночь после операции: лишь бы ты не страдал, лишь бы ты ни о чем не догадался. Только это я должна была принимать во внимание. Я заглядывала в самую глубину твоей души, и ты раскрывал ее. Сколько лет или минут понадобилось нам на то, чтобы достичь этих тайников, еще более глубоких, чем чувство, в котором разум и инстинкт сливаются воедино? Мне нравились наше стремление к трудностям, наше недоверие к легковесным переживаниям. Мы оба хотели, чтобы ничто не оставляло нас равнодушными, даже то, что, казалось, меньше всего способно воспламенять. С тех пор как родилась наша любовь, мы не переставали изучать, узнавать друг друга. Мы открыли друг другу свои души и, обезоруженные, отбросили закон джунглей.

Когда ты еще был со мной, я мечтала о нашем последнем разговоре. Я хотела, чтобы ты рассказал мне обо всем – о себе, о нас, о людях, о том, что ты думал о каждой вещи и о каждом событии, хотела, чтобы все то, что ты мне будешь говорить, шептать, повторять, убаюкивало бы меня, хотела засыпать и просыпаться под звук твоего голоса, насыщаться им, жить только им.

В последний вечер я уже отложила книгу, а ты еще продолжал читать. Ты спросил меня, не мешает ли мне свет. Нет, он не мешал, он позволял мне смотреть на тебя сквозь полузакрытые веки. Я слушала, как ты переворачиваешь страницы, все мне было позволено, нельзя было только плакать, но мне вовсе не хотелось плакать. Я хотела вспоминать прожитые вместе годы, но не решалась сказать тебе об этом. Не в наших обычаях было воскрешать прошлое, и тебе могло бы показаться странным, почему вдруг я думаю о том, что было, а не о том, что будет. Поэтому я пустилась в воспоминания одна, а ты в это время читал или дремал.

Наша общая жизнь… Сначала это был какой-нибудь час, день, потом – месяц. Я спиралью сворачивалась в этом маленьком, слишком тесном прошлом. Я знала, оно будет больше, но мы об этом никогда не говорили. Были порывы, и была сдержанность. Мы присматривались друг к другу, держались настороженно и искали какой-то затаенный смысл в каждом слове другого. Неопределенная форма служила нам переходом от «я» к «мы». Мы пользовались ею долго. Однажды появилось «мы», сказанное как бы случайно, но вскоре оно было отброшено: наверное, мы еще не были готовы к нему. Потом неопределенная форма стала употребляться все реже. Мы начинали строить нашу совместную жизнь, и в тот день, когда это было принято и признано, мы поняли, что уже давно стремились к ней. Вдруг оказалось, что мы богаты, – нас обогатили бесчисленные мгновения, события, пережитые вместе и сохранившиеся в нашей памяти потому, что они нас объединяли. Иногда чье-то присутствие придавало нам больше смелости. Я рассказывала о прогулке под дождем, ты говорил, что небо, затянутое тучами, может быть прекрасно и что ты видел яблоневый сад, где бурей сорвало все цветы. Одни мы не промолвили бы ни слова об этой прогулке, которая нас сблизила. Мы привыкали друг к другу. Это был долгий труд, который так захватывал нас, что иногда мы пугались. Тогда, сделав крутой поворот, без всяких объяснений, мы переставали видеться.

Уже в то время наша любовь была слишком гордой, чтобы мы могли допустить хотя бы частицу тщеславия. Наши побуждения были благородны. Мы верили друг другу, но нуждались в этих остановках, чтобы разобраться в своих чувствах, убедить себя, что пока мы еще свободны в выборе нашего будущего, независимы в своих действиях и своих вкусах. Потом мы снова находили друг друга и скрывали волнение, уверенные, что кажемся неуязвимыми. Как нравилась мне эта дистанция, которую мы соблюдали!

Наша встреча могла бы быть лишь прекрасным мгновением, чудесным воспоминанием, могла бы никак не изменить нашу жизнь. Нет ничего более рискованного, чем мелкая интрижка. Мы не вкладываем в нее душу и поэтому думаем, что сберегаем себя, но делаем это так неумело, что, растрачивая слова, которые не соответствуют чувствам, мы от встречи к встрече постепенно растрачиваем себя, как ткань, которую время пожирает прежде, чем она послужит своему назначению.

XIV

В день похорон, когда я ушла с кладбища, я поняла, что буду приходить туда часто. Я могла бы остаться прежней, так же любить тебя, но больше никогда не ходить на твою могилу. В первый вечер, закрывая ставни в своей комнате, я вдруг увидела небо, огромное, безлунное, давящее. Я была одна на земле. Я хотела бы, чтобы меня унесли с собой тучи, которые плыли надо мной. Я задернула шторы – так зверек закапывается в свою нору. Не нужно больше смотреть на небо и вообще делать что-либо из того, что я любила раньше. Как я встречусь с детьми? Три дня я совсем не думала о них.

На следующий день я пришла проведать тебя. Бессмысленное свидание, еще один безответный монолог. Я находилась за пределами действительности, и у меня не было сил вернуться к ней. Как я ни уговаривала себя, все было тщетно. Вот она, твоя могила, я смотрела на нее, бесцельно трогала землю, я начинала думать, что сейчас ты придешь, что ты просто опоздал немного, как обычно, и скоро я почувствую, что ты рядом, и мы вместе будем смотреть на эту могилу, едва присыпанную свежей землей.

Я прекрасно сознавала, что ты умер, но галлюцинация начиналась снова. Тебя нет, значит, ты ждешь меня в машине, и какая-то безумная надежда – я знала, что она безумная, – охватывала меня.

«Да, он в машине». И найдя ее пустой, я снова успокаивала себя, давала себе отсрочку: «Он гуляет по холму». Я спускалась к дому и, беседуя с друзьями, высматривала тебя на дороге, конечно же, сама себе не веря.

В тот же вечер я вернулась в Париж. Мне казалось, я снова предала тебя. Я ведь только это и делала день за днем в течение трех недель, с той минуты, как тебя увезли на каталке по длинному белоснежному коридору, – предоставляла тебя твоей судьбе; я сопровождала тебя, шла за тобой до конца, но оставалась в мире живых, в то время как ты, не зная этого, уходил из него, и я читала предстоящую разлуку в твоих глазах и твоей улыбке.

Я вернулась к тебе на следующее лето. Первые каникулы без тебя. Когда я покидала Париж, стояла ужасная жара. На рассвете я увидела гряду холмов, кипарисы, виноградники, потом – море, которое, казалось, рождается из тумана и едва отличимо от неба. Я снова увидела эту бесцветную трепещущую дымку и поняла, что, не признаваясь самой себе, я опять готовилась к свиданию с тобой, и именно эта сокровенная мысль заставила меня вернуться. Снова возникла раздвоенность – бежать от тебя и стремиться к тебе, идти на кладбище на свидание с тобой и говорить или думать, что отныне ты будешь жить только в памяти и в наших детях. Вопреки рассудку я стремилась к тебе, хотя знала, что тебя больше нет, стремилась к тебе такому, каким видела перед тем, как люди в черном упрятали тебя в тонкое полотно и свинец. Я спешила к тебе, чтобы увидеть два дерева и каменный бордюрчик. На что еще могла я надеяться?

Я ехала быстро, сердце мое отчаянно колотилось. Погода была чудесная, и дети пели. Дом совсем не изменился, и это поразило меня. Я ожидала увидеть сама не знаю что – разгром, поле битвы, развалины, сожженные деревья, землю, покрытую пеплом, голые виноградники, но все сохранило свое неизменное очарование. Стрекотание кузнечиков, ветер в платанах, рыжие и зеленые сосны, высокая трава, выжженные солнцем лужайки, бугенвиллеи, одичавшая герань, буйно разросшиеся глицинии. Никаких следов битвы на земле Вергилия, как я ее называла.

Я ничего не смогу изменить в мире из-за того, что тебя больше нет на земле. Я отпустила детей и поднялась к тебе. Солнце стояло в зените, это был гибельный для цветов час. Деревья выросли, земля осела. Я всегда считала, что кладбище умиротворяет. Мы любили приходить на могилу Ван Гога и Тео в Овере. Мы любили плющ, который их укрывал, мы говорили: пусть на кладбище покой и безмятежность, а все-таки хорошо вернуться домой, согреться вечерком у камина, чувствовать, что нас двое, смотреть, как поднимается луна, слушать сову, доверчиво внимать тишине. Но в тот день, когда я была наедине с тобой, и почти черные кипарисы, и голубое небо, и легкий ветерок были только декорацией. Мой взгляд влекло к тому, что было скрыто, к жизни под землей, жизни нечеловеческой, где каждый тлел в одиночестве, и ты – тоже, всего в метре от меня.

Сколько потребуется лет – наверное, несколько веков, не меньше, – чтобы элементы, из которых ты состоял, соединились с землей и чтобы ты снова стал пылью, солью земли, несколькими горстями песка, который будущий человек пропустит между пальцев, как это любили делать мы, с закрытыми глазами растянувшись на пляже лицом к солнцу, раскинув руки, погрузив ладони в песок и наслаждаясь его нежным, живым теплом.

Миллиарды клеточек, соединившихся, чтобы создать любимое мною существо, которое уже никогда больше не повторится, представлялись мне звездным дождем. Я вдруг почувствовала способность рассуждать здраво. Встречи не было. Была я одна перед тобой мертвым, я – перед пустотой. Я могла сколько угодно воскрешать в памяти твой голос, твои жесты, наши беседы, я могла выдумывать настоящее, сочинять воображаемые диалоги, но на самом деле я не должна была ничего ждать от тебя. Ты ушел из мира, ушел навсегда. Какой-то тихий беспощадный голос, который я хорошо знала, твердил мне: «Живи или умирай, но реши, нужно сделать выбор».

В тот день я поняла, что еще не готова к этому, может быть, я сумею сделать эго завтра, может – через десять лет, а может – никогда. Возвращаясь, я увидела с дороги детей, они играли – разыскали свои игрушки, поставили маленький белый столик. Они готовились к лету.

Я чуть было не разрушила их радость и не повела их наверх, чтобы рассказать им, что в мире нет справедливости, но проявила благоразумие и пошла прогуляться с ними – как обычно. За год молодые виноградники разрослись, на некоторых лозах уже появились первые гроздья.

Жизнь продолжалась. И я, уже в который раз, решила – хотя знала, что тоска и чувство одиночества еще не раз вернутся ко мне, – тоже продолжать жить. Подобно умному саженцу применяться к ритму сезона, дышать полной грудью, говорить «да» и чувствовать удары своего сердца. Дети были ласковы, оба держали меня за руки, я боялась, как бы они не догадались о моей растерянности. Я вновь ощутила свою ответственность за них и, стало быть, на сегодня была спасена. Я предложила рассказать им сказку, но какую?

– Расскажи про маленького бычка.

И я рассказала про маленького черного бычка, который счастливо жил в Камарге со своей мамой, но однажды люди пришли за ним и отправили его на бой быков…

– Он не умрет, правда?

– Конечно, нет, он преодолеет все препятствия.

– Если он и вправду не умрет, пусть на его пути будет как можно больше опасностей.

Я подробно рассказала, что сделал бычок, чтобы тореадор его не убил. Это был умный, хитрый бычок, он умел определять время по часам и знал, что после пятнадцати минут борьбы его жизнь будет спасена. Он храбро сражался, ни разу не дав противнику приблизиться к себе, он понял, что орудие смерти спрятано у тореадора под красным плащом. Все смеялись, потому что бычок перехитрил человека, и, когда пробили часы, с трибун раздалась буря аплодисментов. Толпа стоя кричала: «Viva el toro!» В тот же вечер бычок вернулся домой. Это был первый случай, когда бык вернулся с арены. Его встретили как героя, и, конечно, он женился, и у него было много детей.

Дети слушали. Неожиданно для себя мы обнаружили, что уже не идем, а сидим на нашем любимом бревне. Я научилась следовать за двумя мыслями сразу, я слышала свой голос, это была, конечно, я, но настолько изуродованная твоим отсутствием, что с трудом узнавала себя. Все вокруг было несказанно прекрасно. Лучи солнца прорезали небо, как будто оно служило лишь экраном для тех образов, которые я вызывала к жизни; это было похоже на фейерверк, сладостный и жестокий, расплывавшийся в воздухе, или на молнии, которые, словно частицы тебя, прямым попаданием жестоко разили меня, но не убивали. Мне хотелось взглядом поймать в этом фейерверке твою улыбку, наш согласованный шаг, наши ноги, одновременно ступающие на землю, мои руки, раскрытые навстречу тебе на пороге дома, и то, как ты, когда мы приезжали сюда, вдыхал первый глоток воздуха, словно провозглашая: «Здесь и сейчас начинаются наши каникулы!» Ты был неоконченной фугой, прерванным арабеском. Я видела твое будущее, остановленное и замененное словами: он был. Как бы мне хотелось проспрягать этот глагол в будущем времени: «Я всегда буду счастливой женщиной, ты всегда будешь счастливым мужчиной…»

Сказка кончилась. Дети ушли. Я видела, как они идут, очаровательные, хрупкие, как обещание, две юные жизни, за которые я была в ответе и которые нужно было вести к гавани. Но к какой? Смогу ли я оградить их от трудностей, которые испытали мы? И нужно ли это делать? Разве не самое главное, чтобы они чувствовали в себе достаточно силы, достаточно любви для того, чтобы смело встретить жизнь и полюбить битву? Время их возмужания придет быстро, мне кажется, что я уже вижу его. Я вижу наших детей счастливыми, красивыми, может быть, я обманываюсь, но это так прекрасно – черпать в этом радость.

XV

Каникулы прошли среди детского смеха. Я покорно ходила на те же самые пляжи или, в зависимости от погоды, к тем же самым скалам, куда когда-то мы ходили вместе. Только по одной дороге я не ходила никогда. По сторонам она вся заросла тростником, его стебли почти соединялись над головой, и машина, проезжая, раздвигала их в стороны. Тростник шелестел по кузову, и это приводило детей в восторг, они вставали во весь рост, чтобы схватить тростинку, и нам приходилось ехать медленно из страха, что они поранятся. Это было настоящее приключение – девственный лес на берегу моря. Едва выйдя из машины, дети раздевались и нагишом, размахивая тростником, словно орифламмами, бежали на раскаленный песок. Как только их ноги касались неподвижного моря, они останавливались, ожидая нас. Первое утреннее купание всегда было самое шумное. Мы поднимали каскады брызг. Ты брал по очереди детей, высоко подбрасывал и ловил в тот момент, когда они касались воды. Дети вопили от радости: «Еще, еще!.. Теперь меня!» Но ты быстро уставал. «Еще один-единственный разочек!» – умоляли они, и ты говорил: «Хорошо, еще по одному разу, и все».

Я и сейчас слышу их смех, вдруг обрывавшийся на долю секунды, когда, повиснув в воздухе, как мячик, они сдерживали дыхание, отдаваясь во власть того крошечного страха, который дети любят испытывать, если чувствуют себя в безопасности. Потом они играли одни, а мы, растянувшись на белом песке, нежились под солнцем. Дети понемногу утихомиривались, но вскоре мы слышали воинственный клич индейцев, означавший, что принято решение строить какой-нибудь шалаш, обычно так и остававшийся незаконченным, – то есть яму, прикрытую со всех сторон тростником, увенчанную полотенцем и, если в дюнах уже распускались морские лилии, украшенную цветами. Эти цветы я ношу теперь на твою могилу.

Первую половину лета я прожила какой-то нереальной, двойной жизнью. Никогда еще я не ощущала так остро ласку солнца и воды, запах соли на коже. Я ждала, когда кончится день, чтобы подняться к тебе. Это уже не было свиданием с тобой, просто я шла посмотреть на землю, которая скрывала тебя, на деревья, которые обвивали тебя своими корнями. Я поливала молоденькие саженцы и еще нежный плющ, который палило солнце. Земля пила воду шумно, почти как человек.

Я возвращалась. Дети – требовательные, добрые и веселые – завладевали мною. Я подчинялась им, это было приятно, они любили меня, они были жизнью. Я чувствовала голод, у меня снова появился аппетит, но я старалась не замечать слишком ясных ночей. Я знала, за ставнями луна заливает своим светом приморские сосны, лощину и зеленые дубы. Мне хотелось подняться на холм и растянуться подле тебя. Но я не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы сделать это. Я читала.

К концу лета твоя могила стала для меня привычной. Часто, находясь вдали от нее, я думала о ней и внешне оставалась спокойной. Я мысленно представляла себе, как тянут вверх свои ветви деревья. Я точно знала, когда они перерастут ограду и когда их верхушки увидят море. Я знала, когда их тень играет над тобой, какие ветры колышут их кроны. Где бы я ни была, стоило мне захотеть, и я слышала шум дороги, голоса деревни, завывание мистраля, шквалы восточного ветра, дождь, скрип железной калитки, которую толкает входящий. Да, я знала все звуки, которые долетают до тебя. И я знала, в котором часу птицы прилетают пить с цветов капельки росы.

XVI

Идут месяцы, годы, сменяются лета и зимы. Вот и снова весна. В неподвижном воздухе она накатывается на меня волнами. Она то дарует мне, то вновь отнимает у меня силу и надежду. Иногда вкрадчивая, иногда давящая, она проникает в самую глубину души. Достаточно частички ее, смешанной с неожиданно теплым воздухом, птичьего щебетания, почки, лопнувшей на дереве в нашем дворе, шума дождя, взрыва смеха за окном, чтобы все снова стало зыбким. Спокойствие, которое, мне казалось, я обрела, мудрость, которой я гордилась, принятые решения, примирение с действительностью, усмиренное возмущение, приглушенное горе, мои прекрасные прочные замки сразу оказываются замками, построенными на песке. Ураган рядом, он дремлет, готовый обрушиться на меня, как только небо станет нежным, как только появятся первые зеленые ростки, которые создают хрупкое гало вокруг деревьев.

«Уже весна, я надену белые носки, все мои подружки так ходят!» – кричит мне дочка.

Да, инстинкт очень живуч, он чует, он знает, он всегда прав. Разум отмечает, что все это закономерно, но он не в силах заставить меня унять дрожь. Тело не обманывает никогда, оно может призвать к порядку. Я чувствую себя вялой, охваченной бесконечной усталостью. А когда я выхожу из оцепенения, мною овладевает то безумный гнев, то горе. Это возмутительно, что тебя здесь нет. Я часто наблюдаю за двумя старушками. Чуть ли не час они одолевают кусочек улицы, что виден из моего окна. Одна из них согнулась почти под прямым углом, другая ее поддерживает; они идут, никого не видя, не произнося ни слова, две заводные куклы, одетые в черное, с серыми лицами, по которым нельзя даже догадаться, какими они были в молодости. Знают ли они, что наступила весна? И неужели только потому, что они еще могут двигаться и сердца их бьются, можно сказать, что они живут? А может быть, они еще больше дорожат жизнью, чем юноша в расцвете сил, готовый умереть ради того, что он любит, и чем тот красивый молодой мужчина, каким был ты, который говорил: «Я хотел бы умереть молодым!»

Весна причиняет мне боль. Мне хочется просить у нее пощады. Каждый год я надеюсь, что смогу наслаждаться ею или совсем забуду ее вкус. Значит, я не продвинулась вперед ни на шаг? Неужели я словно белка в колесе? И смогу ли я когда-нибудь спокойно свернуться клубочком в своей кровати?

Весенний воздух заставляет меня грезить о прошлом и о том, что было бы, если бы ты был со мною. Я знаю, что эти грезы – просто неспособность жить настоящим. Я плыву по течению, не заглядывая слишком далеко или слишком глубоко. Я жду момента, когда вновь стану сильной. Он настанет, я знаю, я еще не утратила вкуса к жизни. Я хочу спастись, но не хочу освободиться от тебя.

Анн Филип

Дочь принца

В течение 15 лет я работала в популярном журнале «Караван историй» французским корреспондентом. Каждый год печатались мои интервью с великими французами и их родственниками – мне посчастливилось поговорить с последним возлюбленным писательницы Маргерит Дюрас Яном Андреа, сыном Франсуазы Саган, Роланом Пети, работавшим с Нуреевым, композитором Шарлем Дюмоном, сочинившим для Эдит Пиаф бессмертный гимн свободной женщины «Я ни о чем не сожалею», дочками Габена, Вентуры, Жирардо, Нуаре; с Адамо, Бегбедером, молодой вдовой Монтана, итальянкой Клаудией Кардинале, давно живущей в Париже, Джеймсом Тьерре и его дядей Майклом Чаплиным… всех и не перечислить. Это были откровенные, многочасовые беседы, долгие и глубокие исповеди, после которых порой возникала дружеская симпатия и переписка на годы. Встреча с Анн-Мари Филип – дочерью Жерара Филипа, запомнилась как эмоциональное потрясение. Она приняла решение доверить мне самое потаенное.

Филип не был героем моего поколения – только по разговорам родителей и книжкам советского времени могла предположить, каким обожанием, какой фантастической любовью его одаривали зрители. В моем представлении для многих наших поклонников он был в те годы идеальным воплощением Прекрасного принца, отважным, романтичным, улыбчивым. С огромными чистыми глазами! Его чистота казалась неправдоподобной.

Студенткой, изучая тонкости фонетики французского языка, прорабатывала на занятиях звуковую дорожку радиоспектакля 1954 года «Маленький принц», заучивала куски текста, анализировала интонации артистов, переводила монологи. Главную роль – Автора и Пилота – исполнял Филип. Вот тогда и состоялось мое главное знакомство с ним. Вернее, с его голосом. Благородным царственным баритоном с едва уловимой хрипотцой, горькой, величественной и гордой манерой преподносить текст – мужественный и чувственный голос кричаще не сочетался с внешностью хрупкого эльфа королевских кровей, которого я успела себе нафантазировать. Принц и баритон? Несовместимо! Несочетаемо! Получалось, Филип был гораздо сложнее и запутаннее эффектного экранного красавчика, холеного военного повесы или князя Мышкина по-французски, каким всем он запомнился? Получалось, никто его по-настоящему не знал?

Готовясь к интервью с его дочерью, конечно же, вспомнила, что в юности читала книжку «Одно мгновение», написанную вдовой актера. Пожелтевшая старенькая брошюрка бережно хранилась в нашей библиотеке родителями. Но тогда, для меня, молодой девушки, полной романтических грез, знакомство со столь трагичной исповедью обернулось совсем неожиданным ощущением… страха. Я очень испугалась! Не поняла ужаса потери незнакомой женщины, не поняла ни-че-го… – только плакала, перелистывая страницы. Но книжка осталась в памяти, осталась, как синяк на сердце. Как испуг.

Книга Анн Филип рассказала мне о том, что порой случается смерть от любви. И это извечная тема не только художественной литературы и искусства.

От несчастной любви умерли скульптор Камилла Клодель (любовь к Родену привела ее в сумасшедший дом!), Густав Малер (лечился у самого Фрейда, пытаясь пережить измены своей молодой супруги Альмы) – история готова написать длинный список жертв. Но таким же бесконечным будет и второй список – список тех, кто остался жить дальше, кто расстался с любимыми и попал в морок такого необъятного, нестерпимого одиночества, что жизнь потеряла какой-либо смысл. Не по этой ли причине ушла из жизни вдова Филипа? Не умерла ли от любви в буквальном смысле этого слова? Это возможно?

В свое время меня поразила книга французской журналистки Франсуазы Жиру, посвященная жене Малера – Альме, ее сложной семейной жизни с гением, ее тайным изменам, о которых он знал. Боль и переживания, полное ослабление организма, частые ангины и осложнение на сердце – как считала Жиру – были внешним проявлением подлинно смертельного недуга – тоски по ускользающей жене и чувствам. Именно эта тоска его и убила. Как заключила Жиру – если возможно умереть от любви, то да, Малер умер от любви – иначе и не сказать.

Отправляясь на интервью к дочери актера, даже в самых смелых своих фантазиях, я не могла предположить, в каком русле пойдет наш разговор.

Встреча состоялась в 2006-м. Помню, в тот год в Париже стояла необычайно теплая весна. Каждую пятницу горожане дружно покидали город, улицы пустели. Вот по такому необитаемому старому кварталу я шла ранним утром на встречу с писательницей и актрисой Анн-Мари, пятидесятиоднолетней дочерью Жерара Филипа. Ее улица ничем не отличалась от других – коридор безликих одинаковых старых домов. Толкнув ворота в глухой стене, попала в лабиринт дворов, вышла к уютной вилле. В спрятанном от прохожих небольшом частном особняке уединенно жила эта женщина.

Позвонила в дверь, в ответ тишина. Никого нет дома? Пришла рано? Топчусь на месте. Через несколько минут во двор стремительной походкой заходит высокая статная блондинка с короткой стрижкой. Такая женщина-мальчишка. Приветствует меня совсем неэлегантным жестом, что выдает в ней сильный характер, жесткий нрав и полное отсутствие мягкой женственности, желание нравиться.

Она направляется ко мне навстречу стремительным шагом, по-мужски крепко пожимает руку. Даже если не знать, кто она, догадаться о родстве с Жераром Филипом нетрудно: у Анн-Мари глаза отца! Огромные печальные озера в пол-лица.

Мы заходим в квартиру – просторная и многокомнатная, она занимает весь первый этаж. Разговаривать будем в гостиной. Здесь много мягкой мебели, книжные шкафы, камин, большой стол для дружеских посиделок, вместо стен гигантские окна. Отмечаю про себя – никаких старых вещей, похожих на те, что переходят по наследству: афиш, потертых книг, музейных статуэток или утвари, никчемных предметов бесполезной роскоши. Современные книги, подушки на диване, необходимые бытовые мелочи. Такое ощущение, что в этой комнате нет прошлого, нет памяти.

Чувствую себя неприятно растерянной – вспоминаю, такую же подавленную и печальную растерянность испытала после того, как вошла в убранную после смерти квартиру бабушки. Ее личные вещи были выброшены, мебель сломана, библиотека разорена – ничто не напоминало о том, что здесь прошла огромная жизнь, за время которой накопились бытовые мелочи, характеризующие привычки и вкусы дорогого человека, не осталось ничего. Так вот и у Анн-Мари не осталось ничего ни от ее детства, ни от именитого отца, ни от матери. Эта квартира была явно обустроена по вкусу молодой женщины, ее мужа и детей. Обустроена современно. Никакого оммажа на стенах, никаких дорогостоящих безделушек или антикварной мебели. Солнце щедро струилось ярким светом в огромные окна, приветливо согревало домашний мир Анн-Мари. Старому миру, прошлому, тут было не место!

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять – сегодня здесь живет творческая семья. Вот там, в кресле – сценарий с закладками в активной работе, а здесь, на столе – стопка блокнотов, ручки. В кресле нахохлился плюшевый мишка.

Заметив, что я простужена, Анн-Мари строгим голосом повелевает темнокожей домработнице принести лекарство и чай с медом, а затем набрасывает на мои плечи теплую шаль и чуть ли не силой, как куклу, усаживает в широкое кресло, наполненное шерстяными подушками. По соседству с мишкой ее детей.

Еще вчера, планируя нашу встречу, думала, с чего бы начать разговор. Какой вопрос будет первым? Мне всегда казалось, что перевод названия мемуаров неточен. «Le temps d’un soupir» – это скорее «время, пока длится вздох» или «протяженность вздоха». И в таком заглавии тема заявляется более точно, оно ощутимо передает мучительную длительность счастья. Вернее, его скоротечность. Мгновение, доля мгновения блаженства, которое, как выстрел, звучит в вашей жизни, а потом убивает. Во всяком случае именно это – основная сюжетная линия книги.

Известно, что Жерар Филип умер при рождении, но врачам удалось сотворить чудо и вернуть его к жизни. Вырвав сына из лап смерти, мать Мину патологически боялась отпускать его от себя без присмотра. Куда бы он ни ходил, всюду за ним следила. Подобная забота категорически не нравилась отцу. Марсель Филип считал изнеженность и ранимость одними из самых постыдных мужских качеств. Он жестко дрессировал сыновей: сообщал, например, жене и одному из мальчиков, что Жан или Жерар «пропал». Все начинали плакать, а отец орал, требуя «подтереть сопли и встретить беспощадную реальность отважно, достойно, с поднятой головой». Отец грубо ломал им психику, а когда они успокаивались, признавался, что все были на самом деле живы-здоровы.

Возможно, чудесное возвращение к жизни, страх матери и жесткая позиция отца трансформировали психику Филипа. Он уверовал в собственные неуязвимость, бесстрашие и отвагу. Эти качества сделали его личность сложной. За прекрасной внешностью хрупкого эльфа таился непоколебимый великан, жесткий, смелый борец, жизнелюбивый, жадно открытый радостям мира человек.

Много позже, в один романтический вечер, Жерар Филип приведет свою молодую жену Анн в парижский Люксембургский сад и там возьмет с нее клятву любое горе встречать достойно. Не прятаться. Не увиливать, не лгать друг другу. Он действительно считал, что беды ему по плечу, еще с пеленок! Он всегда помнил (ему рассказывали все родственники!), как вернулся к жизни в руках акушера, будто получив прививку от смерти, путевку в смелую жизнь. Лично он умел быть сильным.

Но задумывался ли Филип над тем – была ли сильной его жена?

29 ноября 1951 года Жерар повел под венец Николь Фуркад, ученую-исследовательницу, специалистку по культуре Китая. Он восхищался, что возлюбленная в одиночку одолела тернистый Шелковый путь пешком и на верблюдах из Китая в Индию (как когда-то шел Марко Поло через Тибет, Гималаи и Кашмир), написала документальную книгу «Азиатский караван». Ради Филипа Николь бросила благополучную семью, малолетнего сына. Мать Жерара, как и многие друзья, была против этого брака. Некрасивая, угрюмая и нелюдимая Николь никому не нравилась. Никто не понимал их чувств – Филип мог на людях внезапно схватить ее на руки, поднять вверх, осыпая страстными поцелуями. Николь (Жерар решил переименовать ее в Анн) тенью следовала за ним, часами простаивала за кулисами, ожидая конца репетиций или спектакля. Они купили квартиру на улице Турнон, 6, и практически не выходили оттуда, предпочитая проводить время только вдвоем – посторонних к себе не подпускали. Им посчастливилось найти друг друга, испытать настоящую любовь, перечеркнуть весь мир. Жерар работал, Анн жила только им, ради него и для него. Ее единственными друзьями была пара голубей, которых они прикормили у себя на балконе. Когда он опасно заболевает туберкулезом и врачи отсчитывают ему срок, единственный, кто не услышит приговора, будет Анн. Она увезет мужа на несколько месяцев в Прованс, начнет усердно кипятить посуду, делать компрессы, лечить, готовить диетические блюда. И в его жизни случится второе чудесное выздоровление, и он поправится вопреки законам природы и логики.

Одиннадцать лет Анн и Жерар любили друг друга и почти никогда не расставались надолго. У них появились дети, сын и дочь. Филип самозабвенно возился с Анн-Мари и Оливье все свободные вечера, веселил их бесконечной историей собственного сочинения о приключениях таксы Зоэ. А когда он был в театре или на съемках, с малышами играла Анн – у нее для детей были свои сказки. Она тоже придумала для них героиню – обезьянку по имени Атом, живущую на Луне. Анн-Мари, сама став матерью, также придумала лирического героя для своих детей – коня Дансёра. Я спросила ее, есть ли у этих трех выдуманных существ что-то общее. И она ответила: внутреннее одиночество. Наверное, все они, и она, и папа, и мама, нуждались в своем личном особенном друге-невидимке.

Почти патологическая сосредоточенность друг на друге тем не менее толкнула Жерара Филипа на сомнительный и совершенно никчемный разговор по душам. Как-то вечером он решил очистить перед женой душу, признавшись в своих увлечениях партнершами по съемкам Марией Казарес («Пармская обитель») и Дани Каррель («Большие маневры»). Он каялся перед ней в грехах, жаждал ее понимания и прощения, но Анн лишь упала в обморок. За несколько дней до этой исповеди умерла одна из прирученных на балконе голубок. Дурной знак. Через неделю Жерар почувствовал острейшие боли в области живота. Анн пришлось вести его к врачу. Исследования показали воспалительный процесс в печени. Была назначена операция, во время которой доктора поставили более точный диагноз – рак печени четвертой стадии.

«Сколько ему осталось?» – допрашивала Анн доктора.

«Месяц. Самое большее – полгода».

В этот день она решила нарушить обещание, данное в Люксембургском саду, солгать и скрыть от мужа правду. Взяла все на себя и категорически запретила окружению сообщать Филипу диагноз. Так Анн поняла значение «достойного восприятия горя». Да и не получила она «прививку от уязвимости», как Жерар. В отличие от супруга, Анн ощущала свое бессилие перед законами природы. Свою немощь перед правдой. Свое маленькое и слабое место у подножия безразличной болезни. До последнего дня Жерар Филип верил, что идет на поправку, выздоравливает. Когда закончится восстановительный период, он обязательно вернется в Национальный народный театр! Он строил планы на будущее, читал и отбирал сценарии, делал пометки в текстах, спорил с режиссерами по телефону. И даже неожиданно стал чувствовать себя лучше! Ощутил себя готовым к роли Гамлета – не зря же прежде велись долгие переговоры с Питером Бруком на эту тему. Вот поправится и сразу… Как держалась Анн в эти дни? Как улыбалась, поддерживала беседу? Смотрела на обреченного мужа и обсуждала с ним вместе маршруты предстоящих путешествий на каникулах? Чего стоила ей подобная крепость духа? Она понимала, что любовь всей ее жизни уходит, никакое чудо, с которым Жерар был всю жизнь накоротке, на этот раз точно не случится. «Твое счастье было для меня превыше всего, – напишет она позже в своих мемуарах. – Я бы заставила лгать весь мир ради улыбки, которую ты подарил мне тогда… Той мимолетной улыбки, которую мне хотелось схватить рукой и прижать к груди. Улыбки, которая и поныне со мной!»

Одиннадцать лет счастья пролетели как одно мгновение. Любовь длилась так же коротко, как длится вздох. Le temps d’un soupir. Счастье, как и вздох, наполняет легкие воздухом, ощущением полноты и богатства жизни, а потом – пшши… воздух выходит, наступает небытие. Наступает ничего. Полный мрак. Безмолвие. Жизнь теряет всякий смысл, прекращается. И вот именно эта протяженность вздоха, как оказалось, и была самым счастливым и самым важным мгновением жизни. Во всяком случае для Анн. По просьбе Жерара его похоронили в красном костюме Сида. (Именно красную ткань выберет дочь Анн-Мари, чтобы покрыть стол, на который положит книжку матери в театре, когда будет играть моноспектакль по ее мемуарам. И читать монологи она тоже будет в красной рубашке. Совпадение?) Могилу вырыли у разрушенной старой часовни в местечке Раматюэль. Анн посадила мимозу, единственное посмертное украшение, хотя Жерар не хотел никаких цветов, не хотел даже креста или камня. Со временем мимоза пышно разрослась, случайные прохожие и посетители кладбища стали обрывать ее. Анн пришлось прибить у могилы мужа табличку: «Пожалуйста, не обрывайте мимозу, спасибо».

Через семь лет Анн напишет книгу-исповедь, которую многие психологи назовут бесценным материалом для профессионального клинического исследования проблемы человеческого горя. Говорят, это один из самых тяжелых и болезненных текстов, который существует в европейской литературе XX века. Монолог женщины, вынужденной доживать жизнь без любимого мужчины. Последний разговор, в котором она пытается сказать все, что не успела поведать ему лично.

Она неожиданно нашла для себя решение – способ выживания, представив, что муж все еще жив! В дождливую погоду Анн напоминала «пустому пространству перед собой», чтобы Жерар не забыл взять зонтик, постоянно разговаривала с ним вслух, не убирала и не раздавала его вещи.

«Весна причиняет мне боль. Весенний воздух заставляет меня грезить о прошлом, о том, что было бы, если бы ты был со мной… Я научилась жить двойной жизнью. Я думаю, говорю, работаю, и в то же время я вся поглощена тобой. Ты был самым прекрасным, что связывало меня с жизнью. Ты познакомил меня со смертью. Самое ужасное – пережить смерть близкого человека. Мне оставалось или тонуть, или дышать, но я не хотела ни того ни другого. Я стала только фасадом, я не знала, чем заполнить дни, я становилась бесплотной тенью. Когда смерть придет за мной, мне будет казаться, что я иду знакомой дорогой – ведь по ней уже прошел ты. Я была проворной и легкой, теперь я неповоротливая, я тащусь вместо того, чтобы устремляться вперед. Я нигде больше не ищу тебя. Раньше в толпе людей, на уединенной лесной дороге я видела только тебя. И я без конца спрашивала себя, как же это возможно – не то, что я живу, но как может биться мое сердце, если твое остановилось?»

Не только весна причиняла ей боль. Ей причиняло боль все: любое действие, жест, любая ситуация, которую она так или иначе связывала с мужем.

Анн пережила Жерара на тридцать лет. Ее похоронили рядом с мужем, накрыв общей могильной плитой. Теперь они навечно обрели друг друга. В книге Анн есть такие строки: «За три дня до твоей смерти появилось солнце, а до этого долго лил дождь. Я отдернула шторы, и ты сказал: “Приятно чувствовать солнце на лице”. Лучи падали на тебя. На мгновение ты закрыл глаза, а когда открыл их, прошептал: “Как хорошо”. Иногда я сержусь на тебя за то, что ты умер. Из-за тебя я силой заставляю себя смотреть на солнце».

…

…Анн-Мари требует выпить чай залпом и сразу же съесть столовую ложку меда. Поможет от простуды. Повинуюсь. Надо бы начинать разговор. Ей постоянно звонят по делу, она извиняется, ругает телефон, но все равно отвечает. Работа и востребованность помогают ей держаться на плаву. Знаю, что в прошлом Анн-Мари планировала стать биологом, изучала химию, но параллельно посещала драматические курсы. Ее жизненный путь был избран без малейшего колебания. После окончания курсов юной актрисе посчастливилось попасть в знаменитую труппу, которой руководили Жан-Луи Барро и Мадлен Рено. Она играла с ними на одной сцене. Забегая вперед, скажу, что Анн-Мари отработала в театре более двадцати лет. Существовать в этой профессии было сложно – публика всегда сравнивала ее с отцом, что вполне закономерно. Статус «дочери» держал в постоянном напряжении, она пыталась дать себе объективную оценку, не зная, достойно ли выглядит, соответствует ли должности серьезной драматической актрисы, гордился ли бы ею отец.

Сегодня Анн-Мари дает уроки актерского мастерства, преподает, репетирует с молодежью, сочиняет детские сказки, помогает своим подросшим детям, поддерживает их. Она состоит в прочном и счастливом браке с писателем Жеромом Гарсеном – кстати, о любви к своей жене Гарсен… написал роман, чувственный и откровенный. В нем он поблагодарил жену за свет и счастье, которыми она его одарила. В исповеди писателя не было и тени печали, в отличие от монолога Анн Филип. Только однажды, подбирая точные слова к душевному портрету жену, Гарсен признается: все хорошо, светло, радостно, растут дети, в семье гармония, отношения практически идеальные, но он точно знает, и знание это почти неуловимо, что когда обнимает любимую, чувствует где-то глубоко-глубоко внутри ее сердца, там, куда ему нет доступа, присутствие боли. Одинокой и мучительной боли, которая досталась ей в наследство от матери. И перед этой болью он бессилен. Бессильно его обожание, бессильна его забота, их дети, их многолетнее счастье… – Анн-Мари никого к ней не допускает.

Начинаем разговор:

– В 1963 году ваша мама выпустила книгу-исповедь «Одно мгновение», написанную сразу после смерти мужа. Без слез читать невозможно – это сплошное страдание, беспощадная боль. Настоящий памятник любви. Вероятно, ваша мама была очень тонким и душевным человеком…

– Моя мать была чудовищем… Сложным, изломанным тяжелым человеком, умело манипулировавшим другими людьми. Прекрасно понимаю читателя, которого переполняют чувства при знакомстве с ее действительно очень страшной по откровению книгой «Одно мгновение», но мое сердце молчит – потому, что там она ни разу не упоминает о нас, своих детях. Хотя мы с братом не менее сильно переживали смерть отца. Когда папа умер, она сразу же отослала нас куда подальше, запретив участвовать в похоронах, то есть переживать трагедию по всем душевным правилам. И это было очень большой ошибкой. Мы не прочувствовали эту боль до конца, не разобрались с ней, не разделили внутри нашей семьи траур, не получили свой первый жестокий, «жизненный» урок. Не потому ли в сердце навсегда осталась открытая рана? Много позже моя няня сказала мне: «Почему мать лишила вас последнего свидания с отцом? Я боюсь за вашу психику в будущем, Анн-Мари». Я видела, как мать плачет, спрашивала ее, откуда эти слезы, и куда спрятался папа, как его найти, когда же наконец он перестанет всех разыгрывать и вернется домой. Но она плотно сжимала губы, отворачивалась и не отвечала. Мать так и не призналась нам, что папа умер, оставив для себя одной право на этот ужасный секрет. Мне было четыре, брату три года, когда случилась трагедия. В те далекие времена люди не были погружены в психологический анализ чувств и событий, не воспринимали своих детей серьезно, по-взрослому. Это нынче превратилось в ежедневную практику, даже моду. Тогда в детях не видели маленьких, сложившихся личностей, способных адекватно воспринимать жизнь. Ну что эти крохи могли чувствовать? Наверняка ничего глубокого. Общество прятало, камуфлировало от своих детей реальные драмы. И моя мать не была исключением. Она взяла и выключила нас из событий. Сомневаюсь, что это было сделано из лучших побуждений – желания не травмировать нас.

– Как началась история любви ваших родителей?

– История началась где-то в 1948–1949 годах… Отцу было около тридцати, когда он встретил и полюбил мою мать Николь Фуркад, замужнюю даму с ребенком. Супругом матери был всеми уважаемый синолог Жак Фуркад. Будучи по профессии этнологом, она разъезжала по всему миру, снимала документальное кино, слыла большой интеллектуалкой и была видным человеком в научной среде. Коллеги отзывались о ней как об очень талантливой, общительной и яркой личности. О ее физической красоте в молодости могу судить лишь по старым фотографиям, с которых на меня пронзительно смотрит всегда печальная кареглазая шатенка. Ее страстью была классическая литература, она интересовалась философией, много читала и редко выбиралась в кино. Кто такой Жерар Филип, она знала лишь понаслышке. В те времена слава отца только-только набирала силу, он снялся в экранизации романа Достоевского «Идиот», знаменитой «Пармской обители» 1947 года, соглашался играть во всем подряд, без разбора, не пренебрегая дешевыми пьесами в бульварных театрах. Когда они стали парой, моя мать решила навести порядок в его творческих планах, в работе, взяла его самого под властный контроль и принялась лепить миф по имени «Жерар Филип». Без нее он никогда бы не достиг тех высот, не сыграл бы тех великих ролей, которые сделали его имя легендой. Она вскрывала его почту, просматривала присылаемые сценарии и решала, на что ему стоит обратить внимание, а на что нет. Отбирала роли, чуть ли не в приказном порядке советуя играть в том или ином фильме, пьесе. По ее настоянию Жерар Филип дал согласие войти в труппу популярного Национального театра под руководством Жана Вилара, и этот поступок стал сенсацией. Мать тщательно следила за «чистотой его величественного образа», благодаря Николь Фуркад у отца, после встречи с ней, практически не было проходных ролей – «Калигула», «Модильяни», «Красное и черное» по Стендалю, «Игрок» по Достоевскому, знаменитые «Большие маневры»… Она учила его держаться на публике, дистанционному общению с поклонниками. Раньше он был раздолбаем, с ней превратился в нездешнего, величественного принца, на лбу которого будто было написано – я не из ваших мест.

…стала его Пигмалионом?

– Да, она его сотворила. И он изменился! Никто не догадывался, что за подобной метаморфозой стояла жена, мозг и повелитель его судьбы, искусный манипулятор, единственный друг. У матери была бесконечная власть над моим отцом, его душой и помыслами, поступками – ментальная и моральная власть. Он был ее марионеткой.

– Тем не менее журналистам удалось раскопать компромат на Жерара Филипа: самый чистый и нравственный мужчина Франции, редкий красавец, по их предположениям, вел двойную жизнь.

– Увы, это правда. И об этом мне стало известно совсем недавно от биографа отца, умного и серьезного журналиста Жерара Боналя. Мы близко познакомились в тот период, когда Бональ работал над книгой о моем отце. Он рассказал мне о своих исследованиях и, в частности, поведал о темной стороне жизни Жерара Филипа. Оказывается, у отца были романы на стороне, отношения с партнершами, с той же Марией Казарес… Об этом знали немногие и, в частности, моя мать. Не понимаю, как в таком случае она могла с этим жить до и после его смерти. Почему никогда и словом намека не обмолвилась, а, наоборот, всячески подчеркивала исключительность мужа? Может, этим и объясняется ее упорное желание обожествить их любовь, чтобы стереть из памяти мучительные воспоминания? В ее исповедальной книге «Одно мгновение», написанной после смерти отца, их любовь представлена как сентиментальная мистерия, утонченный спектакль во многом надуманных, фанатичных чувств. Мать упорно не желала рисовать его портрет реальными красками, боялась делать из него живого, обычного человека со слабостями. Благодаря ей, Жерар Филип останется в истории загадочным, совершенно прекрасным человеком, тем же князем Мышкиным, которого он когда-то играл. Все это было огромной ложью. Потому что Жерар Филип был не эфемерным созданием, а просто очень красивым мужчиной, со всеми вытекающими из этого последствиями. Возможно, эта мистификация образа была необходима ей для выживания. Матери было легче оплакивать «принца».

– Говорят, они безумно влюбились друг в друга в первый же день знакомства?

– … и с первого взгляда! Это была настоящая страсть, перевернувшая их судьбы. Ради моего отца мать ушла из дома, бросив маленького сына Алена на попечение бывшего супруга. Но произошло это не вдруг. Они еще долго терзались сомнениями, тайными свиданиями, недомолвками. Счастье их было ярким и коротким. В 1959 году мой отец скоропостижно умер от рака печени в 37 лет. Для матери это был шок, оправиться от которого она не смогла до конца своих дней.

Как-то зимней ночью, в Париже, они долго гуляли по спящим, заснеженным улочкам и не хотели возвращаться домой. Перелезли через ограду пустынного Люксембургского сада, расчистили снег на скамье у замерзшего озерца, сели в обнимку и долго молчали. Слушали тишину. Мечтали. Они были молоды, счастливы, влюблены, полны радужных надежд, планов на будущее. И, как это обычно бывает, внезапно налетели мрачные предчувствия. Прижав к себе мою мать, отец вдруг сказал: «Давай договоримся, если с кем-то из нас двоих случится несчастье, мы встретим его достойно». Хотя мать и пообещала тогда исполнить это обещание, слово свое не сдержала. Его смерть она встретила недостойно. Недостойно жила после и более, чем недостойно относилась ко мне, своей дочери.

Она никогда ничего не рассказывала нам, детям, о нем. Никогда. Мы с братом имели лишь право знать, что он был легендой. Все! Какое-то отвлеченное понятие. Мать была одержима этой потерей. Совершенно зациклена на переживании боли, которую не делила и не хотела делить с кем бы то ни было – на это у нее не было ни физических сил, ни благородства, ни широты личности. А может, и потребности. После смерти близкого человека выживаешь, как можешь, возможно, таким уродливым был ее личный способ выживания.

– Она носила траур по Жерару Филипу до конца своих дней?

– До самой смерти. Я называю жизнь, которую прожила моя мать, – «нежизнь». Она сознательно загнала себя в тупик, не совместимый с жизнью, пытаясь загнать туда же и своих детей. Поэтому у меня очень плохие воспоминания о детстве и юности. Условия, созданные матерью в доме, были столь невыносимы, что я только и думала, как от нее сбежать. Это не было типичным детским протестом против диктатуры матери, но желание спасти себя и свою душу. Я не искала причины жестокости собственной матери, не понимала, почему годы спустя она фанатично продолжала оплакивать мужа. Мне просто хотелось нормальной жизни – рядом с матерью было так одиноко, страшно, холодно и неуютно. Мать никогда не гладила меня по голове, никогда не прикасалась ко мне просто так, даже импульсивно! Никогда не говорила ласковые слова, никогда не водила меня в театр. Никогда со мной не гуляла. Никогда со мной не играла, не покупала конфет и игрушек. А вот с моим братом, кстати, она прекрасно ладила. Оливье был поразительно похож на мать во всем, как двойник, да еще и унаследовал от нее все негативные черты характера. А вы знаете, что я и по сей день не общаюсь с родным братом? Мать и брат вели обособленное существование, куда я не допускалась, и со мной практически не разговаривали. Я была отстранена, отодвинута на задний план.

Когда у меня появились дети, я обратила внимание на такую странность. Мать принципиально общалась только с внуками-мальчиками. Мой старший сын Габриэль был ее главным любимцем. Малыш оказался копией Жерара Филипа, и мать в нем души не чаяла: «Габриэль самый лучший, самый красивый, самый необыкновенный ребенок на земле», – часто повторяла она, особо подчеркивая, что мне не дано этого понять. При этом мать даже не смотрела в сторону Жанны. Внучки для нее просто не существовало. И все потому, что Жанна была «девчонкой». Мать испытывала к Габриэлю безумную страсть. Этот ребенок стал для нее воплощением мужа, казался чудесным, Господним даром, великим, величественным малышом. По сравнению с ним меркло все и вся, и прежде всего, конечно же я, неблагодарная дочь, изгой, бунтарка, никогда не шедшая на уступки матери, – опасная личность в ее понимании! Иными словами, я была недостойна собственного сына. Габриэль ей нравился своей открытостью и возрастной незащищенностью. На правах родной бабушки она имела доступ ко всем его детским тайнам, слабостям и тем самым могла безнаказанно и беспрепятственно воровать все, что было у него внутри. И прежде всего душу. Похоже, после смерти мужа она была одержима навязчивой, почти мистической идеей обрести покойного супруга в сыне, а затем во внуке.

– Горе обычно ломает человека. Вашу маму оно, простите за грубость, сделало монстром…

– Когда вам шесть лет, вы ни в чем не отдаете себе отчета. Просто живете, как живется. И не задаетесь аналитическими измышлениями, как да почему мама меня так мало любит. В свои шесть я уже чувствовала себя старушкой, слишком многое успела узнать, слишком многое пережить. И никто не знал, что я знаю и что чувствую. Никто не догадывался о моем раннем опыте. А это, поверьте, очень страшная личная тайна. Разрушительная. Помню, в те годы, стоило нам с братом оказаться на улице, как, откуда ни возьмись, выпрыгивали фотографы. Мы не пугались. Протягивая ручки, выхватывали у них камеры и разбивали их о деревья. Неожиданный жест в столь невинном возрасте. Это было единственное требование матери. Как-то раз она сказала: надо так делать. И когда после столь зрелищной схватки мы все возвращались домой, она не пыталась с нами объясниться: «Послушайте, малыши, давайте поясню, почему мы так поступаем с бестактными субъектами…» Ничего подобного. Дома я наталкивалась на ледяную стену безмолвия. Да и при чем тут разговоры, объяснения. Мать даже никогда не покупала мне одежду, не задумываясь над тем, что мне надеть в снег или дождь.

– Но это же совершенно естественная материнская потребность – купить на зиму теплый свитер своему ребенку! Шапку, шарф, варежки – элементарные вещи, об этом и говорить-то не нужно…

– Элементарные вещи для любой другой женщины, но не для моей матери. Покупку шарфа она считала фривольным жестом! Легкомыслием и вообще никчемностью. Она как бы существовала вне быта, вне повседневности, очень далеко от меня, на ледяной вершине – не докричаться, не достучаться. Я постоянно задавала себе вопросы: неужели так устроена жизнь, люди, отношения? А моя семья нормальная? И отвечала самой себе утвердительно. Да, моя семья нормальная. Нормальным казалось то, что мать круглосуточно молчит. Нормальным казалось то, что мы общаемся записками! Да-да, я не оговорилась, записками! Если мне вдруг надо было обратиться к матери с каким-то насущным вопросом, писала записку и просовывала ее под дверь материнской комнаты, которая всегда была наглухо закрыта. Я до сих пор не знаю, что она там делала взаперти одна.

– Вы никогда не разговаривали по душам?

– Да мы вообще никогда не разговаривали по-человечески. На любой примитивный вопрос она отвечала пространно, пускалась в какие-то длинные монологи с психологическим уклоном. Все это было мне, ребенку, слушать очень тягостно, скучно и неинтересно. Ее монологи меня опустошали. И почему мать никогда не интересовал тот немаловажный факт, что я, пусть и очень маленькая, но тоже очень сильно переживаю смерть в нашей семье! Почему она заставила меня справляться с этой травмой в полном одиночестве, почему не помогала? Ведь было достаточно лишь одного слова поддержки, участия! А может, и слова-то не нужно было, просто жест руки – поманить бы к себе, прижать к своей щеке, помолчать, но сделать это вместе – ведь вдвоем не так страшно! И вот что странно, все наши друзья просто обожали мою мать. С ними она была очаровательной, общительной, заводной. Она охотно ходила по гостям и жутко любила посудачить на интимные темы – очень интересовалась любовными интрижками даже самых отдаленных знакомых, дотошно выясняя, кто, когда и с кем завязал отношения, кто кого бросил, кто кому изменил, с кем и при каких обстоятельствах, выпытывала подробности разводов. Мать стремилась к изучению всех слабых сторон и душевных тайн людей, чтобы впоследствии иметь возможность повелевать ими. И что вы думаете? К ней толпой шли на исповедь! Я же оказалась первым и единственным человеком, о котором она ничего не могла разузнать, и в этом было мое спасение. Я не дала ей ключи от своего сердца, не впустила в свой мир, и этого она никогда не могла мне простить. Думаю, только благодаря такой позиции я смогла выстоять. Дала бы слабину, впустила в себя, она бы мгновенно меня уничтожила. Будучи девушкой, я столкнулась с еще одной проблемой. У меня не сложился образ отца, не было образа семейной пары. Не оказалось примера для подражания. Я не знала, какой должна быть женщина и каким должен быть мужчина рядом с ней – не на кого было равняться самой и равнять своих избранников. Мать создала некий мистифицированный, вычурный, сказочный образ прекрасной семейной пары, в правдоподобие которой я никогда не верила. Со временем я поняла, что ощущения меня не обманывали – их любовный союз ничем не отличался от остальных. Отец изменял…

Опять возвращаюсь к этой теме, которую затронула в самом начале нашего интервью, – к печальной правде, о которой узнала, когда мне было уже 45 лет! Невероятно! Когда биограф отца Жерар Бональ работал над книгой о Жераре Филипе, мы проводили долгие часы в беседах, успели подружиться и сблизиться. Он рассказывал мне о своих исследованиях, «знакомил» меня с отцом. И однажды вот поведал о темной стороне его жизни. Я была потрясена. «Жерар, вы что? Вы говорите мне, что у моего отца были романы на стороне?» – «Да, конечно». – «Но это невозможно!» – попыталась было возразить ему, услышав в ответ: «Увы… Это правда». Не понимаю, как у матери нашлись силы все это скрывать, как она могла с этим жить до и после его смерти? Зачем приложила столько усилий на возвеличивание мужа? Почему не рассказала всей правды?

– Я слышала, что из всех фильмов отца вы любите «Месье Рипуа» 1953 года режиссера Рене Клемана…

– …да-да, именно «Месье Рипуа» – где отец играет циничного сердцееда-соблазнителя. Совершенно очаровательного! Наверное, в этой роли он кажется мне настоящим. Точнее, наиболее правдоподобным!

– А вы не пытались оправдать жестокость и безразличие к вам матери тем, что такое поведение было ее способом выживания?

– Оправдать? Мне, ребенку, оправдать? Хм… однажды я заметила, что нет практически ни одной фотографии, на которой мать улыбается. Сжатые губы, сосредоточенное лицо и глаза. Глаза женщины трагической. Ее юность, любовь и замужество пришлись на послевоенное время – период особенных ценностей. Чувства тогда были возвышенными, фанатичными. Сейчас все упростилось. Ломаются часы – их не чинят, а выбрасывают, покупая новые. Так и в человеческих отношениях. На преодоление конфликта, на прощение и уступки не хотят тратить энергию и время. Все заканчивается стремительно, так и не успев по-настоящему начаться. Ничего не ценится, ничего долго не длится…

Думаю, мать была в курсе измен моего отца и по этому поводу пролила много слез. Возможно, этим и объясняется ее упорное желание возвеличить, обожествить их любовь, чтобы стереть из памяти мучительные воспоминания.

Мать просто утонула в этом горе, так и не сумев выбраться из глубины, в которую сама же себя загнала. Во всяком случае, именно в этом мне удалось ее понять и простить. Думаю, ей бы очень помогла новая любовь, большая, всепоглощающая. И ведь после смерти мужа у нее были связи с другими мужчинами. Но все незначительные, никогда не получавшие статуса истинного чувства. Видимо, она была уже не способна ни на какую серьезную привязанность, на огромную любовь, которая ее связывала с моим отцом. Она выдохлась. Распустилась, бросила свою душу на самотек, не сумела взять себя в руки, обуздать боль, справиться с ней и подчиниться здравому смыслу. Эту работу мне пришлось выполнить за нее.

– Помощь специалистов не понадобилась?

– Нет, я слишком трезвомыслящий человек. У меня губительная трезвость мыслей, если можно так сказать. Я или спасаюсь ею, или разрушаюсь от нее же. Однажды я почувствовала, что пришло время сделать жесткий выбор – немедленно прекращать жить или жить дальше. И я выбрала второе. А это решение означало – бежать прочь от матери. В отличие от нее, к счастью, я обнаружила в себе немало положительных черт характера, и прежде всего – оптимизм. Я поняла, что не хочу и не буду, как она, закрываться от мира и медленно тлеть.

– А если бы не хватило сил на принятие подобного решения?

– Тогда прямой путь к самоубийству. Это ясно. Драмы детей звезд происходят каждый день. Вот и сейчас во Франции уже какой месяц бушует грязный скандал, связанный с подозрением Ива Монтана в педофилии. Его приемная дочь Катрин Аллегре выпустила книгу, в которой призналась, что в детстве Монтан был ее любовником! Симона Синьоре точно восстала бы из гроба от ужаса, если бы услышала, что говорит родная дочь! Я была знакома и с Симоной, и с Катрин, поэтому эта ситуация мне небезразлична. Бедная женщина Катрин Аллегре. Она по сей день не сумела освободиться от прошлого. Мало того что спивается, еще и позволяет себе такие омерзительные признания.

– Как думаете, то, о чем она говорит – правда?

– Вряд ли. Еще при жизни Монтана все близкое окружение их семьи знало, что девочка Катрин безнадежно влюблена в своего отчима. Почему именно сейчас она вздумала преподнести все в подобном свете, не понимаю. Но я упомянула Катрин Аллегре по другой причине. Ее полное моральное падение, проигрыш по всем статьям, жизни в первую очередь, крайнее проявление того, что могло бы произойти и со мной. Полная деградация личности, жизнь во власти авторитарных призраков отца и матери, прошлого, полный внутренний хаос. Трудно научиться отдавать себе беспощадный отчет. Я понимаю причину ее отчаяния потому, что мы относимся к той немногочисленной армии детей звезд, у которых не было детства. Мы были отлучены от реальной жизни, проводили время взаперти и не знали, что это такое – нормальные люди и обычные человеческие взаимоотношения. Поэтому, когда выросшая Катрин Аллегре пишет книгу, обличая якобы безнаказанные преступления детства, и оправдывает свое затяжное молчание страхом, растерянностью – я могу это понять. Я сама была заперта. Но, в отличие от нее, сумела выйти наружу.

– Как? Откуда в маленькой девочке, такая взрослая позиция?

– Я же вам уже говорила, что ощущала себя старушкой и поступала в жизни, как умудренная опытом старушка. Решение вырваться из дома и жить вдали от матери я приняла в четырнадцать лет и… тотчас же влюбилась. Мой первый возлюбленный стал моим первым мужем. В 17 лет я окончательно ушла от матери, начала зарабатывать. Из дома принципиально не взяла никаких личных вещей, даже фотографий.

– Ваш брак в 14-летнем возрасте был вызовом матери. В таких случаях существует опасность от отчаяния броситься на руки первому встречному. А если он окажется проходимцем?

– Когда ищешь пути выживания, мыслишь и действуешь стремительно и не совершаешь ложных шагов. Я бы никогда не поверила проходимцу, потому что меня трудно обмануть. У меня рентгеновское восприятие людей. Я вижу изнутри их души. С первым мужем мне повезло. Он был ученым, на семь лет старше меня. Оказался редким по душевным качествам человеком – обаятельным, милым и добрым. А доброту в людях я наиболее ценю. Первое, что меня сражает наповал в мужчине, – это его доброта. Мать, кстати, его возненавидела с первого же дня.

– Почему она даже не пыталась завоевать ваше доверие, вашу любовь?

– Потому, что она все отдала моему отцу, и на меня, впрочем, как и на все остальное в жизни, у нее уже ничего не осталось. То, в чем я сейчас признаюсь, может прозвучать очень жестоко. Думаю, моей матери не стоило иметь потомства, не нужно было производить меня на свет. Она не была для этого создана, не это было ее предназначением. Случается такое в жизни, ну не создана женщина для того, чтобы быть матерью! Однажды она сказала мне, что они с отцом «очень трудно меня делали». Оказывается, я досталась им ценой невероятных усилий, которые они предпринимали на протяжении семи лет! Она часто повторяла: «Как это было трудно, как невыносимо трудно было тебя зачать!» Думаю, желание иметь детей исходило только от моего отца. Он мечтал о детях.

– Как вы чувствуете, на кого из них двоих похожи?

– К счастью, на него. По характеру, по нутру – я его, а не ее дочь. Как мне рассказывали друзья отца, он был повышенно-эмоциональным человеком, открытым к общению, влюбленным в людей, очень экспрессивным.

– Пример собственной матери вас отвратил. А вы не повторяете ее ошибок по отношению к своим детям?

– Я все время напоминаю себе, что создана из равноценных половинок отца и матери. К сожалению, страдания передаются по наследству. И в меня перешла от матери ее горечь и многое такое, что я даже не могу объяснить словами. По этой причине стараюсь себя контролировать и никогда не терять бдительности. Я поддерживаю с детьми здоровые и простые отношения. Моя мать так никогда и не поняла, что ее отношения к нам, своим детям, было сплошным уродством. Знаю о существовании эмоциональной преемственности – это когда дети невольно воспроизводят ту модель семьи, в которой жили сами. Исследования показали, что битые дети становятся жестокими родителями – семейный пример оказывает очень сильное влияние. Для борьбы с этим лично я имею трезвый ум. В отличие от матери, я всегда ласкала своих малюток, всегда была рядом с ними. Когда я была маленькая, мать регулярно отправляла меня в летние лагеря. До 14 лет, каждое лето, по три полных месяца я проводила там. Как же было мерзко, как плохо, как я плакала, тосковала… Став старше, дала клятву никогда, ни при каких обстоятельствах не отсылать своих детей в летние лагеря. Никогда. По сей день, десять раз на день стараюсь говорить детям «я вас люблю». Хочу, чтобы они это слышали, ни на мгновение не забывали об этом и не имели причин сомневаться в моей любви. Хочу говорить им о любви постоянно, потому что от собственной матери никогда не слышала таких признаний. Когда ее не стало, друзья сказали мне: «Анн-Мари, ты даже не представляешь себе, как она тебя любила! Как благоговела перед твоим именем, испытывая глубочайшее уважение и восхищение твоим талантом». Почему же тогда я ничего этого не чувствовала?

– Сколько лет было вашей маме, когда она стала вдовой?

– Сорок два года. Молодая женщина с двумя детьми на руках, да еще без денег.

– Как без денег? Неужели Жерар Филип не оставил после себя огромного наследства?

– Ничего! Он жил одним днем и ничего не копил. Незадолго до смерти папа заказал себе новую машину. Ее прислали через месяц после того, как он умер, и мать была вынуждена отослать шикарный автомобиль обратно на фирму. Мы оказались без средств к существованию. Как она выжила? Превратила свою боль в подсобный материал, написала исповедальную книгу. Гениальную книгу, надо сказать. И повезло – книга «Одно мгновение» имела великолепную рыночную судьбу, принесла много денег.

– А почему она не вернулась к своей старой профессии этнолога?

– Да потому, что за время своей яркой жизни с кинозвездой успела хорошо забыть, что такое сидеть на работе с утра до вечера. Папа приучил ее к новому распорядку жизни, в котором она чувствовала себя довольно неумело. Не потому ли, что они оба принадлежали к двум совершенно разным социальным слоям. Папа – выходец из мелкой буржуазии. Его мать Мину, редкая по теплоте и нежности женщина, мы друг друга сильно любили. Мину была единственной родственницей, с которой у меня возник душевный контакт. Она умерла, когда мне только исполнилось четырнадцать. Моя мать ее ненавидела. Для нее Мину была простолюдинкой, достойной презрения. Да, может, она и не блистала изысканным умом, не имела манер и светской стати, но она обладала главным, на мой взгляд, достоинством – вопиюще нормальной психикой, земной, подлинной мудростью. Бабушка Мину была дочерью булочника из Шартра. Выйдя замуж за адвоката, она поменяла скромное сословие на высшее, но это обстоятельство не повлияло на ее человеческие качества. Даже причислив себя к лику крупной буржуазии, Мину осталась ласковой женщиной, отзывчивой и безыскусной.

Моя мать родилась и выросла в Бельгии в семье артистки, которая прекрасно пела, играла на пианино. Ее отец бросил семью, когда она была еще ребенком. Ее отдали на воспитание бабушке, фламандской крестьянке. (Я никогда не забываю о своих корнях, о том, что моими родственниками были крестьянин и булочник, то есть земные, мудрые люди, от сохи.) Моя мать ненавидела свою простую бабушку за неповоротливость – у людей, работающих на земле, особая ритмика движений – величавая, замедленная, труд-то ведь тяжелый. Она вообще ненавидела окружение, в котором вынуждена была жить помимо своей воли. У моей матери, как и у меня, не было примера полноценного родительского союза. Ее мать была в вечных разъездах, почти не видела дочь и представляла собой эгоцентричную, самовлюбленную, богемную особу. Бросивший их отец страдал от алкоголизма и умер в приюте для бродяг. Я долго размышляла над историей детства моей матери и поняла, что ей тоже, как и мне, не хватало материнской любви. Тут мы очень похожи. И ей не хватало отца, как и мне.

– Мама Жерара Филипа, ваша бабушка, была гадалкой. Она не раскладывала на сына карты, не пыталась предугадать его судьбу?

– Нелепое предположение. Она была простой женщиной, а гадание на картах было типичным времяпрепровождением домохозяек тех лет. В бабушкином занятии не было ничего мистического и, тем более, серьезного. Обычное увлечение, только и всего. Ее муж Марсель имел отель, что позволяло ей не работать. Она скучала, придумав себе занятие с картами. В другом социальном слое неработающая домохозяйка наверняка взялась бы за книги. Мину пыталась образовывать детей в силу своих скромных возможностей, водила их в кино на картины с Бастером Китоном и Чарли Чаплином. Когда папа был маленький, он мог всегда пригласить к себе в дом друзей, двери были открыты для всех. Мину была мне настоящим другом. При ней я могла безнаказанно курить, красить ногти ярко-алым лаком и не читать в ее глазах осуждения. Бабушка пила порто, тайно угощала меня сигаретами «Пэл Мэл» и готова была ответить на любой откровенный вопрос. Единственное, о чем не смела ее расспрашивать, так это об аресте дедушки. Тот же Жерар Бональ, спустя годы, открыл очередную тайну моей семьи. Оказывается, во время Второй мировой войны дед, отец моего отца, был коллаборационистом. За это его арестовали и осудили на смертную казнь, но дедушке удалось бежать, он долгое время скрывался в Барселоне, в Испании. Мой отец навещал его, помогал деньгами и даже меня возил к дедушке. Смутно, но все же помню Барселону. А дедушку помню хорошо – высокий статный мужчина, красивый, элегантный. Эту естественную, прирожденную элегантность, чувство стиля унаследовал от него и мой отец. На склоне лет бабушка Мину обосновалась в Париже, совершенно одна, поближе к внукам и невестке – единственным оставшимся у нее родственникам. Мать разрешала нам встречаться лишь раз в месяц. Она злобно швыряла меня в машину, которая ехала к бабуле, вкладывая в этот жест все свое презрение и недовольство тем, что не в силах помешать свиданиям. Мы не могли встречаться тайно, я была слишком мала, и меня никуда не отпускали без присмотра. Очень дорожила этими встречами, которые приходилось каждый раз отвоевывать заново, доставая мать монотонным нытьем: «Хочу к бабушке!» Мать говорила, что моя бабушка «посредственность», серость, дремучий человек. Кстати, мать часто употребляла это слово «посредственность». Обычно им она обозначала свое отношение к простым людям и некоторым вполне невинным событиям жизни, таким, например, как посещение цирка. Слово «посредственность» было равнозначно в ее устах смертному приговору.

– Странно, ведь бабушка Мину была мамой ее возлюбленного мужа, прямой связью с ним. Она должна была ее беречь, уважать, помогать, наконец. Хотя бы ради памяти сына.

– Я не могу отвечать за мать. Знаю лишь, что бабушка очень переживала по этому поводу. Очень печалилась.

К «посредственности» мать относила и повседневные обязанности. Она не любила бытовых забот, считала их ниже своего достоинства. Я, например, никогда не видела, чтобы она ходила за покупками в магазин или смахивала тряпкой пыль с мебели.

– Чем же она тогда занималась?

– Переживанием негативных эмоций – такова была естественная среда ее обитания.

– А может, ее просто убила эта любовь?

– Да, любовь ее действительно убила. Она умерла в один день с отцом. С той разницей, что не физически.

– Вернемся к вашему побегу из дома с первым мужем. Как развивались события хронологически?

– Я хотела стать биологом, изучала химию, но параллельно посещала драматические курсы. Днями напролет пропадала на занятиях, а ночами в театре. Да еще каким-то образом успевала бывать с мужем, не забывая о личной жизни. Настал день, когда пришлось выбирать между наукой и искусством. Сразу выбрала театр. После курсов мне посчастливилось попасть в знаменитую труппу, которой руководили Жан-Луи Барро и Мадлен Рено, посчастливилось играть с ними на одной сцене. Потом моя жизнь сделала очередной виток – я развелась. Мы расстались с мужем не потому, что разлюбили друг друга. Просто я не успела побывать в роли юной девушки. Оказавшись в окружении талантливой театральной молодежи, соблазнительной светской жизни Парижа, вдруг поняла, что мне жадно хочется всего попробовать. Хотелось общаться, наблюдать, встречаться, спорить! Прежде грустная жизнь вдруг наполнилась головокружительными перспективами, насыщенными встречами, обязанностями, ролями – для семьи не осталось места. Да и была я еще совсем девчонкой. Своего первого мужа любила сильно. И он меня любил. После того как мы расстались, он так никогда и не женился. Мы до сих пор поддерживаем отношения. Совсем недавно он сделал мне такое признание: «Ты женщина моей жизни, я так и не смог никого полюбить так, как я любил тебя». Конечно, он встречался с женщинами. И вот какое странное совпадение, у него тоже родилось трое детей, как и у меня. И тоже с той же очередностью – мальчик, девочка, мальчик, строго через каждые два года, как и у меня.

– Второй муж, писатель Жером Гарсен, вас боготворит. О любви к вам он написал роман, книгу интимную и чувственную, на страницах которой поблагодарил вас за свет и счастье, которые вы подарили ему. Как вы встретились?

– Не поверите, нас познакомила моя мать! Мне было 23 года, когда я встретила своего второго мужа. Мы вместе и по сей день. Жером воспитывался в католической семье старинного рода парижских медиков. Судьба его была на редкость трагической. В 17 лет Жером потерял отца. Тот неудачно упал с лошади и скоропостижно умер. Родные брат и сестра были психически ненормальными детьми, а маленького брата-близнеца в шестилетнем возрасте насмерть сбила машина. Произошло это на глазах родителей и Жерома. Похоронив отца, мой будущий муж неожиданно обрел утешение, при чтении романа «Одно мгновение», который случайно нашел на книжных развалах. У него возникло ощущение сопричастности горю моей матери. Он был потрясен тем, что незнакомый автор сумел вступить с ним в негласный диалог, детально описать пугающие по своему точному совпадению нюансы схожих переживаний, которыми Жером, тоже похоронивший родственника, был полон на тот период. Он решил написать ей письмо и послать на адрес издательства «Галлимар», выпустившего в свет роман. Его письмо передали моей матери, и через несколько дней она ему ответила. «Спасибо за ваше трогательное послание. Я думаю, что смерть есть определенная форма счастья. Не бойтесь, молодой человек, своих страданий, страшитесь лучше посредственности и серости бытия…» – вполне в ее духе. Но Жерома ответ потряс. Он был одинокий и несчастный, искал общения. Он принялся активно писать моей матери, а она – отвечать. Завязалась длительная переписка. Однажды она пригласила Жерома зайти к ней в гости на улицу Турнон, где радужно встретила, напоила чаем и угостила горьким шоколадом. После чего принялась задавать вопросы. Жером сразу излил ей душу. Мать была в полном восторге от своего нового друга и всем о нем рассказывала исключительно в превосходной степени. Как-то раз, в моей парижской квартире, где я после развода жила одна, вдруг раздался телефонный звонок. Было это 31 декабря. «Алло, здравствуйте, это Жером Гарсен», – послышалось на том конце провода. «Извините, но я с вами не знакома», – сухо ответила я. Он продолжил: «Но это тот самый Жером, который дружит с вашей мамой». «А-а-а, друг моей матери! Тот самый Жером! Ну, конечно, она постоянно всем говорит: “Жером такой умный, такой хороший, ах, Жером…”», – отвечаю я. Он пропускает это мимо, продолжая: «Сегодня 31 декабря, меня пригласили в гости друзья, хотите поехать со мной?» Я удивилась, отметив про себя: а он наглый. Но почему-то сразу ответила: «Ладно». И мы уехали праздновать Новый год к его друзьям. В гостях я танцевала со всеми молодыми людьми, кроме него. А ведь мой неожиданный знакомый действительно оказался очень красивым, умным и добрым парнем, как говорила мать. Жером все это безобразие достойно стерпел, а на следующее утро предложил поехать в деревню к другим знакомым, и я опять согласилась. Через неделю мы уже решили пожениться. Все получилось стремительно. Было совершенно очевидно, что мы просто созданы друг для друга. Свадьбу сыграли быстро. Встретив Жерома, я потеряла интерес ко всем мужчинам на земле, он стал моим постоянным источником света, как и дети, о которых мы оба так мечтали. Мы построили семью, порвав связи со своими родственниками из соображений безопасности. Нашим родителям не удалось исковеркать нас окончательно. Мы убежали. Теперь прошлое уже не властно над нами. Благодаря мужу, я поверила в то, что жизнь может быть действительно прекрасна. Наша встреча была судьбоносной, о чем свидетельствует множество странных, почти мистических совпадений. Например, моего отца, незадолго до его смерти, оперировал известный хирург, родственник Жерома. А те самые «друзья в деревне», куда мы отправились встречать Новый год, проживали в загородном доме местечка Сержи, который когда-то принадлежал нашей семье. После смерти отца мать тотчас же продала имение, чтобы ей ничто больше не напоминало о счастливом прошлом.

– Чем занимаются ваши дети?

– Старшему Габриэлю 21 год. Он мечтает стать кинопродюсером, учится на третьем курсе престижной киношколы. Дочка Жанна только что поступила в Сорбонну на факультет современной филологии. Она увлечена 18 веком, любит Вольтера, классическую культуру. Младший Клеман в следующем году окончит школу, планирует стать биологом – тем, кем я не стала.

– Ваша актерская судьба сложилась удачно?

– Я отработала в театре более двадцати лет. Существовать в этой профессии мне было очень сложно, потому что публика всегда сравнивала меня с отцом, что вполне закономерно. Статус «его дочери» держал меня в постоянном напряжении, я пыталась дать себе объективную оценку, не зная, достойно ли выгляжу, соответствую ли должности серьезной драматической актрисы, гордился бы мной отец. Мать никогда не говорила мне ничего плохого и ничего хорошего о моих ролях, хотя упорно ходила на все спектакли, сидя в первом ряду с непроницаемым, бесстрастным лицом. Как-то раз, во время спектакля мне стало не по себе. И в этот день я решила уйти из театра. Почему? Устала каждый раз доказывать, что умею играть, умею сопереживать, имею право зваться его дочерью. Публике, честно говоря, по большому счету, было все равно. Играла ведущие роли в театре, играла, наконец, в «Сиде» Корнеля, как и отец когда-то. Уйдя из театра, стала сниматься в кино. Сейчас у меня очень много предложений. Дети подросли, услугами нянь я никогда не пользовалась, могу позволить себе роскошь не отказываться от работы.

– Неожиданно для всех вы стали сочинять и публиковать сказки для детей – короткие истории о приключениях лошадки. Решили стать писательницей? Ваша мама тоже пробовала писать для детей – помните, ее сказку об обезьянке по имени Атом, живущей на Луне?

– Я всегда любила лошадей. В душе сохранились редкие, но очень светлые воспоминания детства, когда на пасхальные каникулы мать отправляла меня в Бельгию, к бабушке, которая водила меня в конный клуб. Это были лучшие дни моей жизни. Там я впервые увидела лошадей и влюбилась в них. С тех пор старалась так организовывать себя, чтобы иметь возможность заниматься верховой ездой. Меня никогда не покидала мечта обзавестись собственной лошадью. И вот несколько лет назад судьба подарила мне встречу с конем по имени Танцор. Только мы посмотрели друг на друга, поняли – мы одной расы, одной крови и одной судьбы. У него было несчастное детство, прежние хозяева издевались над ним и в конечном итоге бросили. Душа у Танцора была изломанная, нрав строптивый, все боялись к нему подойти. И лишь я поняла, что окажусь единственной, кто сможет его приручить и укротить. Потому что знала, как выходить из мрака. Мне захотелось вытянуть его так же, как я вытянула себя. Первое, что сделала – купила дом в Нормандии, рядом с его конюшней, стала работать с Танцором. Он не поддавался и не давал себя оседлать. Прошло четыре года, и в один прекрасный день он решил мне поверить. Сегодня счастливее Танцора нет. Это спокойная лошадь, уверенная в любви. Ее больше не сотрясает дрожь, в глазах нет отчаяния, дурные воспоминания перестали терзать душу. У Танцора появилось множество друзей, ему понравилось жить… Я счастлива, что убедила его в том, что все может быть хорошо. История наших взаимоотношений и легла в основу детской сказки. Потом второй, третьей. На сегодняшний день уже вышло восемь книг, и все они рассказывают о Танцоре (Дансёр). Я не сочиняю сюжет, он возникает спонтанно – потому что я пишу о себе. Это истории моего детства и моих переживаний, ведь мы с ним воплощение друг друга.

– Неслучайно, добрый хозяин конюшни, приютивший Танцора и спасший его от гибели, зовется Жером, как и ваш муж?

– Неслучайно. Кстати, мать Танцора погибает уже на второй странице. Я убиваю ее молнией во время сильной грозы.

– Говорят, в преддверии своего последнего часа люди раскаиваются. Ваша мама не попыталась найти пути к примирению?

– Люди раскаиваются перед смертью чаще всего по причине страха. Шока. Думаю, начинать это делать надо много раньше. Моя мать никогда не понимала того, что она со мной сделала. Она так и не попросила прощения. Для нее я была отщепенкой. Она даже не догадывалась о том, что я чувствую, отчего так страдаю. На откровенный, доверительный разговор со мной она была не способна. Это было вне ее понимания. Все ее чувства были направлены на моего отца, и в день его смерти она потеряла смысл существования, цель жизни, вкус к жизни. И даже мы, ее дети, не смогли заменить ей «Жерара Филипа», бренных останков мифа, которого она пережила на тридцать лет.

– А как она умерла?

– В Париже от воспаления мозга. Мать жила одна. Приступ случился внезапно, в ее квартире. Ее отправили в госпиталь Святого Антуана. Ей было 72 года. Ее подключили к искусственному дыханию. Она была без сознания. Врачи сказали нам, что остаток жизни она проведет, как овощ. Все было кончено. Мы приняли решение прекратить ее страдания и отключить от аппарата…

После смерти матери я испытала освобождение. Это был единственный период моей жизни, когда я сидела на лекарствах. Так закончилась наша война. В день ее смерти я коротко отстригла волосы и больше никогда их не отращивала. Мать скончалась пятнадцать лет тому назад, и только сейчас я нашла в себе силы ее простить.

– А вы не оставляли надежду на перемирие?

– Нет. Я никогда ничего не ждала от нее. Бессмысленно требовать от человека больше того, что он способен дать. Жизнь моей матери закончилась в день смерти моего отца, а моя жизнь тем не менее продолжалась. Нам было не по пути.

– Может, ваша мама все же была жертвой, а не палачом?

– Скорее палачом. Палачом, проигравшим в развязанной им же самим войне.

– Вы никогда не задумывались над феноменом Жерара Филипа. Почему его так страстно, так особенно любила публика?

– Слава отца пришлась на послевоенное время. Во время оккупации большая часть французов сотрудничала, пусть и пассивно, с завоевателями, испытывая стыд за подобное малодушие. Все знали, что национальная красавица, кинозвезда Арлетти спала с немцами. Многие французские актеры снимались на немецких студиях за немецкие гонорары. Поэтому, когда говорят, что французский народ героический, что это народ Сопротивления – это звучит неубедительно. В те смутные времена неуверенности, стыда и предчувствия новой жизни людям был необходим особенный герой – образец кристальной чистоты, святости даже. Очень хотелось верить в совершенно прекрасного человека, очень хотелось как можно скорее забыть о своей трусости. Тут появляется Жерар Филип и дает зрителю то, что он ожидает, в нужное время, в нужный час. Не думаю, что сегодня отец сделал бы подобную карьеру. Сейчас изменилась система ценностей. Тогда на него смотрели во все глаза, открыв рот от изумления и восторга, от него много ждали, на него возлагали большие надежды, ему хотели подражать, на него равнялись. После затяжной войны, убийств, позора нации и всеобщего смятения вдруг появился человек с лицом принца и глазами ангела, полный энергии и света! Это была фуга, ода радости!

– Когда смотрите сейчас на отца, родство по крови дает о себе знать? Узнаете себя в нем? Угадываете черты идеального отца, на которого хотелось бы быть похожей, повернись время вспять?

– Да.

– Недавно, в галерее Мазарин при Национальной библиотеке Парижа прошла выставка, посвященная памяти вашего отца. В предисловии к каталогу вы написали такие слова: «Моему отцу, с которым я так и не успела познакомиться, хочу признаться: Я люблю тебя.

– Знаете, я ничего не помню о том далеком времени. Я ничего не помню об отце. Моя память не сохранила его образа. Помню Лилю Брик, которая приходила в гости к моей матери, а родного отца не помню. Где-то прочла, что его считали человеком-загадкой. Все думали – знают хорошо, а на самом деле так никто по-настоящему его и не узнал, не понял. До сих пор живы близкие друзья отца – Жорж, Клод… они видели его живым, слышали его дыхание, наблюдали за тем, как он двигается, говорит, смеется. А я никогда этого не видела и никогда не увижу. Я не знакома со своим отцом. И эту беспощадную истину мне стоило большого мужества не только принять как должное, но и научиться с ней жить.

– Возможно, это пострашнее того, что сделала с вами ваша мать?

– Возможно…

– Последний и самый главный вопрос. Вы совершенно не помните своего отца?

– …Нет. Ничего. У меня нет никаких, даже обрывочных воспоминаний о нем. Мать стерла из истории множество фактов его биографии, поэтому многое, если не все, что нам известно о Жераре Филипе, выглядит лишь как предположение, как правдоподобная версия. Так что я не знакома со своим отцом. Впрочем, как и со своей матерью.

Мне искренне кажется, что они умерли в один день.

…

Анн-Мари категорически отказалась показывать мне фотоархив семьи. «У меня ничего нет, а то, что осталось – не знаю, где лежит. Ищите в публичном доступе, в агентствах!» – жестко отрезала она. Затем мы вместе вышли на улицу – она направлялась на деловую встречу: «Но так просто я вас не отпущу. Давайте-ка зайдем в мой любимый японский ресторан, я вас накормлю обедом. После такого разговора мне совсем невесело».

Зашли. Строгая обстановка, минимум предметов, скромный, почти стертый персонал. Японский минимализм, изысканность, сдержанность, полутьма пространства и утонченная кухня – все это так похоже на Анн-Мари! Понятно, почему она тут завсегдатай – представить себе, что эта строгая женщина любит жаркие итальянские блюда, эмоциональную кухню Мексики или роскошно мягкое французское мясо по-бургундски – попросту невозможно! Ее здесь понимают с полуслова. Заказываем мисо. Она наблюдает за тем, как я ем, и на ее губах играет приветливая полуулыбка. Жесткая, сосредоточенная, неожиданно закрывшаяся и дистанционная, Анн-Мари натягивает на бесстрастно холодное лицо маску отстраненности. Ее огромные отцовские глаза-озера полны печали и даже легкой агрессии. Наверное, она немного сожалеет о том, что так раскрылась перед незнакомкой. Позже узнаю, что ни до, ни после нашей встречи – она ни с кем так не откровенничала. И я искренне не понимаю причину – почему актриса приняла решение рассказать столь некрасивую правду о своей семье именно мне. Наверное, просто стечение обстоятельств?

Когда мы расставались, она прижалась своей щекой к моему лбу и немного помолчала. Будто бы отпускала с миром и меня, и свою историю, и свою горечь. А потом я обернулась ей вслед. По узкой парижской улочке стремительным шагом от меня удалялась статная фигура женщины с короткой мальчиковой стрижкой. В рыжем пиджаке, удлиненной юбке, сапогах, Анн-Мари шла уверенной походкой, в которой угадывался сильный характер, уверенность в себе и почти мужское бесстрашие. Она показалась мне вопиюще одинокой, кричаще несчастной, хотя ее основное горе случилось много-много лет тому назад, и раны вроде как должны были давно затянуться.

Я вспомнила слова о том, что после смерти матери она отрезала свои длинные светлые волосы и больше никогда их не отращивала.

Длинные волосы имеют особое значение для женщины. Она связана с ними на глубинно чувственном уровне. Длинные волосы – часть ее мироощущения. Это и защита от мира (ими можно спрятать глаза и лицо), и ощущение своей красоты (они развеваются на ветру и блестят на солнце), и второе «я» – женственное, легкое, очаровательное. Отрезать волосы – означает отрезать все сразу и окончательно, принципиально. Желание нравиться, желание прятаться, желание быть красивой и желание просто жить. Это почти всегда объявление войны всему миру, облачение в военную форму, в некую монашескую отрешенность.

Анн-Мари приняла такое решение, и она по сей день ему верна, хотя прошло столько лет после смерти матери, хотя она счастлива в долгом браке с верным и заботливым супругом, хотя любимые дети с ней так дружны.

Разве в этой непоколебимости и стойкости перед горем, в этом затяжном ношении траура она не проявляет себя истинной наследницей матери?

Юлия Козлова

(Париж – Москва)

Послесловие

Почему, пережив такое, Анн-Мари вернулась в театр с моноспектаклем «Одно мгновение»? В старинном здании 1830 года на 110 мест театра Petit Hébertot, что на бульваре Батиньоль, в течение часа актриса читает монолог-исповедь от имени своей матери. Почему она вернулась к болезненной истории об ушедшей любви, отравившей ее детство? Значит, это было ее выбором?

Не решаюсь задать вопрос. Вспоминаю слова ее мужа о потаенном уголке в самой глубине сердца, где прячется боль, куда она никого не впускает. Может, Анн-Мари больше не может носить ее одна? Устала? Хочет освободиться? Или все же есть другое объяснение? Простив мать, она стала иначе воспринимать написанный ею текст и ее жизнь?

А может, она так и не научилась жить в другом формате? В формате независимости от прошлого? Может быть, переигрывая-переживая заново историю любви родителей, материнские страдания, она вновь попадает в привычное, знакомое нутро своей семьи? Пространство, в котором воспитывалась, которому пыталась противостоять, в котором формировала себя на сопротивлении материалу? Может быть, состояние преодоления для нее более естественно, нежели обычная жизнь? А может, она, как и мать, не может вырваться из этой тюрьмы? Из тюрьмы Любви, построенной после Смерти. Тюрьмы-ловушки, тюрьмы-бездны, попав в которую уже невозможно вырваться. Может быть, проживая каждый вечер состояние матери, она учится смирению и прощению, пониманию? Может быть, отпуская своих призраков, она выздоравливает?

Возможно, Анн-Мари сумела ощутить в тексте матери светлое, жизнеутверждающее послание, которое наверняка там заложено: призыв к жадному наслаждению мгновением счастья, таким же коротким, как вздох. Счастье уходит, надо суметь отпустить его. Ради того, чтобы просто жить дальше… ради детей, ради самой жизни, ради памяти.

Возможно, в разговоре со мной она неожиданно приняла решение быть предельно откровенной и рассказать мне то, что никогда прежде никому не говорила. Устала носить все это в себе? Устала от настоящей, неприукрашенной истории? Или я просто попала под ее настроение? До сих пор теряюсь в домыслах, не знаю, не понимаю. Во всякому случае Анн-Мари больше никогда не признавалась в столь ужасном.

Спектакль был записан на пленку и выпущен в издательстве «Галлимар» как аудиокнига. Готовя предисловие к этому изданию, Анн-Мари написала совсем другую правду о себе и своих чувствах. Цитирую:

«Однажды я открыла ее книгу совсем иначе. Ее слова зазвучали для меня в тот день по-новому, как и ее история любви и смерти, смерти ее мужа, после которой осталось двое маленьких детей. Девочка 4-х лет… – та самая девочка, которая была мной. Я растворилась в этом ребенке, а книга матери стала книгой этого ребенка – то есть моей. Решив прочитать книгу вслух, я будто бы телом, кожей ощутила написанный матерью текст. И тело мое рассказало мне свою историю иначе. История стала для меня новой, новым откровением. И четырехлетняя малышка, потерявшая отца, вдруг ощутила себя и Зрительницей, и Слушательницей, и Актрисой в этой исповеди, и все это одновременно.

Какие прекрасные слова нашла мать, описывая историю их встречи, обретения счастья, создания и расцвета творческой личности отца, борьбу плечом к плечу с неизлечимой болезнью, хрупкость 20 последних дней, которые им суждено было провести вместе, и ее выбор утаить от мужа правду о смертельном диагнозе. Представляю себе всю глубину ее одиночества в разгар национального траура по ее мужу, перед неотвратимостью неизбежной смерти любимого, перед вопросами детей… а затем я вспоминаю, как медленно, очень медленно она возвращалась к жизни, уединенной жизни.

Я приняла решение прочесть строки ее исповеди на публике, перед свидетелями, чтобы все знали, как мне дорога моя потерянная семья, как я ее любила и как мне ее не хватает.

Анн-Мари Филип».

«Я жду момента, когда вновь стану сильной. Он настанет, я знаю, я еще не утратила вкуса к жизни. Я хочу спастись, но не хочу освободиться от тебя…» – писала Анн Филип в своих мемуарах.

Совпадение или нет, но я написала этот текст по заказу Сергея Николаевича для «Сноба» летом 2017-го, спустя одиннадцать лет после нашего разговора с Анн-Мари. Одиннадцать лет длилось счастье ее родителей – долгих одиннадцать лет, протяженностью в один лишь вздох.

Иллюстрации

Жерар Филип в роли Жюльена Сореля в фильме «Красное и черное». 1954 г

Жерар Филип и Николь Беснар в фильме Рене Клера «Красота дьявола» Обложка французского журнала Point de VUE. 1950 г

Жерар Филип. Афиша к фильму «Фанфан-тюльпан». 1952 г

Магали Вендеил, Симона Синьоре, Даниэль Годе, Мадлен Робинсон, Ив Монтан и Жерар Филип на фестивале французского кино в Лондоне. 11 февраля 1953 г

Жерар Филип в роли художника Амедео Модильяни. «Монпарнас, 19». 1957 г

Жарар Филип с женой Анн (Николь). 1950-е гг

Анн Филип с дочерью Анн-Мари и сыном Оливье. Начало 1960-х гг

Анн-Мари Филип. 1982 г

Content

Анн Филип
Одно мгновение… и жизнь после него

Сентиментальное воспитание

Одно мгновение

Дочь принца

Послесловие

Иллюстрации