Дженнифер Робсон

Где-то во Франции

© Крылов Г., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Эта книга посвящается моему отцу Стюарту Робсону. Ты лучший историк и лучший учитель, с каким меня когда-либо сводила судьба.

Часть первая

Лампы гаснут по всей Европе; мы за свою жизнь больше не увидим их включенными.

Сэр Эдвард Грей, министр иностранных дел Великобритании (1905–1916)

– 1 –

Белгравия-сквер, Лондон

Июль 1914

Время было позднее – перевалило за девять, – и сама она припозднилась, потому что солнце уже село, оркестры начали играть, сотни гостей поднимались по величественной центральной лестнице, а их голоса полным энтузиазма, набирающим силу хором доносились до верхних этажей. Слишком поздно вызвала Флосси и стала надевать платье, которое выбрала для нее мама. Ах, если бы для таких случаев имелись доспехи.

– Флосси, я как раз собиралась позвать тебя. Задержалась я со всеми делами.

– Вы уже причесаны, так что у нас одна забота – ваше платье. Вы будете готовы через минуту.

Скинув с себя платье, Лилли стояла, словно манекен, в пеньюаре и чулках, пока Флосси затягивала на ней корсет. Потом горничная застегнула на ее талии несколько нижних юбок, чтобы придать достаточный объем верхней.

Платье уже было разложено на чистой простыне, расстеленной на полу, его лиф был широко раздвинут, чтобы Лилли с помощью Флосси могла втиснуться в него. Лиф был из самого модного розового атласа, поверх него – кремового цвета кружева, украшенные ландышами. Хотя сама она не сделала бы такой выбор, платье было достойное, и ей нравилось, как маленькие жемчужины и бриллианты ее украшений улавливают и отражают свет.

Она надела лайковые перчатки – из такой тонкой кожи, что у нее ушла целая вечность, чтобы натянуть их до локтей, – и наклонила голову, пока Флосси надевала на ее шею ожерелье из розовых сапфиров и жемчуга, за ожерельем последовали тиара, браслет, сережки из того же ювелирного гарнитура.

Она никогда не смогла бы стать первой красавицей бала – эта роль выпадала черноволосым красоткам, таким, как ее сестры. Но она, оценивая свою внешность критическим взглядом, могла сказать, что сегодня вечером выглядит весьма недурно. Она бы даже назвала себя хорошенькой. Красивыми были цвет ее лица, чистая, с отливом кожа без малейшего намека на веснушки, приемлемо округлая грудь и густые блестящие каштановые волосы.

Она сто лет не посещала балы. После своего первого выезда в свет два года назад она, если только было возможно, избегала таких пышных событий. К счастью, это был последний прием, на котором она должна была присутствовать, и устроен он был в честь ее брата Эдварда и его невесты. По крайней мере, до свадьбы ничего другого не намечалось. После сегодняшнего она сможет удалиться в свою тихую Камбрию и среди ее покоя наслаждаться последними летними днями.

Часы в виде кареты на каминной полке отбили полчаса. Она уже и без того потеряла кучу времени.

– Спасибо тебе, Флосси. Я тебя вызову, когда вернусь наверх.

– Да, мисс. Вы такая хорошенькая. До скорого.

Чтобы успокоиться, Лилли сделала глубокий, насколько то позволял ее корсет, вдох и поспешила вниз в библиотеку по одной из непарадных лестниц.

Увидев ее, Эдвард поднялся с одного из «ушастых» кресел, стоявших перед камином. Отец его невесты, лорд Галифакс, явно страдал аристократической подагрой, и ему, чтобы извлечь свое тело из кресла, понадобилось больше времени.

Мимолетно прикоснувшись щекой к щеке сестры, Эдвард прошел мимо нее и выглянул в пустой коридор.

– Где они все, черт побери? Уже давно должны были появиться.

– Я совсем недавно говорила с Еленой и леди Галифакс, – успокоила его Лилли. – Они наверняка вот-вот появятся. – Она увидела вечернюю газету на приставном столике и, чтобы отвлечь его внимание, спросила: – Есть какие-нибудь новости?

– От австрияков ничего, хотя это только вопрос времени. – Эдвард взял бокал с портвейном, допил остатки вина и поморщился. – Мы будем воюющей страной еще до конца лета.

– Неужели нет ни малейшей надежды достичь соглашения? – спросила она, хотя и знала ответ.

– Лучше уж пережить это, – заметил Эдвард. – Как вы об этом сказали, лорд Галифакс?

– Вскрыть нарыв.

– Да, именно вскрыть. Быстро и жестко – именно так мы и сделаем. Мы непременно возьмем верх, а когда сделаем это, в мире наконец можно будет не сомневаться.

Презрительное хмыканье со стороны библиотеки дало Лилли понять, что прибыла леди Галифакс.

– Чтобы сегодня вечером никаких разговоров о войне, джентльмены, – потребовала графиня. – Иначе вы запугаете молодых дам.

На лице Эдварда появилась виноватая улыбка.

– Вы, конечно, абсолютно правы. – Он подошел к леди Галифакс и изящно поцеловал ей руку. Потом, повернувшись к своей невесте, которая остановилась за спиной матери, он в полной мере одарил ее своей ослепительной улыбкой и почтением.

– Елена, дорогая моя, вы сегодня бесконечно прекрасны. Я так горжусь вами. – Он запустил руку в нагрудный карман своего фрака и извлек оттуда тоненький кожаный футляр. – Маленький знак моей любви. Надеюсь, вам понравится.

Пальцы Елены в перчатках некоторое время возились с защелкой, наконец она открыла футляр и ахнула, увидев внутри бриллиантовое ожерелье. Она посмотрела на Эдварда влажными от счастья глазами, и Лилли на мгновение почувствовала жалящий укол зависти. Неужели она видела перед собой то, что называется любить и быть любимым в ответ?

Осторожный стук в дверь известил о прибытии дворецкого. Великолепный мистер Максвелл в шелковом фраке повел их по парадной лестнице в зал для торжественных приемов. Когда они приблизились к резным двойным дверям зала, оркестр смолк, а сопровождающий его шум голосов стал тише.

Зычный баритон мистера Максвелла идеально подходил для таких случаев.

– Граф Галифакс и графиня Галифакс, – сообщил он. – Виконт Эшфорд и леди Елена Монтагю-Дуглас-Парр.

Лилли стояла далеко позади – ждала, когда всё замечающие глаза публики устремятся в другую сторону, после чего незаметно проскользнула в зал приемов. Она прошла по периметру зала, приветствуя гостей, которым уже была представлена, каждый раз повторяя одни и те же бессмысленные любезности о здоровье и погоде. И каждый раз, встречаясь с ними глазами и пожимая им руки, она все больше утверждалась в убеждении, что внутренняя жизнь того человека, с которым она разговаривает, совершенно ей неизвестна. Будь они ожившими рисунками, они бы производили на нее такое же впечатление. Да и ее воздействие на них вряд ли было более длительным.

Она пробралась в голубую гостиную в надежде найти там тихий уголок, где можно было бы посидеть, выпить стаканчик лимонада. И тут увидела его.

Роберт Фрейзер. Робби.

Она видела его только раз, когда ее брат пригласил своего лучшего друга из Оксфорда на долгий пасхальный уик-энд. Ее родители, конечно, возражали, придя в ужас от того, что Эдвард завязал дружбу с сыном мусорщика из Глазго. Но Эдвард настоял на своем, и его друг приехал на праздники в Камбермир‐холл: ее брат почти всегда добивался своего.

Хотя с того уик-энда прошло семь лет и в Робби не осталось почти ничего от мальчишки, которым он был прежде, она сразу же его узнала. Впрочем, он остался таким же, каким был в ее воспоминаниях, – те же волосы цвета меда, яркие голубые глаза. Но вел он теперь себя как мужчина, в нем не осталось изящества и фанфаронства юности, держался он так уверенно, что затмевал всех, кто находился в гостиной.

Во фраке он выглядел превосходно. Если обычный костюм – шелковые фрак и брюки, жесткую накрахмаленную белую рубашку, жилетку и галстук – напяливали мужчины менее внушительные, то выглядели они обычно довольно жалко. Лилли видела в тот вечер немало надутых пингвинов. Но Роберт Фрейзер к их числу не относился.

Когда она подошла к нему и протянула руку, несколько голов повернулись в их сторону.

– Добрый вечер, мистер Фрейзер.

Он не ответил. Только смотрел на нее недоумевающим взглядом.

– Прошу прощения, – сказал он наконец. – Кажется, мы не были представлены.

Он не запомнил ее.

– Я младшая сестра Эдварда. Элизабет.

Узнавание осенило его лицо. Не обращая внимания на тех, кто зашептался или раскрыл от удивления рот, он взял ее руку в обе свои и нежно, словно она была из фарфора, пожал.

– Лилли? – только и смог вымолвить он. На его лице застыло странное выражение, он словно был рад видеть ее, но вместе с тем в некотором роде встревожен. – Конечно же. Я прошу прощения, леди Элизабет. Как чудесно увидеть вас снова.

– Спасибо, мистер Фрейзер.

Он улыбнулся, в уголках его глаз появились морщинки, и ее сердце пропустило два-три удара.

– У меня такое ощущение, будто мы на витрине, – объяснил он, чуть подавшись к ней. – Мы не могли бы где-нибудь…

– Согласна с вами, тут слишком жарко, – сказала она заговорщическим тоном. – Будьте любезны, проводите меня на балкон.

Он кивнул, и Лилли, предложив ему руку, повела его через толпу гостей в уединение балкона. Они вышли наружу, и она, прежде чем снова заговорить, немного постояла молча, позволяя прохладному вечернему воздуху окутать ее.

– Так лучше, правда? Теперь мы можем поговорить, не опасаясь, что нас прервут, по крайней мере в ближайшие несколько минут.

Она направилась к скамье в дальнем конце балкона и села, надеясь, что выглядит более уверенной, чем себя чувствует. Он сел рядом с ней, его взгляд не сходил с ее лица.

– Вы, вероятно, сочли меня совершенным идиотом, – сказал он, немного помолчав.

– Я… конечно, нет, ничего подобного…

– Вы выросли. Когда я видел вас в последний раз, вы были крошечной девочкой.

– Не такой уж и крошечной. Мне было тогда тринадцать, – напомнила она ему.

– У вас волосы сзади были схвачены бантиками, – гнул свое Роберт. – А лицо было сплошь усеяно веснушками.

– С тех пор семь лет прошло.

– Неужели? Как вы жили?

– Спасибо, прекрасно. А вы? Вы теперь, кажется, доктор, верно?

– Я хирург общего профиля в лондонской больнице в Уайтчепеле. Я проработал уже больше шести лет.

Она уже знала это, потому что Эдвард время от времени рассказывал о своем друге, а она внимательно слушала. Один раз она нашла эту больницу на карте города и с удивлением отметила, что больница менее чем в семи милях от Белгравия-сквер. Она судила об Ист-Энде, исходя из того, что о нем говорили люди, а потому считала, что Робби работает в какой-то чужой стране.

– И вы никогда не думали о том, чтобы вернуться домой – в Шотландию?

– Раз или два. Но я вполне счастлив в Лондоне.

– А каковы ваши обязанности в больнице?

– Один или два дня в неделю я провожу в хирургии, учусь у старших докторов больницы. Остальное мое время разделяется между уходом за постоперационными больными и приемным покоем. Но я не хочу вас утомлять. Расскажите мне о себе.

– Я в полном порядке, спасибо.

– Ваш брат наверняка сказал бы мне, но позвольте мне спросить: вы замужем?

– Нет еще. Это большое разочарование для моих…

Она замолчала, слова застряли у нее в горле, когда она увидела мать, которая целенаправленно двигалась к ним, стреляя глазами то в одну сторону зала, то в другую. Когда леди Камберленд подошла совсем близко, Лилли поняла, что мать не одна.

– О нет, – простонала она вполголоса. – Я его больше не вынесу.

– Кого?

– Молодого человека рядом с моей матерью. Его зовут Бертрам Фитцаллен-Карр. Он родственник Луиса – мужа моей сестры.

– На вид он довольно приятный молодой человек.

– Приятный – да. Интересный – нет. Начать с того, что в разговоре он абсолютно безнадежен. Что бы ему ни говорили, у него на все – два ответа: «неужели» или «не может быть».

Она вдруг почувствовала, как тяжела тиара у нее на голове, как удерживающие тиару заколки стягивают волосы. Она помассировала указательными пальцами виски, отгоняя пульсирующую боль. Еще мгновение – и ее мать окажется у балконных дверей, и тогда ей будет некуда деться от откровенной навязчивости Бертрама.

В этот момент оркестр закончил играть размеренный вальс и почти сразу же перешел ко второму вальсу в более живом венском стиле. Робби отступил на шаг, протянул ей руку.

– Позвольте пригласить вас на танец, леди Элизабет?

В одно мгновение они оказались у двери, а потом среди пар, кружащихся в большом зале.

– 2 –

С каждым па Робби чувствовал, как связь с реальностью покидает его. Он всегда терпеть не мог танцы, потому что он, по собственной оценке, танцевал плохо, но сейчас все было идеально.

Леди Элизабет была совсем не похожа на девочку, с которой он познакомился семь лет назад в Камбрии. Та неуверенная, нескладная и обаятельно непосредственная Лилли, которую он знал, казалось, состояла из одних веснушек и косичек, локтей и коленей. Если он и вспоминал о ней в течение этих семи лет, то видел перед собой неловкого ребенка. Но он никогда не видел ничего подобного тому, что предстало его взгляду сегодня. Взрослая женщина, такая красивая, что у него перехватывало дыхание.

Его переполняли воспоминания. Во время его пребывания в Камбермир-холле хозяева устроили пикник настолько неимоверно хитроумный, что поначалу Робби был поражен одной только его экстравагантностью. Высоко в горах над величественным домом армия слуг поставила громадный шатер, в который свезли столы, стулья, даже шезлонги; на неровную землю вересковой пустоши положили бесценные восточные ковры. Внутри шатра вполне мог разместиться двухкомнатный коттедж, в котором он жил ребенком вместе с матерью. И еще осталось бы свободное место.

Второй шатер, поменьше размером, поставили для хранения еды. Столы ломились от тарелок с говядиной, курицей и дичью, бесчисленных пирогов и салатов, а еще ему запомнился серебряный поднос, на котором лежала высокая гора охлажденных разделанных омаров. Для сластен приготовили торты и заварной крем, горы экзотических тепличных фруктов. И повсюду были потеющие в своих ливреях слуги с бездонными бутылками шампанского.

После трапезы они с Лилли отправились прогуляться – посмотреть находящиеся поблизости руины. Она возбужденно говорила о Марии Кюри, Элизабет Гаррет Андерсон, Беатриса Вебб[1]. Она тогда рассказывала ему о том, что собирается попутешествовать по миру, отучиться в университете, а потом стать ученым, а может быть, непримиримым журналистом – она еще не приняла окончательного решения. Беда, однако, была в том, что ее родители даже говорить о ее учебе не желали. Но она не сомневалась: со временем ей удастся их уломать.

Он ее слушал, да. Слушал и не осмеливался сказать ей правду, потому что знал, что случилось с сестрами его знатных одноклассников. Такие девочки, как Лилли, нигде не учились. Они не отправлялись по миру в поисках приключений. И они не становились похожими на Марию Кюри. Они выезжали в первый раз в свет, потом выходили замуж, рожали детей, и это ставило точку во всех их честолюбивых устремлениях.

Он не хотел быть человеком, который разрушит ее мечты, а потому посоветовал ей попросить родителей пригласить гувернантку, интересующуюся науками, гувернантку, которая составит более серьезный курс обучения, чем может предложить ее нынешняя легкомысленная наставница. Он даже вместе с ней пошел переговорить об их плане с Эдвардом. Но потом вернулся в Оксфорд и совершенно забыл о ней.

Его внутренности завязывались узлом от стыда. Каким же он был отвратительным – сочувственно выслушал девушку, а потом ушел и ни разу не повернулся. Хотя он не знал подробностей ее жизни в последние годы, сомнений у него не было – ни одно из ее подростковых устремлений не воплотилось в жизнь.

Доказательством тому были ее глаза. Их прежде необыкновенный свет потускнел. Он не сомневался, что сегодня почти не видел этого света. Теперь ее взгляд говорил об осторожности, а не о страсти.

Вальс закончился звуком фанфар, и он с облегчением отметил, что нагоняющая на него ужас леди Камберленд исчезла из вида.

– Идемте посидим в голубой гостиной, – предложила Лилли. – Мы там сможем поговорить так, чтобы нас никто не услышал.

Они нашли место у окна в дальнем конце комнаты, достаточно просторной, чтобы можно было там обосноваться на приемлемом расстоянии друг от друга.

– Насколько я понимаю, свежих известий из Вены не поступало, – начала она.

– Нет, сегодня вечером никаких новостей не было. Что, по-вашему, будет дальше?

Она удивленно посмотрела на него, словно никто прежде не спрашивал ее мнения.

– Я не уверена. Эдвард считает войну неизбежной.

– Неизбежной война становится, когда таковой ее считают многие.

– Да, конечно. Я только хочу… просто дело в том, что все, кажется, только и ждут ее. Словно война станет единственным разрешением наших разногласий с Германией. Словно война – это нечто такое, что может все улучшить.

– Благородной войну считают только те, кто никогда не воевал. И после Южной Африки прошло уже больше десяти лет…[2]

– Я знаю. Но так считают не только неоперившиеся юнцы.

– Вы имеете в виду Киплинга и ему подобных?

– Они говорят о войне как о чем-то прекрасном, но как война может быть прекрасной? Разве была хоть одна война, на которой никто бы не погиб?

– Вы не считаете благородной смерть на поле боя?

– Благороднее умереть в своей кровати после долгой и счастливой жизни.

– Я с вами согласен. Вероятно, я один здесь такой.

– Что вы станете делать, если она начнется?

– Я поступлю в медицинский корпус. Что я еще могу? Солдат из меня никудышный. А что станете делать вы?

И опять этот вопрос словно застал ее врасплох.

– Что вы сказали?

– Вы как-то собираетесь участвовать в военной работе? Ну, поступить в добровольческую медицинскую службу – что-нибудь такое?

– Я не… я хочу сказать, что никогда об этом не думала. Сомневаюсь, что от меня может быть какая-то помощь.

– Потому что вы женщина? Ерунда. На дворе двадцатый век. Женщины могут достичь всего, нужно только захотеть. Когда начнется война и мужчины отправятся на поле боя, труд женщин потребуется здесь, дома, для разных важных дел.

– Я бы хотела помочь, правда хотела бы, но…

– Элизабет! Вот ты где!

Мать Лилли приближалась к ним, и в ее ледяном голосе слышалось раздражение.

– Я целых полчаса искала тебя, Элизабет.

Робби встал, предложил Лилли руку, помог ей подняться, потом повернулся к леди Камберленд.

– Добрый вечер, мадам.

«Семь прошедших лет ничуть не улучшили ни темперамента, ни характера графини», – удрученно подумал он. Скорее наоборот – она стала еще хуже, чем ему запомнилось.

– Мистер Фрейзер, – приветствовала она его. – Очень мило с вашей стороны посетить нас. Ради бога, простите, что прервала вашу беседу, – продолжала она, – но я не могу допустить, чтобы Элизабет провела вечер в пустых разговорах. – Леди Камберленд повернулась к молодому человеку рядом с ней. – Мистер Фитцаллен-Карр, вы, кажется, искали пару для следующего танца. Будьте так добры – проводите мою дочь в зал.

Приговор был окончателен. Противный Бертрам взял Лилли за руку и повел по комнате, хотя было очевидно, что она не хотела идти с ним, напротив, сопротивлялась ему на каждом шагу. А Робби мог только стоять и беспомощно смотреть, как ее уводят.

Начав танцевать с Бертрамом, Лилли изо всех сил пыталась хоть краем глаза увидеть Робби и свою мать. Разобрать с расстояния было затруднительно, но они, кажется, разговаривали. Или нет? Мама даже не смотрела на Робби, напротив, она вроде бы отвернулась от него. Он смотрел прямо перед собой невидящими глазами, а на его лице появилось упрямое и мрачное выражение. Лилли вытягивала шею, пыталась уловить побольше, но удалось ей только споткнуться и едва не упасть.

Несколько минут у нее ушло на то, чтобы вытащить из-под каблука зацепившийся шлейф своего платья, потом еще несколько драгоценных секунд она потратила на то, чтобы успешно изобразить крайнее изнеможение и использовать его как предлог для исчезновения. Она старалась не бежать, входя в голубую гостиную, но, войдя, обнаружила, что ни ее матери, ни Робби нигде не видно.

Уговаривая себя не паниковать, она переходила из одной приемной в другую, оглядывала толпу в тщетной надежде заметить его золотистые волосы, увидеть его в зеленой гостиной, или, может быть, в зале, или в дальнем углу зала для торжеств, или на балконе. Но он исчез.

Разочарование, пронзительное и горькое, подступало к ее горлу. Может быть, она сказала что-то не то, сделала что-то? Почему, черт возьми, он ушел, даже не попрощавшись? Теперь она, торопя вечер, чтобы прием поскорее кончился, вернулась в танцевальный зал, откуда намеревалась вернуться к себе наверх. Не успела она сделать и нескольких шагов, как услышала, что ее зовут. Ее сердце забилось чаще, она повернулась и увидела Эдварда.

– Вот ты где, Лилли. Шампанского?

– Благодарю. – Она взяла бокал из его руки и выпила его содержимое в несколько глотков.

– Эй, не спеши. Я не хочу закончить вечер, унеся тебя наверх. Что-то случилось?

– Я в порядке, – заверила она брата. – Просто жажда замучила. Я вот подумала… ты видел Робби?

– Ах, да. Я же должен тебе передать.

– Что передать?

– Он очень сожалел, но он должен был уйти.

– Он не сказал почему?

– Нет, просто сказал, что должен, пожелал мне и Елене всего наилучшего, надеялся на скорую встречу и все такое прочее. А ты почему спрашиваешь?

Лилли принялась разглядывать бокал в руке, страстно желая, чтобы он вновь наполнился.

– Да так. Просто… он тебе не показался расстроенным?

– Ничуть. Мне показалось, что он в полном порядке. – Эдвард внимательно посмотрел на нее, она, казалось, разбудила в нем интерес.

– Что-то случилось?

– Не могу успокоиться – волнуюсь…

– О чем?

– Мама увидела, что мы сидим рядом, и, конечно, вмешалась. Она привела этого ужасного Бертрама Фитцаллена-Карра…

– Родственника Луиса? У которого нет подбородка?

– Да, его. Она отправила меня танцевать с ним. И я почти не сомневаюсь: после того как я ушла с Бертрамом, она поговорила с Робби.

– Ну, вряд ли они, стоя рядом друг с другом, могли не обменяться несколькими словами.

– Да. Я знаю. Но у него на лице было такое странное выражение. Словно она его ударила.

– И теперь ты страдаешь, думая, что мама могла сказать ему что-то неприятное?

– Да, и это уничтожает все, потому что между нами не было ничего, кроме дружеского разговора.

– Я бы на твоем месте не беспокоился. Скорее всего, он выглядел расстроенным по совершенно другой причине. Может быть, он вспомнил о чем-то, что забыл сделать. Или о пациенте, которому нужна помощь. – Он успокаивающе сжал ее руку. – Вскоре ты его снова увидишь. Прежде всего, скоро свадьба, а потом, я уверен, мы сможем организовать встречу-другую.

– Но если начнется война, вы все уедете в Европу…

– Это вопрос нескольких месяцев – дольше война не продлится. Мы все вернемся домой в лучах славы не позже Рождества.

– Наверно, ты прав.

– Конечно, я прав. Так что перестань беспокоиться – иди лучше потанцуй с кем-нибудь.

– Не знаю, Эдвард. Я чувствую себя такой усталой. Ты не возражаешь, если я уйду?

– Ничуть. Я тебя прикрою, если мама начнет искать.

– Ты такой душка.

– Я стараюсь, Лилли. Очень стараюсь.

Он отыскал Эдварда и извинился, потом взял пальто и шляпу и вышел на улицу. Пройдя полмили до станции метро «Виктория», купил билет за два пенса и сел в первый поезд линии Дистрикт направлением на восток. Он бы предпочел взять такси до дома, но из собственного опыта знал, что найти водителя, который согласился бы поехать в Ист-Энд, практически невозможно.

За окном одна за другой пролетали станции, все сливалось в одно: яркие электрические огни, кричащие рекламные плакаты и безразличные лица незнакомых людей.

Сент-Джеймс‐парк. Вестминстер. Чаринг-Кросс.

Леди Камберленд была с ним весьма вежлива, но он видел искорку торжества в ее глазах. Вскоре, когда закончатся празднования в связи с женитьбой ее сына, будет объявлено о помолвке ее дочери. Молодой человек Квентин… – фамилию он не запомнил – был сыном очень близких друзей. Они уже практически представляли собой одну семью. Очень подходящая пара для Элизабет.

Темпл. Блэкфрайерс.

Он должен был предвидеть это. Лилли была прекрасна, обаятельна и общительна, именно такую жену и хотел бы иметь любой мужчина в здравом уме. Вероятно, она просто забыла сказать ему, что у нее есть жених. Вероятно, он просто выдумал то мерцание неудовлетворенности, которое якобы скрывалось за ее улыбкой.

Мэншн-Хаус. Кэннон-стрит.

Он пробормотал поздравления, зная, что больше ни минуты не может оставаться в этом доме.

Моньюмент. Марк-Лейн.

Поезд метро уже почти доехал до его дома.

Олдгейт-Ист. Сент-Мэри.

Он будет лечить своих пациентов. Писать истории болезни. Пытаться забыть. Выкорчевать из головы воспоминания о красоте Лилли, о звуке ее голоса, о тепле ее прекрасных глаз.

Уайтчэпел.

Наконец-то. Он вернулся в тот мир, к которому принадлежал.

– 3 –

5 октября 1914 года

Моя дорогая Лилли,

да, это письмо я пишу все еще из восхитительных окрестностей Барроу-ин-Фернесс [3]. Что может быть очаровательнее промозглого, холодного и весьма пахучего военного городка, наполненного людьми, которые доведены до исступления бессмысленной муштрой, муштрой и еще раз муштрой? Все мы пребываем в нетерпении, жаждем как можно скорее покончить с этим. Мы знаем, что долго это не продлится – не может продлиться с учетом обстановки во Франции и Бельгии. Но мы все еще продолжаем ждать приказа собрать вещи и подняться на борт корабля, который отправится во Францию, а это совершенно бесконечное ожидание.

Меня повысили в звании до капитана, но я понятия не имею, почему это произошло. Вероятно, они решили, что лейтенантов слишком много, а потому нужно проредить их ряды. Я надеюсь только на то, что они не собираются усадить меня за стол в каком-нибудь штабе вдали от передовой. Я, конечно, допускаю, что тут не обошлось без вмешательства мамы, но я буду бороться с таким назначением до последнего дыхания. Я должен находиться рядом с моими подчиненными, и она должна это знать.

Спасибо тебе, моя дорогая, за посылку с книгами, журналами и печеньем с тмином от кухарки. Я пишу тебе это письмо, а у меня на шее шарф, связанный твоими руками. Я помню, ты говорила, что не ахти какая вязальщица, но мне он кажется идеальным, несмотря на спущенные петли и все остальное.

Если будешь говорить с Еленой, пожалуйста, передай ей мои извинения – я так еще и не ответил на ее письма. Хотя скука здесь страшная, я тем не менее очень занят, и у меня не хватает времени на письма, которые хочется написать.

Чуть не забыл – ты спрашивала про Робби. Счастливчик – он уже во Франции, работает в одном из госпиталей в Версале (но не в самом дворце!).

Я не сомневаюсь: он будет рад твоему письму. Вот его адрес: Капитан Роберт Фрейзер, МСВСВ [4], № 4, Госпиталь общего назначения, 1 бульвар де-ла-Рен, Версаль, Франция.

Заканчиваю – когда поступит приказ отправляться, немедленно сообщу тебе.

Привет всем домашним.

Эдвард

Трудно было поверить, что со времени объявления войны прошло всего чуть более двух месяцев. Когда отец Лилли принес эту новость в дом, а случилось это за завтраком в то августовское утро, ее охватил ужас. Она плохо себе представляла, что такое война, у нее не осталось никаких воспоминаний, потому что она была совсем маленькой, когда шли бои в Южной Африке. Но она не сомневалась: начало войны – не повод для радости, хотя ее родители с удовлетворением приняли это известие.

Конечно, объявление войны стало облегчением после нескольких месяцев напряженного ожидания и вопросов. И трудно было удержаться и не сочувствовать тому подъему, которым страна ответила на наступление войны. Радостные толпы, марширующие оркестры и даже поэты выражали свое восхищение войной, а кто такая была Лилли с ее сомнениями?

Не прошло и недели, как Эдвард поступил в армию. Он остался глух к протестам родителей, которые говорили, что он может безопасно переждать войну, он получил лейтенантское звание в Камберлендском батальоне Пограничного полка и был отправлен в Барроу на подготовку. Мама после прощания с ним два дня не вставала с кровати.

Лилли тоже охватил страх, но она, прощаясь с Эдвардом, изо всех сил прятала это чувство. Он и все его друзья, казалось, относились к войне как к замечательному приключению. Им она давала великолепный шанс проявить себя, действовать, закалиться в ее суровых испытаниях, стать лучше. Лилли не сомневалась, что все эти представления имеют мало отношения к действительности – впрочем, она понимала их первопричины. Чего все они успели к этому времени добиться? Они не сделали ничего, а богатства и привилегии свалились на них по праву рождения.

Она не удивилась, узнав, что Робби поступил в армию и теперь использует свои немалые таланты там. Если и существовал один-единственный человек, который знал, что делать со своей жизнью, так это был Робби. И она не встревожилась, узнав, что он во Франции – ведь он будет не сражаться на передовой, а работать в госпитале, где ему будут грозить только те опасности, которые грозят любому человеку в воюющей стране.

С ее стороны было бы безрассудством написать Робби. Ее родителей, если бы они узнали, привела бы в ужас подобная наглость с ее стороны. Робби сейчас наверняка так занят работой в госпитале, что вряд ли ему до писем от человека, которого он едва знает.

Кроме того, ей не давал покоя щепетильный вопрос: а о чем они вообще могли бы переписываться? Описание работы машинки для скатывания бинтов и ситуации неожиданного дефицита бензина вряд ли можно было назвать захватывающими темами.

Она едва знала его. Он был другом Эдварда, а не ее. Она так мало для него значила, что он в день большого приема ушел, даже не попрощавшись.

Но он был так добр с ней. В тот давнишний пасхальный уик-энд он обращался с ней не только как с умным человеком, но еще и как с равным себе, хотя это немало удивляло ее. Его слова, его уверенность в ее способностях вдохновили ее.

С помощью мисс Браун, гувернантки, найденной для нее Эдвардом, и при ее моральной поддержке Лилли посвятила себя занятиям. Она читала подряд все, что могла найти в скудной родительской библиотеке или приобрести за свои еще более скудные карманные деньги. Когда отец начал пресекать ее неподобающий интерес к его ежедневным газетам, она убедила мистера Максвелла спасать их от мусорного бачка. Уединившись в своей комнате, она читала «Таймс» и «Дейли мейл» и мечтала о путешествиях в далекие, экзотические места, описываемые на их страницах.

Ни одна из ее фантазий не сбылась. Она не отправилась в путешествие по миру. Она не поступила в университет. Она пока еще и домашние задания-то честно не выполняла, а потому перспектива поступления становилась, вероятно, совсем призрачной. Если Робби и вспоминал о ней, то, вероятно, как о неудачнице. Она от рождения получила все возможные блага и социальные преимущества, и как же она воспользовалась всем этим? Никак. Совсем никак.

И все же… он, казалось, обрадовался, увидев ее. Он приветствовал ее вопросы и ее интерес к его жизни. Определенно никакого вреда от короткого письма, в котором она спросит о его здоровье, его работе, не будет. Много времени на чтение письма у него не уйдет, и может быть, всего лишь может быть, ее письмо принесет ему капельку радости в конце долгого дня.

31, Белгравия-сквер

Лондон Ю-З1

7 октября 1914

Дорогой капитан Фрейзер,

я только что получила письмо от Эдварда с Вашим адресом во Франции, и, поскольку он предположил, что Вы будете рады получить одну-две весточки из дома, я подумала, может быть, мое письмо доставит Вам несколько приятных минут. Я, конечно, понимаю, что Вы ужасно заняты – Вы лечите раненых и времени на себя Вам не хватает, но все же я надеюсь, Вам известно, как все мы здесь гордимся Вами и Вашими коллегами.

Жизнь здесь течет почти без изменений, хотя на улице много людей в форме, а цены на бензин, сахар и мясо выросли невообразимо. И все же я полагаю, это цена, которую мы должны заплатить, чтобы наши войска имели всю необходимую им еду и снаряжение.

Эдвард полон энтузиазма после отправки во Францию, как, вероятно, и вообще все военные. Газеты все еще, кажется, уверены, что война вскоре закончится, но, на мой взгляд, это предсказание вряд ли сбудется, хотя я и мало понимаю в таких вещах. Если война заканчивается, то должно произойти одно из двух событий: обе стороны должны прийти к обоюдному пониманию, что война должна закончиться (а это, я думаю, невозможно по причине высокого уровня ненависти), или же одна сторона должна убедительно преобладать на поле боя. Не нужно быть отмеченным наградами генералом, чтобы знать: этого пока не произошло и не произойдет в обозримом будущем.

Очень надеюсь, Вы в добром здравии и не слишком вымотаны работой. Не нужны ли Вам какие-нибудь книги? Я недавно послала Эдварду посылочку с книгами и журналами, буду рада отправить ее и вам.

Искренне Ваша

Лилли

– 4 –

– Капитан Фрейзер?

– Да, капрал?

– Вам пришли письма из дома, сэр. Я положил их поверх других бумаг на вашем столе.

Еще одна кипа писем, помоги ему Господь. Он находился здесь всего шесть недель, а письма из дома шли нескончаемым потоком. Все доброжелательные, все блаженно несведущие о том, что на самом деле происходит во Франции и Бельгии, но ему все равно приходилось отвечать на них, пусть и через силу.

Спустя какое-то время он стал отправлять всем практически одно и то же письмо. Спасибо за добрые пожелания. Да, я довольно сильно занят, но госпиталь, в котором я работаю, превосходен и отлично оснащен. Еще раз спасибо, что не забываете меня, искренне ваш и т. д., и т. п.

Поступая в армию, он знал, что ничего хорошего не предвидится – он прочитал достаточно об оружии, применявшемся на недавних войнах, а потому ожидал только худшего. Проблема состояла в его ожиданиях и в том, как они искажались реальностью, которую он каждый день видел в палатах.

В роли военврача он знал, как исправить поврежденное, как вылечить рану, как вернуть цельность разломанному на части, даже если травмы на первый взгляд кажутся неизлечимыми. Но как он мог сражаться с невидимым врагом?

Кто-то называл этого врага газовой гангреной. Кто-то – брюшным тифом. Как бы их ни называли, эти болезни были его врагами, убивавшими пациентов одного за другим, как бы долго и тщательно ни залечивал он их раны.

После проведенных им операций нередко проходили день, неделя, две, и тут начинался жар – даже при самом незначительном ранении. Роковая и безжалостная инфекция мучительно убивала его пациентов, миллиметр за миллиметром отравляла их тела.

Чего только они не делали, чтобы избежать заражения! Они каждый день отмывали палаты от пола до потолка, сжигали полевые формы, в которых поступали к ним раненые, промывали их кожу карболовым раствором перед операцией. Они даже оборудовали специальные изоляторы для раненых с признаками жара. И все тщетно.

Он сел за стол, взял пачку писем. Одно от матери, два от коллег в Лондоне, а четвертое… почерк был незнакомый. Женский, почти каллиграфический. Он перевернул конверт и увидел адрес, вытесненный на обороте: Эшфорд-Хаус, Белгравия-сквер, Лондон.

Вот уж чего он никак не ожидал. Письмо от Лилли.

Он вскрыл конверт и быстро, слишком быстро прочитал письмо. Почему она написала ему? Из чувства долга? Или Эдвард попросил ее об этом? Или она написала ему по собственному желанию, чтобы установить с ним какую-то связь?

Он еще раз прочел письмо. Ни слова о ее женихе.

Какова бы ни была причина, она написала ему и, кажется, написала искренне, а потому он вполне может ответить ей.

Госпиталь общего назначения № 4

Где-то во Франции

16 октября 1914 года

Дорогая леди Элизабет,

благодарю Вас за письмо. Я и в самом деле пребываю в добром здравии и не особенно устал, хотя сейчас переживаю не лучшие времена ввиду трудностей, с которыми мы сталкиваемся в постоперационном периоде наших раненых.

Я во Франции чуть больше месяца, меня переправили сюда через Гавр после трехнедельной офицерской подготовки. Муштра, бесконечные правила и инструкции, которые нужно знать назубок, а хуже всего учебная стрельба – в ней я показал плохие результаты, чем очень горжусь. Когда нас переправили во Францию, я запер свой служебный пистолет в шкафчик и искренне надеюсь, что он останется там до конца войны.

Когда выдавалось свободное время, мы проводили медицинское обследование рекрутов – отправке во Францию подлежат только абсолютно здоровые солдаты. Армия его величества на данный момент может позволить себе быть разборчивой, но настанут времена, когда она будет принимать всех без разбору в возрасте от шестнадцати до шестидесяти, невзирая на рост, здоровье и навыки. Помяните мои слова.

Госпиталь, где я работаю, расположен в отеле, который на время войны используется для нужд британской армии. Это здание своим величием намного превосходит все, где я когда-либо жил или работал, оно, конечно, не может сравниться с домом Вашего отца, но в тысячу раз лучше, чем моя маленькая квартирка в Уайтчепеле или древние больничные палаты в Лондоне. И уж конечно, подача горячей воды в ванные здесь гораздо более устойчивая.

Прежде чем мы разместились здесь, отсюда вывезли всю мебель и предметы искусства, но здание само по себе прекрасно – здесь высокие потолки и громадные окна (хорошо задраенные на случай шального вражеского снаряда), а сады тянутся, насколько видит глаз.

Живу я в маленькой комнатушке на одном из верхних этажей, из окна открывается превосходный вид, которым хотелось бы восхищаться побольше, чем это позволяет моя занятость. Я делю комнатушку с другим военврачом, он хороший парень, но разговаривает во сне, а храпит так, что может и мертвого разбудить. К счастью, я обычно настолько устаю, что засыпаю без проблем.

Еда здесь хорошая, к сожалению, ее готовят повара из военно-медицинского колледжа, а не французский персонал, но еды хватает, и всегда можно что-то перехватить, когда нам до ночи приходится задерживаться на работе.

На этом я с Вами пока прощаюсь. Скоро вновь привезут раненых, а я еще должен успеть проделать кое-какую бумажную работу, прежде чем возвращаться в операционную.

Повторю: я очень рад Вашему письму и надеюсь на нашу дальнейшую переписку.

Искренне Ваш

Р. Фрейзер

31, Белгравия-сквер

Лондон Ю-З1

27 октября 1914 года

Дорогой капитан Фрейзер,

я была очень рада Вашему письму, рада вдвойне, потому что мы только что вернулись из Портсмута, где вчера прощались с Эдвардом. Нам удалось побыть с ним всего несколько минут, и в порту была ужасная толкучка, но я была рада возможности увидеть его, услышать его голос перед отправкой во Францию. Он сказал нам, что его батальон прикреплен к одной из индийских бригад – несколько таких бригад были недавно отозваны в Европу, но кроме этого он ничего не знает о своем дальнейшем месте пребывания. Просто «где-то во Франции»[5], как в поговорке.

Прощаться с ним было тяжело, но, поскольку Эдвард ненавидит слезы и всякие такие нежности, я старалась держать себя в руках. Но я знала, чтó ему предстоит в ближайшие месяцы, с какими опасностями он встретится, какие увидит ужасы, и все это тяжелым грузом лежало на моих плечах, когда я прощалась с ним.

Мои тревоги, конечно, не идут ни в какое сравнения с теми, что выпали на Вашу долю. Вы упомянули трудности, связанные с уходом за вашими пациентами. У Вас есть все необходимое оборудование и медикаменты? Хватает ли докторов и медсестер для лечения раненых? Мне так хочется, чтобы и для меня нашлось какое-то дело, чтобы и я нашла какой-то способ помочь. Даже если бы это было просто мое присутствие, возможность видеть все невзгоды, которые Вы преодолеваете.

У меня есть кое-какие новости – я вчера получила письмо от мисс Браун, моей прежней гувернантки и моего драгоценного и многолетнего друга. Она весной, перед началом войны, когда впервые заговорили о необходимости волонтерского движения, поступила в ВДП [6], но недавно решила, что должна сделать что-то большее. Она предупредила о своем желании уволиться мисс Ратбон (члена Ливерпульского муниципалитета, у которой она работала, после того как закончила мое обучение) и с благословения этой дамы поступила на обучение профессии медсестры в Большую центральную больницу Северного Лондона на Холлоуэй-роуд. Для Шарлотты покинуть надежное (и оплачиваемое) место и поступить на работу без оплаты в качестве медсестры-волонтера – настоящий подвиг. Но она надеется на оплачиваемое место, когда получит диплом.

Я не думаю, что Вы знакомы с мисс Браун, но уверена, она бы Вам очень понравилась. Она, кажется, Ваша и Эдварда ровесница, очень начитанная и осведомленная во всех областях. Но при этом она вовсе не стала занудной или педантичной, напротив, она очень общительна и внимательна к людям, с которыми встречается. Где бы она ни оказывалась, у нее повсюду появляются новые друзья – стоит кому-нибудь сесть рядом с ней, как через пять минут она уже знает жизненную историю этого человека. Надеюсь, это ее свойство хорошо ей послужит, когда она станет медсестрой.

Мой собственный вклад в военные нужды весьма скромен. Мама и папа не позволят мне поступить в какое-нибудь агентство по оказанию помощи пострадавшим, хотя обе мои сестры поступили в ВДП. Раз в неделю мне позволяют посещать собрание важных персон, мы там собираем посылки для Британского экспедиционного корпуса, скатываем бинты или распускаем старые джемпера на нити для вязки. Я почти закончила вязать мой третий шарф – все более сложное, например, носки или варежки, как это ни прискорбно, за пределами моих скромных навыков.

Хотела послать Вам шарф, но Ваша мама, наверное, обеспечивает вас такими вещами в достаточной мере. Вместо шарфа я посылаю Вам баночку сливового джема. Я помогала (очень немного), когда кухарка готовила его на прошлой неделе, надеюсь, Вам понравится. Сливы пришли с еженедельной посылкой из Камбермир-холла, они были такие сладкие, хоть сразу ешь.

А пока я с Вами прощаюсь. Пожалуйста, сообщите мне, что еще я могла бы Вам прислать, чтобы помогло Вам или Вашим коллегам и пациентам.

Искренне Ваша

Лилли

(очень надеюсь, что мне удастся убедить Вас так и обращаться ко мне в будущем)

Госпиталь общего назначения

Где-то во Франции

2 ноября, 1914

Дорогая Лилли,

Когда я пишу это, здесь почти полночь, и я только что увидел Ваше письмо – оно ждало меня, пока я делал последний обход на сегодня. Завтра встану ни свет ни заря, а потому решил ответить Вам немедленно.

Огромное спасибо Вам за сливовое варенье. Чувствую невероятное искушение открыть баночку и попробовать, но, подумав, решил оставить на завтрак.

День сегодня был бесконечно долгим и крайне обескураживающим. Отвечаю на Ваш вопрос о трудностях, о которых я писал в моем прошлом письме: нет, к сожалению, Вы ничего не можете прислать или сделать, чтобы помочь. Но я благодарю Вас за вопрос.

Трудности вызваны тем, что мы здесь называем эпидемической горячкой или брюшным тифом, хотя я не думаю, что эти болезни вписываются в такую квалификацию. Но как бы она ни называлась, это ужасная болезнь, это горячка и инфекция, убивающая людей, которые должны жить, людей, чьи ранения не настолько серьезны, чтобы стать причиной их смерти. Но тем не менее они умирают.

Я считаю (как и большинство других; я ведь не фантазер), что эта болезнь – следствие воздействия мельчайших организмов, бацилл, которые живут в земле. Когда люди получают ранение, на их раны попадает земля, и тут вступают в действие бациллы, которые сводят на нет все лечебные действия докторов. Боюсь, что все именно так просто. У нас нет ни вакцины, ни лекарства, ни методов лечения, которые могли бы справиться с этой болезнью, когда она начинает поедать человека.

Я сегодня в одиннадцать часов утра видел одного пациента – он по всем показателям шел на поправку после операции, сделанной два дня назад. К часу дня у него появились симптомы инфекции. А в полночь он уже умер.

Лилли, я чувствую себя абсолютно беспомощным и подавленным, и простите, что нагружаю Вас этой информацией. Надеюсь, вы еще напишете мне. Если напишете, обещаю ответить что-нибудь более приятное.

Давайте лучше поговорим о Вашей работе. Вы сказали, что Ваша мама не позволяет вам стать полноправным членом какой-либо из служб, что, конечно, печально, но, может быть, вы смогли бы рассмотреть другие варианты? Например, когда мисс Браун обоснуется в Лондоне, вы могли бы спросить ее, есть ли потребность в волонтерах, которые читают раненым или помогают им писать письма домой. Дни пациентов в палатах для выздоравливающих тянутся медленно, в особенности тех, чьи семьи находятся далеко и не в состоянии посетить их.

Поскольку я вот уже в течение нескольких недель почти не выхожу из госпиталя, никаких сувениров для вас у меня нет. Но я подумал, вам понравятся молодые листики с лип, которые растут в саду при отеле. Цветения в эту пору года нет, так что нет и никаких запахов, но сами деревья прекрасны.

Искренне Ваш

Робби

(давайте дальше без «капитанов», я вас умоляю)

– 5 –

Северный Лондон

Ноябрь 1914

Лилли обвела глазами остатки их с Шарлоттой легкой послеполуденной трапезы. От башни сэндвичей с ветчиной и говяжьим языком на одной тарелке и небольшой горки кексов с изюмом и цукатами на другой остались только крошки. Но в чайнике все еще было немало чая.

Шарлотта, как всегда, выглядела прекрасно, хотя ее наряды и отставали от моды не менее чем на год и были гораздо проще всего, что выбрала бы для себя Лилли. Ее простая белая блузка с длинными рукавами и отложным воротником не имела никаких украшений, как и юбка в обтяжку до колен. Но шерстяная шляпка с фетром была достаточно вычурна, широкие загнутые вверх поля отделаны рубчатым плисом цвета морской волны, а пальто пошито на элегантный военный покрой.

Они встретились впервые после приезда Шарлотты в Лондон двумя неделями ранее. Поначалу ее еженедельные неполные рабочие дни были заняты поиском жилья и обустройством, но, благополучно покончив с этим, она написала Лилли и предложила встретиться в следующую среду в кондитерской Эй-би-си на Холлоуэй-роуд близ больницы.

Мать Лилли не очень возражала против поездки дочери через весь Лондон, чтобы посидеть в кондитерской, хотя и настояла, чтобы Лилли взяла с собой одну из горничных. Придя в себя от возбуждения после поездки в такси, Сара Джейн устроилась за столиком неподалеку и с удовольствием приняла предложенные Лилли чай и ломтик кекса с тмином.

– Хотите еще что-нибудь, Шарлотта? Булочку с кремом?

– Нет, я не должна есть булочки с кремом. Иначе старшая медсестра найдет меня в конце дня спящей в кладовке для белья. Хотя с утра я была свободна от работы.

– Она такая свирепая?

– Ничуть. С виду, конечно, суровая, иначе ей всех нас не удержать в рамках. За это ее нужно уважать. Я думаю, она очень справедливая, в особенности по отношению к тем девушкам, которые не жалеют себя на работе.

– Я не могу себе представить, как можно быть медсестрой и жалеть себя на работе.

– Некоторые пытаются, но долго они не выдерживают. Стоит им раз посмотреть на тяжелую травму или на грязищу, которую им нужно убирать, как они либо падают замертво, либо бросаются к выходу.

– Я полагаю, вам без них только лучше.

– Я тоже так думаю, – согласилась Шарлотта, наливая им обеим по еще одной кружке чая.

– Как далеко отсюда до вашего жилья?

– Не очень далеко. Я нашла комнату в небольшом доме в Камден-Тауне, в двух милях отсюда по дороге. Чистенько и не очень дорого. И домохозяйка – женщина с характером. Одна из таких доброжелательных дамочек, которые суют нос в чужие дела. Вы таких наверняка знаете.

– Родители вам пишут?

– Как заведенные. Я им отвечаю раз в несколько дней, главным образом, чтобы успокоить их, убедить, что моя новая профессия меня не испортила и я не стала жертвой какой-нибудь венерической болезни. Это тот минимум, который я могу себе позволить с учетом того, что они мне помогают. Меня гнетет, что я в мои годы живу на деньги родителей, но это ради большего блага.

– И всего лишь на короткое время, как вы сказали. Пока не станете дипломированной медсестрой. А тогда вы сможете рассчитывать на хорошее место.

– Да. Хотя никаких гарантий нет.

– Я так вами горжусь. Бросить все – должность, друзей – и приехать сюда на такую тяжелую работу.

– Спасибо, но в этом нет ничего героического. Тысячи других женщин делают то же самое. – Она посмотрела на Лилли проницательным взглядом карих глаз, который за очками казался еще проницательнее. – А это наводит нас на вопрос о том, чем собираетесь заниматься вы. Вы столько говорили о работе в помощь армии, столько повторяли, что хотели бы внести свой вклад, но так и не сделали ни одного шага в этом направлении. По крайней мере, насколько это известно мне.

– Я хочу, очень хочу, но…

– Но?

– Мама и слушать ни о чем таком не желает. Стоит мне два слова сказать на эту тему, как она готова разорвать меня в клочья. И у меня нет никаких навыков, никакого своего умения я не могу предложить. Да и что бы я смогла делать? Я никогда не сумела бы стать медсестрой, как вы. Я знаю, они бы меня никогда не приняли.

– Откуда вы знаете? Вы спрашивали у них?

– Если честно, нет, – начала Лилли, чувствуя себя загнанной в угол.

– Так спросите. Я говорю это вам не для того, чтобы досадить или как-то вас пристыдить. Я прекрасно знаю, какой непререкаемой бывает ваша мать. Но если вы этого хотите, хотите по-настоящему, то вы должны действовать.

– Вы правы. Конечно, вы правы.

Шарлотта сделала несколько глотков чая, прежде чем заговорить снова.

– А что говорит капитан Фрейзер?

– У него были какие-то предложения. Он полагает, я могу читать раненым. Или помогать им писать письма.

– Отличная идея. Но для начала вам нужно поступить в ВДП.

– Мама возражает против этого. Я не понимаю почему – ведь обе мои сестры уже там.

– Они замужем и предположительно отвечают перед своими мужьями. Так что она ничего не могла им запретить.

– Пожалуй.

– Может быть, вам стоит найти себе мужа. Это легкое решение. И ваша мать будет только рада.

– Шарлотта! От вас я никак этого не ожидала…

– Почему не ожидали? Я никогда не говорила, что не хочу выйти замуж.

– Но я думала…

– Вы и все остальные так думали. Включая моих родителей. Я ничуть не против замужества, хочу, чтобы вы об этом знали. Проблема только в том, что я никогда не встречала никого, за кого я бы хотела выйти.

– Никогда?

Шарлотта отвернулась, посмотрела в окно на шумную дорогу за стеклом.

– Никого, за кого я бы могла выйти. А это, как я знаю, дело другое.

– Я могла бы выйти за капитана Фрейзера, – выпалила Лилли. – То есть я хочу сказать, если я когда-нибудь и выйду замуж, то он – именно такой мужчина, какой мне нужен. Я не говорю, что интересую его, потому что я его ничуть не интересую. Но если бы он…

Шарлотта перестала разглядывать автомобили на Холлоуэй-роуд.

– И он во всех этих своих письмах ничего такого не говорил? Не делал никаких намеков?

– Мы не больше чем друзья. Не стоило мне сейчас об этом говорить. Как глупо с моей стороны.

– Вовсе нет. И мне, хотя я его никогда не видела, кажется, что он именно тот мужчина, который вам нужен. Если вы когда-нибудь надумаете выйти замуж.

– Он так не похож на других мужчин, которых я знаю. Мои родители считают его вульгарным из-за его простонародного происхождения, но он ничуточки не вульгарен. Он смелый и ужасно умный… И он ничему не позволил удержать его здесь, дома.

– Именно. Точно так же и вы должны поступить.

– Знаете, он кое-что сказал мне вечером в день обручения Эдварда и Елены. Он сказал, что идет двадцатый век, и женщины могут и должны делать все, что они хотят делать. Я этих слов никогда не забываю.

– И все же вы их забыли. Поэтому вы до сих пор под каблуком у вашей мамаши и все еще сидите дома и жалеете себя вместо того, чтобы сделать то, что считаете правильным.

– Вы правы.

– Конечно, права. Так что вы будете делать?

– Я… я не уверена.

Шарлотта смерила Лилли пристальным, недоумевающим взглядом из-под очков, – так она порой смотрела, когда еще была гувернанткой, а Лилли – ученицей, и ученица давала неубедительный и непродуманный ответ на поставленный перед ней вопрос.

– Но я подумаю об этом, обещаю. Возможно, для начала обращусь в ВДП, возможно, в ТДЧПП[7].

– Отлично. А если их ответ вас разочарует?

– Тогда я придумаю что-нибудь другое.

– 6 –

Белгравия-сквер, Лондон

Декабрь 1914

Лилли всегда чувствовала приближение матери – у нее были такие характерные шаги, четкие, резкие. Даже неумолимые.

– Элизабет! Вот ты где.

– Да, мама. Я сюда пришла сразу после завтрака.

Лилли закрыла книгу, лежавшую у нее на коленях, но прежде этот том уже успел привлечь внимание матери.

– Я вижу. Читаешь.

– Да, мама.

– Почему ты с таким упорством проводишь дни, уткнувшись в книгу носом? Учение – дело хорошее, Элизабет, но как ты найдешь подходящего молодого человека, если целыми днями прячешься здесь?

Лилли прикусила язык, с которого чуть было не сорвался ответ: все молодые люди, которых она знала, сегодня находились далеко от Лондона – ответили на призыв взяться за оружие. Она, прежде чем ответить, досчитала до десяти.

– Если бы я помогала армии, исполняла свой долг, как другие, то я бы не заполняла свои дни чтением.

– Твой долг не выходит за рамки семьи.

– Но, мама…

Мать Лилли, держа спину очень прямо, подошла к одному из окон, выходивших на классический сад.

– Пожалуйста, позволь мне продолжать, Элизабет. Твой отец, твои братья и сестры, наши дома – все это труд моей жизни. И я отдала этому ту же энергию и упорство, что отдают мужчины, стремясь к достижению своих целей. Ты наверняка можешь оценить плоды моих трудов.

– Конечно. И пожалуйста, верь мне, когда я говорю, что благодарна тебе. Но…

– Что «но», Элизабет?

Что она могла сказать? Конечно, Лилли чувствовала себя благодарной, но еще она знала, что жизнь ее матери – не ее жизнь.

– Только ты подаешь это так, словно я все отвергаю. Будто не хочу стать женой и матерью. Очень даже хочу. Но не сейчас. Я еще слишком молода…

– Чепуха. Мне было восемнадцать, когда я вышла за твоего отца, а в девятнадцать я уже родила Эдварда.

– Мама, позволь мне договорить, – умоляющим голосом сказала Лилли. – Ты знаешь, ты знаешь, что я пока не этого хочу. Может, мои желания изменятся, когда война кончится. А до этого времени…

Мать подошла к Лилли и села рядом с ней, в бурном порыве сжала руку дочери. Лилли с удивлением посмотрела на нее: мать никогда к ней не прикасалась, если не считать редких поцелуев в щеку.

– Я понимаю, что это трудно, моя дорогая. Очень даже понимаю. Практически все девушки твоего возраста, кажется, рвутся надеть форму. Но это обычные девушки, из простых. Ты – другая. Ты предназначена для большего.

Прежде чем Лилли успела ответить, мать поднялась с дивана и двинулась по комнате, стараясь за несколько секунд взять себя в руки. Лилли за многие годы наблюдения поняла, что «взять себя в руки» – это некий внутренний процесс, быстрое перестроение и восстановление умственного равновесия в голове матери. Другая женщина могла проявить беспомощность, проведя рукой по волосам или разглаживая юбку, но не мама.

– Хватит, Элизабет. Нас ждет на второй завтрак леди Уалсингхам. Или ты забыла?

– Нет, мама, не забыла.

– Тогда я в половине первого – и ни секундой позже – жду тебя внизу у лестницы. Нам, чтобы добраться до места, понадобится не меньше получаса.

После слов матери воображение Лилли разгорелось.

– Хорошо, мама. Позволь спросить…

– Да.

– Мы на Рождество едем в Камбрию?

– Конечно. Почему бы нам туда не ехать?

– Ты не будешь возражать, если я потом там и останусь? Не буду возвращаться в Лондон с тобой и папой?

– Зачем тебе там оставаться?

– Там тихо-спокойно, почти никаких разговоров о войне. Мне было бы легче, если бы я осталась в Камбрии.

– Хорошо. Думаю, в этом есть резон. Это все?

– Да, мама.

В Камбрии она сможет проводить время так, как ей хочется. А чего ей хочется, она решила только теперь – она хочет научиться водить машину.

Рождество в Камбермир-холле прошло тихо – Эдвард находился во Франции, а ее сестры остались в Лондоне со своими семьями. Ее младший брат Джордж на неделю вернулся домой из школы, и Лилли показалось, что он с лета вырос не менее чем на фут.

Родители оставались в Камбрии до Нового года, а брат на день дольше, но она выждала еще неделю, прежде чем предпринять следующий шаг. К тому времени Лилли стало ясно, что домашняя прислуга не получала инструкций следить за каждым ее шагом, а это означало, что она может гулять и ездить по землям поместья без компаньонки. Если кто-нибудь и заметит, что она почти каждый день проводит в обществе отставного шофера ее отца, то не сочтет это за нечто из ряда вон выходящее. Она ведь в детстве всегда ходила по пятам за Джоном Принглом, так какой вред может произойти от этого теперь?

Джон Прингл, которого по причинам, неизвестным Лилли, всегда называли по имени и фамилии, жил с престарелыми родителями в коттедже на земле поместья – коттедж этот семья получила в дар за многолетнюю службу отцу и деду Лилли. Джон Прингл был человеком тихим и болезненно застенчивым, он страдал ревматизмом, который и стал причиной его преждевременного отказа от службы на полную ставку.

Начала она с того, что стала приходить к нему, в его крохотный садик, помогать с уборкой зимнего урожая овощей и подготовкой клумб к весне. А как-то в конце января выдался день, когда погода стояла прохладная и влажная, и работать в саду было слишком уж противно.

– Ну, сегодня вам лучше возвращаться назад в большой дом, – сказал Джон Прингл, когда она постучала в дверь коттеджа. – Работать сегодня в саду не имеет смысла.

– И что же вы будете делать, если не работать в саду?

– Да вот думаю сходить в гараж и проверить автомобили, – ответил Джон Прингл. – Погода стоит влажная, если я не присмотрю за ними сейчас, то потом придется попотеть, чтобы поставить их на колеса.

– А можно мне с вами? – спросила она, чувствуя, как забилось ее сердце. Если он не позволит…

– Как вам угодно. Я всего лишь собираюсь завести ненадолго двигатели, убедиться, что они работают.

Так все и началось. Она не отходила от Джона Прингла, пока он осматривал машины, смотрела, что он делает, внимательно его слушала. И когда неделю спустя спросила, может ли она попробовать себя за рулем, он возражать не стал.

Он провел ее к пристройке конюшни, где пережидали зиму автомобили поместья, оглядел ряд авто, обошел каждое, бормоча что-то себе под нос. Потом, сделав выбор, с широкой улыбкой на лице обратился к ней.

– Мы начнем со старого купе лорда Эшфорда. «Воксхолл-принц-Генри» – настоящий красавец. Водить его не составляет труда, хотя с движком другая история. Садитесь. Я его выведу, а потом вы попробуете.

Джон Прингл был лучшим из учителей, терпеливым, мягким и абсолютно невозмутимым. Этот опыт обучения, вероятно, был для него сплошной мукой с учетом того, что она целую неделю осваивала выход из первой передачи, но с виду он, казалось, наслаждался этим вызовом.

Понемногу, день за днем, неделя за неделей он научил Лилли водить авто. Сначала «Воксхолл», а потом и другие. Еще он настоял на том, чтобы научить ее водить единственный грузовичок в гараже поместья – темпераментный четырехтонный «Торникрофт», у которого была отвратительная привычка срываться с тормоза и дергаться вперед, когда она уже уставала прокручивать двигатель рукояткой и собиралась прекратить.

Куда как менее занятными были уроки по обслуживанию авто, но Джон Прингл настаивал на их необходимости. И она покорно училась разбирать двигатель и собирать его деталь за деталью, самостоятельно заменять проколотые покрышки.

Вскоре она стала чувствовать себя вполне уверенной за рулем всех машин, которые были в гараже, включая и грузовичок.

Теперь она могла обратиться в ВДП или ТДЧПП, предложить себя в качестве водителя. Наверняка кто-то там заинтересуется и ей предложат место, думала Лилли. Когда этот вопрос будет разрешен, она обратится к Эдварду, потому что, если и он поддержит ее, родители, может быть, уступят, как уступили, когда она попросила нанять гувернантку по ее выбору.

К лету она найдет собственное место в этой войне. Она не сомневалась.

– 7 –

Камбрия, Англия

Март 1915

Она вот уже три недели как не получала писем от Робби. Промежуток времени не ахти какой великий с учетом того, что почта из Франции поступала довольно нерегулярно, к тому же, вполне вероятно, он мог быть завален работой в госпитале и ему не удавалось выкроить время, чтобы написать ей. Но она все равно беспокоилась.

Она закончила очередной ряд, отложила вязанье и села за новое письмо к нему. У него могло не быть времени ей писать, но у нее такой причины не было. А он не раз писал ей, что всегда с нетерпением ждет ее писем.

Поначалу Лилли не обратила внимания на слабое позвякивание вдали. И только когда мистер Петри, помощник дворецкого, постучал в дверь маленькой столовой при кухне, она вспомнила о существовании телефона в библиотеке. Телефон установили уже несколько лет назад, но им так никто и не пользовался. Почта обычно работала достаточно эффективно, а для всяких срочных сообщений существовал телеграф.

– Прошу прощения, леди Элизабет. Вам телефонный звонок из Лондона. От мистера Максвелла.

Холодок страха пробежал по спине Лилли. Мистер Максвелл никогда бы не стал ей звонить без прямого распоряжения ее родителей. А родители воспользовались бы телефоном только в случае крайней необходимости.

Эдвард. Что-то случилось с Эдвардом.

Она бросила вязанье и понеслась по коридору в библиотеку, к низкому столику в углу, где установили невзрачный аппарат.

Она схватила трубку дрожащей рукой, поднесла к уху.

– Да?

– Это вы, леди Элизабет?

– Да, мистер Максвелл.

– Леди Камберленд попросила меня сообщить вам…

Следующие слова утонули в шуме помех.

– Простите, мистер Максвелл, я вас не слышала. Не могли бы вы повторить, что сейчас сказали?

– Прошу прощения. Я сказал, что леди Камберленд попросила меня сообщить вам, что лорд Камберленд не приедет в Камбермир-холл на Пасху. Поэтому ее светлость просит вас вернуться в Лондон.

И это и было поводом для звонка? Ее вызов в Лондон?

– Хорошо. Моя мать больше ничего не просила передать?

– Только то, что она просит вас выехать немедленно. Одиннадцатичасовым поездом, если в первом классе еще остались места. Она сказала, чтобы вы привезли с собой одну из горничных. Дорис.

– Ясно. Меня встретят на вокзале?

– Ее светлость сказала, чтобы вы взяли такси, когда приедете. Мистер Петри выдаст вам достаточно средств на поездку.

– И это все, мистер Максвелл?

– Да, леди Элизабет.

– Тогда, полагаю, мы увидимся сегодня вечером. Спасибо за звонок.

Из всех неделикатных способов потребовать ее возвращения в Лондон ее мать выбрала самый неделикатный. Она наверняка знала, что любой из способов оповещения, кроме простого письма, приведет Лилли в испуг. Мама не могла этого не знать, но, видимо, испуг дочери мало ее волновал.

Лилли посмотрела на часы на каминной полке: они показывали четверть десятого. У нее почти не оставалось времени, чтобы одеться и собраться в поездку, сообщить Дорис, что они уезжают, сбегать в конюшню, чтобы сообщить Джону Принглу о ее отъезде в Лондон.

Шел дождь, и она набросила на плечи старый, видавший виды макинтош, надела резиновые сапоги и побежала по заднему двору к пристройке к конюшне. Джона Прингла она не увидела, зато услышала – он возился с чем-то в дальней части пристройки. Вероятно, опять чистил засорившийся карбюратор.

– Джон Прингл? Это Лилли.

Он появился из-за капота «Торникрофта» со щеткой в одной руке и неисправным карбюратором в другой, на его лице застыло выражение мрачного удовлетворения.

– Сколько времени потратил, чтобы отсоединить его. Посмотрите на все эти отложения.

– Я не могу остаться с вами, но хотела вам сообщить кое-что. Мне только что звонили из Лондона.

Он побледнел.

– Что-то случилось с лордом Эшфордом?

– Нет, ничего подобного, слава богу. Родители просят меня приехать на Пасху. Не знаю, когда смогу вернуться. Надеюсь, не более чем через несколько недель.

– Мисс Лилли… мне нужно сказать вам кое-что.

– Да, Джон Прингл?

– Когда мы на днях выезжали на грузовике, нас видел викарий. Я думаю, он удил рыбу в речушке, когда мы проезжали по мосту. Он был недоволен, увидев вас за рулем.

– Он довольно старомоден в таких делах.

– Проблема, мисс Лилли, в том… что он потом приходил ко мне. Сказал, что собирается написать вашему отцу. Сообщить ему, что у вас на уме. Я не думал, что от этого выйдет какой-то вред, когда он мне сказал. Подумал, что он делает из мухи слона. Но теперь…

– Понимаю.

– Ваши родители знают об уроках?

– Мне не приходило в голову сообщить им, – ответила она. Ложь: она не хотела сообщать им. – То есть я не думала, что это может их каким-то образом заботить.

Тоже ложь.

– Может быть, все это тут и ни при чем. Просто они хотят видеть вас на Пасху.

– Может быть. Но все равно… я не допущу, чтобы вам досталось за это, Джон Прингл. Клянусь вам.

– Да обо мне и не думайте. Вам нужно на поезд успеть. Поспешите.

– Желаю вам счастливой Пасхи, и, пожалуйста, передайте мой привет вашим родителям.

– И вам того же желаю, мисс Лилли.

Она бегом вернулась в дом, уложила свои вещи в чемодан, попросила подготовить коляску до Пернита. Ее тревога росла с каждой минутой. Ну почему она, идиотка, не была осторожнее? Их мог видеть кто угодно. Чудо, что никто не написал ее родителям раньше.

И хотя она пыталась не принимать всерьез озабоченность Джона Прингла, она при этом прекрасно понимала, что ее ждет в Лондоне. Сущий кошмар.

Не успела Лилли войти в Эшфорд-хаус, как мистер Максвелл бросился ей навстречу.

– Леди Элизабет! Слава богу, вы приехали.

– Что-то случилось, мистер Максвелл? Надеюсь, я не очень опоздала.

– Нет, леди Элизабет. Просто ваши родители… они ждут вас в голубой гостиной.

Лилли поднялась по лестнице, удушающие щупальца страха мешали двигаться. Родители никогда не спешили встретить ее с объятиями, когда она возвращалась откуда-то домой.

Мать неподвижно сидела за столом в центре гостиной, а отец нервно выхаживал по комнате за спиной жены.

– Мама, папа… в чем дело? Что случилось? – Комната чуть не опрокинулась перед ней, и ей пришлось схватиться за дверной косяк. – Эдвард? – спросила она, и глухое эхо ее голоса разорвало тишину в комнате.

Ее отец поспешил к ней, подвел ее к стулу по другую сторону стола от матери.

– Нет, твой брат в порядке, насколько нам известно, – сказал он. – Боюсь, тут дело в другом.

Наконец леди Камберленд подняла глаза, и Лилли показалось, что мать сейчас увидела ее впервые в жизни. Она подняла с колен стопку писем и швырнула их на стол.

– Что это такое, Элизабет?

Лилли взяла верхнее письмо и в ужасе увидела, что оно, как и все остальные, от Робби.

– Значит, вот почему я в последнее время не получала от него писем. Вы похищали всю мою почту или только письма от капитана Фрейзера?

– Молчи! – вскрикнула ее мать. – Я тебя спасаю от самой отвратительной связи. Чем меньше тебе придется общаться с этим человеком, тем лучше. Как давно ты с ним переписываешься?

– Ты не имеешь права задавать мне такие…

– Как давно?

Бешенство в голосе матери так не вязалось с ее обычным поведением, что пугало Лилли.

– С осени. Как давно ты похищаешь эти письма?

– Я прочла все твои входящие и исходящие письма с января, когда одно из его писем было доставлено сюда. Я его, естественно, вскрыла и пришла в ужас. Он обращается к тебе по имени. Он пишет о вещах, которых ни одна порядочная молодая женщина не должна знать…

– Он ведет себя со мной честно. Он меня уважает.

– Ты глупая девчонка. Это все равно что связаться с лавочником. Я действую в твоих интересах. Чтобы ты не вышла замуж за бог знает кого…

– Капитан Фрейзер стоит десятка расфуфыренных, пустоголовых, никчемных оболтусов, которых ты пытаешься подсунуть мне год за годом. Ты понятия не имеешь, чем он занят, а если бы имела, то не списала бы его так вот запросто со счетов, – сердито оборвала ее Лилли.

Мать удивленно уставилась на нее – для нее в новинку было слышать такие страстные речи от дочери. Лилли решила, что должна вернуть разговор в более спокойное русло.

– Извини меня за эту вспышку, мама. Да, я восхищаюсь капитаном Фрейзером. Да, мы переписываемся уже несколько месяцев. Но ты же своими глазами видела, что это совершенно невинная переписка.

– Ничего невинного в этих письмах нет, а потому вашей переписке должен быть положен конец.

Прежде чем Лилли успела возразить, ее мать сообщила еще одну новость.

– И это еще не все. Мы получили письмо от викария. Мистер Берджесс пишет, что видел тебя за рулем грузового авто из поместья.

Ответить на это она могла только куражом.

– Откровенно говоря, я и не думала, что это может вас как-то обеспокоить. Вы же никогда не запрещали мне садиться за руль.

– Мы, может, и не облекали этот запрет в слова, но тот факт, что ты скрывала это от нас, говорит, что ты прекрасно понимала, как я буду на это реагировать. Ты в очередной раз продемонстрировала, какая ты двуличная, какая неблагодарная…

– Ах, мама. Только ты и можешь считать такое безобидное занятие, как вождение авто, актом двуличия. Признаю, наверное, мне следовало быть более открытой с тобой. Но вы двое упорно считаете меня малым ребенком, к тому же пустоголовым. А мне уже двадцать, почти двадцать один. Давно пришло время дать мне столько же свободы, сколько имеют мои ровесницы.

– Не пытайся отвести разговор в сторону от твоих проступков, Элизабет. Ты прекрасно понимаешь, что нам придется уволить Джона Прингла.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Лилли смогла ответить.

– Он не сделал ничего плохого, и вы это знаете.

Мать больше не смотрела на Лилли напрямую, ее глаза теперь были прикованы к какой-то точке на дальней стене.

– Мы с твоим отцом решили дать ему и его семье две недели на то, чтобы собраться и покинуть коттедж. Это более чем щедро.

– Джон Прингл работал на нашу семью всю жизнь. Как и его родители. И вы хотите выставить его за дверь из-за такого пустяка?

– Он должен был думать головой, прежде чем пятнать семейную репутацию подобным образом.

Безмерное отчаяние охватило Лилли. Она подошла к отцу, прикоснулась пальцами к его рукаву.

– Как ты можешь стоять в стороне и допускать такую несправедливость? Принглы верно служили семье на протяжении нескольких поколений. Обращаться с ними таким образом отвратительно и заслуживает всякого презрения.

Но ее отец, не желая вмешиваться, отвернулся.

Чувство стыда охватило Лилли, горькое, как желчь, губительное своей силой. Чтобы ее действия привели к такому бедствию для Принглов, чтобы беззаботные часы с Джоном Принглом стали причиной его несчастья… как же она не предвидела такой реакции матери?

А потом к ней пришло понимание, что именно на такую конфронтацию с родителями она и надеялась. Она знала, хотя и не признавалась в этом себе, что начало открытой битвы между ними – всего лишь вопрос времени.

Как она могла быть такой бездумной, такой эгоистичной? Но хуже этого было понимание того, что назад пути нет. Как бы она ни унижалась, как бы она ни умоляла за Принглов, ее мать ни за что не отступит.

Во рту так пересохло, что ей пришлось приложить немалые усилия, чтобы ответить. Наконец она нашла слова.

– И вы не измените своего решения? Не позволите мне доказать, что я достойна доверия? Не позволите мне доказать вам, что Джон Прингл невиновен и предан тебе и папе?

– И чего мы этим добьемся? Ты уже не раз доказывала, что доверять тебе нельзя.

– Тогда, я полагаю, добавить нечего.

– Верно, – отрезала ее мать. – Немедленно ступай в свою комнату.

– Хорошо. Но только для того, чтобы собрать свои вещи.

– О чем это ты говоришь, черт побери?

– Мне жаль, очень жаль – вы даже и представить себе не можете, насколько мне жаль. Но я с вами жить больше не могу. После вашего решения поступить с Джоном Принглом и его семьей так, как вы собираетесь поступить, я могу распорядиться своей жизнью так, как хочу.

Она помедлила у двери, ее колени так дрожали, что она сама удивлялась, почему еще не упала. Еще шаг – и с этим будет покончено.

– До свидания.

– 8 –

Ярость подпитывала отступление Лилли по лестнице, по коридору, по которому она прошла в свою спальню – комнату, которая через считаные минуты перестанет быть ее. Повернув ключ в замке, она рухнула в каминное кресло, которое стояло здесь с незапамятных времен.

Драгоценные минуты уходили, пока она пыталась побороть нахлынувшую на нее волну паники. «Успокойся, – сказала она себе. – У тебя есть кое-какие средства. Не пропадешь. Сможешь».

Раздался осторожный стук в дверь.

– Леди Элизабет?

– Да?

– Это мистер Максвелл, леди Элизабет. Ее светлость, гммм… сказала, что вы покидаете нас. Могу я чем-то быть вам полезен? Может быть, вызвать такси?

Она отперла дверь, взглянула на доброе лицо мистера Максвелла и поймала себя на том, что глотает слезы.

– Да, такси мне будет нужно. Я буду готова через несколько минут – надо собрать вещи.

– Конечно, леди Элизабет. И если я или остальной персонал еще чем-нибудь можем быть полезны…

– Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Я буду в полном порядке. Обещаю вам.

У Лилли ушло полчаса на то, чтобы упаковать всю свою жизнь в один большой чемодан и два маленьких саквояжа. Ее самые простые юбки и блузы легли в чемодан вместе с сапогами и двумя халатами. В первый саквояж она уложила два дневных платья, самых простых из тех, что у нее были, и достаточно нижнего белья, чтобы хватило на то время, пока она не устроится. Во второй она положила только книги – ограничилась десятью, но саквояж стал тяжелым, как наковальня. Больше она ничего не взяла, кроме шкатулки со своими ювелирными украшениями, которые спрятала на дно чемодана вместе с пачкой писем от Эдварда, Робби и Шарлотты, а также фотографией в рамочке: брат в военной форме.

Пришло время уходить. Она взяла свою поклажу и вышла в последний раз из своей комнаты, не позволив себе оглянуться на прощание.

Увидев, как она чуть не падает под тяжестью своего багажа, мистер Максвелл бросился ей на помощь.

– Позвольте мне помочь вам, леди Элизабет.

– Спасибо, мистер Максвелл, но я должна научиться обходиться своими силами.

Такси ждало у дверей. Когда шофер погрузил ее вещи в багажник, она приготовилась попрощаться с мистером Максвеллом.

– Вы знаете, куда едете, леди Элизабет?

– Сейчас к мисс Браун. Я знаю, она меня примет. И еще, мистер Максвелл…

– Да, леди Элизабет?

– Спасибо вам за все. Вы всегда были так добры ко мне. Пожалуйста, попрощайтесь от моего имени с Флосси и кухаркой… и всеми остальными.

Он торжественно кивнул.

– До свидания, леди Элизабет.

Путь до дома Шарлотты занял гораздо больше времени, чем она ожидала. Она уже начала думать, что шофер заблудился, когда они свернули за угол и остановились перед аккуратными георгианскими таунхаусами.

– Приехали, мисс. Вы просили дом двадцать пять?

– Да, спасибо. Вы не могли бы подождать минутку? Я должна убедиться, что моя подруга дома.

Лилли пересекла улицу и постучала в дверь. Поначалу ответом ей было молчание, тогда она постучала еще раз, теперь громче.

– Сейчас, сейчас! – услышала она голос откуда-то из дальней части дома. – Дайте нам минуту, бога ради.

Наконец она услышала, как аккуратно поворачивается ключ, сдвигаются защелки.

– Вы хоть представляете, который час?

Дверь открылась чуть больше чем на дюйм, но лица за дверью в эту щель она так и не смогла увидеть.

– Прошу прощения, но могу я увидеть мисс Браун? Она дома?

– Конечно, она дома. Кто ее спрашивает?

Лучше обойтись без титулов, решила она, иначе она рискует осложнить ситуацию.

– Меня зовут Лилли… Лилли Эшфорд. Я подруга мисс Браун. Очень извиняюсь за поздний час.

Хозяйка дома открыла дверь и сделала Лилли знак войти. Бросив лихорадочный взгляд на ожидавшее ее такси, Лилли шагнула внутрь. Она не забыла взять с собой свой ридикюль, но все остальные ее вещи лежали в багажнике. Если шофер устанет ее ждать и уедет…

– Лилли? Это вы?

На лестничной площадке появилась ее подруга, увидела выражение лица Лилли и мгновенно взяла бразды правления в свои руки.

– И ничуть не поздно. Входите, входите. Это ваше такси ждет там?

– Да…

– Я сейчас сбегаю – расплачусь с ним. Одну минутку.

Это была самая долгая минутка в жизни Лилли, минутка эта стала тем мучительнее, когда домохозяйка Шарлотты поняла, что багаж из трех предметов вытащили из багажника и теперь несут к ее входной двери. Прежде чем домохозяйка успела возразить, таксист поставил поклажу в холле и ушел.

– И что все это значит? – спросила женщина, и ее невысокая округлая фигура вся надулась, словно она была испуганным голубем.

Шарлотта встала перед Лилли, словно защищая ее от неизбежных побоев.

– Очень извиняюсь, миссис Коллинз, я собиралась спросить вас. А потом, должна признаться, совершенно забыла.

– Что забыли?

– Спросить, можно ли моей подруге остановиться у меня. Всего на несколько дней. Она милая девушка, миссис Коллинз. Вы таких любите. И она очень тихая.

– Тихая, как сейчас?

– Я, конечно, настаиваю на том, чтобы покрыть все дополнительные расходы, которые вы можете понести.

– И надолго она собирается остаться?

– Нет, ненадолго. Я верно говорю, Лилли?

– Да, совсем недолго. Всего несколько…

– Ну, видите, миссис Коллинз? И я вам гарантирую: она вам не доставит никаких хлопот.

Встревоженное выражение на лице домохозяйки чуточку смягчилось.

– Оставайтесь, если надо, но только чтобы не шуметь. Ваша подруга может лечь на канапе в вашей комнате. Я сейчас принесу простыни и одеяло, – пробурчала она, уходя из холла и всей своей осанкой изображая негодование.

– Шарлотта, я…

– Помолчите пока. Поговорим у меня наверху.

Комната Шарлотты, выходившая окном на улицу, оказалась гораздо больше, чем предполагала Лилли. Вероятно, когда-то здесь была гостиная – Лилли увидела высокие окна и камин, выложенный красивым кафелем. Мебели здесь почти не было, у стены стояла единственная кровать, у противоположной стены – узкое канапе, а в центре – крепкий стол и два деревянных стула. Кресло с откидной спинкой и выцветшей, чуть потертой обивкой стояло у камина.

Шарлотта решительно закрыла дверь, повесила пальто и шляпку Лилли, усадила ее на кресло.

– Посидите здесь, я поставлю чайник. Я думаю, нам обеим не помешает чашечка чая.

Она подожгла фитиль спиртовки на столе, отмерила ложечку чайных листьев и высыпала в чайник, потом принесла стул, села рядом с Лилли.

Лилли взглянула на свою дорогую подругу (которая смотрела на нее совиным взглядом сквозь очки в золотой оправе, почти всегда сидевшие на ее носу) и сильно моргала, чтобы из глаз не хлынули потоки слез.

– Ну-ну, – пробормотала Шарлотта. – У вас для этого еще будет время. Сначала расскажите мне, что случилось.

– Мама вот уже несколько недель перехватывала мои письма. А может, даже дольше. Она призналась, что читала письма капитана Фрейзера. И я подозреваю, что ваши тоже.

– А я-то думаю, почему от вас ничего нет. Вы только что вернулись из Камбрии?

– Да, сегодня. И вот самая худшая часть моей истории. Вы знаете, что Джон Прингл обучал меня вождению?

– Да, и это очень радовало меня. Именно этим вы и должны заниматься.

– И у меня все шло так хорошо. Но тут несколько дней назад наш викарий увидел меня за рулем грузовика из нашего гаража.

– Плохо. Если это тот самый викарий, которого я помню…

– Да, все тот же мистер Берджесс. Он написал моим родителям. Мама была так возбуждена – можно было подумать, что они поймали меня за составлением плана побега с сыном егеря.

– Или с сыном мусорщика…

– Шарлотта! Это серьезно. Они собираются прогнать Джона Прингла. Выгнать его и его родителей из коттеджа.

– Боже мой!

– Мы заспорили. Я сказала, что ограничения, которое родители накладывают на меня, несправедливы и невыносимы. А обвинения против Джона Прингла абсолютно ложны. Они, конечно, не согласились.

– И что?

– Я ушла. Поднялась к себе и собрала мои вещи. А потом приехала сюда.

– Ах, Лилли.

– Извините, бога ради, что причиняю вам столько неудобств.

Шарлотта отмахнулась от ее извинений.

– Чепуха. Я бы обиделась, если бы вы поехали к кому-то другому.

– Но ваша домохозяйка…

– Она не так уж дурна – сами увидите, когда узнаете ее поближе. Вы и глазом не успеете моргнуть, а она уже будет тише воды ниже травы.

Чайник засвистел, и Шарлотта поспешила загасить пламя и наполнить чашки.

– С миссис Коллинз я все улажу. Комната внизу пустует после отъезда другой ее квартирантки в Брайтон две недели назад. Она берет семь и шесть в неделю. Вам это по карману?

– Думаю, да, хотя денег у меня кот наплакал. Всего несколько фунтов, может, чуть больше. – Лилли подошла к чемодану, расстегнула его, заглянула внутрь. – Но у меня есть вот это.

Дождь браслетов, ожерелий, сережек, колец и гребней хлынул из шарфа, в который она их завернула, и почти накрыл весь стол восхитительным набором золотой и платиновой филиграни, сверкающими драгоценными камнями и светящимися жемчужинами.

– Подарки на день рождения, какие-то украшения, доставшиеся мне в наследство после смерти бабушки, один-два подарка от Эдварда…

– Вы представляете себе цену этому, Лилли? Я не эксперт, но все это стоит, вероятно, сотни фунтов, даже тысячи.

– Я знаю. Но я не могу оставить все это себе. Все это должно быть передано Принглам. Ведь это я виновата в их беде.

– Не вы, Лилли. Ваши родители. Не забывайте об этом.

В этом месте Шарлотта объявила приостановку серьезных разговоров по крайней мере до ужина. Лилли никогда не ела в такой неформальной обстановке: тарелка с сырными тостами стояла у нее на коленях, кружка чая расположилась у ее локтя, а ее пальцы блестели от масла. Даже в детской она и ее братья и сестры должны были сидеть абсолютно неподвижно, положив на колени салфетку, сжимая в руках приборы из стерлингового серебра.

– Еще хотите? – спросила Шарлотта, доев третий тост.

– Нет. Спасибо. Это было очень мило. Моя первая еда в качестве свободной и независимой женщины.

– Вот и правильно. А теперь скажите-ка мне: каковы ваши дальнейшие планы? Какую бы работу вы хотели делать?

– Я думала, что смогу найти место в ВДП или ТДЧПП. Если, конечно, мама не успела включить меня в черный список.

– Вы могли бы устроиться шофером, – предложила Шарлотта.

– Я на это надеюсь. Но я готова на все, если это пойдет на пользу Эдварду. Меня не волнует, если работа будет трудной. Если нужно, я и туалеты готова чистить.

– А что вы собираетесь сообщить ему?

Лилли и раньше слышала, как Шарлотта говорит целеустремленным тоном, абсолютно ровным и серьезным.

– Я думаю – правду. Хотя у меня нет ни малейшего желания еще больше расстроить его, тем более когда он так далеко от дома. У него и без того забот хватает – не хочу добавлять ему лишние.

– Да бога ради! Почему вы все время стремитесь завернуть его во что-нибудь мягонькое? – сказала Шарлотта, словно выплеснула в лицо Лилли ковш холодной воды.

– Завернуть его?..

– Вы меня прекрасно понимаете. «Ах, бедный Эдвард, мы не должны его расстраивать. Как он это перенесет? Как он сможет выжить?» Он взрослый мужчина и сильнее, чем все вы думаете.

Лилли не приходило в голову ни одного разумного возражения. В словах Шарлотты был резон. К Эдварду всегда относились как к золотому мальчику, его все обожали, холили, лелеяли, ему угождали все те, кто говорил, что любят его больше всего на свете, среди них была и она. Каким-то чудом такое всеобщее обожание не превратило его в идиота.

– Лилли?

– Да, Шарлотта.

– Простите меня, пожалуйста. Мои слова очень некстати.

– Вы все правильно сказали. Вы правы. И я скажу ему правду. Я напишу ему завтра.

– А что капитан Фрейзер? Ему вы напишете?

– Конечно. Хотя он, возможно, уже махнул на меня рукой – столько мне писал и ни слова не получал в ответ.

– Я уверена, он поймет. И я очень сомневаюсь, что он потерял к вам интерес.

– Что вы имеете в виду – «интерес»? Мы только друзья, не больше.

– Вы уверены? Ваша мать больше не стоит между вами. Почему же не может быть «больше»?

– Он относится ко мне как к сестре, только и всего. Я уверена.

– Ну что ж, тогда пишите столько сестринских писем, сколько вам хочется. Только не пугайтесь, если он решит, что предпочел бы видеть в вас возлюбленную, а не сестру.

– Шарлотта!

– Подождите. Я готова биться об заклад: когда война закончится, он найдет дорожку к вашим дверям.

– Я искренне думаю…

– Шшшш. Я решила предложить тост. – Шарлотта подняла кружку с чаем и чокнулась ею о кружку Лилли. – За вашу новообретенную свободу.

– За мою свободу. И за окончание войны. Пусть оно наступит скорее, чем мы представляем в наших надеждах.

Часть вторая

Это каким-то образом нужно преодолеть. Действовать, стараться изо всех сил, справедливо или нет, с ошибками или без, отказываясь от всех мыслей о своем «я», и прогонять из себя все страхи и тревоги.

Капитан Джон А. Хейвард, Медицинский корпус Армии его величества

– 9 –

51-й полевой лазарет

Эр-сюр-ла-Лис, Франция

Октябрь 1916

Робби стоял у операционной палатки. Его чуть покачивало, он пытался сориентироваться в тусклой предрассветной полутьме. Ему отчаянно хотелось спать. Он чуть ли не ощущал вкус того отдыха от крови, и плоти, и мучений других людей, который мог дать ему сон. Но скоро приедут санитарные машины с новыми ранеными, потом ему нужно будет проверить состояние постоперационных, в особенности тех, кто перенес операцию совсем недавно, и у него накопилась гора медицинских карточек, которые нужно заполнить, а к этому еще и официальная корреспонденция.

И потому он потащил свое усталое тело в госпитальную палатку с ранеными, поздоровался со старшей медсестрой и ее помощницами и попытался сосредоточиться на их докладах о состоянии пациентов. За ночь умер всего один человек, санитар, который получил пулю в шею, когда пытался вытащить раненого с ничьей земли. Ему придется писать еще одно письмо скорбящей матери или жене. Еще одна потерянная жизнь. А ради чего?

Он поспешил поступить в армейское медицинское подразделение добровольцем, когда в прошлом году были учреждены первые полевые лазареты для оказания полноценной помощи в промежутке между передовой и тыловыми госпиталями. Он ведь работал в приемном покое лондонской больницы, оказывал помощь жертвам столкновений авто, взрывов газа, поножовщины, рухнувших зданий, происшествий в порту и почти всех инфекционных заболеваний и недугов. Он воображал, что там видел худшее из того, что может случиться с человеком.

Он ошибался.

Он прибыл в 51-й ПЛ солнечным июньским утром 1915 года, вскоре после идиотского решения отправить светлой, ясной лунной ночью в разведку на ту сторону взвод канадцев. Все они были застрелены в течение нескольких минут.

Когда он представился полковнику Льюису и старшей медсестре – оба они казались исключительно невозмутимыми, невзирая на неистовую активность вокруг них, – его проводили в операционную палатку, показали, где ему взять халат и облачиться в него и подвели к первому его полевому пациенту.

Это был канадец, второй лейтенант, раненный осколком гранаты, и Робби потребовалась чуть ли не вечность, чтобы пробраться через разорванные кишки лейтенанта и найти рваный осколок металла, который проник в его брюшную полость. Потом Робби зашил все повреждения внутренностей. Каким-то чудом лейтенант не умер на операционном столе.

Как только канадца унесли в постоперационную палатку, на стол перед Робби положили другого раненого. А потом третьего, четвертого, пятого. За двадцать часов через его руки прошли восемнадцать человек. В Лондоне он за неделю не делал столько операций. Когда раненые перестали поступать, ему дали передохнуть, но отдых продлился меньше одного дня, после чего приемная палатка снова наполнилась носилками с ранеными.

Он никогда столько не работал и никогда так не уставал. Но его труды того стоили, он знал, что стоили. Здесь он нашел свое место, на котором мог сотворить больше всего добра. И потому он каждый день заканчивал с чувством, что мог бы дать урок Сизифу по части преодоления в себе неудовлетворенности.

Этот вечер ничем не отличался от других. Прошел час, потом другой, а он все еще оставался в палатке с ранеными, старался как мог уменьшить кипу накопившихся бумаг, грозившую завалить его часть стола, который он делил с другими врачами.

– Капитан Фрейзер?

Он увидел полковника Льюиса, который пришел, вероятно, для того, чтобы спровадить его в кровать, хотя сам полковник проводил на ногах ничуть не меньше времени, чем Робби.

– Да, сэр?

– Когда у вас был отпуск в последний раз?

– Не помню. Вроде в прошлом году.

– Верно. И это значит, что вам давно уже пора немного отдохнуть. Я могу дать вам десять дней, начиная с двадцатого.

– Но у нас и так не хватает рук, сэр…

– К тому времени из отпуска вернется капитан Митчелл.

Ну что ж, Тому он доверял – Том не подведет.

– Спасибо, сэр. Я только закончу эту бумажную работу.

– К черту бумажную работу. Отправляйтесь в кровать и выспитесь хорошенько, потом пошлите телеграмму матери, сообщите ей, что скоро будете дома.

– Да, сэр.

Десять дней. Самый долгий отпуск, какой он получал за два года, длился три дня. Недостаточно даже для того, чтобы поездом добраться до Парижа. Но десяти дней должно хватить, чтобы добраться и до Шотландии, а потом…

Может быть, повидаться с Лилли? Только за ланчем, или чаем, или чем-нибудь в том же духе, отвечающем отношениям с младшей сестрой лучшего друга. Уж конечно, не обед в ресторане, и не танцы, и не вечер в театре.

Бланки телеграмм лежали в ящичке для бумаг над столом старшей медсестры и обычно использовались для служебных нужд. Но полковник разрешил ему отправить одну телеграмму матери. Он взял бланк, а потом, поколебавшись секунду, взял второй. Почтовая связь с Англией была ненадежной, и он знал, что Лилли несколько раз получала целую стопку его писем сразу, и некоторые из них шли до получателя по несколько недель. Если его письмо запоздает, а ей не удастся урвать несколько часов от работы, то лучше их встречу вообще не планировать.

Он посмотрел на календарь над столом. Если он покинет лазарет утром двадцатого, то будет в Лондоне к концу следующего дня, вовремя, чтобы сесть на поезд до Глазго. А это значит, что он сможет шесть дней пробыть с матерью и еще останется не менее суток, чтобы добраться до Эра из Лондона и двадцать восьмого иметь маленькое окошко для встречи с Лилли.

Большего он никак позволить себе не мог и не только ради матери, но и ради Лилли. Хотя он очень надеялся, что она будет рада встретиться с ним за чашечкой чая, у него не было никаких иллюзий на этот счет: она видит в нем только друга, и никого более. К тому же у нее был жених, черт бы его побрал, хотя она ни разу не упомянула о нем в своих письмах, а ему все не хватало мужества спросить. Не слишком ли он предавался надеждам, думая, что этот Квентин Как‐его‐там поспешно ретировался, когда Лилли порвала со своими родителями?

Он взял карандаш, перестроил свои докторские каракули на самые аккуратные печатные буквы, какие ему давались, и начал писать.

ДОРОГАЯ ЛИЛЛИ. ПОЛУЧИЛ ОТПУСК. СНАЧАЛА ДОМОЙ В ШОТЛАНДИЮ. ПОТОМ НАЗАД ВО ФРАНЦИЮ ЧЕРЕЗ ЛОНДОН ВИКТОРИЯ УТРОМ 28 ОКТЯБРЯ. ДАЙТЕ МНЕ ЗНАТЬ СМОЖЕМ ЛИ МЫ ВСТРЕТИТЬСЯ. ОТВЕТ ПРИШЛИТЕ МИССИС ГОРДОН ФРЕЙЗЕР, ЛАНГИУИРХЕД-РОУД, ОХИНЛОХ, СЕВ. ЛАНАКШИР, ШОТЛАНДИЯ. САМЫЕ ТЕПЛЫЕ ПОЖЕЛАНИЯ. РОББИ.

– 10 –

К тому времени, когда Лилли дотащилась до двери дома 21 на Георгиана-стрит и вошла, солнце уже давно село. А когда она утром отправлялась на работу, еще не успело взойти.

Не считая времени на дорогу в гараж в Уилсдене или получасового обеденного перерыва, она провела десять часов на задней платформе автобуса, отрывала билеты, давала сдачу, объясняла, как добраться до нужного пассажиру места, старалась не обращать внимания на комментарии (некоторые отвратительно бесстыдные) немногих пассажиров, у которых вид женщин-кондукторов в трамваях и автобусах все еще вызывал оторопь.

Теперь она хотела только горячую ванну – при условии, что миссис Коллинз пребывает в хорошем расположении духа и позволит ей эту роскошь, – тарелку горячих тостов и еще более горячую грелку в ногах, когда она упадет в кровать. А еще – столько сна, на сколько останется времени.

Шарлотта, как и обычно, работала допоздна. Ее прошлым летом перевели в новую больницу, и при составлении расписания ее место в больничной иерархии было последним. У них уже много дней не было возможности поговорить, но, с другой стороны, это означало, что Лилли может сразу же после ванны и еды отправиться в постель, не искушаемая возможностью болтать допоздна.

– Это вы, мисс Эшфорд? – раздался голос домохозяйки из дальнего угла дома.

– Да, миссис Коллинз. Как прошел ваш день?

– Ужасно! Бойлер опять вышел из строя. И у меня стирка остановилась на половине.

Так, значит, горячей ванны не будет.

– Жаль. Вам удалось вызвать кого-нибудь для починки?

– Пока нет, но я спросила мистера Пруитта – он живет тут неподалеку, – не может ли он заглянуть и посмотреть. Он зайдет завтра.

– Удачи вам, миссис Коллинз. А я отправляюсь в кровать.

Форменные ботинки тянули ее ноги вниз на каждой ступеньке, пока она поднималась по лестнице. Наконец она добралась до двери и вошла в свою комнату. Включив свет, повесила пальто и шляпу, нагнулась, чтобы расшнуровать ботинки, и только тогда заметила телеграмму, подсунутую под дверь.

Забыв о тостах и чае, она подняла конверт с пола, села на кровать и уставилась на него. «Пожалуйста, пожалуйста, только не Эдвард», – про себя молилась она. А потом поняла: сообщение не может быть о ее брате, потому что военная почта прислала бы оповещение только ее родителям. А мама и папа даже и пальцем не пошевелили бы, чтобы сообщить ей. По крайней мере, сейчас.

Может быть…

Она вскрыла конверт. Да, от Робби. Он писал, что приезжает в отпуск и будет в Лондоне утром двадцать восьмого. Пятница, у нее рабочий день, но, может, ей удастся уговорить кого-нибудь из девушек поработать в ее смену.

Где они могли бы встретиться? Он уедет во Францию с вокзала Виктории. Там поблизости есть лионская кондитерская, вспомнила она. Вполне приличное место для встречи.

16 октября 1916

Дорогой Робби,

Такой замечательный сюрприз – вернуться домой с работы и обнаружить, что меня ждет Ваша телеграмма. Я так рада, что полковник счел возможным отпустить Вас повидаться с матерью.

Я буду свободна утром двадцать восьмого и буду ждать Вас в лионской кондитерской на Виктория-стрит (угол Пэлас-стрит) в одиннадцать часов. Если место и время Вас не устраивают, дайте мне знать.

Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания Вашей маме.

Ваш преданный друг,

который с нетерпением ждет новой встречи с Вами,

Лилли

Найти кого-нибудь, кто смог бы подменить ее, оказалось труднее, чем она думала, но в конечном счете согласилась Бетти, получившая обещание отработать за нее две дополнительные смены в любое время, когда Бетти потребуется.

Она почти не спала предыдущей ночью, а завтракая, с трудом глотала еду. До этого перед ней стоял вопрос: что надеть. После длительных консультаций с Шарлоттой Лилли остановилась на простой серой шерстяной юбке, которую она недавно укоротила до более модной длины, при которой юбка не до конца прикрывает икру, и простой белой блузке. Поверх она надела свое лучшее приталенное пальто из серой шерстяной материи. Она купила у портного это пальто ношеным, но оно по-прежнему выглядело как новое. Венчала все это новомодная шляпка из черной шерстяной материи на фетре с полями, украшенными широкой атласной угольно-черной лентой, которую Шарлотта нашла в своей корзинке со всяким портновским хламом. Ничто в ее одежде не выглядело особенно модным, но смотрелось на ней хорошо и вполне подходило для данного случая.

Два года назад она бы отвернула нос от такой простой одежды, но с тех пор она сильно изменилась и была за это благодарна судьбе. Та Лилли, какой она была два года назад, не думала о том, как ее поступки могут сказаться на других людях, о чем свидетельствовало и несчастье, обрушившееся на Принглов.

Она сделала все, что было в ее силах, чтобы загладить свою вину, она продала свои драгоценности и настояла, чтобы Джон Прингл на вырученные деньги купил коттедж в Пенрите. С рекомендательным письмом от Эдварда он нашел работу в гараже, и его семья не впала в нищету, хотя и пережила несколько мучительных недель неопределенности и публичного унижения.

Первые месяцы после ее ухода из дома были исключительно неприятными. Она говорила себе, что получила надлежащее наказание за свое неблаговидное поведение. Начать с того, что найти работу оказалось значительно труднее, чем она предполагала, потому что ни одна из женских служб не хотела ее принимать, так как ни дипломов, ни рекомендаций у нее не имелось. Когда ее наконец приняли в Лондонскую автобусную компанию больше чем через месяц после ее ухода из дома, то в качестве маляра, а не водителя.

Маляр она, конечно, была никакой, и чудо, что ее не уволили после первой недели. Но она выдержала, подружилась с другими девушками, демонстрировала такую пунктуальность и внимание, что год спустя ее бригадир рекомендовал перевести ее на завидное место автобусного кондуктора.

Работа билетчицей, как назывались женщины-кондукторы, была много легче, чем труд маляра, и она радовалась тому, что просыпается, не чувствуя запаха краски и скипидара в волосах, но и это занятие было далеко от того, чего она собиралась добиться. Она своим трудом давала возможность одному мужчине взять в руки оружие и отправиться на фронт, это правда, но в самом ли деле она делала все, что было в ее силах? В самом ли деле ее работа сколько-нибудь значимо помогала Эдварду и Робби? Она знала ответ, и этот ответ не очень ее вдохновлял.

Но она никогда, ни разу, не пожаловалась в своих письмах Робби. Вместо этого она писала ему длинные, тщательно составленные послания, наполненные занятными, как ей казалось, анекдотами из нынешней домашней жизни. Она не сомневалась, что ему не нужны истории о бомбежках с дирижаблей, или американском нейтралитете, или немецких подводных лодках, поэтому она сообщала ему о помешательстве ее друзей по работе на джазовой музыке, о ее добросовестных, но неудачных попытках вязать носки для солдат, ее прогулках по воскресным утрам по Примроуз-Хилл[8] и редких походах в театр с Шарлоттой – в последний раз они смотрели комедию «Теодор и компания»[9].

Его ответы, всегда немедленные, были далеко не длинными, как ее письма, он часто писал их карандашом и странным образом почти ничего не сообщал о подробностях своей жизни, в отличие от первых посланий, которые он отправлял из госпиталя в Версале. Предположительно работа в полевом лазарете оставляла ему мало времени для себя, и этим объяснялась его лаконичность. Вероятно, он не чувствовал, что она в состоянии оценить нюансы его работы, а потому не вдавался в подробности. Но было бы приятно получить более полное представление о том, как он проводит свои дни.

Сегодня она пешком преодолела три мили от Камден-тауна до Виктории. Утро стояло прекрасное, а ее сжигало нетерпение, она не могла сидеть в одиночестве в своей комнате. Сегодня, как и всегда, ее поражали изменения, которые война принесла в Лондон.

Прежде всего, все стало каким-то захудалым; художнику практически не понадобились бы другие краски, кроме серой и коричневой, чтобы передать атмосферу Лондона. Стало меньше автомобилей и лошадей. Почти все мужчины на улицах были в форме, некоторые из них были очень молоды, наверняка не достигли еще и восемнадцати. Парнишка в хаки прошел мимо так близко к ней, что она увидела пушок под носом на его почти детском лице.

Лилли прошла на юг по Пэлас-стрит до пересечения с Виктория-стрит. Впереди она уже видела бросающиеся в глаза бело-золотые буквы на фасаде Лионской кондитерской. Она вошла внутрь, оглядела столики – не ждет ли ее уже Робби.

– Что для вас, мадам?

– Что? Ах да, я жду… друга. Но он еще не появился. Не уверена, что мне стоит занять столик – у вас так много клиентов.

Официантка понимающе улыбнулась.

– Ну разве это много, мадам? Садитесь за любой столик, который вам больше нравится. Я к вам подойду, когда появится ваш друг.

Лилли прошла по центральному проходу и выбрала столик поменьше, на двоих, почти в самом конце. Она села лицом к двери и попыталась придать себе более презентабельный вид. Впрочем, возможностей для этого у нее было не так уж много: поправить выбившиеся из-под шляпки локоны, разгладить лацканы пальто, снять перчатки и сунуть их в ридикюль. Она проверила, есть ли у нее мелочь в кошельке, отметила, что забыла взять носовой платок. Жаль, что она не взяла с собой какую-нибудь книгу.

Она вытащила меню из металлической стойки на столе, принялась медленно листать, строчки расплывались перед ее рассеянным взглядом. Три пенса за чай, два пенса за липовый сироп с содовой, пенни за булочку, пирожное с кремом или имбирный кекс. Громко звякнул колокольчик над входной дверью, ее сердце забилось чаще, но она увидела только спину уходящего клиента.

Может быть, Робби забыл. Может быть, его поезд опаздывает.

Лучше она будет думать о чем-нибудь другом. О чем угодно. Например, о людях вокруг. За одним из столиков сидела компания молодых женщин, они возбужденно разговаривали, их стулья были сдвинуты в дружеский кружок. Они были модно одеты, в юбках еще короче, чем у нее, у одной из них на щеках виднелись румяна, а на губах – помада. Лилли решила, что они, вероятно, работают в одном из расположенных поблизости офисов или магазинов, выполняют работу мужчин, отправленных на фронт.

Она обратила внимание на пожилую пару, мужа, явно староватого для призыва. Они заказали чай с булочками и, казалось, наслаждались каждым кусочком. Жена протянула руку и смела крошку с пальто мужа, жестом, как подумалось Лилли, рожденным долгими годами любви и дружбы.

Рядом с Лилли сидели молодые женщина и мужчина в форме. Женщина держала мужчину за руку, не обращая внимания на чай, она поедала его глазами, а он говорил что-то медленно, мягко, слова разобрать она не могла, но их перешептывание явно было полно бесконечной любви. «Обещаю, со мной ничего не случится, – наверное, говорил мужчина. – Ничего не случится, я вернусь к тебе, ты не должна обо мне волноваться. Со мной ничего не случится». Лилли про себя помолилась о том, чтобы так оно и было.

Снова звякнул колокольчик, по которому ударила, открывшись, дверь. Она подняла глаза, убеждая себя, что это не может быть он, это всего лишь еще один незнакомец, пришедший выпить чаю, съесть тост и ненадолго спрятаться от холодного дня. Но она увидела Робби – он вежливо придержал дверь для пожилой пары, которая доела свои булочки и теперь покидала кондитерскую.

Он оглядел зал кондитерской, наконец увидел Лилли, улыбнулся уголком рта. Девицы, сидевшие стайкой, замолчали, повернули головы к двери, посмотрели на него с нескрываемым восхищением. Он направился к ней, расстегивая на ходу шинель, под которой она увидела его офицерские брюки и мундир. Кто-то, вероятно его мать, отполировал до блеска его кожаные краги, ботинки, портупею, потом он снял фуражку, и она увидела, что его прекрасные золотистые волосы очень коротко подстрижены.

– Привет, Лилли, надеюсь, не заставил вас долго ждать.

– 11 –

– Нет, ничуть, – ответила Лилли таким ласковым голосом, какого давно за собой не помнила. – Я только что пришла. – Она встала со стула и неожиданно приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку.

Хотя она едва прикоснулась к нему, его кожу словно обожгло, и это ощущение долго еще оставалось, когда исчез и запах ее духов. Она была так обаятельна, ее карие глаза горели, кремовая кожа была украшена созвездием веснушек, которые, вероятно, не нравились ей, но он нашел их очаровательными.

– Садитесь уже, – напомнила она ему, и только теперь он понял, что стоит, возвышаясь над ней, набросив шинель на руку. Запоздало сев, он попытался собраться с мыслями.

Лилли улыбнулась ему, явно не озабоченная его неловкой реакцией на ее приветствие.

– Как вы добрались сюда из Шотландии?

– Прекрасно, спасибо. Но с матерью тяжело было прощаться. Первые несколько часов мне в моем маленьком купе было так одиноко.

– Я никогда не ездила в вагонах со спальными местами. Там нормальная кровать?

– Скорее кушетка, которая выдвигается из стены. Спал я хорошо, наверное, покачивание вагона меня убаюкало. Как ребенка в люльке. А когда проснулся, мы уже были в Юстене.

Официантка, заметив, что Лилли уже не одна, подошла к ним.

– Доброе утро. Принять у вас заказ?

– Вы что будете, Робби?

– Только чашечку чая, спасибо.

– Можно нам заказать чайник на двоих?

– Конечно, мадам, – сказала официантка, одобрительно улыбаясь. – А что-нибудь поесть?

– Робби? – спросила Лилли, но он покачал головой. – Нет, спасибо. Только чай для нас.

– Хорошо, мадам.

Вскоре принесли чай в пузатом чайнике «Браун Бетти» с треснутым носиком. Лилли сразу же налила себе, а когда собралась наполнить кружку Робби, он вновь покачал головой.

– Спасибо, но я подожду минуту-другую. Наследство проведенных в Лондоне дней. Мы тогда пили чай такой настоявшийся, что в нем ложка стояла. Так расскажите мне о вашей работе билетчицей, – продолжил он, настроенный на разговор на нейтральные темы. – Вы давно на этой работе?

– Чуть больше шести месяцев. Она явно лучше, чем работа маляра, это я вам со знанием дела говорю. – Она улыбнулась, в ее глазах плясали озорные искорки. – Мистер Бернс, тот человек, который начальствовал над нами, вечно на меня кричал. Я повсюду оставляла брызги краски, никогда не могла толком промыть кисти и работала медленнее остальных девушек. Он предложил мне пройти курс обучения работе кондуктора. Проявил ко мне доброту. Уволить меня было бы куда как легче.

– Вы почти ничего не пишете о вашей работе.

– Да и писать-то особо нечего. Стою в задней части автобуса, говорю пассажирам, сколько с них, выдаю билеты. Единственная трудная часть – арифметика.

– А как люди реагируют, видя женщину на мужской работе?

– Большинство очень милы. Говорят, что я хорошая девушка, вношу свой вклад в победу и всякое такое. Но некоторым видеть меня просто невыносимо. Можно подумать, что я оделась для Танца Саломеи, так они на меня смотрят.

«Они настоящие скоты», – хотел сказать он, но решил воздержаться.

– Вы сегодня не надели форму.

– Мы не должны ее надевать, когда не на работе. Я думаю, начальство опасается, что люди могут увидеть, как мы выпиваем в публичных местах или протираем подошвы на танцплощадках. Я не возражаю. Я рада надеть в выходной что-нибудь другое.

– Вы прекрасно выглядите.

Его комплимент, казалось, польстил ей.

– Спасибо. И вы тоже. Форма вам идет. У вас очень впечатляющий вид.

Ее слова вызвали к жизни его самоощущение. Значит, он ей нравится? Не может ли это означать, что… Нет, сейчас время для таких мыслей было самое неподходящее, лучше увести разговор в сторону.

– Ваши родители дают о себе знать? Или вообще кто-нибудь из родни?

Она побледнела, услышав эти вопросы – он явно переборщил.

– Только Эдвард. Я думаю, сестры заодно с мамой. А Джордж в школе. Он, вероятно, даже не знает, что произошло.

– А что Квентин? – вдруг вырвалось у него.

– Кто-кто?

– Квентин… простите, я фамилию его не запомнил. Я думал, между вами есть взаимопонимание.

– Нет-нет. Нет, Робби. Ну то есть я знаю одного Квентина. Квентина Брук-Стейплтона. Но я его не видела и не слышала, вероятно, года два. А скорее всего, и больше. До начала войны. И мы всегда были только знакомыми.

– Я прошу прощения. Сморозил какую-то глупость.

Каким же он был идиотом – не понял сразу. Конечно, ее мать выдумала этого жениха с той же легкостью, с какой перехватывала письма Лилли. Все что угодно, только чтобы ее дочь была подальше от этого уличного хулигана, каким он явно был в ее глазах.

Робби был не из гневливых и не из тех, кто склонен к насилию. Но в этот момент он бы задушил леди Камберленд своими руками и получил бы мрачное удовольствие от этого поступка.

– У вас все в порядке?

– Да, конечно. Просто я сейчас видел сон наяву, – ответил он, пытаясь взять себя в руки.

– Понимаю. Наверное, вы очень устали.

– Вовсе нет. Я вот уже целую неделю в отпуске.

– Очень короткий отпуск, если хотите знать мое мнение.

– Лучше, чем ничего. А у вас бывают отпуска?

– Ну, по несколько дней время от времени. Но я бы предпочла работать, – сказала она с улыбкой.

– Извините за мой вопрос, но вам удается… перебиваться? Не хочу показаться бестактным, но мне представляется, что жалованье билетчицы невелико.

– Меня устраивает, Робби. Не думайте об этом. И работа идет мне на пользу. Когда я вспоминаю о том, как жила, как тратила средства на книги, и одежду, и всякую ерунду, когда стольким людям на еду не хватает, мне становится ужасно стыдно.

– Вы никогда не были такой, Лилли.

– Вы слишком добры ко мне. Вам Эдвард писал, что случилось с Принглами?

– В одном из писем он написал, что его родители уволили мистера Прингла и выставили его за дверь, но вы продали ваши драгоценности, чтобы обеспечить их. Он очень гордился вами.

– Я им помогла, потому что они по моей вине потеряли работу и коттедж. Мне пришлось ответить за мое легкомыслие. Они сказали, что моей вины нет – и Эдвард тоже так сказал, – но я-то знала, что виновата.

– Я думаю, вы слишком строги к себе. Жизнь, знаете ли, коротка. Я каждый день вижу подтверждение этому.

– Конечно, коротка, и именно поэтому…

– Давайте забудем об этом, Лилли. Вы заплатили за то, что считали дурным поступком со своей стороны. Оставьте это в прошлом и перестаньте грызть себя. Обещаете?

– Обещаю. Но если вы когда-нибудь решите, что я веду себя как избалованный ребенок…

– То я вам первым скажу об этом.

– Ну, хватит обо мне. Я хочу услышать о вашей поездке домой. Охинлох, так, кажется, вы написали? Я правильно произношу?

– Правильно. Это деревенька близ Глазго.

– И у вашей матери там дом?

– Коттедж. В моей части Шотландии это называется коттедж. Две маленькие комнатки, туалет в углу сада.

– И она там живет? Даже сейчас?..

– Вы хотите сказать, что я – дипломированный врач и предположительно могу приобрести для нее что-нибудь получше? Поверьте мне, я у нее спрашивал. Но она и слышать ни о чем таком не хочет.

Он вглядывался в ее лицо в поисках какого-нибудь намека на осуждение, но не увидел ничего, кроме искреннего, непредвзятого интереса.

– Ваш отец умер, когда вы были ребенком, верно?

– Да, когда мне было шесть. Его переехала телега на улице.

– А вы его хоть сколько-нибудь помните?

Робби налил себе чай, убедившись, что он достаточно настоялся.

– Немного помню. Но никаких приятных воспоминаний он мне не оставил. По большей части помню его пьяным. Он был подлым пьяницей. Разражался бранью, если мы, не дай бог, посмотрели на него. Издевался над матерью. Но ни разу и пальцем не тронул мою сестру.

– У вас есть сестра?

– Была. Ее звали Мэри. Она умерла, когда мне было семь. От дифтерии. Мы оба болели.

– Мне так жаль, – сказала она голосом, полным сочувствия.

– Давно это было. Почему вы не спрашиваете о моей поездке домой? – спросил он, пытаясь сгладить возникшую было снова неловкость.

– Да, конечно. Наверное, ваша мама была счастлива видеть вас дома.

– Думаю, да. Она явно суетилась вокруг меня. Но ведь она так долго меня не видела.

– Как долго?

– Со времени моего отъезда во Францию… два года? У меня были отпуска, но слишком короткие – за такое время до Ланаркшира не доехать.

– Она, вероятно, скучала.

– Я не жил с ней много-много лет. С того времени, когда в восемь лет получил грант и отправился в школу в Эдинбурге. Но я знаю, она беспокоится обо мне. Сильно переживает, пока я во Франции.

Выражение на лице Лилли сказало ему, что она очень хорошо понимает, какие чувства испытывает его мать.

– Я был не очень хорошим сыном, – продолжил он, черпая силу в ее сочувствии. – До войны я почти не приезжал к ней, почти не писал. А ведь, кроме меня, у нее никого нет.

– А как она реагировала, когда вы попросили перевести вас из Версаля в полевой лазарет? – спросила Лилли.

– Если вы думаете, что я изображал из себя героя, то нет, я никого не изображал. Мне просто стало скучно, только и всего. Мои таланты, какими бы они ни были, лежат в области травматологической хирургии. Я столько лет провел в приемном покое в Лондоне. Я чувствовал, что полезнее буду на передовой.

– В «Таймс» в прошлом году, кажется, была статья. В ней говорилось о ближайшей линии эвакуации наших раненых. А еще там было сказано, что враг ведет артиллерийский обстрел наших полевых лазаретов.

– Я не думаю, что они делают это намеренно. Имейте в виду: мы лечим немецких военнопленных так же, как своих. Но это правда, несколько полевых лазаретов подверглись обстрелу, включая и мой… – (Значит, она думала о нем.) – Вы беспокоились обо мне?

Ответит ли она честно? Или отшутится, взмахнув ресницами и скромно улыбнувшись?

– Нет. То есть… я хочу сказать… да, беспокоилась. – Она вспыхнула, ее кожу на скулах словно обожгло. – Это… – ее голос осекся. – Это очень страшно?

Как мог он ответить на такой вопрос? Правда была слишком жестокой. Он не мог мучить ее этой правдой.

– Робби? – напомнила она о своем вопросе.

Он попытался взять себя в руки, начал говорить что-то, но слова застревали у него в горле. Наконец он заговорил едва ли громче шепота. Она подалась вперед, чтобы услышать его за голосами из-за окружающих столов.

– Это так страшно, что, кажется, я не могу говорить об этом. Я не уверен, что вам следует это знать.

Они оба замолчали, и тишина за их столиком длилась мучительно долго. Потом он почувствовал ее руку на своей, ее пальцы сильно сжали его, теплота ее прикосновения была как Божья благодать, которой ему так не хватало.

– 12 –

– Почему бы вам не начать с рассказа о вашей работе? – предложила она. – Где вы находитесь? В письмах вы пишете «где-то во Франции».

– Неподалеку от Эр-сюр-ла-Лис, в деревеньке в нескольких милях от Бетюна. Хотя идут разговоры о переводе нас на восток, поближе к передовой.

– И сколько сейчас от вас до передовой?

– Миль семь-восемь. Но пушки так грохочут – кажется, они еще ближе. Поначалу я уснуть не мог, а теперь почти их не слышу.

– И что вы делаете?

– Мы – один из нескольких десятков полевых лазаретов на фронте. Грубо говоря, мы спасаем тех, кого можно спасти. Если у них незначительные ранения, мы латаем их и отправляем назад в часть. Если рана серьезна, мы стабилизируем их состояние и отправляем в тыловой госпиталь на дальнейшее лечение. Если же помочь им невозможно, мы облегчаем их уход в мир иной.

Она осторожно кивнула, впитывая его слова.

– А чем занимаетесь конкретно вы?

– Я – один из семи хирургов. Когда привозят раненых, один из нас оценивает их состояние. Если требуется операция, мы делаем ее сразу же, независимо от времени суток. До моей отправки во Францию я работал в больнице в Ист-Энде. Оперировал жертв поножовщины, людей, попавших под лошадь, людей, получивших травмы при падении грузов в порту. Но ничто из этого не идет ни в какое сравнение с тем, что я видел в Пятьдесят первом.

Он помедлил, давая ей возможность попросить его сменить тему на более безопасную, более нейтральную.

– Продолжайте, – сказала она, сжимая его руку.

Он в этот миг отдал бы все, что у него есть, за то, чтобы оказаться с ней где-нибудь в другом месте, уединенном месте, где он мог бы обнять ее. Держать ее нежно, осторожно и самому в ее объятиях познать благодать забвения.

– С июля у нас почти не было отдыха. Раненых везут и везут, и если я на сортировке раненых, то я оцениваю их состояние. У меня есть считаные секунды, чтобы оценить, у кого есть шанс выжить, а кто умрет. Прямая ампутация – дело несложное и быстрое, за час я могу сделать две-три. Но все, что посложнее…

Он отхлебнул чая, подкрепляя себя.

– Приносят солдата, а на нем ни царапинки. Но пульс едва прощупывается, дыхание затрудненное, кожа бледная. Его тяжелое положение очевидно. И вот мы с санитаром переворачиваем его, осматриваем с головы до пят и находим: крохотное входное пулевое отверстие. Или осколочное. Его единственная надежда – операция. Я должен разрезать его кожные ткани и найти, куда попала пуля. Я делаю это, обнаруживаю, что пуля или осколок отрикошетили от ребра или позвоночника и повредили жизненно важный орган и все артерии на пути. Операция на таком ранении может длиться часами, если раненый не умрет от шока или кровопотери, пока я над ним работаю. Мы можем делать переливания крови, но на это уходит много времени, и не всегда есть люди, готовые стать донорами.

А пока я пытаюсь спасти одного этого человека, в предоперационной палатке умирает с полдюжины других. Мальчики лет восемнадцати-девятнадцати. Они зовут своих матерей. А наши медсестры и санитары так заняты, что не могут улучить минуту, чтобы взять умирающего за руку в миг его ухода.

Он поднял глаза, постарался выдержать ее немигающий взгляд.

– Я повидал много всяких ужасов, Лилли, но этот наихудший. Слышать, как они перед смертью зовут матерей. А они ведь изо всех сил стараются вести себя стоически. Вы поверите, что они даже просят у меня прощения за свою слабость?

Он отвернулся. Не мог не отвернуться, иначе она увидела бы горячие, постыдные слезы, собравшиеся за его закрытыми веками.

– Хотела бы я знать, что тут можно сказать, – тихо проговорила она дрожащим от чувств голосом. – Я и представить себе не могла, что это так ужасно. Вы никогда… в ваших письмах нет ни слова об этом.

Он, конечно, ничего об этом не писал. Да и с чего бы он стал рассказывать ей об этом? Он зажмурился, молясь Богу о том, чтобы она не заметила его постыдной слабости. Потом он нашел в себе силы снова посмотреть на нее. Она тихо плакала, на ее щеках остались следы слез.

– Простите меня, Лилли. Простите, бога ради, – сказал он, ощущая, как чувство вины сводит его желудок. – Мне не следовало быть таким откровенным с вами. Не могу себя простить за то, что рассказал вам это.

– Ну что вы. – Она провела по глазам рукавом, открыла ридикюль в безуспешных поисках платка. Он достал из нагрудного кармана потертый кусочек ткани, вчера засунутый туда матерью, и вложил в ее руку.

– Спасибо, – сказала она, вытерев глаза. – Не обращайте внимания на мои глупые слезы. Я ведь сказала вам, что буду слушать, невзирая ни на что. И я вам говорю: мне по силам вынести это.

Она не лукавила. Она принадлежала к тому типу женщин, которые могут вынести все. Но он знал про себя, что он трус, по крайней мере в том, что имело отношение к Лилли, а потому пошел легким путем – сменил тему.

– Эдвард вам что-нибудь говорил о том, в каких бывал переделках? – спросил он и тут же мысленно выругал себя. Хорошенькая смена темы.

– В письмах? Почти ничего. Обычные его шуточки. Я думала о том, что должна расспросить его подробнее…

– Бога ради, не делайте этого. Мой опыт по сравнению с жизнью в траншеях – просто рай небесный. У меня хотя бы есть достаточно удобная кровать для сна и горячая или почти горячая пища, когда я голоден. – В его голосе теперь послышалась ярость. – И мне не приходится бояться, что меня сразит пуля снайпера. Или что я утону в воронке от снаряда. Или что я истеку кровью, вися на колючей проволоке. А именно так и умирают солдаты на этой чертовой войне, будь она проклята…

Он осекся в ужасе.

– Простите меня, Лилли. Мне нет прощения за этот язык.

– Я не в первый раз слышу такие слова. Не забывайте, где я работаю.

– Тем не менее я должен был выбирать слова.

Какой же он идиот – так испоганить то недолгое время, которое у них есть. Все, что он делал – только болтал о себе, пугал ее фронтовыми историями, бранился, как последний матрос, и ее теперь по ночам будут мучить худшие из кошмаров. Ну молодец!

Издалека до них донесся бой Вестминстерских часов, отбивавших четверть часа. Он отодвинул рукав, посмотрел на свои часы, его сердце упало.

– Уже без четверти двенадцать. Мой поезд уходит через полчаса. Вы не проводите меня на вокзал?

Он подозвал официантку, расплатился по счету и вышел с Лилли на улицу. Сердце радостно забилось, когда она взяла его под руку, и он исполнился решимости наслаждаться каждым оставшимся им мгновением. Времени сказать все то, что на самом деле важно, что он чувствует на самом деле, никогда не будет хватать.

В считаные минуты они были уже на вокзале Виктория. Он взял свою сумку из камеры хранения, накинул на плечо, поднял голову и посмотрел на доску расписания наверху. Поезд на Дувр отправлялся с третьей платформы через десять минут.

– Вы пройдете со мной до пропускного пункта? – спросил он. Она робко кивнула, будто испытывая ту же неловкость, что и он.

Когда они подошли к его платформе, он поставил сумку на пол и повернулся к ней.

– Вы мне напишете, Лилли?

– Конечно. Но прежде, чем вы уйдете, Робби, я хочу…

– Да?

– Я всегда хотела знать… когда я видела вас в прошлый раз – на праздновании обручения Эдварда, – почему вы ушли, не попрощавшись?

Господи боже. Только не сейчас.

– Я думал, Эдвард сказал вам. Вспомнил об одном деле.

– Я волновалась – уж не сказала ли вам что-то моя мама, не обидела ли каким-то образом? Так оно и было, да?

– Пожалуйста, Лилли, не здесь…

– Я права, да? Вы должны мне сказать.

– Да, она говорила со мной. Сказала, что вы обручены с Квентином Брук-Стейплтоном.

– Это была ложь.

– Теперь я знаю это. Я думаю, мы оба знаем, зачем она выдумала вам этого жениха.

– Если бы я только знала. Если бы вы мне сказали, я бы вам все сразу же объяснила. Никогда у меня не было никаких женихов. Никогда. Вы ведь верите мне, правда?

– Верю, – ответил он, тщетно пытаясь найти еще какие-то слова.

С дальнего конца платформы до них донесся свисток.

– Лилли, мне пора.

Он протянул руку, поправил ее локон, выбившийся из-под шляпки, и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, но она в этот момент повернула голову – случайно или намеренно? – и ее губы прикоснулись к его губам.

Такие мягкие. Ни о чем другом в это мгновение он не мог думать. Ее губы были такими мягкими. Когда он в последний раз прикасался к чему-нибудь столь идеальному?

Он взял ее лицо в ладони, наклонился, чтобы в полной мере почувствовать сладость ее губ. И вот они разжались, и он отважился провести языком по нежной, гладкой, как атлас, внутренней поверхности ее нижней губы. Ее руки, сжимавшие лацканы его шинели, задрожали.

– Кхе-кхе.

Реальность вторглась в их короткое забытье. Они стояли посреди вокзала Виктория и целовались. Всего лишь в ярде от дежурного по платформе, который даже не попытался скрыть восторга. Перед – о черт побери – не менее чем дюжиной солдатиков, которые явно с удовольствием следили за происходящим на их глазах.

Робби сделал шаг назад, нежно снял руки Лилли с лацканов своей шинели и попытался ободряюще улыбнуться.

– До свидания, Лилли, – прошептал он и развернулся. Он предъявил билет и прошел на платформу мимо железнодорожного служащего.

Он знал, она смотрит ему вслед, и ему стоило немалых усилий не броситься назад к ней, забыв обо всех приличиях, и не поцеловать ее еще раз. Он шел по платформе, и все вагоны, мимо которых он проходил, были заполнены. Он шел, и сердце колотилось в его груди – ему так хотелось повернуться и увидеть ее еще раз. Наконец он увидел пустое купе.

Он вошел, скинул с плеча сумку и дал поезду увезти его. Увезти от Лилли назад к кошмарам его французской жизни.

Назад к войне, которая продолжалась уже столько, что ему стало казаться: она не кончится никогда.

– 13 –

16 декабря 1916

Дорогая моя Лилли,

получил отпуск на Рождество – времени достаточно, чтобы съездить домой на два дня. Ты должна обязательно пообедать со мной на Рождество в «Савойе». И пригласи мисс Браун, если она свободна. В полдень тебя устроит?

С любовью и пр.

Эдвард.

Лилли пришла в «Савойю» в день Рождества в половине двенадцатого, предполагая, что ей придется ждать в одиночестве за заказанным столиком, но, к ее радости, Эдвард уже был там, расхаживал туда-сюда по фойе. Он похудел по сравнению с тем, каким был в день их последней встречи, электрический свет резко выделял его скулы и нос с высокой переносицей, форма просторно сидела на его высокой, слишком худой фигуре.

– Эдвард!

Он повернулся, увидел ее, обхватил руками, приподнял, осыпал поцелуями ее волосы.

– Лилли, моя Лилли. Если бы ты только знала, как я скучал по тебе.

– Несмотря на все мои письма? – поддела она его и рассмеялась, когда он наконец опустил ее на пол.

– Да, несмотря на все твои развеселые рассказы о жизни билетчицы. Не мог дождаться, когда увижу тебя сегодня – встал ни свет ни заря. И кстати, счастливого Рождества.

– И тебе того же. Ты когда приехал?

– Вчера днем. Как раз вовремя для мрачного обеда en famille[10].

– Бедняга.

– Я только отдал долг – не больше. Давай узнаем, есть для нас свободный столик в гриль-зале?

Вопрос был, конечно, риторический, потому что, стоило им войти в ресторан, как словно из ниоткуда появился метрдотель. Он приветствовал Эдварда по имени и провел их к столику.

– Миссис Браун к нам не присоединится? – спросил Эдвард, когда они сели.

– Присоединится. Только ее смена в больнице кончается в одиннадцать, потом ей нужно переодеться и добраться сюда из Кенсингтона.

Их разговор был прерван осторожным покашливанием – подошел официант.

– Счастливого Рождества, лорд Эшфорд, леди Элизабет. Позвольте предложить вам аперитив?

– Да, пожалуйста. Как ваши запасы шампанского, еще не иссякли?

– Нет, ваша светлость. Позвольте вам предложить Moët et Chandon Brut Impérial 1907 года?

– Замечательно.

– А из еды, лорд Эшфорд?

– Пока не надо. Я вас позову, когда мы будем готовы сделать заказ.

Как только официант ушел, Эдвард повернулся к Лилли.

– Давай выпьем все шампанское сразу. Мы, таким образом, к приходу мисс Браун будем в стельку пьяные, а она прочтет нам лекцию о надлежащем поведении в общественном месте.

– Она совсем не такая, Эдвард.

– Да-да, я знаю. Но мне нравится поддевать ее. Она все так серьезно воспринимает.

– А ты все превращаешь в шутку.

– Это в прошлом, – сказал он, избегая ее взгляда. – Трудно изображать дурака, когда стоишь по колено в грязи и крови.

– Робби рассказывал мне, какой это кошмар – война. Он мне говорил об ужасах в госпитале, а потом добавил, что тебе достается гораздо, гораздо больше. – Она взяла его руку в свою, легонько пожала. Но он, казалось, и не заметил этого.

– Ну, не знаю. Я бы долго не протянул, если бы мне приходилось делать то, что он делает. Для начала отпиливает людям руки и ноги.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

– Знаю. Но у меня до возвращения есть только сегодня и кусочек завтрашнего дня, и мне меньше всего на свете хочется сейчас говорить о войне. Даже думать о ней.

– Так о чем мы поговорим? – спросила она, решив побыть веселой ради него.

– Помоги мне извлечь максимум из этих нескольких часов. Смейся над моими шутками, жалуйся на маму – всякое такое.

Он усмехнулся ей, и она на мгновение увидела беззаботного, счастливого, живущего без всякой цели богатенького мальчишку, каким он был когда-то.

Мальчишку, который приезжал к ней из школы, а не с далекого страшного поля боя. Мальчишку, который, когда ему пришла пора уезжать, уезжал туда, где ему не грозили никакие опасности, кроме скуки Винчестера или Оксфорда, где худшее, с чем он сталкивался, был строгий учитель и перспектива воздаяния в виде экзаменов. Она моргнула – и мальчишка исчез.

– Хочешь узнать, каким я был несносным вчера за обедом?

– В канун Рождества?

– Я, конечно, безмерно наслаждался собой. Начал я с вопросов о Принглах. После этого разговор как-то застопорился. А потом, когда мама начала жаловаться, как ей стало тяжело находить достойную прислугу, я стал называть имена мужчин из Камбермир-холла, которые погибли в битве при Сомме. Мы ведь все в одном батальоне.

– Эдвард. Ты уже не мальчик, чтобы озорничать.

– Но ведь за это ты меня и любишь. Мне даже удалось затеять разговор о Робби, – добавил он.

– Не может быть.

– Я пел ему такие дифирамбы – и все их слушали. Возможно, я упомянул, что вы двое посетили кондитерскую, когда он в последний раз был в Лондоне. Нет, не возражай. Маме нужно знать, что ей не удалось вас разъединить.

– С твоей стороны жестоко так ее дразнить.

– В сравнении с тем, что она сделала с тобой? С Принглами? Я думаю – нет.

Принесли шампанское, он наполнил до краев два бокала, приложился к своему и выпил его до дна.

– Давай больше не будем говорить о маме, иначе у меня аппетит пропадет. А что Робби? Каким ты его нашла?

– Думаю, он на своем месте, – ответила она. – Только усталый и подавленный. Я убедила его рассказать мне о работе в полевом лазарете.

– Да, ты уже говорила. Не самый приятный предмет обсуждений для кондитерской.

– Я слушала его с интересом, хотя подробности были ужасные. Гораздо хуже того, что пишут в газетах.

– Так вы только об этом и говорили? О его работе?

– Нет. Я знаю, ты не хочешь говорить о маме, но…

– Давай-давай.

– Так вот, когда мы сидели в кондитерской, Робби упомянул Квентина Брук-Стейплтона.

– Откуда он знает этого бездельника? В Оксфорде с нами он не учился.

– Не учился. По какой-то причине Роберт решил, будто между мной и Квентином есть некое взаимопонимание. Возможно даже, это взаимопонимание дошло до обручения. Я хотела у него спросить, с чего он это взял, но мы перешли к другой теме. А потом, уже на вокзале, я поняла, кто мог ему это сказать.

– Мама.

– Да. Он признался. Она ему сказала. И я знаю, как она могла это сказать. Таким своим ужасным голосом, от которого тебе кажется, что роста в тебе не больше дюйма.

– Я его нередко слышал. И Робби тоже.

– Но разговаривали они только раз, так что…

– С ним все всегда так разговаривали. Не могу себе представить, как он чувствовал себя при этом, будучи мальчишкой в школе, но в Оксфорде ему доставалось. В основном розыгрыши. К нам в комнаты принесли корзинки с грязным бельем и приложили записку, в которой просили его отправить белье своей матери. Она ведь была прачкой. Или забирали книги с его стола в библиотеке, пока он ходил перекусывать, и оставляли их в ломбарде в Иерихоне.

– И что он делал в ответ?

– Ничего. Он на такие штуки никогда не реагировал. Только моргал.

– И это так никогда и не кончалось?

– Понемногу сошло на нет. Что за веселье, если предмет твоих насмешек и бровью не ведет.

– А теперь? Когда он работал в Лондоне, тоже было плохо?

– Коллеги уважали его, так что я не думаю, что на работе над ним подшучивали. Но я думаю, он не выносил благодетелей. Ну, ты понимаешь, о ком я – о филантропах, политиках, скучающих великосветских дамах, развлекающихся благотворительностью. Его больнице вечно не хватало денег, а потому там постоянно устраивали всякие благотворительные обеды, чаи и тому подобное. Ему ненавистно было присутствие на этих обедах, но если они означали дополнительные деньги для больницы…

Эдвард допил остатки шампанского.

– И вот он приходил туда, и его демонстрировали как живое доказательство того, что великий немытый народ может иногда вытаскивать себя из сточной канавы. «Дорогой мистер Фрейзер, будьте так добры, расскажите нам о вашей жизни в трущобах. Вероятно, это было абсолютно ужасающе».

– В трущобах? Я думала, он родом из деревни близ Глазго. Охинлох.

– Они переехали, когда ему было лет семь, после смерти его сестры. Мне кажется, он с матерью переехал к ее родителям. Но до этого они жили в самом жутком, самом грязном, самом опасном районе трущоб в Глазго, а это говорит о многом. Возьми худшее описание нищеты, какое ты читала у Диккенса, умножь на сто – и ты получишь район Горбалс. Он оттуда.

– Он никогда не упоминал…

– Он это не скрывает и никогда не скрывал. Ты спроси у него, он расскажет.

– Он наверняка знает, что мне все равно, откуда он. Что для меня это не имеет никакого значения.

– Но для него это имеет значение. Да и как может не иметь? Как бы высоко он ни поднялся в обществе, чего бы ни достиг в области хирургии, всегда найдется кто-нибудь вроде мамы, которой необходимо поставить его на место. Или относиться к нему как к интермедии в заезжем цирке.

– Даже теперь?

– Даже теперь. Ты никогда не задумывалась, почему он столько работает? Потому что для него это способ бегства. Можно даже назвать это его спасением. Любое ощущение собственного достоинства он черпает в своей работе.

– Он достойный человек. Достаточно раз встретиться с ним, чтобы узнать, какой он.

– В этом-то все и дело, Лилли. Он человек. Не святой и не герой. Обычный человек, необыкновенно талантливый в своей профессии и чрезвычайно незащищенный в том, что касается его происхождения. Никогда не забывай этого.

– Я в следующем письме непременно напишу ему. Скажу, как я горжусь дружбой с ним, скажу, какой он талантливый доктор…

– Бога ради, нет. Ты этим сделаешь только хуже. Лучше сделать вид, что ничего не случилось. Ему будет как соль на раны, если ты напишешь такое.

– Наверное, ты прав…

– Я прав. Напиши ему лучше о своей работе билетчицей. Я знаю, потому что я нахожу твои истории необыкновенно занятными.

– Я рада.

– Мне бы хотелось, чтобы ты мне позволила помочь тебе. Тебе не обязательно работать. Или жить в съемной комнате. Ты можешь поселиться в моем доме в Челси. Вместе с мисс Браун, если думаешь, что будешь скучать без нее. И мне не составит труда открыть счет на твое имя в моем банке.

– Спасибо, но не надо. Мне хорошо в съемной комнате, и меня устраивает моя работа.

– Как она может тебя устраивать? День за днем пробивать билеты под дождем?

– Она меня устраивает, потому что я делаю кое-что полезное. Я на днях видела плакат: «Исполняйте здесь мужскую работу, чтобы они могли сражаться». В этом все дело.

– Скорее уж «исполняйте здесь мужскую работу, чтобы они могли стать пушечным мясом».

– Ах, Эдвард, я совсем не это имела в виду.

– Я знаю, моя дорогая девочка. Извини, что нагоняю на тебя тоску. Выпей еще шампанского.

Он наполнил ее бокал и сделал большой глоток.

– Ты ни слова не сказал о Елене. Когда ты собираешься к ней?

– Я еще только двадцать четыре часа как приехал.

– Между вами все в порядке? Ее не отпугнул мой разрыв с родителями? Я полагала, что они держали это в тайне, чтобы избежать скандала.

– Нет-нет, она ни слова о тебе не сказала. Вряд ли она что-то знает. Да и вообще нельзя сказать, чтобы вы с ней были близкими подружками.

– Я знаю. Хотя во время наших немногих встреч мне нравилось ее общество.

– А если ты встретишься с ней еще раз, то узнаешь, что мы с ней живем в полном согласии. Я собирался нанести ей визит сегодня днем, когда прощусь с тобой и мисс Браун. Ой, смотри-ка, вот и она. Я имею в виду, мисс Браун.

Они оба встали, а Шарлотта подошла, сопровождаемая метрдотелем. Поцеловав в щеку Лилли, она с некоторой опаской обменялась рукопожатием с Эдвардом. Если бы Лилли не знала, как обстоят дела на самом деле, то она сказала бы, что они встречаются в первый раз.

– Выпейте шампанского, мисс Браун, – сказал Эдвард, когда они сели.

– Спасибо, лорд Эшфорд. Счастливого Рождества.

– И вам того же, мисс Браун. Вы сегодня прекрасно выглядите.

Шарлотта явно продумала свою одежду на сегодня: на ней было ее лучшее платье из превосходной темно-синей шерстяной материи и черная бархатная шляпка, весьма выигрышно обрамлявшая ее лицо.

– Вы сделали заказ?

– Нет, конечно, – ответила Лилли. – Мы ждали тебя.

Лилли сто лет не заходила в рестораны, если не считать короткого чаепития в лионской кондитерской с Робби. Не имея доступа к настоящей кухне, они с Шарлоттой перешли на тосты с любой тонко нарезанной едой, какую можно было положить сверху, и на чай, который пили чашку за чашкой. Так что сегодняшняя еда была для них большой редкостью.

Ее вкусы, вероятно, изменились за прошедший год, потому что в меню она не нашла ничего, что привлекло бы ее внимание. Суфле из омара, дуврский морской язык в устричном соусе, жареный фазан с трюфелями, филе миньон с начинкой из фуа-гра и белых грибов – все это было слишком, как-то совсем уж слишком. Шарлотта и Эдвард тоже, кажется, разделяли это отсутствие энтузиазма.

Эдвард кивнул официанту, подзывая его к столу.

– Я хочу попросить вас об одной услуге.

– Слушаю, лорд Эшфорд.

– Я, если честно, люблю что-нибудь более приземленное. Может быть, жареную курицу, если у вас есть. И гарнир вроде картошки. И с какой-нибудь зеленью.

– Как вам угодно, лорд Эшфорд. А десерт не желаете?

– Нет, спасибо. Только горячее.

– Отлично. Принести вам бутылочку из наших подвалов?

– У вас осталось Шевалье-Монтраше ла Каботт 1910 года?

– Конечно, ваша светлость.

– Хорошо. Только не слишком холодное.

Теперь, когда заказ был сделан, нужно было найти новую тему для разговора. Лилли отважилась первая.

– Как у тебя сегодня работа? – спросила она Шарлотту.

– Без всяких событий, иными словами, лучший из дней. Я полагаю, вы можете сказать то же самое, лорд Эшфорд.

– Я бы предпочел, чтобы вы называли меня Эдвард.

– А я предпочитаю обращаться к вам формальным образом, так что, пожалуйста, и не просите.

– Но Лилли называет вас Шарлоттой, почему и я не могу?

– Вы прекрасно знаете почему.

Шарлотта вела себя на самый необычный для нее манер. Обычно она воплощала собой саму вежливость и покладистость, но по каким-то причинам она была не в ладах с Эдвардом. Даже в день Рождества. Лилли исполнилась решимости вернуть разговор в более мирное русло.

– Мы перед твоим приходом говорили о моей работе в ОЛАК, – начала она. – Я верно говорю, Эдвард?

– Абсолютно, – подтвердил он. – Я даже собирался поделиться кое-какими интересными новостями с Лилли. По меньшей мере моя новость имеет потенциальный интерес.

– Выкладывайте, – сказала Шарлотта, допивая шампанское.

Эдвард вскинул бровь, услышав ее резкий тон, но продолжил без комментариев.

– В поезде из Дувра я встретил старого друга по Оксфорду. Дэвида Чемберлена. Он теперь служит в военном министерстве, хотя я не могу вспомнить, в каком качестве. Как бы там ни было, он возвращался из Франции на Рождество домой.

– И? – нетерпеливо сказала Шарлотта.

– И он сказал мне, что они разрабатывают план создания нового женского корпуса.

– Да ну, не может быть, – сказала Лилли, думая, что она ослышалась. Или во всем были виноваты два бокала шампанского на пустой желудок.

– Я говорю это совершенно серьезно. И определенно серьезно говорил и Чемберлен. Армии отчаянно нужны женщины, которые смогли бы заменить мужчин, работающих в тылу, чтобы эти мужчины могли взять в руки оружие и сражаться. Они хотят набрать десять тысяч женщин, а может, и больше.

– Не могу поверить. Когда?

– Насколько я понял, уже в феврале. И я думаю, тебе следует подать заявление сразу же, как только будет сделано сообщение об учреждении корпуса.

– И ты думаешь, меня возьмут?

– Думаю. Им безусловно нужны водители, чтобы возить офицеров, грузы и всякое такое. Ты будешь помогать, но при этом не подвергаться опасности.

Лилли посмотрела на Шарлотту.

– Что скажешь?

– Я думаю, тебе следует попробовать. Мне тебя, конечно, будет не хватать, но ты же все время искала что-то такое?

– Искала… но уже сто лет прошло с того дня, как я садилась за руль.

– Не сомневаюсь, навыки быстро к тебе вернутся, – заверила ее Шарлотта. – Тебе не обязательно становиться шофером, если уж на то пошло. Скорее всего, им будут нужны представители разных специальностей. Наверняка найдется что-нибудь такое, что тебе подойдет.

Эдвард протянул руку через стол и сжал ладонь Лилли.

– Пожалуйста, забудь, что я говорил раньше – про пушечное мясо. Правда в том, что нам катастрофически не хватает солдат. С последнего лета в моем батальоне постоянный недокомплект.

– И ты не будешь беспокоиться от того, что я буду так близко к передовой?

– Скорее всего, ты получишь место где-нибудь в Англии. Хотя мне и нравится идея твоего приезда во Францию. Мы там могли бы встречаться, когда у меня отпуск. Полюбоваться красотами Булонь-сюр-Мер и все такое, – пошутил он.

Где-то во Франции. Рядом с Эдвардом. Рядом с Робби.

– Чемберлен говорил абсолютно уверенно. Так что держи глаза и уши настороже и будь готова подать заявление, как только они объявят о наборе в корпус.

Принесли заказ, приготовленный точно так, как просил Эдвард: жареная курица, картошка по-лионски и крошечные молодые кочанчики брюссельской капусты. Лилли сосредоточилась на еде, предоставив Шарлотте и брату вести дискуссию, подчас оживленную и иногда колючую, об относительных достоинствах современного искусства.

Она ела, методически пережевывая пищу, а ее мысли витали где-то далеко, навеянные словами Эдварда. Если так оно и есть и если ее примут, то у нее появится шанс сделать что-то со своей жизнью, стать человеком, достойным дружбы и даже любви.

До февраля оставалась еще целая вечность.

– 14 –

Лондон

Февраль 1917

Найти в конце дня номер «Таймс» среди оставленных в автобусе газет не составляло труда. Строго говоря, она не имела права оставлять себе что-либо из найденного, но она не могла себе позволить тратить каждый день двухпенсовик на газету, ведь она была так экономна в том, что касалось денег. А газета так или иначе окажется в мусорном ведре.

Ее смена закончилась, и по завершении десяти долгих часов работы она теперь могла сесть, дать отдохнуть стонущим ногам, унять пульсацию в голове. Она добиралась до дома с несколькими пересадками по петляющему маршруту на восток из Уилсдена до Кадмен-тауна. Она открыла помятую «Таймс» и сразу же обратилась к списку потерь на пятой странице. Сила привычки вынудила ее читать строку за строкой. Она облегченно вздохнула, когда не нашла ни одной знакомой фамилии, вернулась к первой странице и принялась внимательно читать статьи.

И вдруг на девятой странице она нашла то, что искала, – сообщение, которого ждала с самого Рождества. Как и говорил Эдвард, правительство учредило женский корпус. Заголовок гласил: РАБОТА ДЛЯ ЖЕНЩИН ВО ФРАНЦИИ. Места в ближайшем тылу, подлежащие заполнению женским контингентом.

Ее воодушевили слова о том, что армии требуются женщины, обладающие разными навыками, и один из этих навыков – знакомство с транспортным обслуживанием. Заинтересованные лица должны получить учрежденные бланки у миссис Теннант, директора женского отделения Министерства воинской повинности.

Как только автобус остановился в Кадмен-тауне, она выскочила на улицу и побежала домой – ей не терпелось скорее поделиться этой новостью с Шарлоттой. Войдя в дом, она поприветствовала миссис Коллинз и побежала вверх по лестнице, постучала в дверь в комнату подруги, так и не сняв пальто.

– Это ты, Лилли? Входи.

– Они всё объявили, как и говорил Эдвард!

– Что объявили?

– Учреждение женского корпуса. Напечатано в «Таймс».

Она протянула газету подруге, сидевшей на стуле у огня. Шарлотта положила себе на колени вещь, которую штопала.

– Значит, учредили. Замечательно!

– Я должна немедленно подать заявление. Нельзя терять ни минуты.

– Конечно, немедленно. Но сначала сними пальто и шляпку и переоденься. Я приготовлю тебе сардинки на тост и чашечку чая, а тогда уже можешь начинать.

– Ты права, права. Я мигом. У тебя есть марки? У меня, кажется, кончились.

– У меня куча марок, – заверила ее Шарлотта. – А теперь перестань вышагивать по моей комнате в грязных ботинках, а то миссис Коллинз нам обеим отрубит головы!

Неделю спустя Лилли пришла домой с работы и обнаружила ожидавший ее пакет с бумагами. Стоя в холле в промокших пальто и шляпке, с которых на пол капала вода, она вскрыла конверт и обнаружила в нем бланк заявки и адресованное ей письмо.

Девоншир-хаус

Пикадилли

Лондон З1

Понедельник, 5 марта

Уважаемая мисс Эшфорд,

благодарим за Ваше письмо от 28 февраля. Просим Вас явиться на собеседование к доктору Чалмерс-Уотсон, нашему ведущему инспектору, в понедельник 26 марта в десять часов утра. Собеседование состоится в штабе Женского вспомогательного корпуса армии Его Величества в Девоншир-хаусе, Пикадилли.

Пожалуйста, заполните вложенные бланки и верните их мне как можно скорее. Кроме того, имейте в виду, что, если Вы успешно пройдете собеседование, Вы должны будете также пройти медицинский осмотр.

Искренне Ваша

Мисс Аннабель Гопкинс,

помощник администратора

Женский вспомогательный корпус армии

Бланк заявления, как ей показалось, не вызывал особой тревоги, хотя она и должна была назвать род занятий отца – как ей на это ответить? член палаты лордов? – а также описание полученного образования, каким бы скудным оно ни было. Ее просили указать, какого рода работу она хотела бы получить, а также назвать имена и адреса людей, которые могли бы стать поручителями.

Одно рекомендательное письмо могла, конечно, написать Шарлотта, а вот со вторым возникали затруднения. Проблема состояла в том, что она вела такой закрытый образ жизни. Работала она только в ОЛАКе, никогда не училась в обычной школе, никогда не выходила за пределы круга знакомых и друзей ее семьи. Она прочла бланк еще раз: одно письмо требовалось от «любой женщины», а второе должно было исходить от «мэра, члена магистрата, священника, адвоката, врача или нотариуса». У нее не было личного врача, она не установила никаких отношений с викарием церкви Святого Михаила, куда они с Шарлоттой ходили на воскресные службы, и она никогда не консультировалась с юристами, отвечавшими требованиям.

Но одного врача она все же знала.

Он не понимал, как случилось, что он провел большую часть ночи, читая медицинские карты своих пациентов, заполняя бланки, готовя письма соболезнования и опять заполняя бланки. Робби скосил глаза на часы на дальней стене: почти четыре ночи. Он решил признать свое поражение и отложить на потом остаток бумаг, требовавших его внимания.

Пока он работал, принесли новую стопку писем из дома. Он подошел к ряду ящиков для почты у стола старшей медсестры, вытащил письма из своего отсека и быстро просмотрел их. Идиотские указания и требования от начальства сразу отправились в корзину для мусора. Еще пришло извещение из банка, возможно, подтверждение того, что они увеличили сумму, ежемесячно отправляемую его матери. Последним оказался тоненький конвертик с адресом, написанным таким знакомым почерком, что ему даже не нужно было переворачивать конверт и смотреть фамилию отправителя.

Он поспешил в свою палатку, надеясь без всяких на то оснований, что там будет пусто, и ему повезло – палатка в самом деле оказалась пустой. Том, вероятно, все еще работал со сложным переломом давно прибывшего пациента. Только теперь Робби вскрыл конверт.

21 Георгиана-стрит

Лондон С-З1

Понедельник, 5 марта

Дорогой Робби, надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии. У меня потрясающая новость: сегодня утром я получила бланк заявления из новообразованного женского корпуса. Они просят меня прийти на собеседование 26 марта. Единственная трудность состоит в том, что мне нужны два рекомендательных письма. Одно от женщины (я попрошу Шарлотту), а другое от какого-нибудь официального лица. Я заранее извиняюсь за навязчивость, но не могла бы я рассчитывать на Вас как на второго рекомендателя? На этом закончу, потому что хочу, чтобы письмо ушло к Вам с вечерней почтой.

Лилли

P.S. Письмо нужно отправить доктору Чалмерс-Уотсон, Женский вспомогательный корпус, Девоншир-хаус, Пикадилли, Лондон З1.

P.P.S. Спасибо!

Значит, женский корпус, о котором Эдвард сообщил ей на Рождество, все же не был пустым разговором. Он сказал себе, что рад за Лилли, рад, что ее желание сбывается. Что касается того, как он относился к этому, разобраться в своих чувствах было в тысячу раз сложнее.

Он, конечно, радовался за нее. Именно такую работу она искала уже не первый год. И он сомневался, что Военное министерство решится сознательно подвергать женщин опасностям войны, а потому ему не следовало беспокоиться за ее жизнь.

Он не мог не признаться себе, что нервничает в связи с ее возможным поступлением в моторизованный корпус, потому что работа водителя – грязная, утомительная и опасная. Те его немногие друзья, у которых имелся автомобиль, половину своего времени тратили на возню с мотором, постоянно выходившим из строя, или на ремонт проколотых покрышек на обочине. Что касается несчастных случаев, то ему еще в Лондоне нередко приходилось лечить жертв дорожных происшествий, и это была ужасная работа.

Могут ли ее отправить во Францию? Одной только этой вероятности было достаточно, чтобы преодолеть его неодобрительное отношение к выбранной ею профессии. Она вряд ли окажется где-то рядом с ним, но он может отважиться и посетить ее во время его следующего отпуска хотя бы ради того, чтобы убедиться, что она жива, здорова и не слишком тоскует по дому.

В общем и целом это была лучшая из новостей, какие приходили к нему в последние годы.

Он поднялся со стула, нашел карандаш и конверты, сел за единственный столик в палатке – рахитичный предмет мебели, одна ножка которого была явно короче других. У него ушло несколько минут на написание рекомендательного письма и ответа Лилли, еще минуты две на то, чтобы оставить конверты на столе старшей медсестры, которая должна была отправить их с утренней почтой. После чего он лег спать.

16 марта

51-й ПЛ

Франция

Дорогая Лилли,

Ваше письмо от пятого числа прибыло с сегодняшней почтой, и я сейчас сяду за рекомендательное письмо доктору Чалмерс-Уотсон, как Вы просите. Я очень надеюсь, что оно прибудет в Лондон до Вашего собеседования. Пройдет совсем немного времени, и Вы будете писать мне из Булони или Кале – я в этом уверен. А теперь извините – я проработал без отдыха много часов и мне нужно немного поспать. Обещаю вскоре написать снова.

Робби

Меньше чем через неделю после получения ответа от Робби Лилли сидела на жестком стуле в мрачном коридоре, среди десятка молодых женщин, пришедших на собеседование к доктору Чалмерс-Уотсон.

Каждые приблизительно десять минут помощница исключительно впечатляющей наружности открывала одну створку двойных дверей и называла фамилию, а потом закрывала дверь за вошедшей внутрь кандидаткой. Ни одна из вызванных женщин до сих пор так и не вышла назад в коридор. Лилли это показалось тревожным признаком главным образом потому, что у сидевших в ожидании женщин не было возможности вынести суждение о характере собеседования по поведению вышедшей из кабинета претендентки.

– Мисс Эшфорд? Мисс Лилли Эшфорд?

Лилли поспешно встала, разгладила пальто, юбку и пошла к двери. Помощница, которая вблизи показалась ей настроенной абсолютно дружески, указала на стул перед длиннющим дубовым столом. По другую сторону стола сидели три женщины, та, что посередине, и была доктором Чалмер-Уотсон – ее Лилли узнала по фотографии в газете.

– Мисс Эшфорд, верно?

У доктора был приятный голос с небольшим шотландским акцентом.

Лилли обнаружила, что ей нужно откашляться, прежде чем ответить.

– Да, мадам.

– Я вижу, вы хотите поступить в нашу моторизованную службу. Это верно?

– Да, мадам.

– Но еще из вашего заявления я вижу, что вы последний год проработали кондукторшей в ОЛАКе. А чем вы занимались до этого?

– Работала маляром в том же ОЛАКе. А до этого жила с родителями, мадам.

– Прекрасно. Теперь ваши рекомендации. Мисс Браун, как я поняла, была вашей гувернанткой?

– Да, мадам. Она почти пять лет обучала меня. К сожалению, формального образования как такового я не получила.

– У довольно большого числа претенденток, обращающихся к нам, тоже нет формального образования, мисс Эшфорд. Это не является чем-то приоритетным, на мой взгляд. Что касается другого рекомендательного письма… Откуда вы знаете капитана Фрейзера?

– Он близкий друг моего старшего брата. Я знакома с ним десять лет.

– Он очень убедительно пишет о ваших способностях и вашем искреннем желании помочь фронту.

– Да, мадам.

– Авторы обоих рекомендательных писем весьма похвально отзываются о вас, мисс Эшфорд. Или вас называть более подобающим для вас образом – леди Элизабет?

Лилли поежилась на своем стуле, чувствуя себя как бабочка на булавке ботаника. Наконец она снова обрела голос.

– Я не ищу и не ожидаю какого-то предпочтительного к себе отношения, доктор Чалмерс-Уотсон. Я хочу только одного – работать и делать то, что в моих силах для помощи фронту. Обещаю, что ни для кого не буду обузой. Я хороший водитель и не боюсь тяжелой работы.

– Но эта работа будет тяжелее всего, что вы можете себе представить, мисс Эшфорд. Даже тяжелее вашей работы кондуктором. Вас ждут долгие часы без отдыха, тяжелые условия, простая еда и еще более простые жилищные условия. Вы будете работать с женщинами исключительно скромного происхождения. С женщинами, которые, откровенно говоря, будут грубы в своих манерах и словах. Вы готовы ко всему этому?

– Готова, – не отступала Лилли. – Я готова. И все это не имеет для меня значения. Понимаете, мой брат сражается на передовой чуть ли не с самого начала войны. Я знаю, как ему достается. И я знаю, что моя работа поможет ему, а потому мои жертвы будут того стоить. Я вас прошу, позвольте мне помочь фронту.

В комнате воцарилась тишина, Лилли откинулась на спинку стула – собственная дерзость немало напугала ее. Официальные лица за столом некоторое время перешептывались о чем-то, потом доктор Чалмерс-Уотсон обратилась к Лилли:

– Огромное спасибо, мисс Эшфорд, за ваше время. Мы свяжемся с вами надлежащим образом и известим о нашем решении. Мисс Гопкинсон проводит вас.

– Спасибо. – Лилли хотела было добавить еще несколько слов, но доктор уже смотрела на следующую заявительницу, входившую в комнату. И потому Лилли смиренно последовала за мисс Хопкинсон к двери в дальнем конце комнаты.

– Когда выйдете, поверните направо и спускайтесь по лестнице на первый этаж. Большое спасибо за ваше время, мисс Эшфорд.

– 15 –

Девоншир-хаус

Пикадилли

Лондон З1

Понедельник, 26 марта

Уважаемая мисс Эшфорд!

По результатам Вашего собеседования с доктором Чалмерс-Уотсон я рада предложить Вам место в Женском вспомогательном корпусе. Вам присвоено звание «рабочий», и Вы будете прикреплены к механизированному дивизиону во Франции по завершении Вами курса подготовки на нашей учебной базе в Шорнклиффе, графство Кент. Вам будет предоставлено жилье, а Ваше жалованье составит 35 шиллингов в неделю за вычетом 12 шиллингов и 6 пенсов за питание.

Прежде чем начать службу в Женском вспомогательном корпусе, Вы должны будете пройти медицинский осмотр. Я назначила его на 2:00 дня четверга 29 марта. Осмотр будет проходить в нашем офисе в Девоншир‐хаусе. Пожалуйста, спросите у клерка при входе, как нас найти.

Вы должны будете явиться на службу в понедельник, 2 апреля, в штаб-квартиру ЖВК в Коннот-клубе близ Марбл-Арч. Оттуда Вы будете переправлены в Кент.

К этому письму прилагается список одежды, которую Вы должны иметь с собой, а также описание формы, которая будет Вам выдана корпусом.

Прошу Вас сообщить мне, принимаете ли Вы предлагаемые Вам условия и место в ЖВК.

Искренне Ваша

Мисс Аннабель Гопкинсон

Помощник Администратора

Женский вспомогательный корпус

За парадными дверями входа в Коннот-клуб, на время лишенных своего пышного убранства, наблюдалось столпотворение – молодые женщины, одни в форме, другие в гражданской одежде, заполнили фойе. Лилли вошла и теперь разглядывала собравшихся – искала, у кого бы спросить совета, что делать дальше. В этот момент она почувствовала резкий удар по плечу, повернулась и ощутила приступ тревоги, увидев строгую форму и сложную прическу стоявшей перед ней женщины.

– Вы, видать, новенькая. Чем вам помочь? – Голос женщины звучал дружески, а на ее лице появилась ободряющая улыбка.

– Да, пожалуйста. Я хотела сказать, да, мадам. Мне было сказано явиться сюда сегодня для начала службы, но, боюсь, я не понимаю, что мне делать дальше.

– Все очень просто, дорогая. Видите очередь справа? Вам туда.

Лилли поблагодарила женщину, про себя помолилась о том, чтобы все, с кем она столкнется сегодня, были такими же дружелюбными. Другие женщины весело переговаривались друг с другом, знакомились, называли себя, места, откуда они прибыли, и минуту или две спустя одна из них улыбнулась и протянула Лилли руку.

– Привет. Меня зовут Констанс Эванс.

– Ой, привет. Меня зовут Лилли. Вообще-то меня зовут Элизабет, но все называют меня Лилли. Лилли Эшфорд.

Констанс, казалось, не обратила внимания на то, что Лилли нервничает.

– Ты откуда?

– Из Камбрии, близ Пенрита.

– А говоришь ты не как северянка, – заметила Констанс.

– Наверно, так оно и есть, да? Я уже некоторое время живу в Лондоне, работаю в ОЛАКе. – Она решила, что лучше припрятать правду о своем происхождении, по крайней мере, на какое-то время. – А откуда ты?

– Петерборо. Мой отец работает в главном офисе фирмы «Лондонский кирпич». Я там тоже работала, когда окончила школу. Машинисткой. Но у меня это плохо получалось, и потому я попросила их позволить мне поступить в моторизованный корпус.

– И я тоже к нему приписана. А ты когда научилась водить?

– Сто лет назад. Меня отец научил. Мы выезжали за город, менялись местами, и обратно уже я вела машину сама. Поначалу я все время съезжала на обочину, но потом научилась.

Когда очередь дошла до кабинета, Лилли успела многое узнать о Констанс. Ей исполнился двадцать один год, она была единственным ребенком в семье, принадлежала к методистской церкви и выступала за полный отказ от алкоголя, любила гулять, обожала кошек и была страстной поклонницей Гилберта и Салливана[11]. Невозможно было не испытывать симпатии к Констанс, с ее круглым веснушчатым лицом, яркими рыжими волосами и дружескими, но прямыми манерами.

О себе Лилли рассказывала очень скупо, в основном о том, как она уживалась со своими подругами-билетчицами в Лондоне. Она когда-нибудь собиралась рассказать своим новым друзьям правду, но это могло подождать. А пока она просто хотела вписаться, делиться таким же, как у других, опытом, рассказывать такие же истории. А делать это она могла, только оставаясь просто Лилли Эшфорд.

Лилли познакомилась и с некоторыми другими женщинами в очереди. Большинство из них направлялись в продовольственную или канцелярскую службу. Они приехали со всех концов Британии в поисках работы и приключений. Они рассказывали о своих домах, о своих семьях. О работе, которой занимались по окончании школы: о долгих днях на кондитерских фабриках, в ткацких цехах, конторах, гончарных, а еще в покоях и кухнях богатых домов. И самое трогательное – они называли имена своих парней и мужей, которых не видели уже много месяцев, а некоторых уже не увидят никогда.

Наконец подошла очередь Лилли. Клерк ЖВК записала ее имя, исчезла на некоторое время за задней дверью кабинета, потом появилась с толстой папкой. Она дала Лилли пачку квитанций и расписание, в котором указывалось, где и когда она должна быть в оставшиеся дни недели.

Следующая остановка была в кабинете каптенармуса. Некоторые женщины громко сетовали, получив свою форму, но Лилли ее форма понравилась. У шерстяного кителя цвета хаки были огромные карманы и от него исходил крепкий запах мокрой овцы, но сидел китель на Лилли очень неплохо, как и прилагавшаяся к нему юбка. Она получила также габардиновую блузку, галстук в цвет блузке и небольшую облегающую шапочку – все это было стандартной формой для водителей. Дежурный клерк дала ей еще одну квитанцию, по которой Лилли, когда их переправят во Францию, должна была получить водительские защитные очки и теплую куртку овечьей шерсти.

После обеда за общим столом Лилли и другие рекруты, общим числом около шестидесяти, сели в автобусы, которые повезли их на вокзал Чаринг-Кросс, где они сели на поезд в Кент. Хотя дни они должны были проводить в учебном центре в Шорнклифф-Кэмпе, их разместили в номерах нескольких гостиниц в Фолкстоне.

Номер в отеле «Бурлингтон» поразил Лилли, хотя она приложила немало усилий, чтобы скрыть удивление. Но ее соседки были вполне довольны, их, казалось, совсем не волновало, что в номере, кроме металлических кроватей со свернутыми на них матрасами и одинокой электрической лампочки на стене у двери, ничего нет. Когда она развернула свой матрас, оказалось, что всю его площадь занимают комки. Но по крайней мере он оказался чистым. К разочарованию Лилли, Констанс оказалась в другом номере, хотя и на том же этаже.

Следующее утро началось с переклички в Шорнклифф-Кэмпе, потом женщин разделили по их профессиям для учебы. Лилли и ее сотоварищей по транспортному дивизиону вывезли в большое открытое поле, на котором виднелось что-то вроде дорог, в некоторых местах присыпанных щебнем, в других – покрытых асфальтом, расположены они были без всякой системы по периметру. Все женщины по очереди должны были сесть за руль автомобиля для учебной езды. Вести старый «Даймлер» оказалось на удивление легко.

Остальная часть дня ушла на муштру, которую Лилли быстро возненавидела, лекции, обед, снова езду, снова муштру и ранний ужин в лагере. Затем они вернулись в отель, и по завершении переклички женщинам предоставили два часа на личные нужды, после которых свет выключался.

Ни один следующий день ничем не отличался от предыдущего. Единственное отступление от рутины наступило в воскресенье, в их выходной день, когда рекрутов ЖВК утром проводили в церковь, после чего они были предоставлены самим себе.

Как-то поздно вечером, через две недели после их прибытия в Фолкстон, соседки Лилли по комнате шепотом начали разговор о парнях. Первой допросу, который вели Анни и Бриджет (грубые, как гвозди, лесопильщицы из Бирмингема), подвергли Аду. Она с удовольствием ответила на ряд вопросов, которые быстро перешли от повседневных к интимным: «Как его зовут? Где ты с ним познакомилась? Он тебя целовал? Ты позволила ему какие-нибудь вольности?»

Ада призналась, что любит парня по имени Уильям, что они встречаются уже два года, включая и тот год, который он провел во Франции, и да, они целовались много раз, а один раз она позволила ему забраться рукой к ней под юбку и трогать ее ногу выше колена, но не больше.

Потом наступил черед Лилли.

– Эй, ты, – зашипела на нее Анни. – Мы знаем, ты не спишь, так что притворяться бессмысленно. Давай, выкладывай все.

– Боюсь, мне и рассказывать особо нечего.

– Послушаешь тебя, так ты прямо сплошная строгость и правильность. Будто у тебя никогда своего парня не было. А ты ведь хорошенькая.

– Я… я, пожалуй, не буду ничего говорить.

В душном воздухе номера послышались уничижительные смешки.

– Ну, как знаешь. Мы пытались типа по-дружески.

– Извините, – прошептала Лилли, но они уже перешли к допросу Минни, которая, казалось, ничуть не возражает и готова поделиться с новыми подругами историями своих амурных приключений.

На следующий вечер, как только погасили свет, все началось сначала. Лилли демонстративно исключили из разговора, который теперь шел об Анни и Бриджет и об их парнях. В чрезмерных и – для ушей Лилли – невообразимо сальных подробностях они описывали свои приключения с Джимом и Гордоном. Хотя прошло уже почти два года после их отправки во Францию, воспоминания Анни и Бриджет свидетельствовали, что время не погасило огня их общей страсти.

К тому времени, когда разговор иссяк – а это случилось уже за полночь, – Лилли получила исчерпывающие, во всех подробностях знания по искусству любви, потому что Анни и Бриджет были абсолютно откровенны, описывая всё – без малейших исключений – соседкам по комнате. Она узнала о множестве позиций, в которых мужчина и женщина могут заниматься любовью, о том, что мужчинам очень нравится, когда женщина «подмахивает», о драме, которая случилась с Анни, когда она один раз «опоздала».

Мать Лилли определенно никогда бы не стала просвещать ее или ее сестер на такой вот манер. Да на любой манер вообще. Возвращаясь своими воспоминаниями в прошлое, Лилли пыталась вспомнить, как она когда-то представляла себе, чем семейные пары – или, если уж на то пошло, то и скандально несемейные пары – занимаются в тишине своих спален. Она нередко слышала разговоры своих сестер о чем-то чрезвычайно отвратительном и недостойном, о чем-то, чему они, став женами, будут вынуждены подчиняться, но ни разу не отважилась попросить их дать более полное объяснение.

Теперь она знала и, вероятно, имела большее представление о том, что представляют собой занятия любовью, чем любая из ее сестер в первую брачную ночь. Больше всего удивило ее утверждение Анни, противоречащее всему, что она слышала от сестер, что занятие любовью вещь приятная и, вероятно, страстно желаемая женщинами.

Мысли Лилли сами по себе воспарили к тем драгоценным мгновениям с Робби на вокзале Виктория. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, его ладони так нежно обхватили ее лицо. Она прижалась к нему, поднялась на цыпочки, ее дрожащие руки схватились за лацканы его шинели. Они стояли, так тесно прижавшись друг к другу, что она чувствовала его тепло, задержавшийся на его теле запах утреннего мыла, даже его дыхание на своем лице.

От одного воспоминания об этом поцелуе Лилли почувствовала жар, а еще холодок, пробравший ее до мозга костей. Слава богу, она была скрыта от любопытных глаз, завернута в одеяло в благодатном коконе ночи. Неужели это и есть желание, это неземное чувство томления, жажды прикосновения к другому человеку?

И возможно ли, чтобы и Робби чувствовал это, лежа в одиночестве на своей кушетке и снедаемый тем таинственным голодом, который не дает ему уснуть? Это казалось ей маловероятным. Начать с того, что он не собирался целовать ее по-настоящему. Это она случайно повернула голову и прикоснулась губами к его губам. Но он не прервал тут же поцелуя, что должен был непременно сделать. Напротив, он усилил его, прижал ее к себе, а когда закончил поцелуй, то очень неохотно.

Она бы почти все отдала за то, чтобы узнать, что он думал в тот момент об их поцелуе, о ней. Но он не выдал своих чувств в тех письмах, что она получала от него потом, рассказывал только о своих долгих днях в операционной палатке, о том, как он гордится своими достижениями и о том, что надеется вскоре встретиться с ней.

Он тосковал по ней; он, конечно, ни словом об этом не обмолвился, но она не сомневалась. И этим она жила до их следующей встречи.

– 16 –

Констанс оправдывала свое имя – она показала себя преданным другом в первые недели их знакомства, всегда занимала место рядом с собой для Лилли за обеденным столом или на лекциях, не забывала включить ее в групповые прогулки по их воскресным полувыходным.

Прогулки в Фолкстоне по променаду Лис, откуда открывался поразительный вид на Ла-Манш, были любимыми прогулками Констанс, и она почти каждую неделю уговаривала своих соседок по номеру и Лилли присоединиться к ней.

Когда они в этот день в первый раз вышли после обеда на улицу, дул порывистый, холодный ветер, и другие девушки стали возражать. Но вскоре в небе появились просветы, ветер стих, сменился бризом, и в первый раз в этот день показалось солнце. Прогуливаясь по променаду, они обнаружили далеко внизу зигзагообразную тропинку, стремившуюся к берегу.

Берег был пуст, если не считать стаек парящих в воздухе чаек. Остальные девушки ушли далеко вперед к пирсу, и Лилли и Констанс вскоре погрузились в благодатное молчание, обе ушли в свои мысли. Лилли была занята видом на том берегу Ла-Манша. До Франции здесь было подать рукой – миль двадцать пять. В ясный день (но не сегодня) можно было разглядеть очертания берега в дымке.

Констанс первая нарушила молчание.

– Обещай мне, что не обидишься, Лилли, но я волнуюсь за тебя.

– Ты это о чем?

– Да не пугайся ты! Просто наши разговоры всегда такие односторонние. Я болтаю об отце, о матери, о своих детских шалостях, а ты никогда не говоришь о своей родне. А мне было бы интересно узнать о них. Правда. С ними что-нибудь не так? Расскажи, тебе станет легче.

Она посмотрела на Констанс, на ее нахмуренные в тревоге брови и почувствовала прилив нежности к подруге. Запинаясь, ответила настолько честно, насколько отважилась.

– Спасибо, Констанс. Ты так добра, переживаешь за меня. Но я в полном порядке. Извини, что не рассказываю тебе о моей семье. Просто… понимаешь, и рассказывать-то особо не о чем. Я не очень близка с моими родителями, а моя жизнь до поступления в ЖВК была очень скучна. Так что я и не знаю, о чем тут можно говорить.

Ну вот. Немного правды, спрятанной в пустословии.

– А кому же ты строчишь все эти письма? Лилли, брось. Видела бы ты свое лицо, когда приносят почту. Видно же, как ты жаждешь тут же на месте вскрыть конверт и погрузиться в чтение.

– Эти письма от моего брата Эдварда. Он уже больше двух лет воюет во Франции. И от Шарлотты, моей подруги. Я знаю ее с тех пор… со школьных времен.

– И где она теперь?

– Работает медсестрой в Лондоне. А твой друг, насколько я знаю, работает в ВДП, верно?

Констанс закатила глаза и рассмеялась.

– Хорошая попытка, Лилли, но я не позволю тебе сменить тему. Пока еще не позволю. Ты получаешь письма только от брата и Шарлотты?

Лилли не ответила, и это каким-то образом только еще больше раззадорило ее подругу. Констанс схватила ее за руку, ободрительно сжала.

– Ну же. Мне ты можешь рассказать.

– У моего брата есть друг. Его лучший друг на протяжении многих лет. И он, я думаю, мой друг тоже. Я его очень люблю… как сестра, конечно.

– Конечно. – Констанс не сумела скрыть шутливую нотку в голосе.

– Но моим родителям он не нравится, и я выросла, приученная не говорить о нем.

– Ну, мне-то о нем ты можешь рассказать, – не отставала от нее Констанс. – Как его зовут?

– Роберт. Роберт Фрейзер. Но я его называю Робби.

– Ты говоришь, он друг твоего брата. Они дружат со школы?

– Да. То есть они вместе учились в университете.

– В университете. Ну и ну. А чем он занят сейчас? Или лучше будет спросить, чем он занимался до войны.

– Он состоит в Медицинской службе армии. Он сейчас во Франции. Работает в полевом лазарете хирургом.

– Еще более впечатляющая история. А твой брат тоже доктор?

Ответить на этот вопрос было посложнее.

– Нет, он армейский офицер. Служит в Пограничном полку близ Ипра.

Констанс, казалось, удовлетворилась этим, по крайней мере на сегодня.

– Ну, видишь, как все просто? Тебе нужно всего лишь немного практики.

– С этого дня буду стараться изо всех сил. Обещаю.

– И ты мне скажешь, если приставание Анни и Бриджет станет еще более несносным?

– Да все это не так уж и плохо. Правда…

– По мне, так отвратительно. Ада тут обмолвилась об их проделках, как выключат свет. Им должно быть стыдно. Будто тут есть чем гордиться. Не обращай на них внимания, Лилли. Правда, не стоит. Они просто завидуют.

– Мне? Нет, я так не думаю.

– Конечно, завидуют. Они бы на убийство пошли, чтобы иметь такие манеры, как у тебя. Ты настоящая леди до мозга костей. Поэтому-то они и пытаются смутить тебя своими неприличными разговорами.

– Я их не виню. Мне нужно было бы с ними быть подружелюбнее с самого начала.

– Будь подружелюбнее теперь. Поделись с ними какими-нибудь вестями из дома. По ним сразу видно, что у них пенса лишнего нет. А теперь, – продолжила Констанс повеселевшим голосом, – какое время показывают твои хорошенькие часики?

– Половину пятого.

– Пора идти назад. Давай попытаемся догнать остальных. Эй, вы! – крикнула она группе впереди, а потом удивила Лилли, перейдя на бег. Это случилось так неожиданно, что Лилли только оставалось стоять, раскрыв рот, и глазеть, а потом, сняв шапку, она как сумасшедшая понеслась за Констанс по зыбучему песку берега.

После целого месяца обучения езде на «Даймлере» Лилли и ее однокашницы пришли утром в гараж и обнаружили там мисс Дэвис, администратора подразделения, надзиравшую за ходом их обучения. Она ждала их вместе с каким-то незнакомым им инструктором.

– Доброе утро, леди. Вы все с поразительным успехом прошли первый этап обучения, и я теперь полагаю, вы должны пересесть на более крупное авто. Капрал Пайк – наш штатный специалист по грузовику «20/25 Кроссли», и его откомандировали с работы из Армейского эксплуатационного корпуса для вашего обучения.

– Гмм, – проговорил капрал Пайк.

– Водил ли кто-нибудь из вас «Кроссли»? Никто? Ничего страшного. Для этого-то вы и здесь. Приступайте, капрал Пайк.

Надежды Лилли на то, что капрал Пайк будет впечатлен их коллективным владением авто «Кроссли», умерли, как только первая из них села за руль грузовика.

– Стойте! – взревел капрал. – Это ваша первая ошибка. Кто-нибудь из вас знает, какую ошибку совершила ваша подруга? Как вас зовут?

– Блайт, сэр. Эллен Блайт.

– Не называйте меня «сэр». Я не офицер. Достаточно говорить «капрал».

– Да, с… то есть да, капрал.

– Правило номер один, мисс Блайт. Всегда начинайте с проверки под капотом. Водитель, сидевший за рулем перед вами, мог долить жидкости, а мог и не долить. Так что вылезайте, мисс, и убедитесь, что бензин, масло и вода имеются в надлежащем количестве. Проверьте и сообщите мне, что вы видите.

– Радиатор полон, капрал.

– А коробка передач? Достаточно в ней масла?

– Ммм… да, достаточно, капрал.

– А как насчет шасси? Муфты сцепления? Соединений тормозной тяги? Они смазаны?

И так до бесконечности. К тому времени, когда Эллен Блайт снова уселась за руль, ее лицо было красным, как помидор, а руки дрожали, как у старухи. Капрал Пайк завел для нее рукояткой мотор, все время бормоча себе под нос «бестолковые девки», и Эллен ловко повела «Кроссли» по асфальтированному двору. Капрал, казалось, направлял ее в открытое пространство, предположительно предназначавшееся для стоянки авто в неучебные часы, когда машина затряслась и резко остановилась, и снова раздался крик капрала. Когда несколько минут спустя машина вернулась к основной группе, мисс Блайт сидела на пассажирском сиденье.

– Слушайте все, – начал капрал, явно пребывавший на грани нервного срыва, а может быть, уже и перейдя эту грань. – Я не могу тратить на вас весь день. Кто-нибудь из вас должен уметь водить этот грузовик – иначе как вы здесь оказались? Ведь чтобы помогать нам, верно? В противном случае вы только добавляете работы мне и моим товарищам!

Лилли поняла: сейчас или никогда. Если никто из них не вызовется, то они рискуют быть переназначены на другую работу – в кухню или куда похуже. Она вышла вперед, чувствуя, как зарделись ее щеки, когда всеобщее внимание обратилось на нее.

– Простите, капрал. Я знакома с грузовиками «Торникрофт», которые, как мне кажется, сходны с грузовиками «Кроссли». Можно мне попробовать?

– Прошу вас, мисс, – усталым голосом ответил капрал. – Не затрудняйте себя проверкой – мы это уже сделали. Давайте сразу перейдем к вождению.

– Да, капрал.

Лилли уселась на водительское место, попробовала ногами педали. Педаль сцепления оказалась очень далеко, и она поняла, что ей нужно сидеть на самом краешке, чтобы дотянуться до педали ногой. Ее сердце колотилось, когда она включила передачу и медленно тронулась с места.

Капрал Пайк попросил ее проехать по периметру парковочной зоны, что она и сделала, выйдя в конечном счете на четвертую передачу. Они уже подъезжали к концу асфальтированной зоны, и она стала переключать передачи вниз, тщательно нажимая педаль сцепления при переходе в нейтраль, а потом делая перегазовку для плавного входа в более низкую передачу. Наконец она отпустила сцепление и поехала на первой передаче.

Капрал тихонько присвистнул.

– Ух ты, я и подумать не мог. Слава богу, одна из вас знает, что нужно делать. Теперь остановитесь и дайте задний ход. Так, хорошая работа. Все верно. Время возвращаться.

Лилли остановила грузовик в нескольких ярдах от группы, развернулась на сиденье и спустила ноги, чтобы вылезти из кабины.

– Нет-нет, оставайтесь, – приказал капрал. – Дамы, – продолжил он, обращаясь к остальным женщинам. – Эта вот ваша подруга отныне будет вашим инструктором. Я даю вам остаток дня для учебы, и если вы не научитесь к этому времени делать то, что нужно, то вам нечего делать на войне. Удачи всем вам. – А потом вполголоса Лилли: – Вам она понадобится.

Мисс Дэвис издала несколько слабых протестующих звуков, но тщетно. Капрал Пайк уже шагал прочь.

– Господи боже… Прямо не знаю, что сказать. Думаю, мы должны принять это. Мисс Эшфорд, как вы предполагаете продолжать?

– Все зависит от того, чего хотят остальные. Может быть, начнем с подготовительных шагов?

– Пожалуйста, начинай, – раздался голос Констанс. – Мне не было видно, что там делал капрал Пайк вначале.

Остальные женщины согласились с Констанс, даже Анни и Бриджет, мисс Дэвис кивнула, Лилли выключила двигатель и подошла к капоту машины.

– Я могу начать с самого начала. Как сказал капрал, прежде чем садиться за руль, важно проверить, залиты ли все жидкости, хорошо ли смазаны соединения. Начнем с коробки передач. Ее нужно залить маслом до центра нижнего вала, чтобы все шестерни внизу находились в масле. Этого масла хватит не меньше чем на четыре сотни миль, но проверять его нужно перед каждой поездкой. На всякий случай.

Шаг за шагом Лилли прошла по всему списку – Джон Прингл настоял на том, чтобы она выучила все назубок. Она убедилась, что ее сотоварищи все поняли и смогут повторить процедуру, после чего перешла к следующему этапу. Теперь она расположилась на водительском сиденье, с которого показала и рассказала, как заводить холодный двигатель, как трогаться с первой передачи, как тормозить без заноса, и, конечно, показала, как делать перегазовку, переходя на более низкую передачу.

Они прервались на обед в половине двенадцатого, и, пока шли в столовую, Лилли чувствовала странное ощущение удовольствия, слыша благодарности и похвалы в свой адрес от всех девушек по очереди. Даже Анни и Бриджет улыбнулись ей. Лилли от всего сердца ответила улыбкой.

Занятия после обеда были столь же удовлетворительными. Женщины по очереди садились за руль, чтобы описать неторопливый круг. Когда они закончили ранним вечером, руки Лилли онемели от многократного кручения заводной рукоятки, в горле у нее першило от выкрикивания инструкций, заглушаемых ревом двигателя, но она при этом чувствовала странное удовольствие.

Лилли решила, что это чувство замечательно. Совершенно незнакомо и просто замечательно. Она провела трудный день, помогая своим подругам по ЖВК, а теперь чувствовала такую усталость, что готова была совершить немыслимое: улечься в постель, второй день подряд не написав письма.

Лилли, конечно, очень хотела написать Робби и горела желанием перенести на бумагу все то, что с ней случилось. Но не сегодня. Письмо Робби может подождать до завтра, а если не до завтра, то до послезавтра. Потому что уж Робби-то, конечно, ее поймет.

– 17 –

Медсестра Уильямсон проработала шестнадцать часов подряд и свалилась от усталости. Она приехала из одного из тыловых госпиталей неделю назад, добрая труженица, никогда не жалующаяся, но непривычная к долгим часам работы, естественным для полевых лазаретов.

Робби подозревал, что ее добил запах в операционной. Даже он не мог не признать, что пахло там в этот день особенно ужасно. В застоялом воздухе висели пары эфира, смешанные с резким металлическим запахом крови, безошибочно узнаваемым и тошнотворным запахом гниющей плоти и земной вонью человеческих экскрементов.

– Рядовой Диксон, – окликнул он санитара. – Моя медсестра упала в обморок. Отнесите ее в палату и приведите кого-нибудь из других сестер.

– Мне подменить сестру Уильямсон? – спросила медсестра-анестезиолог.

– Нет, оставайтесь на своем месте. Если у него начнется шоковое состояние – тут же сообщите мне.

Он почти закончил очищать рану очередного пациента. Эта работа требовала особого внимания и длилась бесконечно долго, но без нее раненый был обречен. В земле содержалось множество бацилл, и подобное ранение осколками снаряда, которые рикошетили от одной поверхности к другой, прежде чем пронзить плоть его пациента в области грудной клетки, было особенно опасно. Он удалил все поврежденные ткани, нашел и изъял все металлические осколки и клочки формы, тщательно промыл рану бактерицидом. Он таким образом оставлял на груди раненого шрамы до конца его дней, но давал ему шанс выжить.

Пришла другая медсестра и встала в ожидании рядом с Робби.

– Добрый вечер, капитан Фрейзер.

– Добрый вечер, сестра Гринхалф. – На этом обмен любезностями закончился. – Гемоторакс. Рана очищена и промыта раствором Каррела – Дейкина. Я остановил внутреннее кровотечение. Будем дренировать грудную полость и отправим его в тыловой. Я сделаю это без троакара. Скальпель, пожалуйста.

Он сделал рассечение между четвертым и пятым ребрами раненого, потом, используя кровоостанавливающий зажим, рассек мышечную ткань и вошел в плевральное пространство. Кровь стала немедленно вытекать из грудной клетки пациента. Робби широко раскрыл рассечение, вставил в него палец, прощупал изнутри ребра с обеих сторон, чтобы убедиться в их целости.

– Трубку и зажим, пожалуйста.

Он вставил конец резиновой трубки в зажим и аккуратно направил в плевральную полость. Другой конец трубки лежал в поставленном сестрой Гринхалф на пол тазике, который быстро наполнялся кровью.

Робби почти мгновенно наложил швы на грудные ранения пациента. Не многие белошвейки, вооруженные иглой и ниткой, могли бы сравниться с ним в этом искусстве. Он оставил пока – до завершения дренирования – трубку на месте. Наконец посмотрел на часы, висевшие на стене за ним, – они показывали половину девятого, и это означало, что он провел на ногах в операционной почти тридцать часов. Не полных часов, потому что два раза он выходил в туалет и один раз отвлекся на минуту, утром, чтобы выпить чашечку чая и съесть сэндвич. Или это было вчерашним утром?

– Кто-нибудь в состоянии провести сортировку раненых? – спросил полковник Льюис, который, когда увидел Робби, был занят двойной ампутацией ног: он уже отрезал левую конечность раненого (или то, что от нее осталось), а теперь обследовал его искалеченную правую ногу.

– Я займусь этим, – вызвался Робби. – Скольких можно принести сюда?

Полковник оглядел операционную: шесть столов, не считая стола Робби, были заняты. Судя по тяжести ран, ни один из столов в ближайшее время не мог освободиться.

– Пока только двоих. Я скоро освобожусь.

Робби снял шапочку, халат и перчатки, швырнул их в переполненную корзинку у двери. Выйдя наружу, он с облегчением увидел, что им удалось значительно сократить количество пациентов, ждущих их внимания. Несколько часов назад не меньше сотни раненых томились в зоне ожидания. Некоторых так и оставили лежать на носилках под открытым небом. Теперь их помощи ждали не более двух десятков раненых. Если повезет, они все будут обработаны еще до полуночи.

Он встретился взглядом с одним из санитаров.

– Давно ждут эти раненые?

– Последняя партия прибыла около шести часов назад, сэр. Те, кто нуждался в неотложной помощи, уже ее получили.

Робби прошел по палатке, слушая, как рядовой Харрис описывает повреждения раненых. Все они, кроме солдата со сложным переломом большой берцовой кости, находились в стабильном состоянии. Все, кроме одного.

– А что с ним? – спросил Робби. Он указал на носилки в дальней стороне палатки – на них совершенно неподвижно лежал раненый с серым лицом, в шоковом состоянии.

– Прошу прощения, сэр. Не успел вам сказать. Его привезли около получаса назад. Водитель ехал медленно, потому что у парнишки поврежден позвоночник.

– В каком месте?

– Не могу сказать, сэр. Довольно высоко. Не может двигать руками и ногами. Дыхание затрудненное.

Робби подошел к раненому – тому было не больше восемнадцати-девятнадцати лет. Он опустился на колени рядом с носилками.

– Меня зовут капитан Фрейзер, я один из докторов этого госпиталя. Я бы хотел тебя осмотреть. Ты можешь говорить?

– Да, сэр, – шепотом ответил паренек.

– Как тебя зовут, солдат?

– Джеймс Керр, сэр.

– Судя по твоему произношению, ты из той же части Шотландии, что и я. Ланаркшир?

Парнишка с трудом улыбнулся.

– Эйрдри, – пробормотал он.

– Это не более чем в десяти милях от того места, где рос я, рядовой Керр. Ты слышал про Охинлох?

– Да. Капитан?..

– Слушаю, солдат?

– Что со мной?

– У тебя травма верхней части позвоночника. Вот почему ты плохо чувствуешь свои конечности. Ты не помнишь, что с тобой случилось?

– Нет, сэр… извините.

– Как ты себя теперь чувствуешь? Больно где‐нибудь?

– Боли нет. Дышать тяжело.

– Мы дадим тебе лекарство – станет полегче. Я попрошу санитаров перенести тебя в палатку, чтобы ты отдохнул. Через какое-то время я тебя проверю, и ты сможешь мне рассказать про Эйрдри.

Робби знал: парнишка не доживет до утра. Пока они разговаривали, Робби проверил его реакцию на прикосновение, щипал кожу рядового Керра на руках, ногах, животе – никакой реакции не было. Записка от санитаров, которые обследовали и бинтовали раненого на передовой, не оставляла вариантов: осевое смещение нижнего затылочного позвонка, полученное при ударе об опорную балку вследствие воздействия взрывной волной. Рядовой Керр умрет в течение нескольких часов, скорее всего от асфиксии.

Робби встал и обратился к стоящему рядом санитару.

– Отнесите его в реанимационную палатку. Кто там сейчас дежурит?

– Медсестра Белл.

– Скажите, пусть даст ему морфия, полграна, чтобы облегчить его ощущения. И пусть позовет меня, когда дела начнут меняться.

– А что остальные, сэр?

– У нас есть место только для двух, поэтому я возьму раненого со сложным переломом берцовой кости и того парня, что рядом с ним.

– Того, у которого размозжение руки?

– Да, его. Полковник Льюис на таких травмах собаку съел. Может быть, спасет парню руку.

– Да, сэр. Я позову кого-нибудь, чтобы отнести эти носилки…

– Не надо. Я помогу перенести его в предоперационную. А ты займись рядовым Керром – перенеси его в реанимационную, как только мы закончим с этим. И убедись, что он не страдает.

Только в половине двенадцатого – время пролетело, как одно мгновение, – Робби закончил последнюю операцию в этот день и на заплетающихся ногах, чувствуя жжение в глазах и пульсацию в голове, вышел в ночь.

За тридцать три часа он сделал девятнадцать операций. Ампутировал четырнадцать конечностей и удалил одну селезенку, сделал три резекции желудка, один дренаж гемоторакса, и без счета очищений разрушенной, уничтоженной, искалеченной человеческой плоти.

– Капитан Фрейзер? – обратился к нему один из санитаров, чье имя Робби никак не мог запомнить.

– Да?

– Сестра Белл попросила меня позвать вас. К парализованному.

Робби поспешил в реанимационную палатку. Внутри было тускловато, но он разглядел фигуру сестры Белл – она сидела на табурете рядом с койкой, на которой лежал рядовой Керр.

– Сестра Белл? Можно вас на минутку?

Они встали в изножье кровати, заговорили вполголоса, тщательно подбирая слова.

– Наберите еще полграна. Чтобы облегчить ему дыхание.

– Да, капитан Фрейзер. Здесь сегодня спокойно. Посидеть с ним, пока он…

– Нет, спасибо. Я останусь здесь.

Робби сел на табурет, сосредоточился на пареньке.

– Как тебя называет мама, рядовой Керр?

– Джейми, сэр. – Парень говорил так тихо, что Робби пришлось наклониться к нему, чтобы услышать.

– Хочешь, я напишу ей письмо, Джейми? И твоему отцу. Чтобы они знали, как ты тут?

– Да, – последовал осторожный ответ. А потом: – Не могу… дышать…

Робби взял шприц у сестры Белл, безмолвно стоявшей за его спиной, и сделал инъекцию в худую руку Джейми.

– Я сделал тебе укол. Теперь тебе станет полегче.

Парнишка не ответил – говорить он уже не мог. Морфий начал действовать, и Робби с облегчением увидел, что дыхание стало не таким затрудненным, хотя и становилось все более поверхностным. Пульс тоже замедлялся. Конец становился все ближе.

– Ты знаешь, Джейми, я давно не встречал человека из моих краев, – начал Робби. – Я уехал из Охинлоха, когда мне было восемь, учился в Эдинбурге, но на короткие каникулы и летом непременно возвращался к матери. Я думаю, лето в Эйрдри не очень отличается от лета в Охинлохе. Я помню, как ходил на рыбалку – ловил окуня в озере. Вода всегда была такая холодная, даже летом. А потом, когда я приносил рыбу матери, она ворчала, глядя, во что я превратил свою одежду. Но я думаю, она была вполне довольна тем, что на ужин у нас будет окунь.

Он внимательно вглядывался в лицо паренька. Увидел тень улыбки и решил продолжать. Поток утешительных воспоминаний Робби не слабел, успокаивал как его, так и пациента. Наконец голос стал отказывать ему, и он понял, что не может больше продолжать.

Глаза Джейми были закрыты, а дыхание стало таким слабым, что Робби уже не мог наблюдать за ним по движению груди. Одной рукой он убрал волосы мальчика со лба, как, по его представлениям, это сделал бы любящий отец. Другой рукой пощупал пульс.

Пульс постепенно замедлялся, время между ударами увеличивалось все больше, больше, больше, потом пульс пропал совсем.

Робби посидел минуту, он так устал, что не мог двигаться. А когда он встал, он вдруг понял, что ноги подкашиваются. Утомление, накопившееся за день, и эмоциональный накал момента взяли свое.

Сестра Белл мгновенно подбежала к нему.

– Капитан Фрейзер! Что с вами?

– Ничего, спасибо. Просто я слишком быстро встал.

– Я сделаю бумажную работу, а вам нужно отдохнуть.

– Спасибо, сестра Белл, я именно так и поступлю – пойду отдыхать. Я не возражаю.

Он оставил ее готовить тело рядового Керра к погребению на кладбище неподалеку, вышел из реанимационной палатки и направился в соседнюю, где сел за стол, который делил с другими врачами, взял лист бумаги и начал писать. Адресную строку он не стал заполнять – придется запросить адрес у его командира.

14 июня 1917

Уважаемые мистер и миссис Керр,

с глубоким прискорбием сообщаю вам, что ваш сын Джеймс умер сегодня ночью в двадцать минут первого. Вы наверняка еще получите официальное извещение, но думаю, что должен написать вам и сообщить об обстоятельствах его смерти.

Я хирург 51-го полевого лазарета, и Джеймса привезли к нам поздно вечером. У него была смертельная травма верхней части позвоночника, которая и стала причиной его смерти. Должен добавить, однако, что характер травмы исключал его страдания – он не чувствовал боли в последние часы жизни и умер без мучений.

Я оставался рядом с ним до самой его смерти. Его последние мысли были о вас, и он просил меня написать вам.

Хотя знакомство наше было коротким, у меня нет ни малейших сомнений в том, что Джейми был отважным и достойным молодым человеком. Я глубоко сожалею, что не мог его спасти.

Примите мои глубокие соболезнования в связи с вашей утратой. Если вы вдруг захотите завести со мной переписку, я отвечу вам с радостью.

Искренне ваш

капитан Роберт Фрейзер, МСВС

51-й полевой лазарет

Франция

– 18 –

Отель Берлингтон

Фолкстон, Кент

24 июля 1917

Дорогой мой Эдвард,

позволь мне начать словами благодарности за твое такое искреннее письмо и поздравления с днем рождения. Я с облегчением узнала, что ты наконец-то получил отпуск и смог провести пару спокойных дней в Сент-Омере.

Для меня стала большим сюрпризом корзинка от «Фортнум и Мейсон» – карточки в ней не было, но, кроме тебя, прислать ее никто не мог. Корзинка пришла ко мне несколько дней назад, и мне стыдно тебе признаться, но я сразу же открыла ее, а не стала ждать двадцать третьего. Я поделилась книгами и журналами с моими друзьями, и они были очень благодарны. Женские журналы с иллюстрациями последних мод стали отрадой для наших глаз. Шоколад, к сожалению, весь исчез, потому что мы его сразу съели, но еще осталось немного кекса Данди, и мы не открывали баночки с джемом и повидлом. Я собираюсь ограничить раздачу чая, оставить его для самых дождливых дней. Но сомневаюсь, что его хватит надолго.

Прошлым вечером мои друзья удивили меня импровизированной вечеринкой после ужина. Бриджет принесла бутылку шампанского (я не отважилась спросить, где она взяла шампанское), и мы выпили за мое двадцатичетырехлетие, чокаясь жестяными чашками и кружками для зубных щеток. У меня в жизни не было таких счастливых дней рождения, несмотря на отсутствие таких гостей, как ты и Шарлотта.

Жизнь здесь не менялась со времени моего приезда сюда в апреле. Завтрак на рассвете, потом марш в Шорнклифф-Кэмп, муштра, лекции, учебная езда, плотный, но невкусный обед, еще муштра, еще лекция, если нам слишком уж не везет, снова учебная езда на «Кроссли», потом в наш отель на ужин, а не позднее десяти часов гасят свет.

Сегодня за ужином администратор нашей части сказала мне и нескольким моим друзьям, что завтра хочет с нами поговорить. Она казалась совершенно безмятежной, так что и я не очень волнуюсь. Может быть, она хочет, чтобы мы вызвались поучаствовать в чем-нибудь ужасно скучном – помогать освоиться новым рекрутам или убирать территорию в преддверии визита начальства. Я не собираюсь из-за этого отказывать себе во сне.

Через несколько минут выключат свет, а потому я заканчиваю. Письмо это отправлю завтра. Напиши еще, как только сможешь, для меня каждая маленькая новость от тебя – настоящее сокровище.

С любовью

твоя преданная сестра

Лилли

Закончив письмо, Лилли надела ночной халат, умылась, причесалась. Ее форма лежала в ногах кровати, подготовленная к утру. При шести кроватях в крохотном номере крючков для одежды было маловато.

Она забралась в кровать, под колючее одеяло, которое кусалось тем больше, что простыней им не полагалось, и стала ждать возвращения подруг из столовой отеля. Там они проводили большинство вечеров, сбившись в кучку. Воздух полнился разговорами, песнями и дымом – некоторые из наиболее отважных девушек курили. Сначала в этот вечер Лилли посидела немного в компании соседок, но через некоторое время незаметно ушла, чтобы написать письмо брату.

Она даже сейчас удивлялась, вспоминая об этом, но ее импульсивное решение помочь другим женщинам освоить непокорный «Кроссли» изменило их отношение к ней в ее пользу, в особенности отношение Анни и Бриджет. Они все еще получали удовольствие, подтрунивая над ней, но теперь делали это очень мягко, с большей учтивостью, чем прежде.

Лилли же со своей стороны заставляла себя присоединяться к ним, когда ее приглашали, даже если это означало бесконечные вечера в шумной тесноте столовой, от которых у Лилли начинала болеть голова. Но оно того стоило.

– Доброе утро, дамы.

– Доброе утро, администратор Дэвис, – в унисон ответили женщины. Они заканчивали обед, когда пришел вызов от мисс Дэвис. Восемь человек из шестнадцати водителей, среди которых были Констанс, Анни и Бриджет, стояли перед администратором плечом к плечу в ее тесном кабинете.

– Вольно, дамы. Меня радует ваш прогресс за последние три месяца, и я абсолютно уверена в ваших талантах. Я хочу, чтобы у вас не осталось сомнений на этот счет. Армия нуждается в вашей помощи. Как вам, вероятно, известно, до недавнего времени большинство водителей санитарных авто привлекались из Армейского эксплуатационного корпуса. Но теперь, когда все больше и больше водителей АЭК переводятся на передовую, образовалась нехватка водителей для перевоза раненых с перевязочных пунктов на передовой в полевые лазареты.

Эти слова эхом отдавались в ушах Лилли. Нет, мисс Дэвис наверняка ошиблась, имела в виду что-то другое. А может, самой Лилли послышалось, и она вообразила все это.

– А теперь я должна спросить, – продолжила мисс Дэвис, – хочет ли кто-либо из вас водить машины на этих маршрутах. Хотя, строго говоря, эти дороги не входят в сеть дорог, обслуживающих передовую, но они расположены в пределах досягаемости вражеской артиллерии и до линии фронта от них всего несколько миль. Работа будет трудная и, боюсь, эмоционально изматывающая, вы сами можете хорошо это представить. Я подчеркиваю: это только просьба, а не приказ. Те из вас, кто решит отказаться, никоим образом не будут подвергнуты осуждению.

Лилли сделала шаг вперед почти до того, как мисс Дэвис успела закончить свою речь.

– Я согласна.

Спустя мгновение к ней присоединилась Констанс.

– Я тоже, – сказала она. Краем глаза Лилли увидела, как Анни, потом Бриджет, а потом и все остальные сделали шаг вперед.

Глаза мисс Дэвис стали подозрительно влажными, и она снова откашлялась.

– Ваше желание помочь фронту весьма похвально, дамы. Мне будет жаль расставаться с вами.

– Вы знаете, куда нас отправят? – спросила Констанс.

– Моя помощница сейчас выясняет подробности. Я полагаю, вы будете где-то близ Сент-Омера, это к югу от Ипрского выступа. Я предлагаю вам вернуться в отель и собрать свои вещи. Мисс Блайт сообщит вам о следующих шагах, как только получит информацию. Ждать здесь нет нужды. Она знает, где вас найти.

Она встала и пожала каждой руку.

– Все вы – слава ЖВК. Желаю вам всем удачи, и до свидания.

Женщины покинули кабинет мисс Дэвис и направились в гостиницу. Все, кроме Лилли.

– Не ждите меня, – сказала она подругам. – Я скоро приду.

Она пошла назад и поспешила к коридору, где в Скорнклиф-Кэмпе располагались кабинеты администрации ЖВК. Неподалеку от офиса мисс Дэвис находилось помещение размером едва ли больше, чем кладовка для швабр, отведенное для помощницы администратора. Лилли тихонько постучала в дверь.

– Извините, что беспокою вас, мисс Блайт. Я хотела увидеться с вами перед отъездом. Вы меня помните? Лилли Эшфорд…

– Конечно, помню. Рада видеть вас снова.

– Вам нравится ваша работа здесь?

Эллен Блайт улыбнулась Лилли.

– Я от нее в восторге. Почему я решила, что буду счастлива в моторизованном корпусе, понятия не имею.

– Вы многого добились…

– Очень малого, мисс Эшфорд. Да и то лишь потому, что вы мне помогали. Но хватит обо мне. Должна вас поздравить с переводом. Я как раз печатаю все документы.

«Тебе нужно только спросить, – сказала себе Лилли. – Просто спросить как можно вежливее. Худшее, что может случиться, – тебе ответят “нет”».

– Спасибо огромное. Я вот подумала…

– Да?

– У меня к вам огромная просьба. Такая огромная, что я пойму, если вы не сможете мне помочь.

– Я вас слушаю, – участливо сказала мисс Блайт.

– У меня есть друг, он работает в одном из полевых лазаретов. Очень дорогой для меня друг. – Она говорила осторожно, стараясь не выдать пол этого друга. – И я понадеялась, может быть, если это не слишком сложно, вы сможете…

– Прикрепить вас к этому лазарету?

– Да. Но только если это не слишком затруднительно.

– Это ничуть не затруднительно. Я не забыла, как вы подменили капрала Пайка в тот день. Такой сварливый человек, – сказала она, морща нос при этих воспоминаниях. – Давайте посмотрим, есть ли в моем списке ваш лазарет.

– Пятьдесят первый. Кажется, он расположен близ Эр-сюр-ла-Лис.

– Ммм… Пятьдесят первый… Так вот он, здесь. Только они больше не в Эре. Они в Мервиле, если вас устроит.

– Вероятно. Шел разговор, что их могут перевести.

– Так. Что у них здесь написано? Ага, они ждут водителей из Булони.

– Понятно, – сказала Лилли. Ее надежда рассеялась как дым. – Извините, Бога ради, что побеспокоила вас.

– Не сдавайтесь вы так легко. Я это без труда могу поменять. Нужно только телеграфировать в наш офис в Булони.

– Огромное вам спасибо. Вы не представляете, как я вам благодарна.

– Это самая малость, какую я могу для вас сделать, мисс Эшфорд. – Она протиснулась мимо Лилли, направляясь в коридор. – Я через минуту, – весело сказала она, исчезая.

Мисс Блайт вернулась через полчаса с пачкой бумаг под мышкой.

– Извините, что так долго. У них трудности с прямой линией, и телеграфному оператору пришлось предпринять какой-то сложный обходной маневр.

– И?.. – осторожно спросила Лилли.

– И все устроилось, – подтвердила мисс Блайт. – Мы отправим четырех водителей в Пятьдесят первый, а они – в двадцать второй, куда поначалу должны были ехать вы. А теперь скажите, кто из ваших подружек поедет с вами?

Все оборачивалось как нельзя лучше. Гораздо лучше, чем надеялась Лилли.

– Констанс Эванс, Анни Дауд и Бриджет Галахер, если вы не возражаете. Спасибо.

– Как я уже сказала, мисс Эшфорд, для меня это не составляет труда.

На следующее утро ровно в девять часов корабль Его Величества «Инвикта» покинул гавань Фолкстона со строевыми частями на борту и небольшим контингентом рекрутов ЖВК. Лилли, Констанс и остальные женщины общим числом тридцать на время двухчасового пересечения Канала разместились в маленькой столовой. Предположительно их разместили там для их же удобства, но Лилли подозревала, что намерение состояло в том, чтобы как можно дольше отделять их от мужчин.

Через несколько минут воздух загустел от безошибочно узнаваемого запаха морской болезни, а также от выдыхаемого нервными курильщицами дыма. Констанс нашла пару сидений возле иллюминаторов, но изредка прорывавшийся внутрь порыв свежего воздуха почти не уменьшал неприятных ощущений Лилли, и вскоре она уже спрашивала себя, не следует ли ей запастись эмалированным ведерком, какие раздали ее недомогающим товарищам по несчастью. Даже Анни и Бриджет примолкли, укачанные морским недугом и не способные теперь ни на что, кроме как стонать и склоняться над одним общим ведром на двоих.

И когда Лилли уже решила, что больше она этого не вынесет, до них донесся крик мужчин с палубы.

– Что это? Кто-то увидел подводную лодку? – с тревогой в голосе спросила она у Констанс.

– Нет, глупая. Мы входим в гавань Булони. Если бы ты только оторвала голову от рук и посмотрела в окно, ты бы поняла, о чем это я.

Лилли посмотрела в ближайший к ней иллюминатор, приоткрытый Констанс, когда они разместились здесь, и увидела обещанное. Они и вправду были уже во Франции.

– Который час? – спросила Констанс.

– Четверть двенадцатого. А вернее, четверть первого. У нас теперь континентальное время.

Лилли перевела часы. Потом опять откинулась к спинке своего сиденья, когда ей в нос ударила вонь, от которой спастись здесь не представлялось возможным.

Прежде чем их выпустили из чистилища на верхнюю палубу, где к тому времени уже не осталось солдат, прошел еще один невероятно долгий час. Представительница ЖВК построила женщин в аккуратную колонну по двое, и они, покинув корабль, отправились на железнодорожный узел в нескольких сотнях ярдов от порта. На территории порта, по которой они шли (некоторых женщин еще немного покачивало), их ждало еще одно потрясение – отовсюду до них доносилась французская речь. Наконец они оказались в другой стране, всего в нескольких часах езды от места их назначения.

– Все внимание!

– Тихо, девушки, – это помощница местного представителя нашей службы. Тишина, пусть она говорит.

Констанс следовало бы стать офицером, подумала Лилли, слушая ее повелительный голос.

– Пожалуйста, поднимите руки те из вас, кто дальше направляется в сторону Сент-Омера и места к западу от него. Ага, вижу. Пожалуйста, вам на платформу три. Там вас встретит один из наших сотрудников. Что касается остальных, то вы все, кажется, остаетесь в Булони. В Этапль никто не едет? Значит, все. Кто в Сент-Омер, идите вперед по указателям, все остальные со мной.

С этими словами она развернулась и пошла, не поворачиваясь, оставив Лилли, ее друзей и четырех других их спутниц там, где они стояли.

– Она сказала, идти по знакам…

– Она сказала, третья платформа?

– Я не вижу ни одного знака, который показывал бы на третью платформу.

– А если мы не сможем ее найти до отъезда поезда? Что тогда будем делать?

– Я знаю, куда идти.

Поначалу только Констанс услышала Лилли.

– Ты о чем, Лилли?

– Я знаю, куда идти. Я читаю по-французски. Нам нужен знак, на котором написано ‘quai numéro trois’ или какие-то похожие слова. Это может быть слово quai с последующей тройкой и буквой «е» после нее. О, постойте… Кажется, я вижу!

– И чего ты тогда ждешь? – Констанс рассмеялась. – Пошли все. Лилли нас спасла. Следуем за ней.

В считаные секунды они оказались на нужной платформе, где их встретила молодая представительница ЖВК, которая явно испытала облегчение, увидев, что ее подотчетные прибыли более или менее вовремя.

– Всем привет. Займите, пожалуйста, ваши места в поезде, ваши вещи уже погружены.

У нее приятное лицо, подумала Лилли, и четкое, немного в нос произношение человека, который учился в хорошей школе, а возможно, даже в университете. Она была точно такой женщиной, какой когда-то хотела стать и сама Лилли.

Когда они устроились в вагоне, в котором были ряды скамеек, а не отдельные скамьи, представитель ЖВК хлопнула в ладоши и замерла в ожидании, на ее лице появилось непроницаемое выражение; наконец все смолкли.

– Огромное вам спасибо. Как вам всем известно, мы сейчас направляемся в Сент-Омер. Это в тридцати милях отсюда по прямой, так что мы доберемся до места к вечеру. Если вам нужно по делам, я вам предлагаю сделать это, пока мы стоим. Туалет в дальнем конце вагона.

Более важным, по крайней мере для Лилли, был вопрос о том, что они будут есть, хотя время обеда прошло более часа назад. Возможно, порядочной пищи они не увидят до Сент-Омера. В животе у нее заурчало, но поделать она ничего не могла; даже Констанс, обычно девушка организованная, взяла с собой только плитку шоколада.

Она обхватила себя за живот и, глядя в окно, погрузилась в созерцание французского ландшафта, такого похожего на английский и в то же время неуловимо неповторимого. Может быть, дело было в домах, подумала она, с их черепичными крышами и белеными стенами.

Погода стояла отличная, и Лилли, восхищавшейся сочными полями, на которых здесь и там паслись упитанные овцы, показалось, что война идет где-то совсем в другом мире. Как иначе могла она примирить эту лесистую благодать, неторопливо уплывающую назад за окном, с тем знанием, что где-то во Франции, менее чем в сотне миль отсюда, идет стрельба, палят пушки и тысячи людей сражаются, убивают друг друга и умирают?

– 19 –

Представитель ЖВК встречала их, когда поезд ближе к вечеру добрался до Сент-Омера.

– Четверых из вас я везу в Пятьдесят первый, а других четверых в Пятьдесят четвертый. Верно? Отлично. Двоих я могу посадить впереди со мной, остальным придется ехать сзади.

Обычно этот путь занимал не более полутора часов, но грузовик, на котором их везли, дряхлый трехтонный «Деннис», должен был останавливаться через каждые пять миль, поскольку перегревался, а потом они проводили долгие минуты на обочине дороги, ждали, когда остынет радиатор, чтобы их водитель мог снова заполнить его и снова завести двигатель.

Как ни спешила Лилли в Мервиль, она была благодарна за эти остановки, которые давали ей передышки не в последнюю очередь от зубодробительной езды и тесного пространства пахучего кузова.

Когда они остановились в четвертый или пятый раз, она плюнула на правила приличия и улеглась на травянистом краю дороги. Это ложе после беспощадных скамеек грузовика показалось ей мягчайшей периной.

Бриджет последовала примеру Лилли и, хохотнув, растянулась на траве рядом с ней.

– Отличная мысль. Я бы здесь весь день пролежала.

– Если бы мы только могли, – согласилась Лилли. – Что угодно, только не залезать в этот грузовик.

– Ты в порядке, птичка? – спросила ее подруга. – Ты сегодня сама не своя, прости, если лезу не в свое дело.

– Я в порядке. Просто размышляю, как мы будем жить на новом месте.

– И я тоже. Прям не знаю, как я расскажу моему Гордону. Когда я записывалась, я поклялась всеми святыми, что не позволю им отправить меня в какое-нибудь опасное место. А теперь посмотри на меня!

– Ты думаешь, он расстроится, когда узнает?

– О да. Он бесится как мокрая курица, если я что сделаю не по‐его. Но потом быстро успокаивается. Всегда так.

Лилли улыбнулась, но ничего не сказала, просто подставила лицо солнцу. «Сколько еще осталось, – в тысячный раз за этот день спросила она себя, – до того мгновения, когда я увижу его? Рассердится ли он? Или, несмотря ни на что, будет рад видеть меня?»

От солнца у нее начала болеть голова, и поэтому она отвернула лицо от его лучей и принялась разглядывать сплетение стеблей травы под своей вытянутой рукой. Она почувствовала легчайшее щекочущее прикосновение, посмотрела на свой указательный палец, увидела, что на него заползла божья коровка. Жучок замер, принялся складывать и раскладывать крылышки, словно наслаждаясь теплом своей посадочной площадки.

Потом она услышала урчание заведенного мотора, пересадила крохотное насекомое на завязь одуванчика и, убедившись, что коровка надежно ухватилась лапками за растение, забралась в кузов грузовика. Если повезет, они доберутся до Мервиля еще до темноты.

Эта остановка на обочине дороги была последней, грузовичок словно взялся за ум и ровно урчал, спокойно проезжая остаток пути. Женщины погрузились в молчание, они устали перекрикивать рев мотора, и тут до Лилли донесся странный звук. Поначалу она решила, что это раскаты грома, но тембр звука был пугающе низким, а его аритмичный нестройный барабанный бой ни на мгновение не прекращался.

Прежде всего этот звук был настолько неотчетливым, что она едва могла различать его за раздражающим шипением радиатора машины, но с каждой оставшейся позади милей звук этот становился громче и сильнее, и Лилли стало казаться, что под ними сотрясается земля. Она поймала взгляд Констанс и в это мгновение все поняла.

Это пушки. Чудовищные пушки, немецкие, и британские, и французские, выплевывали снаряды, которые оставляли разорение в полях и деревнях этого мирного ландшафта.

Она знала, что этот звук слышит и Эдвард. Только он слышит его не как далекий рев, а как оглушающую лавину падающих, непрерывно падающих снарядов, уничтожающих все живое на своем пути. И ничто – ни укрытие, ни броня – не могло защитить ее брата или кого-то другого на передовой от безжалостной ярости этих пушек. Только судьба.

Хорошо, что она сидела, иначе ее колени подогнулись бы. Она вслепую протянула руку и почувствовала, как Констанс ухватила ее пальцы и удержала от погружения в безумие.

– Я думаю, мы привыкнем к этому, – услышала она свой голос.

– Конечно, привыкнем. Это похоже на гул поезда за забором сада, – сказала Констанс. Лилли в ответ смогла только кивнуть.

Грузовик резко замедлился, водитель пытался перейти на более низкую передачу. И тут Лилли увидела, что они въезжают в деревню. Крик спереди известил их, что они добрались до Мервиля. Выглядывая в открытый сзади проем кузова, Лилли увидела церковь, не ахти какую церковь, а рядом – скромные кирпичные дома, кузницу, подстриженный газон деревенской площади.

Грузовик резко остановился еще минут через пять, как показалось Лилли с ее места, на распаханном поле.

– Все? – спросила Бриджет. – Приехали?

Спереди до них донесся голос Анни, неразборчивый за урчанием двигателя. Они добрались до места.

Лилли спрыгнула на землю и сразу же увидела, что они остановились перед санитарными машинами, выстроенными в ряд; за ними на пространстве, где могла бы разместиться небольшая деревня, расположились несколько домов и палаток, поставленных в поле и связанных сетью заляпанных грязью помостов.

Людей поблизости, казалось, не было, и Лилли помогла Констанс, Анни и Бриджет выгрузить их багаж. Как только они закончили выгрузку, водитель прокричал казенное «счастливо оставаться» и тронулся с места, к удивлению оставшихся в кузове женщин.

Лилли начала волноваться – не произошла ли какая-то ошибка, потому что здесь не было никаких знаков, указывающих направление, но тут из палатки вышла женщина и поспешила к ним. Лилли увидела на ней форму администратора ЖВК и, несмотря на усталость, постаралась встать попрямее.

– Наконец-то вы прибыли. Мы вас весь день ждем, – сказала женщина. – Меня зовут Диана Джеффрис, я помощница администратора, и здесь, в Пятьдесят первом, я буду вашей старшей. Называйте меня просто мисс Джеффрис – «помощница администратора» слишком уж долго произносить. А теперь я покажу вам, где вы будете жить. Оставьте здесь ваш багаж – вы его заберете, когда я покажу вам, как тут все устроено.

Она двинулась рысцой – эта женщина явно не была расположена попусту тратить время. Они подошли следом за ней к палатке, из которой она появилась минуту назад.

– Это моя палатка и мой кабинет. Я люблю быть поближе к своим девушкам и хочу, чтобы вы знали: если у вас какие-то трудности или проблемы любого рода, вы можете без колебаний обращаться ко мне.

Она улыбнулась им во весь рот, откинула входной клапан другой палатки, побольше, расположенной всего в нескольких дюймах от первой.

– Здесь вы будете жить. Загляните внутрь на секундочку. Вы будете делить ее с двумя другими нашими служащими. Они обе поварихи. Этель Финлейсон и Роуз Томпсон. Милые девушки. Ну, все посмотрели? Отлично. А теперь я вам покажу палатку-столовую. Ужин уже закончился, но я попросила их придержать для вас что-нибудь теплое.

– А где все остальные, мисс Джеффрис? – вежливо спросила Констанс.

– Я думаю, большинство работают в палатках. В последние несколько недель они трудятся без отдыха. Наши бедные доктора и сестры с ног падают от усталости. Ну, хватит разговоров. Садитесь, а я скажу, чтобы вам что-нибудь принесли.

На этом их экскурсия закончилась. После ужина, состоявшего из чая, тостов, маргарина и яблочного пюре, мисс Джеффрис, хотя времени было только половина восьмого, проводила их в жилую палатку, показала по пути, где находится туалет – отдельный для медсестер и служащих ЖВК.

– А теперь спать, все. Мы здесь встаем ни свет ни заря – завтрак в половине седьмого. – Она пошла было прочь, но повернулась к ним с серьезным выражением лица. – Вы непременно почувствуете, что военная дисциплина здесь довольно, ммм… нестрогая. Кто-то может даже сказать, что здесь царит расхлябанность. Но решать это, конечно, только полковнику Льюису, а по его мнению, если офицерам и другим чинам не запрещать общение друг с другом, это идет на пользу боевому духу здесь, в госпитале.

Но это послабление не распространяется на женщин под моим началом. Должна вам сообщить, что я не допущу никаких нарушений нашего кодекса поведения. Если кто-то из вас окажется настолько неблагоразумной, что завяжет ненадлежащие отношения с кем-нибудь из солдат или офицеров, то нарушителя ждет немедленная отправка домой. Вам ясно?

– Да, мисс Джеффрис, – ответили они.

– Прекрасно. Я рада, что мы понимаем друг друга. Доброй ночи всем вам. Крепкого сна.

Лилли вздрогнула и тут же проснулась, часто заморгала в рассветных сумерках. Ночь была долгой. Она спала, часто просыпаясь, в ее сны вторгались пугающие, почти забытые ею к утру образы, их нестройный несмолкающий шум напоминал грохот пушек вдали.

Она обвела сонным взглядом обстановку, на которую из-за усталости вчера почти не обратила внимания. Их с подругами разместили в брезентовой палатке, не очень большой, с полом из грубых досок. Два небольших выреза, закрытые сейчас клапанами, служили окнами. В середине палатки стояла небольшая угольная печурка. Их кровати – а на деле раскладушки – располагались по периметру палатки, в ногах каждой кровати стояла деревянная тумбочка. На гвозде, вбитом в одну из опор палатки, висел единственный керосиновый фонарь.

Лилли посмотрела на свои часы – почти шесть. Значит, со времени их приезда в Пятьдесят первый прошло чуть менее двенадцати часов.

– Констанс, – прошептала она. – Констанс, просыпайся. Уже шесть. Если мы хотим успеть позавтракать до начала работы, то должны теперь вставать.

– Ммм… хорошо. Анни и Бриджет уже проснулись?

– Нет еще. Я их разбужу. Мы не должны опоздать – уж никак не в первый день.

Лилли разбудила подруг, быстро оделась, расчесала как следует волосы и, стянув в косу, завязала сзади на затылке, закрепила, взяв шпильки из своего тающего запаса, потом заправила кровать и принялась нетерпеливо ждать, когда будут готовы другие. Путь длиной в двадцать ярдов от их палатки до столовой растянулся, казалось, до бесконечности. Будет ли Робби за завтраком вместе с другими офицерами за их столом?

Столовая была полна людей, но его она не увидела. Лилли поборола разочарование и принялась за завтрак – питательный, но простой, состоявший из соленой каши, яблочного пюре и теплого чая. Не успела она начать, как в столовую влетела мисс Джеффрис, ее переполняли энергия и бодрость.

– Доброе утро, дамы! Надеюсь, вы хорошо спали?

– Да, мисс Джеффрис, – хором ответили они.

– Поспешите с завтраком, потом я провожу вас к вашим машинам. Заканчивайте. У вас впереди долгий день.

– 20 –

Мисс Джеффрис вскоре вернулась и повела их к машинам, которые они уже видели вчера вечером. У машин их ждал рядовой, приблизительно ровесник Лилли, его аккуратно подстриженные усы придавали солидности молодому лицу. Он робко улыбнулся при виде приближающихся женщин.

– Это рядовой Джиллспай, – сказала мисс Джеффрис, – один из водителей Армейского эксплуатационного корпуса. Я попросила его ответить на ваши вопросы, если они у вас будут – о ваших авто, о маршрутах, по которым вы будете ездить.

Мисс Джеффрис ушла, и они погрузились в молчание: женщины разглядывали рядового Джиллспая, а он, вспыхнув, опустил глаза и изучал свои ботинки. Он откашлялся раз, два, но, казалось, забыл все слова.

Первой заговорила Констанс.

– Не могли бы вы, рядовой Джиллспай, рассказать нам немного об особенностях наших машин? Мы в течение последних нескольких месяцев водили грузовые машины.

– Какие именно машины, мадам?

Женщины захихикали, а Констанс, протянув руку, дружески похлопала его по плечу.

– Главным образом «Кроссли». Но, пожалуйста, не называйте меня «мадам». Я в таком же звании, что и вы. Называйте меня мисс Эванс. Меня зовут Констанс Эванс. А это мои подруги.

Они представились одна за другой, пожали руку рядовому Джиллспаю, и Лилли с облегчением увидела, что чахоточный румянец сходит с его лица.

– Это санитарные машины – «Форды», прямо из Америки, – начал он. – Они используют шасси модели Т и имеют деревянную раму, обтянутую полотном, поэтому удобные и легкие. Эту машину легко толкать и вытаскивать, если она где застрянет. Максимальная скорость сорок пять миль в час, но развить такую скорость на этих дорогах не удается.

Он подошел к ближайшей, поднял откидной капот с одной стороны.

– Двигатель четырехцилиндровый. С воздушным охлаждением, так что вам будет нужно приглядывать за этим радиатором. Масло нужно доливать каждый день – делайте это по утрам или уж как минимум проверяйте уровень. – Он протянул руку к двигателю, вытащил свечу зажигания, внимательно ее осмотрел. – Четыре свечи зажигания – их нужно обязательно проверять, не засалились ли они продуктами сгорания.

– Ну, с этим все ясно, правда, девушки? – заметила Констанс. Рядовой Джиллспай закрыл капот, прошел к водительскому месту, легко поднялся в кабину.

– Тут все как в «Кроссли». Такое же расположение педали сцепления, газа, тормозов, переключателя передач. Поначалу нажимайте на тормоз потихоньку, а то машину будет заносить. – Он помолчал, разглядывая группу, которая в свою очередь изучала его. – Вам выдали одежду для холодной погоды? Правда, сейчас она вам не понадобится, – пояснил он, снова покраснев, – но зимой будете замерзать как цуцики, если у вас не будет хорошей шинели и перчаток. – Он показал на открытую всем ветрам кабину водителя, и женщин затрясло, хотя стояло теплое июльское утро.

Он спрыгнул на землю и подошел к машине сзади.

– Здесь места хватает для трех носилок или шести сидячих. Кроме того, можно взять еще одного дополнительного и посадить спереди между вами двумя. Грузить носилки от вас не требуется – это делают санитары. Но ходячим раненым вам придется помогать. И еще вы будете должны после каждой поездки протирать кузов внутри.

Он замолчал, и Лилли поняла, что сейчас рядовой взвешивает, насколько откровенным он может с ними быть.

– Продолжайте, – подбодрила его она. – Мы добровольно пошли на эту работу.

– Это мило с вашей стороны, мисс. Дело в том, что… понимаете, некоторые из раненых не могут контролировать ммм…

– Свои естественные отправления? – осторожно подсказала Констанс.

– Вот-вот, я об этом и говорю. Так что здесь иногда остается типа навозная куча. Конечно, есть и кровь. И еще их, бывает, рвет. И если не поспешить с чисткой машины, то запах только ухудшится.

А теперь я, пожалуй, покажу вам маршрут, которым вы будете ездить, и все такое. Когда вы возвращаетесь с ППП – а это передовой перевязочный пункт, – вы становитесь здесь, – сказал он им, показывая на открытое пространство перед самой большой палаткой. – Передом к приемной палатке. Санитары будут выгружать носилки, а вам придется помогать ходячим раненым. Не давайте им никакой еды, никакого питья – это могут решать только доктора и медсестры. Там внутри доктора их осматривают и решают, куда их отправлять дальше. Рядом с приемной палаткой – предоперационная. Здесь готовят к операции тех, у кого хватит сил ее выдержать. Там дальше есть деревянное здание – вы его видите? Это операционный дом. По другую сторону от дома реанимационная. Там лечат тех, кто слишком слаб для операции. Иногда им требуется всего лишь теплое одеяло, чтобы их в него завернули. И еще отсюда забирают тех, кто… ну вы понимаете.

Лилли прикоснулась к его руке.

– Это для умирающих.

Он с благодарностью посмотрел на нее.

– Спасибо, мисс. Мне все кажется, неправильно об этом говорить. Но так оно и есть. – Он потер шею сзади, словно уже устал, потом продолжил свои разъяснения. – Еще дальше – госпитальная палатка, туда кладут после операции, там они набираются сил, прежде чем их переведут в тыловой госпиталь.

– А сколько там сейчас раненых? – спросила Лилли.

– Я думаю, человек сто пятьдесят плюс-минус десяток. У нас пятьдесят мест в госпитальной палатке, плюс место еще для ста пятидесяти носилок. И это наша предельная наполняемость. А если мест у нас нет, то новых раненых везут в Пятьдесят четвертый – это дальше по дороге, и у нас тогда есть несколько дней, чтобы разгрузиться. Когда мы большинство раненых переведем в Сент-Омер, Пятьдесят четвертый закрывается, а мы начинаем снова принимать раненых.

В этот момент обрела голос Бриджет.

– А как раненых доставляют в тыловой госпиталь?

– Ярдах в пятистах отсюда есть конечная железнодорожная станция. Вас сюда разве не госпитальным поездом привезли?

– Нет, мы доехали поездом до Сент-Омера, а оттуда нас везли на машине, – сказала Констанс.

– Хм, вероятно, какие-то затруднения на линии между нами и Сент-Омером. В любом случае, когда кто-то будет готов к эвакуации, вы их и повезете. Дорогу я вам покажу сегодня или завтра. Ну, если у вас нет никаких вопросов, нам нужно ехать. Две из вас сядут вместе со мной. А кто поведет вторую машину?

– Пусть Лилли, – ответила Констанс. – Она среди нас лучший водитель.

– Ну и хорошо. Дайте мне минутку взять несколько канистр для радиатора. Мы не должны брать воду на ППП, если радиатор выкипит.

Анни и Бриджет заняли места рядом с водительским в первой машине, а Лилли и Констанс уселись на подножке. Через несколько минут Лилли стало жарковато в шерстяных мундире и юбке. Она чуть ослабила галстук, и это вроде бы немного помогло, потом сунула палец под слишком тугой воротник.

На дальней стороне поля дверь операционного дома раскрылась, из дверей вышли несколько мужчин, остановились, заморгали на ярком свете. Их операционные халаты были забрызганы кровью. Потом из погруженного в сумерки нутра дома появился еще один, последний, он помедлил в дверях, и она увидела, как его светлые волосы сверкают в лучах солнца. Он посмотрел любопытным взглядом на группу женщин у санитарных машин.

Это был Робби. Она даже с расстояния узнала его.

Забыв о том, что могут подумать ее друзья, она встала и сделала шаг вперед, потом еще один и еще. Она попыталась позвать его, но не смогла издать ни звука.

Ее фигура привлекла его внимание. Он двинулся ей навстречу, и, когда узнал, на его лице появилось ошарашенное выражение, быстро сменившееся ошеломленной гримасой осознания последствий увиденного. Он остановился на расстоянии вытянутой руки от нее.

– Это невозможно… Лилли, как, черт побери?..

– Я знаю, я знаю. Робби, извините, что ошарашила вас таким образом. Два дня назад нам сказали, что нас переводят во Францию. То есть они попросили нас вызваться добровольно, и я согласилась.

– Вы сошли с ума, – возразил ей Робби. – Неужели вы не услышали ни слова из того, что я вам говорил? Когда я вам говорил, как здесь страшно?

– Услышала, конечно, услышала. Я знаю, что будет трудно. И не только потому, что вождение дело нелегкое. Но я уверена, что выдержу.

Он протянул руки, сжал ее плечи, и ее поразило выражение муки в его глазах.

– Я говорю не об этом. Я ни на минуту не сомневаюсь, что вы выдержите. Лилли, это слишком опасно. Дорога отсюда до ППП постоянно обстреливается. Даже Пятьдесят четвертый – они тут дальше по дороге – подвергся обстрелу несколько недель назад.

– Но это просто шальные снаряды. Так все говорят…

– Не слушайте вы, что говорят, – ответил он, сердясь уже по-настоящему. – Красный крест на борту вашей машины – вы искренне считаете, что он вас защитит, если немцы решат потренироваться в прицельной стрельбе по лазарету?

– Робби, – взмолилась она, сраженная его реакцией, – пожалуйста, поймите меня. Я не могла не приехать. Не потому, что я рассматриваю это как разновидность приключения или… или по личным причинам. Я здесь, а значит, я могу внести свой вклад в общее дело. Как вы и говорили.

Теперь ярость, казалось, оставила его, и он сделал шаг назад, его руки упали. Она застыла, пораженная болью в его глазах, которые показались ей голубее, чем июльское небо.

Он посмотрел за спину Лилли и лишь тогда увидел, что они не одни.

– Превосходно, – пробормотал он. – Есть ли хоть малый шанс, что ваши подруги не услышали наши распри?

– Они будут молчать. Я уверена.

Он улыбнулся ей, потом прикрыл рот ладонью, пряча зевок.

– Лилли, я должен поспать, прежде чем привезут новых раненых. А вам тоже явно нужно уезжать.

– Обещайте, что вы найдете меня, когда будет возможность.

– Обещаю. А вы, пожалуйста, берегите себя. Мне и без того хватает кошмаров.

Он посмотрел мимо нее, ткнул пальцем в сторону рядового Джиллспая, который принес канистры с водой и теперь с изумленно отвисшей челюстью стоял рядом с Лилли.

– Джиллспай, верно?

– Да, сэр, капитан Фрейзер, сэр.

– Мисс Эшфорд – сестра моего лучшего друга. Если с ней сегодня случится что-нибудь на дороге, вы заплатите дорогую цену. Вам ясно?

– Да, сэр!

Робби улыбнулся усталой улыбкой подругам Лилли.

– Извините меня, дамы, за отсутствие надлежащей учтивости, и я надеюсь, вы сейчас простите меня, но мне нужно уходить.

Кивнув на прощание Лилли, он ушел.

– Это он, да? – взволнованно спросила у Лилли Констанс. – Друг твоего брата, с которым он вместе…

– Да, – оборвала ее Лилли, которой не хотелось посвящать во все детали Анни и Бриджет, не говоря уже о рядовом Джиллспае. – Да, это он, друг Эдварда. Я хотела его предупредить, но не была уверена, как он отнесется к моему появлению.

– Не очень радостно, судя по всему, – пробормотала Анни. – Он аж побледнел, как тебя увидел.

– Я знаю, – согласилась Лилли. – Я поэтому ужасно себя чувствую. Но у меня не было времени предупредить его. Я думаю, он переменит свое отношение к моему приезду.

– Конечно, переменит, – подбодрила ее Констанс. – Но никто из нас долго здесь не продержится, если мисс Джеффрис решит, что мы отлыниваем от работы. Давайте-ка в путь. Лилли, ты сядешь за руль? Или мне сесть?

– Я поведу, но спасибо тебе, что предложила.

Лилли подошла ко второй машине, залезла в кабину. Она никогда прежде не водила «Форд», и, хотя рядовой Джиллспай говорил, что «Форд» мало чем отличается от «Кроссли», с водительского места все в этом авто представлялось и ощущалось другим. Сидя впервые за рулем этого авто, ей придется использовать всю свою способность сосредоточиться. Сегодня у нее не будет времени думать о чем-то другом.

Или о ком-то.

– 21 –

Это была их первая поездка на ППП, а потому рядовой Джиллспай ехал с невысокой скоростью, с мучительной старательностью объезжал выбоины, наполненные жижей и превратившие дорогу в сущий ад. Лилли почти не видела окружающего ландшафта, настолько она сосредоточилась на том, чтобы ехать точно в колее первой машины, но несколько раз ей пришлось остановиться, когда его «Форд» улиткой переваливал через особо крупный кратер. В эти моменты Лилли могла оглядеть окрестности и оценить масштаб ущерба, нанесенного войной этой местности.

Фермерские дома, мимо которых они проезжали, были заброшены, черепичные крыши побиты, ставни раскачивались на петлях, огороды были задушены сорняками. Поля и защитные полосы, когда-то зеленые, теперь лишились цвета и жизни, в небе над всем этим не пели птицы. Там, где прежде высились деревья, остались зазубренные пеньки, словно могильные камни умерших рощ и чащ.

Первая машина сбавила скорость – они добрались до ППП. Лилли аккуратно припарковала свой «Форд», предварительно развернувшись, как это сделал рядовой Джиллспай, чтобы сразу же после загрузки раненых начать движение в обратном направлении.

ППП не имел никаких обозначений и с дороги казался не более чем ограждением из мешков с песком, не особо высоким, с разрывом в середине шириной около ярда. Женщины последовали за Джиллспаем в разрыв, вошли в простую, плохо освещенную землянку, в которой санитары перевязывали раны солдатам, молча сидевшим на деревянных скамьях. В дальнем конце землянки на полу теснились носилки. На одних лежал солдат с кое-как перевязанной головой, пропитавшиеся кровью бинты закрывали его глаза и бóльшую часть лица; другой, к его счастью, теперь потерявший сознание, вроде бы был ранен в брюшную полость. Его бинты тоже пропитались кровью.

– Где вы были, мать вашу?

Сердце Лилли учащенно забилось, она попыталась сформулировать ответ. Подошедший к ним человек имел, кажется, звание сержанта, хотя точно определить это в тусклом свете было затруднительно.

Прежде чем она успела что-то ответить, вперед проскользнул рядовой Джиллспай, опять зардевшийся от смущения.

– Это рекруты из ЖВК, они будут нашими новыми водителями. Мы должны были выехать раньше, но мне сначала пришлось проинструктировать их. Извините за опоздание.

– ЖВК? Водители-женщины? – Лицо сержанта покраснело еще сильнее, чем лицо рядового Джиллспая, если только такое было возможно. Он тяжело вздохнул, Лилли нервно поджала пальцы ног в ожидании неизбежного. – Черт побери, Джиллспай, мог бы меня предупредить. А так я сказал «мать вашу» в их присутствии.

– Теперь уже во второй раз, – заметила Бриджет.

Сержант громко вздохнул, потом протянул им руку.

– Прошу прощения. Я сержант Барнс, дамы, но вы можете называть меня Билл. А теперь давайте погрузим этих ребят в машины, и везите их в лазарет. – Он подошел к двери и громко свистнул. – Нужна помощь – погрузить носилки. Кто их повезет?

– Я, – ответил рядовой Джиллспай. – Дамы в первый раз едут этим маршрутом, поэтому…

– Они очень скоро будут ездить этой дорогой. И лучше начать теперь, чем в дождь или посреди ночи. Вы приехали на двух машинах, да?

Бормоча что-то себе под нос, Билл подошел к задней стене землянки, посмотрел на раненых, лежащих на земляном полу, на хлипких носилках.

– Его… и его… этих двух в углу… этого – с раной в голову… и этого. Ранение брюшной полости, но, может, капитан Фрейзер вытащит его. У вас есть место спереди?

– У нас есть.

– Тогда возьмите этого. Осколочное ранение в руку.

Констанс уже взяла раненого под руку и осторожно повела его из землянки. Лилли не успела пойти следом – ее оттолкнули два носильщика, которые с удивительной сноровкой вынесли пациента по грубым ступенькам. Сначала одни носилки, потом другие были погружены в машину, раненые тихонько стонали, когда их усаживали на жесткие скамьи. Последним был юноша, почти еще мальчик, сильно раненный в живот. Он ни звуком не выдал своей боли, пока его несли и ставили носилки между двумя другими.

Лилли стала задергивать полотно на кузове, но тут из землянки раздался крик. Это был крик Билла, который почему-то нес две видавшие виды солдатских фляги.

– В них горячая вода, – сказал он, засовывая их под одеяло, укрывавшее мальчика. – У него шок. И не забудьте привезти их назад – это такая же редкость, как куриные зубы.

Лилли заморгала изо всех сил, надеясь, что не опозорит себя слезами. Она прогнала слезы и увидела, что Констанс ждет ее. Их пассажир явно нуждался в помощи – самостоятельно забраться в машину он не мог. Совместными усилиями они помогли ему устроиться на переднем сиденье, Лилли села за руль, Констанс взяла рукоятку и завела машину. Наконец Лилли как можно мягче включила передачу, и машина не осталась в долгу – тронулась с места без малейших дерганий. Пока все шло хорошо.

Если поездка на перевязочный пункт была нелегкой, то их возвращение в полевой лазарет было еще труднее. Как Лилли ни старалась, она не могла избежать всех выбоин, потому что их поверхность, казалось, покрывала бóльшую площадь, чем сама дорога. Каждый наклон и скачок колес вызывал хор стонов, который доносился до них из кузова – обескураживающее напоминание о неотложности их задачи.

– Как далеко, по-твоему? – спросила она Констанс по прошествии долгих минут, молясь Богу, чтобы человек, сидящий на сидениье между ними, не услышал тревоги в ее голосе. Но он никак не отреагировал, и понять, заметил он ее волнение или нет, было невозможно.

– Трудно сказать. На этой машине ведь нет счетчика пробега?

– К сожалению.

– Так посмотрим, узнаем ли мы местность. Фермерский дом там, справа – ты его помнишь? Он стоит под таким странным углом. Не могу понять, почему он до сих пор не упал.

– Констанс, – многозначительно заметила Лилли, едва не скрипя зубами. – Мы тут не для того, чтобы любоваться красотами ландшафта.

– Успокойся! Я помню эту дорогу. Мы тогда проехали всего несколько минут от лазарета до этого места. Так что мы почти у цели.

Констанс была права. Машина рядового Джиллспая, ехавшая впереди, скрылась за поворотом дороги, проехала мимо разрушенного дома, который в других обстоятельствах выглядел бы довольно комично, а дальше, всего в нескольких сотнях ярдов, находился полевой лазарет.

– 22 –

«Я здесь, а потому я могу внести свой вклад в общее дело. Как вы и говорили».

Он лежал на кушетке уже больше часа и не мог уснуть, хотя отчаянно устал. Как ни старался Робби, ему не удавалось стереть из памяти слова Лилли. Или выражение ее лица, когда она смотрела на него. Она была права: это он поощрял ее желание вступить в ЖВК. Почему же он теперь возражал ей?

Ответ лежал на поверхности, и Робби стыдился его. Он боялся. Он давно, очень давно так не боялся.

Жестокие видения не давали ему покоя: снаряд разбивает ее машину на дороге к перевязочному пункту. Она становится жертвой газовой атаки на перевязочный пункт, немецкая диверсионная группа прорывается через линию фронта и совершает налет на ППП или даже на Пятьдесят первый. Такое случалось и раньше вдоль линии фронта.

А потом были ужасы, с которыми Лилли придется сталкиваться каждый день. Он описал их со всей возможной наглядностью, на какую отважился в тот октябрьский день в кондитерской. Но никакой рассказ не мог передать весь ужас страданий, отчаяний и бесконечных утрат, в который погрузятся она и ее подруги.

И в то же время он никогда не испытывал сильной озабоченности судьбой тех женщин, с которыми работал, впрочем, ни одна из них и не приветствовала бы таких сантиментов. Они находились здесь, чтобы делать свое дело, чтобы приближать победу, и у них не оставалось времени на то, чтобы занимать голову старомодными представлениями о так называемом слабом поле.

Пришло время честно признать ту роль, которую он сыграл в этом деле. Это он поощрял ее желание поступить в ЖВК. Да, черт побери, он ведь даже расхваливал ее способности в рекомендательном письме старшему администратору корпуса.

И теперь она приехала сюда, и что бы он ни сказал и ни сделал, изменить это уже невозможно. Он должен принять случившееся. Заставить себя принять случившееся. Так почему же ему не использовать этот поворот судьбы с благодарностью? Как дар, простой и чистый. Дар времени, которое он проведет с Лилли.

Он сможет видеть ее лицо каждый раз, когда они будут встречаться в столовой или в приемной палатке. Он сможет, не привлекая к себе внимания, разговаривать с ней, сидеть время от времени с ней за чашкой чая.

– Капитан Фрейзер? Извините, что беспокою.

Это был рядовой Диксон; скорее всего старшая медсестра отправила его по палаткам будить врачей.

– Который час?

– Почти половина десятого. Вы нужны в операционной, сэр. Только что привезли первую партию раненых.

– Спасибо. Сейчас буду.

Робби сел, свесил ноги с кушетки и начал зашнуровывать ботинки и краги. Он не ел, не спал, не мылся, и ему надо было оставаться таким – усталым, голодным и небритым – еще много часов.

Он будет работать, пока в приемной палатке не останется ни одного раненого, потом поест. Он умоется, может быть, теплой водой, если цистерны к тому времени еще не опорожнят, потом побреется.

А потом – ему придется быть осторожным; он не хотел, чтобы у нее начались неприятности – он найдет Лилли, извинится и наладит с ней отношения.

Когда впереди показался лазарет, Лилли облегченно вздохнула, чуть ослабила хватку руля, и тут же колесо «Форда» наскочило на камень, спрятавшийся под дорожной грязью. Из кузова до нее донеслись жалобные стоны – укор за секунду рассеянности.

Теперь дорога стала чуть ровнее, и она увеличила скорость, когда приблизилась к палаткам и навесам лазарета. Машина рядового Джиллспая уже остановилась, и она увидела Бриджет и Анни, которые стояли с мрачным видом, пока санитары и медсестры делали свое дело.

Лилли остановила машину; не успела она заглушить двигатель, а брезентовые клапаны на задней части кузова уже оказались распахнутыми. Пока они с Констанс помогали сидевшему между ними солдату спуститься на землю, санитары вынесли из ее машины все носилки, и теперь вокруг раненых суетились врачи и медсестры.

– Нам нужно поторопиться, дамы, – сказал рядовой Джиллспай. – Мы должны вывезти всех раненых, которых видели на ППП, только потом можно будет передохнуть. Я возьму третью машину, так что у вас сегодня утром будет дополнительная подмога.

Вскоре они тронулись в обратном направлении. Еще один груз носилок, еще один тихо страдающий солдат, которого они посадили на сиденье спереди, а потом путь в лазарет.

И опять.

И опять.

Когда они взяли последнего раненого из ППП, солнце уже клонилось к закату. Билл жизнерадостно попрощался с женщинами из ЖВК, сказал, что ждет их с рассветом.

– Они стараются не выносить раненых с передовой до наступления темноты, – объяснил он. – Слишком опасно. Большинство поступает к нам ночью. Так что постарайтесь приехать к нам с рассветом. Или даже раньше, если сможете.

Лилли кивнула, она слишком устала, чтобы ответить, и включила первую передачу. Совсем недавно – сегодня утром – эта дорога, изрытая выбоинами, была ей незнакома, как поверхность луны. А теперь? Теперь она знала каждую воронку, каждую яму, каждую треснувшую ветку и разбитый камень не хуже, чем комнаты и коридоры Камбермир-холла.

И «Форд» она воспринимала теперь как своего старого друга. Прежде всего, водить его было легче, чем «Кроссли», и он не демонстрировал удивительных выходок, свойственных «Кроссли». Лилли решила, что его нужно наградить именем.

– Я думаю, его нужно назвать Генри, – сообщила она Констанс. В этот рейс между ними, к счастью, не сидел раненый пассажир.

– Ты это о чем? Ты сказала, что хочешь дать имя машине?

– А почему нет? У лошадей есть имена. Давай называть его Генри, как мистера Форда. Судя по тому, что о нем пишут, человек он отвратительный, но его компания производит отличные санитарные машины.

– А не лучше назвать ее женским именем?

Впервые с этого утра лицо Лилли расслабилось, на нем появилась улыбка.

– Конечно, так будет лучше. Как насчет Генриетты?

– Пусть будет Генриетта.

– 23 –

Лилли с нетерпением ждала чашечку чая и какую-нибудь еду по их возвращении в лазарет. Но сначала им предстояло выполнить не самую приятную их обязанность – вычистить кузов машины. Когда они с Констанс наполнили ведра и нашли швабры и мыло, вода, не очень горячая изначально, остыла совсем, но мыло, которое сильно пахло карболкой, отлично устранило из кузова запах.

Наконец они закончили. Констанс отправилась искать чай, хотя до ужина оставалось меньше часа, а Лилли тем временем села на одну из подножек Генриетты и постаралась не обращать внимания на урчание в желудке.

Секунды выстраивались в минуты – куда пропала Констанс с чаем? Лилли откинула голову назад, подставляя лицо солнцу, и закрыла глаза. Но только на мгновение. Ей еще предстояло налить воду в радиатор, проверить масло, очистить свечи зажигания…

– Лилли?

Почему теперь? Почему ему понадобилось отыскать ее теперь, когда она в грязи, растрепана и в полном раздрае? Если бы только она успела умыться, когда совсем недавно ходила в уборную…

– Я вам не помешаю? – спросил он.

– Ничуть. Я ждала… то есть Констанс должна принести нам чая. Мы только что закончили.

– Не возражаете, если я сяду? – спросил Робби. – Место есть?

Лилли чуть подвинулась к краю подножки.

– Конечно, есть.

– Я должен перед вами извиниться. Мое поведение сегодня утром не имеет оправдания. Ваши друзья, наверно, сочли меня грубияном.

– Ничуть. И я сама во всем виновата. Вы, вероятно, были потрясены, увидев меня вдруг здесь в таком виде.

– Был, – признал он.

– Вы меня прощаете?

– Да, при одном условии. Согласии начать все сначала. Сделать вид, что сегодняшнего утра не было.

– Как я рада снова видеть вас, капитан Фрейзер, – начала она, с трудом сдерживая хихиканье.

– И я тоже, мисс Эшфорд. Как прошел ваш день?

– Прекрасно, капитан Фрейзер, спасибо.

– Честно?

– Честно? Нет. День был ужасный. Ужасный до последней минуты, как вы и предупреждали. Я без сил и хочу есть, и выгляжу я ужас…

– В этом ошибаетесь, – оборвал он ее на полуслове.

Лилли решила не обращать внимания на его комплимент.

– Я не жалуюсь, Робби. Я просто констатирую, день был плохой. Но я это переживу.

– Конечно, переживете.

– Не все было плохо. Мой нынешний «Форд» водить гораздо легче, чем грузовики, которые были у нас в Кенте. Так что вот вам и хорошее. Я решила назвать машинку Генриетта. В честь Форда.

– Он наверняка будет польщен.

– Робби… этот мальчик выжил? С рыжими волосами и ужасной раной брюшной полости. Мы привезли его с ППП около девяти часов утра.

– К несчастью, нет, Лилли. К тому времени, когда он оказался на столе, потеря крови была слишком велика. Мы попытались сделать ему переливание, но этого было недостаточно. Он умер, прежде чем я успел начать операцию.

Ее глаза наполнились слезами, горячими и непрошеными.

– Я должна была ехать быстрее. Если бы я только знала дорогу, я могла бы привезти его раньше…

Но Робби покачал головой.

– Нет, Лилли. Даже если бы он попал ко мне на час раньше, ни я, ни кто угодно другой не мог бы его спасти. Но он был не один. Сегодня у нас был не самый трудный день, и поэтому одна из медсестер стояла рядом с ним и держала его за руку, облегчая его уход. Иногда это все, что мы можем им предложить.

Она закрыла глаза и представила себе лицо солдата. Он был таким юным.

– Вы знаете его имя?

– Нет, – ответил Робби. – Но вскоре буду знать. Как только у меня будет время, я напишу его матери. Он был так юн – жены у него, вероятно, нет, и я расскажу матери, что с ним случилось.

– Вы ведь не расскажете ей правду? – в ужасе спросила Лилли.

– Я скажу ей то же самое, что сейчас сказал вам. Никаких клинических подробностей. Только то, что он не страдал от боли, умирая, и был не один. Наверное, скажу что-нибудь о его мужестве и жертве, которую он принес королю и отечеству.

Краем глаза Лилли увидела знакомую фигуру в форме цвета хаки, приближавшуюся к ним. Если мисс Джеффрис увидит их вместе…

– Что-то случилось, Лилли?

– Нет, я… – Фигура подошла еще ближе, и теперь Лилли увидела, что это Констанс. Она шла медленно, неся в руках полные чашки. – Мне показалось, что это мисс Джеффрис, только и всего.

– По виду она настоящий дракон. Неужели она и по характеру дракон?

Лилли не могла сдержать улыбки.

– Я думаю – хуже. Я должна быть осторожной. Если она нас увидит…

– Наш разговор – абсолютно невинное занятие, разве нет? Просто два друга сидят рядом и беседуют.

– Конечно. Только я сомневаюсь, что она с вами согласится.

– Я рад, что вы здесь. Несмотря на все, что наговорил утром. Я рад. – Он посмотрел на нее, внимательным взглядом изучая ее лицо, и Лилли показалось, что он пытается оценить ее реакцию.

Тихое покашливание дало Лилли понять, что Констанс уже рядом. Подруга принесла две кружки чая и маленький пакет с печеньем.

– Мама прислала мне на прошлой неделе, – сказала Констанс, – а поскольку день сегодня был долгий и страшный, я подумала, мы заслужили угощение.

– Как это мило с твоей стороны, – весело ответила Лилли, надеясь, что ее раздражение не будет заметно. – Констанс, позволь представить тебя моему другу, капитану Роберту Фрейзеру. – Потом она обратилась к Робби: – Робби, я хочу представить вас мисс Констанс Эванс.

Когда обмен любезностями закончился, Лилли взяла одну кружку чая и предложила ее Робби:

– Вам это, наверно, требуется больше, чем нам.

– Я только что пил чай, но тем не менее спасибо. Мне пора. Приятного вам чаепития, дамы. Может быть, еще увидимся в столовой чуть позже.

Едва он отошел настолько, что уже не мог их слышать, Лилли сказала подруге, сидевшей теперь на том самом месте, с которого только что встал Робби:

– Не говори этого. Прошу тебя.

Констанс откусила кусочек печенья, прожевала.

– Не говорить чего? – спросила она и откусила еще кусочек. – Не говорить, что это счастливое совпадение? Потому что это и в самом деле счастливое совпадение. Из всех полевых лазаретов на линии фронта мы по счастливой случайности оказались именно в этом. В том самом, в котором случайно служит твой капитан Фрейзер.

– Констанс, я…

– Тебе помогла помощница мисс Дэвис, верно? Та несчастная девица, которой доставалось от капрала Пайка?

– Да. Пожалуйста, не злись на меня.

– А я и не злюсь. Честно, Лилли, не злюсь. Если бы у меня был возлюбленный, а я могла бы каким-то образом устроить так, чтобы оказаться рядом с ним, я бы воспользовалась этим шансом.

– Он не мой возлюбленный, – гнула свое Лилли.

Констанс строго посмотрела на подругу, вскинула брови.

– Возлюбленный или нет, но ты должна понимать, что ты сильно рискуешь. Подумай, что бы случилось, если бы сюда заявилась мисс Джеффрис.

– Он только хотел извиниться и узнать, как я.

– Он уже это сделал. И слава богу, что вас не поймали.

– Мисс Джеффрис определенно не стала бы рассматривать это как ненадлежащие отношения, – слабо возразила Лилли.

– Я понятия не имею, что у нее на уме. Но неужели ты и в самом деле хочешь проверить, что она думает по этому поводу, и быть отправленной домой?

Лилли понимала, что Констанс права.

– Так что же мне делать? Ведь он мой друг. Не могу же я проходить мимо него.

– Я и не говорю, что ты должна. Здоровайся, когда пересекаетесь. Даже спрашивай, как у него дела. Но не сиди с ним рядом и, ради бога, скрывай свои чувства к нему перед всеми, кроме меня. Ты обещаешь попробовать?

Лилли устало кивнула.

– Я думаю, будет не так уж трудно избегать встреч с ним. Он почти все время в операционной или проверяет своих пациентов. А я целыми днями буду гонять на ППП и обратно.

Констанс положила руку на плечи подруге, чуть притянула ее к себе.

– Вот и молодец. А теперь поставим Генриетту на ночную стоянку. Кажется, у нас еще есть несколько минут до ужина.

Ужин. Он сказал, что, может быть, они увидятся за ужином. Сможет ли она поговорить с ним? Вероятно, нет. Но она сможет увидеть его, обменяться улыбками или короткими приветствиями. И этим придется ограничиться.

– 24 –

Пытка. Ее присутствие в Пятьдесят первом стало для него не чем иным, как пыткой.

Когда Лилли только появилась меньше месяца назад, он смог унять протесты своего разума и убедить себя, что все будет хорошо. Он ошибался.

С того дня между ними не состоялось ни одного разговора. Он поначалу пытался поговорить с ней, когда их пути пересекались, но дальше нескольких банальностей о погоде и ее здоровье разговор не шел – словно из ниоткуда появлялась мисс Эванс, приносила извинения и уводила Лилли.

После этого он пытался не замечать ее или хотя бы выбросить из головы ненадлежащие мысли, когда она не стояла прямо перед ним. И это тоже не увенчалось успехом. Потому что Лилли была повсюду.

В палатке-столовой перед самым рассветом она смеялась с подругами. В приемной палатке помогала раненым дойти до кушетки или скамейки. В госпитальной палатке почти каждый вечер читала раненым детективные рассказы о Шерлоке Холмсе, или романы Вальтера Скотта, или стихи Теннисона. Или помогала им писать письма домой. Он не мог перейти из одной палатки в другую, чтобы не столкнуться с ней, а от ее вида или звука ее голоса его сердце неизменно сжималось.

Она оставалась с ним даже в те редкие часы, что он отводил для сна. Никто другой не снился ему – только она. Лилли смеялась, Лилли шепотом произносила его имя, Лилли стояла перед ним на вокзале и поворачивала к нему голову так, чтобы его братский поцелуй пришелся в ее губы и перестал быть братским.

И только в операционной ее с ним не было. Там, в коконе его сомнительного святилища, он мог сосредоточиться на деталях операции и выкинуть из мыслей ее искушающий образ. Долгие часы его работы становились еще дольше, другие врачи просили его поберечь себя, а полковник Льюис разражался суровыми тирадами, грозил отправить его в отпуск. Робби ни на кого из них не обращал внимания.

Его единственным утешением, пусть и довольно безнадежным, были письма, которые он получал от Лилли до ее появления в Пятьдесят первом. Он хранил все ее письма, связал их ниточкой и уложил в жестяную коробку от печенья, и если у него выдавалась свободная минута, он ложился на свою кушетку и читал какое-нибудь из них так, словно получил его только сегодня.

И как-то утром ему в голову пришла идея. Он напишет Лилли и попросит ее ответить ему, как они делали это раньше.

Это было делом рискованным; им придется передавать друг другу письма так, чтобы их никто не видел. А если кто-нибудь перехватит их послания и узнает об их отношениях, то Лилли определенно отправят домой. Она вполне может решить, что не стоит подвергать себя такой опасности.

И все же имеет смысл попробовать.

13 августа

Дорогая Л,

кажется, я говорил Вам несколько месяцев назад, что чтение Ваших писем – одна из немногих оставшихся у меня радостей. После Вашего приезда я не получаю от Вас писем, что вполне понятно, но Ваше присутствие здесь в некотором роде ослабляет мое желание их получать. Мелькнувшее передо мной Ваше лицо в кабине машины, звук Вашего голоса, когда Вы читаете раненым в госпитальной палате. Но ни малейшей возможности поговорить, услышать Ваши мысли и мнения, посмеяться вместе с Вами над плохой пищей и нескончаемыми дождями. Я от этого схожу с ума.

И вот к чему я пришел: либо я напишу Вам и постараюсь убедить ответить мне, либо в какой-то из дней подсяду за Ваш стол в столовой и начну говорить с Вами в присутствии всех, и черт побери эту мисс Джеффрис. Я по большей части вечерами за рабочим столом в госпитальной палатке. Оставить Ваш ответ здесь не составит труда.

Р.

Он сложил лист бумаги втрое, сунул его в конверт, на котором после нескольких секунд сомнений не стал писать ничего. Он сказал ей, где она может оставить свое письмо, но где ему оставить свое?

Проскользнуть в ее палатку и положить письмо на ее кушетку – хотя он понятия не имел, на какой кушетке спит Лилли – было делом слишком опасным. Может быть, оставить письмо в ее машине? Эту идею стоило обдумать.

Приближался рассвет. Ему нужно было поспешить. Он прошел к стоянке, пару раз чуть не поскользнулся на влажных от росы досках и не упал прямо на слякотную землю. Он помедлил, приближаясь к ряду машин возле приемной палатки. Когда он видел Лилли вечером в последний раз, она припарковала свою машину в конце ряда, но не переставила ли она ее потом?

Он подошел к крайней машине: она выглядела точно так же, как и все остальные, ничто не отличало ее от других фронтовых американских санитарных машин. Он хотел было развернуться и идти к себе, когда увидел надпись краской: неровными буквами на капоте одной из машин было выведено «Генриетта».

Он вспомнил, что Лилли придумала имя для своей машины. Значит, вот она. Теперь ему оставалось только найти, куда бы спрятать конверт. Он потрогал подушку на водительском сиденье – она лежала, не прикрепленная. Он сунул конверт под подушку, похлопал по ней, про себя помолился и ушел.

Он не пошел назад в свою палатку – отправился в госпитальную посмотреть, как поживают его пациенты, потом занялся кипой бумаг на рабочем столе. Часы пробили шесть; подходящее время для завтрака, решил он. У него будет время поесть и, может быть, даже провести несколько минут за разговором с коллегами, прежде чем появятся Лилли и ее подруги.

Робби крутил в руках полупустую чашку кофе уже полчаса, когда появилась первая женщина из ЖВК. Он направился к выходу из палатки, посторонился, пропуская мисс Эванс.

За мисс Эванс шла Лилли. Он сделал шаг вперед к двери, и несколько неловких мгновений они оба пытались посторониться, пропуская друг друга. Они вполголоса пробормотали извинения, но, прежде чем она успела пройти, он наклонился и прошептал ей в ухо:

– Под подушкой на сиденье в вашей машине.

Увидев выражение удивления на ее лице, он чуть не рассмеялся во весь голос.

– Ваша машина. Под подушкой сиденья, – повторил он. Она кивнула, но поняла ли?

Лилли весь день то подъезжала к приемной палатке, то покидала ее, но всегда поблизости была ее надзирательница, мисс Эванс.

День близился к вечеру. Приемная палатка опустела, и Робби вышел из операционной проветрить голову, прежде чем приступить к последней операции.

Краем глаза он увидел какое-то движение – Лилли несла ведро, полное мыльной воды. Вид у нее был усталый и растрепанный, и она, вероятно, отчаянно проголодалась. Но сначала они с мисс Эванс собирались помыть машину, как делали это каждый день. Это была неприятная работа, но Лилли показалась ему странно радостной.

Он чуть не окликнул ее, но, прежде чем успел, она посмотрела на него, задержала на нем взгляд на бесконечное мгновение, а потом отважно, как актриса мюзик-холла, подмигнула ему.

Этим вечером она пришла в госпитальную палатку, что вошло у нее в привычку, и целый час читала раненым. Она прошла мимо Робби, когда выходила из палатки, и лишь коротко пробормотала вполголоса «привет». Из ее руки выскользнул конверт и упал на его стол. Он быстро накрыл письмо одной из своих папок на тот случай, если кто-нибудь пройдет мимо.

Робби оглядел палатку: из его коллег здесь находился только Лоусон, просматривал медицинские карты. Сестры сидели у своих столов, а раненые либо спали, либо были без сознания, и он, таким образом, остался в одиночестве – весьма необычно!

Он вскрыл конверт перочинным ножом – внутри обнаружился всего один лист, и он подумал, что у нее не было времени, чтобы написать больше.

13 августа 1917

Дорогой Р,

Огромное спасибо за письмо. Меня тоже ввергает в отчаяние отсутствие переписки между нами, и не только потому, что мне не хватает Ваших писем. Мне столько хочется рассказать Вам, потому что я знаю – Вы меня поймете. Как только выкрою время написать, пошлю Вам ответ подлиннее. А пока остаюсь Вашим преданным другом.

Л.

– 25 –

Главное, убеждала себя Лилли, не садиться на свою кушетку. Только так можно было продержаться какое-то время, не уснуть и закончить письмо.

Она уже провела в Пятьдесят первом шесть недель, и жизнь установилась в каком-то подобии рутины. Проснуться с первыми лучами солнца, позавтракать, потом отправиться на ППП и обратно, сделать перерыв на обед, потом вернуться на ППП, еще и еще раз, пока не будут вывезены все раненые.

Этот день ничуть не отличался от других. К полудню они четырежды съездили туда-обратно, освобождали ППП от десятков раненых, поступивших после еще одного наступления союзников на Ипрский выступ. Четыре чудовищных рейса, насыщенных ужасами, которые – Лилли знала – навсегда останутся в ее памяти, какими бы заурядными они ни стали в этой полной ужасов войне.

Человек с таким ранением в живот, что его внутренности, казалось, удерживались на месте только бинтами, стянувшими его туловище. Другой раненый, смертельно бледный, с переломанными ногами, умоляюще коснулся рукава Лилли, когда его проносили мимо на носилках.

– Пожалуйста, мисс, не позволяйте им отнять мои ноги. Мисс, пожалуйста, вы должны им сказать.

Лилли погладила его по руке, успокаивая, пробормотала какие-то банальные слова утешения, чувствуя себя худшей из обманщиц, потому что врачи, конечно же, собирались ампутировать ему ноги. Потому что иначе он обречен был умереть. Такое будущее ожидало его теперь, когда он выполнил свой долг перед королем и страной.

Часы показывали семь; ее подруги благоразумно улеглись спать, как только закончился ужин. Анни и Бриджет мирно похрапывали, но Констанс еще не спала, посматривала на Лилли, сидевшую за шатким столиком на шатком стуле в дальнем конце палатки.

– Убери это письмо и отправляйся в кровать. Ты же знаешь, нам завтра вставать раньше обычного. И при этом мигающем фонаре уснуть толком невозможно.

– У меня всего одно письмо. Я скоро закончу.

Понедельник, 3 сентября, 1917

Это снова я. Надеялась дописать это послание вчера, но в фонаре закончился керосин, а идти за добавкой было слишком поздно. Нет, дело не совсем в этом. Я просто слишком устала и не могла себя заставить идти куда-то. Без четверти восемь я уже лежала в кровати и спала так крепко, что утром Констанс с трудом меня разбудила.

Я во всем виню дорожную грязь. Не думаю, что будет преувеличением сказать, что она досаждает мне здесь больше всего. Вся дорога до ППП залита жижей, впрочем, слово «залита» создает впечатление, что речь о жидкости. Нет, скорее о воске, который липнет ко всему, и невозможно сколько-нибудь быстро двигаться. Вот только воск можно удалить, когда он засохнет, а эта проклятая жижа никогда не засыхает. Да и как ей засохнуть? Ни солнца, ни тепла, только дождь, дождь и опять дождь.

Но как я могу жаловаться? Я сплю в сухой палатке, хожу по мосткам, которые (по большому счету) никогда не бывают покрыты грязью, имею возможность мыться и стирать форму в чистой (а иногда и горячей) воде, ем теплую и питательную пищу. Раненые, которых я вожу в моей машине, сражались в сырости, холоде и грязи, они голодны, и это чувство не отпускает их, как им кажется, целую вечность. Но они никогда не жалуются. А если и жалуются, то умеют обратить свои жалобы в шутку. Что это за мир такой, где люди смогли научиться шутить о крысах, вшах, дизентерии?

Они не шутят о тех, кто утонул. Я считала, что эта война уже не может удивить нас никакими ужасами, пока не услышала разговор двух человек о том, что случилось с их другом в Лангемарке в прошлом месяце. Его ранили, но не тяжело, не настолько тяжело, чтобы он умер сразу. Он свалился в воронку от разорвавшегося снаряда, глубиной не больше ярда, наполненную грязью, жижей и кровью, и утонул во всем этом. Они слышали, как он просит о помощи, но не смогли ему помочь.

Когда эта война кончится, я хочу поехать куда-нибудь, где не будет грязи, где люди не знают, что это такое, где у них нет слова для нее. Есть ли такое место на земле? Может быть, в Аравии или в долинах Центральной Азии. Я никогда не была особой любительницей путешествий, но теперь полна решимости съездить туда когда-нибудь.

Лилли подняла голову и уставилась в потолок палатки, который начал проседать около углов. Она подошла на цыпочках к спящей Бриджет, вытащила из-под кровати старую ручку от швабры, которую ее подруга подобрала где-то несколько недель назад, когда внутрь палатки через потертый брезент начал просачиваться дождь. Ручкой швабры она приподняла брезент в нескольких стратегических точках, услышала звук стекающей на землю снаружи воды.

Мы только что узнали о запланированной вечеринке кейли [12]. Вы не поверите, но мисс Джеффрис решила сделать послабление в своих правилах на этот вечер. Нам не только позволено прийти, но и разрешено танцевать с мужчинами, при условии, конечно, что этим дело и ограничится. При малейшем намеке на что-нибудь большее она всех нас загонит назад в палатки.

Остальные девушки, конечно же, очень взволнованы, да и я, впрочем, тоже. Не сомневаюсь, что партнеров для всех нас хватит, хотя я единственная знаю, как танцевать кадриль. Я пообещала обучить их основам, если у нас до вечеринки будет какое-то время. Не знаю, вспомню ли – уже больше пятнадцати лет прошло с того дня, когда бабушка Ги брала меня на кейли у нас в поместье.

Ах, уже поздно, я должна заканчивать. Пожалуйста, не волнуйтесь и не спешите отправлять мне ответ сразу же – я знаю, Вы сделаете это, как только у Вас будет время. А пока остаюсь Вашим преданным другом.

Л.

Письмо растянулось на четыре страницы, исписанные плотным почерком, и их было нелегко затолкать в конверт. Лилли сунула их в карман куртки, которой запаслась, предвидя прохладные вечера, убрала письменные принадлежности в свою тумбочку, а из ее глубин вытащила книгу. Она погасила фонарь и быстрым шагом вышла из палатки. Солнце должно было сесть через час.

Старшей медсестры сегодня в госпитальной палатке не было, вместо нее за сестринским столом сидела женщина помоложе. Сестра Гринхалф. Не особо дружелюбная и склонная при каждом контакте неизменно напоминать рекрутам ЖВК, что она была «в самой гуще всего этого» с 1915 года. Но когда вошла Лилли, сестра Гринхалф не стала возражать. Может быть, она ждала часа с Шерлоком Холмсом с таким же нетерпением, как и раненые.

С первых дней в Пятьдесят первом Лилли взяла себе за правило каждый вечер час или два своего свободного времени после ужина читать пациентам в госпитальной палатке. У некоторых были тяжелые ранения, и она даже не знала, слышат ли они ее голос. Но большинство были так благодарны ей за компанию, что Лилли подозревала: она могла читать им и телефонную книгу, а они все равно не стали бы сетовать.

В конце палатки, вдали от раненых, отлеживающихся после операций, находились три пациента, которые провели в Пятьдесят первом уже несколько недель, потому что их ранения исключали эвакуацию в Сент-Омер. Эти люди – извозчик с переломом таза от падения на него лошади и два австралийца, получившие ожоги от зажигательных гранат, – явно ждали ее появления. Они робко улыбались, отвечая на ее «добрый вечер» тихими приветствиями.

Лилли нашла табуретку, поставила ее между извозчиком и его соседями. Потом, открыв свой любимый том «Возвращение Шерлока Холмса», нашла страницу, на которой остановилась вчера, – рассказа «Приключение Чарльза Августа Милвертона».

– Вчера мы закончили вот на чем, – начала она, – мистер Холмс сообщил доктору Уотсону, что собирается обокрасть дом мистера Милвертона. Повторить несколько абзацев, чтобы напомнить вам историю?

«– Я намерен сегодня ночью, Уотсон, залезть в дом Милвертона.

У меня даже дух захватило и мороз побежал по коже – с такой непреклонной решимостью проговорил он эти слова. Подобно тому, как молния среди ночи освещает на один миг малейшие детали обширного ландшафта, я мысленным взглядом окинул все результаты такого поступка – поимка, арест, позор, ставший концом почтенной карьеры, лучший мой друг в руках отвратительного Милвертона».

В палатке стояла нездешняя тишина, раздавался только скрип перышка медсестры да изредка стон кого-нибудь из раненых и размеренный голос Лилли. Тихий и до странности мирный.

Она читала уже минут пятнадцать, когда услышала шаги, потом кто-то за ее спиной сел за докторский стол. Лилли поборола в себе желание повернуться и посмотреть, вся сосредоточилась на странице перед ней.

Когда невидимый доктор и сестра Гринхалф стали обсуждать детали лечения одного из раненых, она потеряла на мгновение строку. Но, еще даже не услышав голоса доктора, знала: это Робби.

Когда она в последний раз видела его, слышала его голос? Три дня назад? Четыре? Это не имело значения. Она вскоре закончит читать и тогда – только тогда – повернется и посмотрит на него.

Наконец дело было сделано: Милвертон и шантажист были мертвы – застрелены одной из его жертв, а мистер Холмс отказался помогать инспектору Лестрейду в поисках убийцы.

Пожелав раненым спокойной ночи, она убрала табурет и подошла к столу рядом со входом в палатку. Удача ей улыбнулась – сестра Гринхалф в этот момент была занята в другом конце палатки: делала инвентаризацию содержимого аптечного шкафчика.

– Добрый вечер, капитан Фрейзер.

Лилли вытащила письмо из кармана куртки, положила его на стол и без слов придвинула по столешнице в сторону Робби. Он засунул конверт под кипу медицинских карт, лежавших перед ним.

– Добрый вечер, мисс Эшфорд, – ответил он, наконец посмотрев на нее. – Я слышал, что вы и другие служащие ЖВК присоединятся к нам на вечеринке.

– Все только и ждут этого, капитан Фрейзер. Такие радости случаются очень редко.

Какой нелепый разговор; если бы только они могли…

– Капитан Фрейзер? Не могли бы вы помочь мне поставить эти ящики на шкаф? Наши санитары, кажется, куда-то пропали.

– Секундочку, сестра Гринхалф, – ответил он. Потом шепотом: – Обещайте один танец мне.

Он прошел мимо нее, и она ощутила легкое прикосновение его пальцев. На мгновение он сжал ее руку, и сердцебиение Лилли участилось от тепла его кожи. А потом это закончилось – он уже шел по палатке на помощь медсестре, а она тоже шла, но в другую сторону – в умирающий свет спешащего за горизонт солнца.

– 26 –

Наконец наступил день кейли. Пятьдесят первый закрылся для новых пациентов за день до вечеринки, так что Лилли и ее подругам оставалось только привести в порядок машины и палатку, а потом подготовиться к танцам.

Утром Лилли вычистила Генриетту сверху донизу, заменила пружинный клапан, который вчера сломался, подтянула пружинные хомуты на задней оси, смазала генератор, отрегулировала катушку зажигания. Закончив с этими делами, девушки пошли обедать, а потом мисс Джеффрис отправила их на уборку палатки. Оставшееся после этого время до сна принадлежало им.

Приведение в порядок, подметание, отдраивание грубых деревянных досок пола заняло немногим более часа, после чего они проверили бойлер в женской бане – его уже затопили, а это означало, что у них будет горячая вода, которая считалась роскошью, потому что обычно им приходилось довольствоваться влажной губкой и холодной водой.

Лилли два раза вымыла голову, ее немного пронимала дрожь, когда она опускалась на колени в деревянной лохани, обитой брезентом. Она не хотела занимать больше времени и тратить больше горячей воды, чем ей полагалось, а потому быстро соскребла грязь с тела с помощью остатков ароматного мыла, подаренного ей Шарлоттой. Она впервые за несколько недель почувствовала себя чистой.

Прежде чем опорожнить лохань, Лилли проверила воду и не нашла никаких следов вшей. В прошлом месяце, расчесывая волосы перед сном, она с ужасом обнаружила у себя гниды. Персидский порошок, смешанный в пасту с нефтяным вазелином, убил вшей в ее волосах, но она осмотрела свою одежду и обнаружила, что та заражена платяной вошью. Вероятно, она заразилась, помогая садиться в машину кому-то из раненых солдат. Старшая медсестра дала ей порошок НКИ[13] с ужасным запахом и объяснила, как нанести его на шинель, мундир и юбку, на белое белье – сначала раздавить все, что двигается, а после втереть порошок в швы. Потом оказалось, что все женщины-водители завшивели, и в редкую ночь в их палатке пахло чем-то приятнее очередного средства для борьбы со вшами.

Она помылась, немного насладилась теплом маленькой печки, отапливавшей палатку. Лилли никогда за несколько последних месяцев не чувствовала себя такой довольной. Но она обещала подругам обучить их хотя бы нескольким па из танцев, а до обеда оставался всего час.

– Почему нам не танцевать что-нибудь другое? – спросила Роуз. – Не понимаю, зачем все эти деревенские танцы. Никто из нас не знает, как их танцевать.

– Мужчины знают, – возразила Лилли. – Большинство рядовых здесь из шотландских полков. Вот почему наш лазарет называют «Хайлендский полевой»[14].

– Не заметить это невозможно. Юбочников здесь не меньше, чем мух, – Анни рассмеялась.

– Не переживай, Роуз. Кейли гораздо веселее вальса, – заверила подругу Лилли. – А теперь давайте сдвинем кровати и тумбочки, чтобы было где поучиться.

– А ты откуда знаешь кейли? – спросила Констанс, когда они начали освобождать место в палатке.

По правде говоря, она научилась танцам у слуг в Камбермир-холле, бабушка Ги позволяла ей и другим детям ходить на танцы, когда родителей не было дома. Раз или два раза в год в одном из древних сараев поместья, предназначавшихся для хранения церковной десятины, освобождалось место, музыканты брали свои инструменты, и Лилли танцевала и танцевала, даже когда уже давно пора было ложиться спать; в таких случаях весь следующий день она ходила сонная.

Она не могла сказать Констанс всю правду, только часть.

– Я научилась еще маленькой девочкой. Детей всегда приглашали на танцы там, где я жила.

Она сказала чистую правду, утаив, однако, что эти дети были потомками графа и графини Камберлендских.

– Я думаю, там было много шотландцев или тех, у кого семья жила в Шотландии. Это место всего милях в тридцати от границы.

В последний раз Лилли танцевала кейли больше пятнадцати лет назад.

– Думаю, я еще не все забыла.

– Ты знаешь больше, чем кто угодно из нас, – сказала Констанс. – У нас остается меньше часа. Давайте начинать.

– Давайте начнем с шотландской кадрили. Ее танцуют ввосьмером, а нас только шестеро, так что нам придется вообразить, что нас на двое больше.

Она расставила всех квадратом, Этель, Анни и Констанс в целях обучения назначила мужчинами.

– Сначала мы беремся за руки и танцуем налево по кругу восемь шагов, потом восемь шагов в обратную сторону. Это немного похоже на прыжки через скакалку. Отлично. А теперь Бриджет, Роуз и я выходим в середину круга, поскольку мы тут женщины, соединяем правые руки в центре, теперь мы все образуем колесо. Обнимаем левой рукой партнершу за талию и крутимся, как спицы тележного колеса. Потом женщины начинают крутиться вот так. Наши левые руки в центре колеса, и теперь мы танцуем в обратном направлении. Потом мы танцуем на месте несколько тактов, вот так, потом мужчины крутят женщин направо, а женщины возвращаются внутрь главного круга. Мы то вплетаемся в круг, то выплетаемся из него, женщины крутятся в одну сторону, мужчины – в другую, пока мы не оказываемся напротив наших партнеров.

Ее подруги уже начали получать удовольствие от танца – все они легко обучались. Кадриль была одним из самых простых танцев, поэтому Лилли и выбрала ее. Когда они повторили первую последовательность несколько раз, она показала им, как каждая из женщин по очереди переходит в центр круга, танцует напротив своего партнера, потом поворачивается и танцует с мужчиной на противоположной стороне круга.

После этого Этель и Роуз оставили их – ушли помогать с подготовкой к ужину, но у Лилли осталось еще немного времени, чтобы познакомить подруг с другими народными танцами – «Развей иву», «Веселые Гордоны» и «Ослепительный белый сержант».

– Ты права, Лилли, – проговорила Бриджет, пытаясь перевести дыхание по завершении последних поворотов. – Это все ужасно весело. Жаль только, моего Гордона здесь нет. И Джима тоже. Ты знала, что они родственники?

– Нет. Может быть, мы все сможем сходить на кейли, когда война кончится, – сказала Лилли.

– Мне нравится эта мысль. Что скажете, девочки? Принимаем план? Когда война закончится?

Кто знал, где будут они все, когда кончится война? И все же план был неплохой, пусть и невероятный.

Вскоре после этого они поужинали, все шесть женщин из ЖВК сидели в обеденной палатке за своим столом с мисс Джеффрис. Лилли смогла съесть лишь немного пастушьего пирога с начинкой из хрящеватого мяса неясного происхождения, никогда с пастухами никаких дел не имевшего. Однако пирог был сытным и горячим, и Лилли знала, что должна быть благодарна за него. Вполне вероятно, что ужин Эдварда в этот вечер был гораздо менее аппетитным.

Танцы начинались только после половины восьмого, а потому Лилли собиралась провести полчаса, а если получится, то и больше, за чтением в госпитальной палатке. Но ее подруги запротестовали.

– Не сегодня, – возмутилась Анни. – Иначе как тебе хватит времени подготовиться?

– Я готова. Я помылась, причесалась, выстирала форму.

– Ты бы себя видела! Нет, детка, ты совсем не готова, – сказала Бриджет. – Садись-ка, а мы над тобой поработаем.

– Вы что это надумали? – с тревогой спросила Лилли. Она хотя и любила своих подружек, но не была уверена, что хочет выглядеть, как они все, не считая Констанс. Бриджет и Анни сделали себе прически – подобрали длинные пряди сзади, а по бокам уложили так, что они едва доходили до мочек ушей. Кроме того, все знали, что они пользуются косметикой, невзирая на официальную директиву ЖВК, запрещавшую это. Лилли не только никогда не укладывала себе волосы, разве что подрезала кончики, она еще и пудрой никогда не пользовалась. Сама мысль нанести на лицо что-то, кроме простого мыла, и волновала, и пугала ее.

Лилли смотрела, как Анни зажгла маленькую керосиновую горелку, потом накрыла ее металлической пластинкой. На пластинку она положила щипцы для завивки волос, металл которых потемнел от долгого использования, и Лилли с опаской представила себе прах своих сожженных волос. Когда щипцы нагрелись, из них пошел пар, а может быть, дым. Зрелище было не очень заманчивое.

– Я не хочу завивать волосы, – сообщила она. – Вы извините, но я не хотела бы этого делать.

Анни расхохоталась.

– Ты не волнуйся. Все и без того видят, какие они у тебя кудрявые. Констанс, хочешь, мы тебе завьем волосы? Нет? Тогда давай мы тебя накрасим?

– Нам не разрешается. Никому из нас не разрешается, – возразила Констанс. – Мисс Джеффрис…

– На этом кейли будет темно. Она ничего не увидит.

Лилли, необъяснимо зачарованная, смотрела, как Бриджет и Анни занимаются колдовством – они подкрасили губы Констанс, убрали блеск с ее носа, намазали ее ресницы смесью сажи и вазелина.

– Теперь твоя очередь, Лил. Подойди сюда, – поманила Анни. – Если тебе не понравится, сотрешь, я не обижусь. Как считаешь?

Справедливо. Лилли села на краешек кровати Бриджет, велела себе сидеть совершенно спокойно, пока ей подкрашивали губы, маленькой кисточкой наносили на ресницы состряпанное ее подругой средство, дымка из удушающей пудры оседала на ее лицо. Как только туман перед глазами рассеялся, она выхватила из протянутой руки Анни зеркало.

Как такая кроха краски могла произвести такой эффект? Ее глаза теперь стали больше, губы – полнее, ее кожа, казалось, излучала свечение и свежесть.

– Ну? – сказала Бриджет. – Ты просто конфетка. А теперь – кыш отсюда, мне нужно привести себя в порядок.

Они выстроились в ряд – все в отглаженных и отчищенных формах, в отполированных ботинках, с напудренными лицами, и Лилли подумала, что теперь этим женщинам не хватает только одного маленького штришка. И тогда она залезла в свою тумбочку, достала маленький пузырек духов и прошлась пробкой по запястьям каждой из них. Воздух мгновенно наполнился ароматом ландышей, так контрастировавшим с преобладающим здесь запахом жженых волос, дезинфектанта и керосина.

– Если бы нам только разрешили еще и гражданскую одежду носить. – Этель вздохнула. – Я в этой форме похожа на мешок с картошкой.

– Ты прекрасно выглядишь в форме, – возразила Лилли. – К тому же мужчины превосходят нас в численности в шесть раз. Ты могла бы и в самом деле вырядиться в мешок из-под картошки – это ничего бы не изменило.

– Она права, – поддержала ее Анни. – Так что кончаем ныть и идем.

– 27 –

Робби не мог поверить, что находится в приемной палатке. Обычно это место было таким мрачным, заполненным носилками, а пол здесь всегда был усыпан выброшенными бинтами и пропитанными кровью опилками. Все это исчезло, пусть всего лишь на один вечер. Сюда принесли скамьи из столовой и аккуратно расставили их по периметру палатки, хотя на них никто пока не сидел. Небольшая группа музыкантов, стоявших на импровизированной сцене в дальнем конце палатки, наигрывала «Радость солдата», а несколько солдат в килтах исполняли энергичный танец.

Появление женщин совпало с окончанием танца, и за несколько секунд их окружила толпа потенциальных танцевальных партнеров – каждый мужчина жаждал заручиться обещанием женщины следующую кадриль танцевать с ним.

Лилли вполне предсказуемо выглядела очаровательно. Как и остальные, она была в форме ЖВК, которая ничуть не льстила ни ее, ни чьей-либо еще фигуре. Но ее прекрасные карие глаза сверкали, лицо разрумянилось от предвкушения, а волосы, обычно стянутые в тугой пучок и спрятанные под водительской шапочкой, очаровательно курчавились на висках и затылке.

Прежде чем Робби успел сделать шаг в направлении Лилли, ее ухватил за руку Эндрю Гаррисон, один из врачей. Хотя Робби считал его другом, но в этот момент готов был удушить его на месте. Эндрю всю жизнь провел на юге Англии, и это было видно с первого взгляда, потому что он понятия не имел, как нужно танцевать. Но Лилли, казалось, это не волновало, она весело управляла им, раскованно смеялась, когда он пытался вести ее не в том направлении.

В конце танца Гаррисона оттер в сторону один из санитаров – уроженец Глазго по имени Муррей. Музыканты объявили новую мелодию, скрипач попросил танцоров выстроиться в два ряда для танца под названием «Развей иву».

Робби понял, что если он не приступит к решительным действиям, то ему и на ярд не удастся к ней подойти. Он увидел старшую медсестру, стоявшую у входа в палатку – она годилась для этой роли, – подошел к ней, взял за руку, не сказав даже «если позволите», и вышел с ней на площадку. Он попросит у нее извинения потом.

Робби и старшая медсестра были почти в начале ряда, так что вскоре наступил их черед кружиться перед разными партнерами, пока лица перед ними не превратятся в расплывчатые пятна.

Он не ожидал, что прикосновение руки Лилли станет для него таким потрясением. Ведь он мог к этому подготовиться за миг до того, как оказался перед ней, сжал ее руку: он тогда поднял глаза и увидел, как она смеется, как хлопает в ладоши под музыку, отбивает такт ногой в ожидании своей очереди.

А потом она оказалась перед ним, их руки соединились, и он вовлек ее в танец. Прежде чем он успел справиться с переполнившим его чувством, волшебство закончилось, и он был вынужден вернуться к старшей медсестре, продолжить движение по прямой и обуздать свои чувства.

Музыка резко смолкла, аккордеонист немного запыхался от стараний. Пока он приходил в себя, скрипач сообщил, что музыканты после следующего танца немного отдохнут.

– Мы надеемся, что наш следующий выбор понравится женщинам, – сообщил он. – Эта песня, может быть, кому-то и не знакома, но она в ритме вальса, так что даже наши английские друзья без труда смогут присоединиться.

Новая толпа поклонников окружила Лилли и ее подруг, и Робби с тоской понял, что ему придется опять стоять в стороне и смотреть, как она танцует с другими. Он решил, что с ожиданием нужно кончать.

Робби протиснулся через толпу, ничуть не думая о том, что его могут счесть грубияном. Она стояла к нему спиной, и он похлопал ее по плечу. Она развернулась в явном раздражении, но выражение ее лица смягчилось, как только она увидела его.

– Я прошу прощения, мисс Эшфорд. Я только хотел привлечь ваше внимание. Могу я попросить вас о чести быть удостоенным следующего танца с вами?

Она кивнула. Он взял ее за руку, увел подальше от толпы страждущих и, не сводя глаз с ее лица, дождался начала следующего танца.

Когда раздались стонущие звуки скрипки, Робби снова обнял ее – в первый раз после того июльского дня три года назад. Война и расстояния растянули эти три года в нечто, нередко казавшееся ему бесконечностью. Но сегодня они были вместе на время, пока будет длиться этот танец.

Он обнимал ее, как должен джентльмен обнимать даму в танце, ничем не выдавая, что у него есть другие интересы, кроме платонических. И тем не менее он остро ощущал точки соприкосновения между ними. Его левая рука обхватывала пальцы ее правой. Его правая рука обнимала ее за талию. Все абсолютно нормально и правильно, говорил он себе. Так почему же его сердце колотится как сумасшедшее?

Потом раздалось пение, мужской голос – пел рядовой Джиллспай, водитель лазарета, работавший с Лилли. Он пел на гэльском – языке деда и бабки Робби по материнской линии, языке его первых счастливых воспоминаний.

– Вы знаете, как называется песня? – спросила Лилли.

– Да, знаю. На шотландском гэльском «Ho Ro, Nigh’n Donn Bhoideach».

– И что это значит?

– В приблизительном переводе «Моя рыжеволосая девушка», – ответил он. – Вам нравится?

– Нравится. Очень. И рядовой Джиллспай так хорошо поет. О чем эта песня?

– Я не помню. Дайте послушаю, что он поет.

Он удивился, как быстро вспомнились ему стихи, хотя уже прошло больше двадцати лет с тех пор, как его бабушка пела ему эту песню, развешивая на веревке на заднем дворе выстиранное белье.

– «Моя возлюбленная, моя прекрасная девушка», – пробормотал он, наклоняя голову так, чтобы шептать эти слова ей в ухо. – «Моя красавица, только на тебе я женюсь. Я влюбился в тебя», – продолжал он. – «Твое лицо, твоя красота – они всегда со мной». Такие слова этой песни, Лилли.

Песня закончилась. Пришло время уступить его место другим. Но он забыл, что музыканты собирались передохнуть, и, как только они положили инструменты и подняли свои кружки с элем, потенциальные партнеры Лилли по танцу снова собрались в толпу.

Робби видел, как неподалеку устрашающая мисс Эванс ведет серьезный разговор с одним из врачей, а подруги Лилли стоят в окружении поклонников в другом конце палатки. Если остальные служащие ЖВК свободно общаются с офицерами и солдатами, то и они с Лилли могут поговорить, не вызывая слишком бурного интереса.

– Пойдемте туда – там попрохладнее, – предложил он, указывая на одну из скамеек. – Мы посидим минутку, и я смогу принести вам чашечку чая.

– Нет, спасибо, я не хочу. Давайте лучше поговорим.

– Отлично. О чем вы хотите поговорить?

– Вы помните, когда мы в последний раз с вами танцевали? – спросила она вдруг.

– Помню. Помню так, будто это было вчера. – Он усмехнулся с некоторой горечью.

– Не хотите говорить об этом?

– Я не против. Теперь нет. С тех пор столько произошло изменений.

– Я знаю, – согласилась она. – Но я всегда спрашивала себя… что было бы, если бы моя мать не помешала нам и не сказала, что я обручена? Что бы случилось тогда?

Он никогда не задавал себе этого вопроса. Что бы из этого вышло – какая польза? Как бы то ни было, она заслуживала ответа.

– Не найти ли нам какого-нибудь более приватного места для разговора?

– А как быть с мисс Джеффрис?

– Она стоит к нам спиной, а мисс Эванс занята разговором с капитаном Лоусоном. Если мы выскользнем из палатки сейчас, никто и не заметит. Вы со мной?

– Да, – ответила она, и он улыбнулся ее веселости.

– Я сейчас выйду, а вы за мной через минуту.

Отойдя от нее на шаг, он громко пожелал ей доброго вечера, потом развернулся и вышел из палатки.

Отойдя на некоторое расстояние, он остановился в тени, стал ждать, когда его глаза привыкнут к сумеркам. Прошло немало долгих секунд, прежде чем открылся входной клапан палатки и появилась Лилли.

– Робби? – прошептала она.

– Я здесь. Слева от вас.

– Куда мы пойдем?

Так далеко он не заглядывал.

– Может быть, в одну из складских палаток? Там, можно надеяться, нам никто не помешает.

– А если в гараж? Рядовой Джиллспай никогда не запирает дверь.

– Отлично. Ведите.

– 28 –

Они шли молча, их разделяли всего несколько дюймов, их пальцы почти соприкасались, шум и разговоры вечеринки кейли становились все тише с каждым их шагом. Лилли едва дышала от страха: что, если кто-нибудь выйдет из приемной палатки и позовет их назад?

Они дошли до гаража. Она провела его внутрь, попросила постоять у двери, а сама осторожно и медленно прошла к дальней стене, распахнула первые ставни, какие нащупала, потом соседние. Лунный свет хлынул внутрь, выхватив из темноты помещение гаража.

– Присядем здесь, – предложила она, показывая на скамью, где они в дождливые дни пили чай. К сожалению, здесь не очень удобно…

– Вполне подходяще, – оборвал он ее, его красивое лицо теперь было очень серьезным. – Так на чем мы остановились? На вечере бала?

– Мы закончили танцевать и сидели в одной из гостиных.

– Верно. И о чем мы говорили?

– О том, что вы будете делать, когда начнется война. И что буду делать я.

– И все? – Его голос прозвучал заинтригованно.

– Разговор у нас получился короткий – его прервала мама.

– Я очень подробно помню появление вашей мамаши. Но я не знаю, что бы я вам ответил.

– О… – Ничего другого ей не пришло в голову.

– Но могу вам сказать, что я должен был бы ответить.

– Правда? – ее голос чуть не сорвался на писк.

– Я должен был бы ответить, что вы прекрасны и что о вас уже невозможно думать как о маленькой девочке.

После этого они оба умолкли. Собирается ли он сказать что-нибудь еще? Ждет ли ответа от нее?

– Позвольте? – сказал он и взял ее правую руку в свою, его пальцы легко обхватили ее запястье. А потом он, к ее потрясению, расстегнул манжету ее мундира, поднял рукав выше локтя и начал массировать ее руку уверенными и ровными прикосновениями.

– Робби, я…

– Я знаю. Я заметил, вы потираете запястье и руку. Когда думаете, что вас никто не видит. Это от вождения. И от того, что вы таскаете тяжелые ведра с водой.

– Это не то… чего я ждала, – сказала она.

– Хм. Извините. Вы хотите, чтобы я прекратил?

Она покачала головой, думая, видит ли он в полумраке ее лицо.

– Просто я…

Она только об этом и мечтала столько недель, месяцев, лет. Почему же теперь она должна отступать?

– Я не помню, когда ко мне кто-то прикасался в последний раз, – призналась она. – Не считая рукопожатий. Или поцелуев в щечку от Эдварда.

Он не ответил – он уже расстегивал пуговицу на второй манжете, а потом начал массировать левое запястье и предплечье. Прошла минута, а то и две, прежде чем они снова заговорили.

– А поцелуи от страждущих юных поклонников дома?

– Ни одного. Свой единственный светский сезон я провалила.

Он поднял взгляд – в полумраке она не видела, куда он смотрит. Но в этот момент луч лунного света прорвался через гряду облаков в небе и упал на его лицо. Его глаза светились с яркостью бриллиантов, их голубизна была единственным светом в ее вселенной.

– Почему вы считаете свой единственный светский сезон провальным? Если только вы не желали закончить его, выйдя замуж за совершенно неизвестного вам человека?

– Я это знаю, – ответила она. – И я рада, что все случилось так, как случилось. Это…

– Да, я слушаю.

– Это так неловко. Мне двадцать четыре года, а меня никогда не целовали.

– Вы ничего не забыли?

– Вы имеете в виду…

– Посреди вокзала Виктория. На глазах у всех этих солдат.

– Но это случилось по ошибке. Вы хотели поцеловать меня в щеку. А я повернулась. Только и всего.

– Откуда вы знаете?

– Что? Я говорю… что?

Он теперь был серьезен, и ей не нужно было видеть его лицо, чтобы понять это.

– Откуда вы знаете, что я не собирался вас поцеловать?

– Но вы никогда…

– Лилли, посмотрите на меня, – потребовал он. – Я хотел поцеловать вас тогда. И хочу теперь. – Теперь его голос зазвучал неуверенно. – А вы этого хотите?

Она кивнула, не в силах более сказать ни слова.

– Я имею в виду настоящий поцелуй, – сказал он. – Не братский чмок в щечку.

Она снова кивнула, не зная, вернется ли к ней когда-нибудь дар речи.

– Закройте глаза, Лилли, – прошептал он, наклоняясь к ней. – Вы должны закрыть глаза.

– И это все?

– Нет. Вы должны ответить на мой поцелуй.

Его губы прикоснулись к ее губам, сначала легонько, потом настойчивее, ее губы раскрылись под нажимом, и Лилли ощутила прилив уверенности в том, что вот это и есть настоящий поцелуй. Она всегда недоумевала, почему поэтов, драматургов и художников так занимают поцелуи. Она даже как-то спросила Шарлотту об этом, но ее подруга, похоже, не знала ответа.

Теперь она поняла, хотя и с опозданием, что должна ответить на его поцелуй, и потому крепко прижала свои губы к его губам, приоткрыла их еще чуточку шире, про себя молясь о том, чтобы не отпугнуть его своей неумелостью. Он в ответ лишь еще сильнее прижался к ее губам с настойчивостью, которая возбуждала и тревожила одновременно.

Его руки теперь были на ее талии, и, прежде чем она успела возразить, он, не прерывая поцелуя, посадил ее к себе на колени. Ее волосы падали ей на плечи, локон за локоном, и секунду спустя она поняла, что его руки разглаживают ее волосы, срывают заколки, которые удерживали их на месте.

Ей овладело внезапное желание прикоснуться к нему, пока есть такая возможность, и, не давая себе шанса передумать, она обхватила руками его лицо. А он, прервав поцелуй, уткнулся лицом в ее ладонь.

– Что это за запах?

– Ландыши.

– Я должен был догадаться, – пробормотал он, и она ладонью почувствовала, как растянулись в улыбке его губы.

– Вам нравится?

– Да. Пахнет весной. Надеждой.

Она думала, он поцелует ее еще раз, но вместо этого Робби, прежде чем она поняла, что он делает, расстегнул верхнюю пуговицу ее кителя.

Лилли сказала себе, что она не должна ему этого позволять, потому что такие вольности могли означать только одно, только к одному могли привести. Но ей почему-то не удавалось заставить себя остановить его.

Расстегнулась еще одна пуговица ее кителя, потом еще одна. Робби привлек ее к себе, наклонил голову и усыпал ее шею поцелуями, которые привели ее в трепет. Расстегнулась четвертая пуговица, потом пятая и шестая, ее пробрала дрожь, от того что пламя ночного воздуха обожгло ее обнаженную кожу.

Он раздвинул лацканы ее кителя, его рука пробралась под жесткую габардиновую ткань, нащупала округлость ее груди. Только тоненькая материя ее комбинации отделяла теперь ее кожу от его прикосновения, и радость и восторг этого знания придали ей смелости.

Она провела рукой по его коротко подстриженным волосам, жалея, что здесь темно и она не видит их цвета, удивляясь тому, какие они мягкие под ее пальцами.

– Робби, я…

Его рука накрыла ее рот, а секунду спустя она услышала его шепот.

– Тише, Лилли. Снаружи кто-то есть.

И тут до них донеслось шуршание, шарканье. Кто‐то приближался к боковой двери. А потом кто‐то запел.

– «Солдат никогда не ворчит, Солдат никогда не скандалит (ик). Он в мире самый довольный (ик) и самый покладистый парень…»

– Кажется, это рядовой Джиллспай, – прошептала она. – Если он войдет…

– Не паникуйте. Может быть, он просто срезает путь до своей палатки.

Время замерло – они ждали, когда рядовой Джиллспай двинется дальше. Он медлил у боковой двери гаража, блокируя их наилучший путь к бегству, но, спев еще два куплета «Прекрасной войны», сопровождая их громкой отрыжкой, он продолжил свой путь, обозначая его все более слабыми звуками икания.

– Лилли? Вы в порядке?

Остро ощущая, что ее китель расстегнут, а волосы растрепаны, Лилли заставила себя посмотреть в глаза Робби. Что он сейчас думает о ней?

Но он только улыбался ей той самой, хорошо знакомой ей ласковой и мудрой улыбкой, а потом нежно обнял ее.

– Простите, – прошептал он. – Я позволил себе поддаться желаниям. Надеюсь, я не слишком вас расстроил.

На нее внезапно нахлынуло ощущение неловкости. Она чуть поежилась, пытаясь унять покалывание в ботинках, и встревожилась, когда Робби издал тихий стон.

– Бога ради, Лилли, пожалуйста, посидите спокойно.

Она подчинилась. Она едва отваживалась дышать, секунды тянулись, как минуты. Наконец он поднял глаза, легко, без тени смущения или сожаления встретил ее взгляд. Она почувствовала, как плотно сидит на ней китель и с удивлением увидела, что он уже застегнул на ней все пуговицы.

Его руки снова легли ей на талию, но только для того, чтобы он мог пересадить ее назад на скамейку на почтительное расстояние.

Он глубоко дышал, держа голову руками, и Лилли вдруг охватила тревога.

– Что-то случилось, Робби? Я сделала что-то не так? Вы должны мне сказать…

– Вы все сделали так. – Он сжал ее руку, подчеркивая искренность слов. – Я в порядке. Немного неловко, но все в порядке. Дайте мне несколько секунд. – Потом он встал и пробормотал что-то себе под нос.

– Что вы сказали?

– Я сказал – слава богу, что я не надел килт, – ответил он.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, искренне встревоженная его странным поведением.

– Если не знаете, то у меня нет желания объяснять. По крайней мере, сегодня.

– Я что-то сделала?

– Да. И я вкладываю в это «да» положительный смысл.

Он крепко обнял ее, поцеловал долгим поцелуем в макушку.

– И что мы теперь будем делать? – спросила Лилли.

– Мне нужно заглянуть к моим пациентам, а вам, я думаю, нужно возвращаться прямо в вашу палатку.

Она кивнула, пряча лицо в колючей шерстяной материи кителя.

– Давайте вы первая, – предложил он. – Идите прямо в свою палатку. Не бегите. Идите нормальным шагом. Если встретите кого, скажите, что волосы у вас растрепались во время танца и вы хотите их поправить. Я выйду через минуту после вас.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее на прощание, а потом она оказалась на мостках, ведущих к ее палатке, и даже не поняла, как это случилось.

Все остальные, казалось, были еще на танцах, потому что она так никого и не встретила на пути к палатке. Никто из ее подруг пока не вернулся, так что у нее было время переодеться в халат и расчесать волосы без необходимости отвечать на трудные вопросы. Не успела она сесть на кушетку, как вернулись ее подруги.

– Ты где была, Лилли? – спросила Констанс, с лица которой после танца еще не сошел румянец. – Нам тебя так не хватало! Пришлось умолять старшую медсестру составить нам компанию!

– У меня голова разболелась. Я бы вас предупредила, но вы все танцевали.

– Да ничего страшного и не случилось. Хочешь влажную тряпочку на лоб?

Лилли кивнула, чувствуя себя виноватой за то, что ей приходится обманывать подругу, но чувствуя облегчение от того, что Констанс, кажется, поверила ей.

Вскоре все улеглись, фонарь загасили, в палатке воцарилась тишина, если не считать перешептывания и хихиканья с кушеток Бриджет и Анни.

Если бы у нее был кто-то, с кем она могла бы поделиться, думала Лилли, какая-нибудь наперсница, которой Лилли могла бы довериться. Но ее нынешние подруги не поняли бы ее, а Шарлотта, несмотря на все свои современные взгляды, почти наверняка не одобрила бы ее поведение.

Но это неважно; с ней оставались воспоминания об этих моментах. Когда она закрывала глаза, ей казалось, что она снова там, в неприглядном и пахучем гараже, погруженном в темноту, лишь слегка рассеиваемую лунными лучами, что рядом с ней мужчина, который так часто появлялся в ее снах на протяжении многих одиноких, отшельнических лет.

И она обнаружила, что он чувствует то же самое. В этом, самом невероятном из всех мест она узнала, что и он тосковал и томился по ней.

И тогда она утвердилась в мысли, что правильно сделала, прорвавшись сюда. Война скоро закончится, непременно закончится, а когда все это останется позади, начнется ее жизнь с Робби. Это только вопрос времени.

– 29 –

Сегодня она попытается уломать его – он в этом не сомневался. Прошло полтора месяца с того танцевального вечера. И он был близок к тому, чтобы сдаться.

Когда она в первый раз попросила его прийти в гараж, он знал, что играет с огнем. Он мог сколько угодно убеждать себя, что в их встречах нет ничего неприличного, он даже Лилли мог в этом убедить, но знал, что это ложь. Он не хотел никакой дружбы, никаких разговоров. Он хотел любить ее, и чем больше времени они проводили вместе, тем труднее было ему противиться этим встречам.

В ту их первую встречу он все время просидел на почтительном удалении от нее, и разговор шел на благопристойно нейтральные темы, а по прошествии всего четверти часа он предложил ей вернуться в ее палатку.

– Что-то не так? – спросила она его. – Вы ведь ничего…

– Ничего и не будет, – ответил он. – Я не могу. Мы не можем. Хотя бы только ради того, чтобы я мог с честью ответить, если меня спросят, что ничего ненадлежащего между нами не произошло. По крайней мере недавно.

Он не сдавался. Неделя за неделей она подсаживалась к нему, а он отодвигался. Она хотела прикоснуться к нему, он брал ее руку и клал ей на колено. Она вставала на цыпочки, когда они прощались, хотела прикоснуться губами к его губам, он отворачивался, чтобы поцелуй безопасно пришелся в щеку.

Это медленно убивало его, он умирал от тысячи порезов. Достаточно было одной искры – мимолетной улыбки, прикосновения ее руки, – чтобы его одержимость ею поглотила его целиком.

День шел за днем, час за бесконечным часом, а он пытался и никак не мог сосредоточиться на своей неотложной работе. Главным образом она сводилась к сортировке горы документов, которые накапливались, пока он проводил дни за операционным столом, за обходами раненых и проверкой их послеоперационного состояния в госпитальной палатке, в попытках нагнать отставание по заполнению медицинских карт. Он поглощал ужин почти в тишине, едва ли осознавая, о чем говорят люди за его столом, потом возвращался к себе с мыслью написать несколько писем. Но дальше того, чтобы достать бумагу и карандаш, дело не заходило – они так и оставались нетронутыми на столе, а его мысли витали где-то далеко.

Наконец время пришло. Он пришел в гараж, пройдя окольным маршрутом вокруг предоперационной палатки и складских домиков. Рядовой Джиллспай получил трехдневный отпуск и, слава богу, уехал в Сент-Омер, откуда должен был вернуться утром следующего дня.

Он сел приблизительно на то же место, на котором сидел с Лилли в вечер кейли, и приготовился ждать. Иногда она опаздывала – ее задерживали просьбы раненых в госпитальной палатке: еще одно письмо домой, еще один рассказ о Шерлоке, прочитанный вслух, чтобы рассеять скуку. А он сидел неподвижно в прохладных сумерках гаража, с отвращением слыша, как колотится его сердце, как потеют ладони, и молясь в сотый раз, чтобы Бог дал ему сил противиться ей.

Без двенадцати девять. Без одиннадцати. Без десяти. Неужели она никогда не придет? А потом из темноты раздавались осторожные шаги по доскам мостков, открывалась дверь на петлях, которые, как он знал, она обильно смазывала для таких моментов.

– Робби?

– Я здесь. В дальнем углу.

Она села достаточно близко к нему, чтобы он слышал ее дыхание, чувствовал жар ее ноги, которая едва не касалась его.

– Как прошел ваш день? – спросил он. – Насладились покоем?

– Да, – подтвердила она. – Я почти вообще не работала. А вы как?

– Хороший день. Как и многие. Но я скучал по вам. Мне кажется, я не видел вас сто лет.

– Мы вчера одновременно были в обеденной палатке, – сказала она.

– Правда? Как же я вас не заметил?

– Вы говорили с медсестрой Фергюсон. Как я понимаю, вы вместе работали в Лондоне.

– Да. Она была сестрой приемного покоя, когда я там работал. Именно такой человек нам здесь и нужен. Ее ничем невозможно смутить. Старшая медсестра даже сказала мне, как она довольна Эдит.

– Она кажется очень трудоспособной, – сказала Лилли натянутым голосом.

– Так оно и есть. Отличная медсестра.

– К тому же она шотландка, да?

– Да, – ответил он, недоумевая, к чему она клонит. – Но она из Эдинбурга.

– Ясно. И она хорошенькая.

– Да, и у нее отличное чувство юмора, а это, кажется, большая редкость в наши дни.

– Надеюсь, это не звучит глупо, но я ей завидую. У нее была возможность посещать школу. Добиться чего-то в этой жизни.

– Я благожелательно к ней отношусь, Лилли. Один Господь знает, что бы сталось со мной, если бы я мальчишкой не получил того гранта. Но вы получили прекрасные знания от мисс Браун. Начать с того, что вы гораздо начитаннее, чем большинство моих коллег.

– Спасибо. Но такого рода образование ничего большего не может дать. Мне повезло – иначе я бы и в ЖВК не поступила бы.

– Это смешно. Это им повезло, что вы служите у них. Посмотрите, что вы делаете день за днем. У вас нелегкая работа, как физически, так и эмоционально. Я знаю немало мужчин, которые и дня не продержались бы на такой работе.

– Тем не менее…

И тут он понял, что ее беспокоит. Не недостаток уверенности в себе, потому что Лилли по-настоящему и не без основания гордилась своей работой. Ее беспокоит ревность, и разве он мог винить ее в этом? У них с Эдит были дружеские отношения, но только потому, что они сто лет знали друг друга. Он никогда не думал о ней иначе, как о друге и коллеге.

– Посмотрите на меня, Лилли. – Он нежно, по-дружески, притянул ее к себе, поцеловал в макушку. – Если бы только у вас была такая возможность, вы бы стали первоклассной медсестрой. Ничем бы не уступали Эдит Фергюсон или любой другой медсестре.

– Сомневаюсь. У меня до сих пор к горлу подступает тошнота, когда я вижу, в каком состоянии находятся некоторые солдаты, пока ждут меня в перевязочном пункте.

– Любой человек чувствовал бы то же самое. Никто не рождается с сильным желудком. К этому люди привыкают, но иногда на привыкание уходят годы. Когда нас впервые впустили в анатомический театр в мою бытность студентом, половину нашей группы рвало. Меня об этом предупредил приятель со старшего курса, а потому я в то утро пропустил завтрак. Другим повезло меньше. И уж если об этом зашла речь…

– Да?

– Эдит мне друг – не больше.

– Но вы наверняка хотите… я говорю, разве вы не хотите, чтобы я могла обсудить с вами вашу работу?

– Мы много раз это обсуждали. Я не говорю о подробностях, так сказать. Это не имеет значения. О подробностях я могу поговорить с любым врачом или медсестрой. А с вами я хочу говорить о том, что действительно важно.

Он помолчал, словно обдумывая свои слова, взвешивая их, прежде чем произнести вслух.

– О солдатах, которых я не могу спасти, о телах, которые не могу починить. О моих муках и о том, как мне научиться выносить их. Об этом я не говорил ни с кем другим.

– Спасибо, Робби. Для меня это честь. Я только хочу, чтобы от меня было больше пользы. Чтобы я могла помочь.

– А сейчас вы можете вернуться в свою палатку, пока мисс Джеффрис не отправилась на наши поиски.

– Наверно, вы правы. Но прежде чем я уйду, не могли бы вы сделать кое-что для меня?

– Да? – спросил он, ясно понимая, о чем она попросит.

– Поцелуйте меня, как вы меня поцеловали в вечер кейли. Всего один поцелуй.

Прежде чем он успел сказать «нет», она схватила его за воротник, притянула его голову к своей. Она прижала свои губы к его губам, легонько, осторожно, а когда он не ответил, она прижалась к нему крепче.

Он заставил себя никак не реагировать, просто сидел, пока она не закончила, его руки легко касались ее талии. Не отталкивая ее, но и не прижимая к себе. Просто дожидаясь, когда она сдастся.

– Я должна идти, – прошептала она ломающимся голосом. – Простите меня.

И вот этого ломающегося голоса он не смог вынести – ее голос прикончил его сопротивление. Его руки тут же оказались в ее волосах, притянули, чуть ли не грубо, ее голову, и он принялся целовать ее со всей страстью, без памяти, его губы прижимались к ее губам с такой силой, что он почувствовал, как его вчерашняя щетина скребет ее кожу. Скрыть от ее подруг то, чем они занимались, будет невозможно.

Он чуть отстранился от нее, прижался лбом к ее лбу, не без труда вернул себе дар речи.

– Это нужно… это нужно прекратить. Ты меня понимаешь? – выдавил он наконец, его сердце колотилось в голове так громко, что он едва мог разобрать собственные слова.

Она попыталась обнять его, но он сжал запястья Лилли и расцепил ее руки, положил их ей на колени, потом встал и отошел к другой стороне гаража.

– В том, что случилось… Это моя вина. – Он провел рукой по волосам, оттягивая их, упиваясь болью, дыша размеренно и глубоко. – Если мы будем не в состоянии контролировать себя, нам придется прекратить эти встречи. Это вопрос моей чести, но и вашей тоже. Вы наверняка понимаете.

– Понимаю. Хотя честь – и в лучшие времена слабое утешение.

– Я согласен. Но все лучше, чем ваша отправка домой с позором и мое последующее признание вашему брату.

– Мне пора, – снова сказала она.

– Конечно. Доброй ночи, Лилли. И простите меня.

Она вышла, и дверь гаража закрылась.

Что ему делать? Он зарылся в нору так глубоко, что выхода из нее теперь не было. И никого, кроме как себя, винить в этом он не мог: весь груз вины лежал на нем одном.

Это он спровоцировал ее поступить в ЖВК, он ей сказал, что рад ее приезду в Пятьдесят первый, это он инициировал их тайную переписку. Это он предложил ей уйти с кейли вдвоем и найти место для разговора наедине. Это он поцеловал ее и с радостью пошел бы еще дальше, если бы рядовой Джиллспай не помешал им.

Сегодня он снова поцеловал ее, хотя и обещал себе, что найдет силы воспротивиться этому.

И хуже всего: он ни на минуту не желал отказываться от сделанного им. Он обесчестил их обоих и продолжал бы делать это и дальше, будь у него такая возможность. Такой была отвратительная правда.

Вот кем он стал, пленник этой войны, погрязший в существовании, которое не обещало никакого выхода, никакого отдохновения, никакого отпущения – только постепенное, медленное лишение всякой надежды, до последней капли. А все, что от него оставалось, – это призрак, призрак того человека, которым он когда-то надеялся стать, один из миллиона призраков, одновременно живых и мертвых, призраков, населивших поля смерти во Фландрии и Франции.

– 30 –

– Дерьмовый день.

Том Митчелл никогда не затруднял себя выбором слов.

– Ага. – Робби слишком устал для разговоров. Для мыслей, для еды. Для всего, кроме сна.

– Идешь завтракать?

– Который час?

– Половина шестого.

– Нет, спасибо. Я лучше посплю несколько часов.

– Я приду чуть попозже. Постараюсь тебя не разбудить.

Том потащился в направлении столовой, пряча голову в плечи от неутихающего дождя.

Робби, к тому времени как добрался до их палатки, промок до ниточки. Он снял с себя туфли, краги, вылез из мундира, рубашки, брюк и носков и в одном белье упал на кушетку. Одеяла были влажными и холодными, и смирить дрожь ему удалось не скоро.

Ему показалось, что разбудили его сразу же, как только он уснул.

– Капитан Фрейзер, сэр!

– Да, что? – пробормотал он, желая, чтобы этот голос смолк и оставил его в покое.

– Привезли новую партию раненых, сэр, полковник говорит, нужна ваша помощь.

Робби сел, прогнал туман из головы, быстро оделся.

– Сколько их? – спросил он.

– Не знаю, сэр. Много. Приемная палатка уже полна, а везут еще.

– Господи Иисусе. Только мы расчистили лазарет.

Он пошел за санитаром в темноте, щурясь от света керосинового фонаря, освещавшего им путь, и готовя себя к утомительным часам работы. В этом не было ничего такого, что хоть немного смущало или выводило бы его из равновесия, потому что он давно уже потерял счет и не мог даже приблизительно сказать, сколько раз его вытаскивали из кровати и вели в операционную.

Почему же сегодня утром у него было такое ощущение, будто его на повозке для приговоренных везут к гильотине? Почему его одолевал страх – начинался где-то в пальцах ног, пробирался вверх по кишечнику и застывал, тяжелый и неуклюжий, как горгулья, в сердце?

Санитар ничуть не преувеличивал. Палатка трещала по швам: на полу стояли десятки носилок с ранеными, немногим меньше сидели на скамьях, стоявших по периметру. Чтобы оказать помощь им всем, семь врачей должны были без отдыха работать целый день, а то и больше.

Он пришел первым из докторов, а потому тут же приступил к сортировке раненых на носилках. Первым он осмотрел рядового со смертельно бледной и мокрой от пота кожей. Парень дышал неглубоко, его пульс был частым, прерывистым. Робби наклонился, чтобы прочесть записку, прикрепленную к солдатскому мундиру: единичное пулевое ранение в правую нижнюю часть брюшины, очевидного выходного отверстия не обнаружено.

Это был безнадежный случай. В Англии, где в его распоряжении были все современные операционные средства, он мог бы легко спасти этого человека. Но здесь? Это могло быть возможным, при условии, что он сможет найти несколько достаточно крепких раненых, чтобы они дали кровь. И это лишь в том случае, если пуля не повредила позвоночник солдата и если он не умрет от шока еще до того, как его принесут в операционную.

– Куда его? – спросил рядовой Диксон, ждавший его распоряжений.

– В реанимационную.

Он приказал дать солдату морфия, если таковой имелся – у них сейчас хватало только на то, чтобы облегчать боль постоперационных раненых. Одна из сестер укроет его теплым одеялом и даже, может быть, найдет время, чтобы держать его за руку, когда он будет уходить. Если только в этот момент она не будет держать за руку какого-нибудь другого беднягу.

Следующим был капитан, которого ранило в руку осколком снаряда. Очевидная ампутация.

– Предоперационная, – сказал он Диксону.

Реанимационная. Реанимационная. Предоперационная. Следующим был сержант, молодой для своего звания, лет девятнадцати или двадцати.

– Ну, сержант, расскажи, что с тобой случилось.

Сержант только покачал головой, его глаза были широко раскрыты от ужаса. Он показал на записку, прикрепленную к его мундиру. «Простая трещина левой плечевой кости, поверхностные ранения груди и брюшины, нервный шок».

– Можешь сказать, как тебя зовут, сержант?

Нет ответа. Глаза его закатились куда-то вверх, словно к небесам, по лицу потекли слезы.

Робби положил руку на правое плечо раненого, положил уверенно и мягко, попытался поймать его взгляд.

– Меня зовут капитан Фрейзер. Послушай меня минутку. Смерть тебе не грозит. Ты меня слышишь? Смерть не грозит. Ты можешь кивнуть, если понял меня?

Сержант кивнул один раз, закрыл глаза, удерживая позорные слезы.

– Я тебе обеспечу хороший, долгий отдых. Это я обещаю. – Робби посмотрел на Диксона. – В реанимационную. Я приду позже, займусь его рукой.

Он потом поговорит с полковником – сержанта нужно отправить в ближайший психоневрологический центр и надеяться, что ему попадется сострадательный врач.

Он подошел к следующему. Здесь читать сопроводительную записку не было нужды. Забинтованная голова, бинты пропитались кровью, тугая повязка на груди и нижней части живота, на левом бедре лонгет. Робби на всякий случай заглянул под бинты, и то, что он увидел, лишь подтвердило его первоначальное заключение. Солдату повезло, он, к своему счастью, уже был без сознания, пульс едва прощупывался.

– Реанимационная.

И так ряд за рядом, от одного к другому, раненые сливались в бесконечное месиво крови, разорванных внутренностей, переломанных костей. К нему присоединился Том. Другие доктора уже работали в деревянном домике, служившем им операционной.

Время от времени он позволял себе распрямиться, посмотреть вперед, прикинуть, сколько времени у него уйдет на сортировку и когда он сможет встать к операционному столу. Они продвигались понемногу, и он решил: когда доберется до конца этого ряда носилок, сбегает в туалет и глотнет чаю.

Реанимационная, предоперационная, реанимационная, морг – солдат умер в дороге – реанимационная, реанимационная, предоперационная, предоперационная, предоперационная.

Он выпрямился во весь рост – весь последний час он чуть не на четвереньках передвигался от носилок к носилкам. Голова у него закружилась, и ему пришлось нагнуться, упереть руки в колени и глубоко вздохнуть, чтобы привести себя в нормальное состояние.

Он выпрямился, отер пот и грязь с глаз, повернулся, чтобы оценить проделанную работу.

Он был один.

Палатка опустела, здесь не осталось носилок, раненых, сидевших на скамьях. Не осталось ни медсестер, ни санитаров. Пропал и Том. Палатка была пуста.

Он снова повернулся – опять его стало одолевать головокружение. Исчезло все. Даже кровь была счищена с грубых досок пола.

На палатку сошла тишина, хотя на территории лазарета никогда не было тихо. Даже пушки смолкли. Он слышал только барабанный бой собственного сердца.

Он моргнул, потер глаза, попытался прогнать этот мираж. Ему нужно взять себя в руки, прогнать из головы это странное видение, иначе он рискует оказаться в психоневрологическом центре вместе с молодым сержантом.

А это что за звук? Кто-то дышит, пытается дышать. Он повернулся, увидел одинокие носилки, оставшиеся в дальней стороне приемной палатки. Человек, лежащий на носилках, был целиком укрыт одеялом цвета хаки.

Он двинулся к носилкам, удивленный тем, что не обратил на них внимания прежде. И только тогда заметил какое-то движение под одеялом. Значит, раненый все-таки был жив.

Он не в первый раз сталкивался с такими случаями во время такого аврала, как сегодняшний. Он попытался подойти поближе, но пол под его ногами стал двигаться и наклоняться, неустойчивый, как корабль в шторм, и через несколько шагов он опустился на четвереньки и пополз.

Он добрался до носилок, снял одеяло и обнаружил, что под ним никакого солдата нет. Под одеялом лежала Лилли, его Лилли, и ее раны были хуже любого кошмара. Три обширные перевязки на груди и животе, бинты пропитались кровью и почернели, а приглядевшись, он увидел, что ее волосы, разбросанные по плечам, тоже намокли от крови.

Он размотал бинты неловкими от ужаса руками, увидел штыковые ранения, перепутать которые с чем-либо иным было невозможно, раны были глубокими, рваными и грязными.

– Лилли, боже мой, Лилли, – взвыл он, понимая, что ничем не может ей помочь.

И она тоже знала это. Ее глаза были широко раскрыты от боли, и страха, и ужаса перед тем, что она видела и испытала от рук врагов. Она знала: он не сможет ее спасти.

– Помогите мне! – вскричал он. – Кто-нибудь, подойдите и помогите мне!

Но санитары исчезли, Том исчез, старшая медсестра исчезла, кроме него самого, поднять ее было некому, а его руки от боли стали скользкими и неловкими, хотя ее тело было таким пугающе легким.

– Не оставляй меня, Лилли, – умолял он, уже сломленный. Но жизнь уходила из ее глаз, ее лицо расслаблялось в спокойной определенности смерти, а он падал мертвым грузом сквозь беззвучные небеса, пока не проснулся на своей кушетке, потный, задыхающийся.

Этот сон преследовал его несколько недель. Сон был таким живым, таким достоверным, что его мучительная яркость каждую ночь заново мучила.

Еще стояла ночь, темнота была такой непроглядной, что не позволяла разглядеть циферблат часов. Вероятно, лег он меньше часа назад. Он намеренно довел себя до крайности изнеможения, думал, может быть, кошмар в этот раз минует его.

Пустые надежды.

Он сел, порылся в своей тумбочке в поисках чистой одежды. Оделся. Зашнуровал ботинки, застегнул краги, встал. Попытался прогнать из головы воспоминания о кошмаре.

И пошел работать.

– 31 –

Дни шли, и этот был не из худших. Погода стояла отличная, в такой яркий, ясный день трудно было поверить, что октябрь вскоре сменится ноябрем. Потери на фронте были легкими, и Лилли с Констанс даже смогли себе позволить долгий перерыв за обедом, а на перевязочный пункт приехать ближе к вечеру, чтобы забрать тех, кого сержант Барнс называл «мои беспризорники и заблудшие».

Трое солдат в кузове пребывали в хорошем настроении. Легкие ранения с последующей отправкой в тыл оказывали на людей такое воздействие. Кто не обрадовался бы, узнав, что ему предстоит неделю-две поваляться в кровати тылового госпиталя?

– Спойте-ка нам, а?

Эти призывы из кузова вернули Лилли с небес на землю. Она посмотрела на Констанс, сидевшую за рулем.

– Может, что-нибудь из Гилберта и Салливана? – предложила Лилли.

– Мы бы могли, но я думаю, они бы предпочли ту песенку, которую поют все американцы. Как там поется?

– Стихи просто нелепые.

– Перестань критиковать и пой.

Где-то во Франции лилия,

И английская роза рядом;

Колокольчик, фиалка и клевер —

Все для глаза отрада.

Где-то во Франции милый мой…

В этот момент они проехали гребень холма. Они увидели перья черного дыма, поднимавшиеся к небу с того места, где находился полевой лазарет. Это был не пожар, потому что дым поднимался по меньшей мере из трех точек. Значит, последствия артобстрела. Робби предупреждал, что рано или поздно это случится.

Констанс остановила машину на границе лагеря, подбежала к задней части кузова и вернулась через несколько секунд.

– Я им сказала, что лазарет обстреляли, и велела оставаться на месте. Как только мы узнаем, что там случилось, мы вернемся и заберем их.

Они бок о бок пошли к приемной палатке, а вернее сказать, к тому, что от нее осталось. Она обрушилась, превратилась в груду полотна, веревок и неровных, все еще дымившихся досок.

– Но мы были здесь всего час назад, – сказала Лилли. Ее вдруг охватила паника – не случилось ли чего с Робби? Где он?

– Обстрел начался сразу, как вы уехали.

Они повернулись и увидели рядового Джиллспая, его руки были наскоро забинтованы, лицо почернело от сажи и крови.

– В приемной палатке был кто-нибудь? – спросила Лилли.

– Последняя партия раненых, которых привезли сегодня утром, – подтвердил он. – Большинство санитаров. Две сестры. Никого из докторов. – Сказав это, он посмотрел прямо в глаза Лилли.

– Что с ними случилось? – спросила Констанс.

– Слава богу, никого не убило. Снаряд упал за пределами палатки. Но кое-кого сильно ранило.

– А остальные? – спросила Лилли. – Есть еще какие-нибудь потери?

– Моего гаража больше нет. Угол госпитальной палатки обрушился, когда неподалеку упал снаряд. А еще один не взорвался. Видите там – за дальней стороной приемной палатки? Вы туда ни в коем случае не ходите. Ждем артиллеристов, чтобы его разрядили. Ну, это если они приедут, конечно.

– У нас раненые в машине, – сказала Лилли. – Что с ними делать?

– Везите в столовую. Старшая медсестра там обосновалась. Вам помощь нужна?

Лилли покачала головой.

– Нет. Возвращайтесь к своим делам. А вы… Как вы вообще?

Улыбка мелькнула на его лице, на фоне сажи, покрывавшей его лицо, мелькнули белые зубы.

– Не помру. Стоял рядом с госпитальной палаткой, когда снаряд прилетел. По перепонкам мне шибануло и на землю бросило, но ничего страшного.

– Дайте нам знать, может быть, чем-то…

– Вы старшей медсестре нужны. Идите к ней.

Перевести солдат из машины в палатку оказалось делом нелегким. Один из них мог ходить, два других смогли перебраться в относительную безопасность временной палатки только с помощью костылей и посторонней поддержки.

У входа как попало стояли столы, свидетельство спешки, с которой палатку подготовили к ее новой роли. Внутри, однако, чувствовалась собранность.

Скамьи, на которых обычно сидели за едой, были переставлены к стенкам, и теперь на них сидели раненые. Оставшееся пространство заполняли ряды носилок. Некоторые из раненых, похоже, были переведены сюда из госпитальной палатки, остальных привезли недавно. Старшая медсестра мгновенно увидела их и без всяких прелюдий вручила Лилли и Констанс по ножницам и направила к рядам носилок.

– Эти раненые ждут своей очереди на операцию. Мне нужно, чтобы вы сняли с них одежду. Всю-всю, – сказала она. – Сейчас не время для жеманства. Там на столе простыни и одеяла, чтобы их укрыть. Руки у вас должны быть чисто вымыты.

Выслушав это напутствие, Лилли и Констанс приступили к работе. Через несколько минут их руки болели от напряжения – резать ножницами шерстяную материю, пропитанную потом, грязью и кровью, было все равно что кольчугу.

Пока Лилли разрезала материю по наружному шву левого рукава на раненом, Констанс распорола правый рукав. Наконец они дошли до плеч. Что теперь?

– Будем резать до воротника, – предложила Лилли. – После этого мы сможем вытащить китель из-под него.

– А что с ремнями будем делать? Не попытаться ли нам их расстегнуть?

– Нет. Режь все.

Вдвоем они сумели стащить с раненого остатки кителя. Их подопечный, казалось, лишь туманно соображал, что с ним происходит, хотя в какой-то момент открыл глаза, посмотрел на Констанс и улыбнулся. Потом он, кажется, снова потерял сознание.

– Быстро, давай, – велела Лилли. Они повторили все, что сделали, на рубашке и белье, потом занялись его брюками. У солдата было тяжелое ранение в правое бедро. Брючина на этой ноге была срезана, а рана забинтована большими полевыми бинтами, которые успели пропитаться кровью.

Лилли начала с пояса, старательно распорола материю сверху вниз, пока не дошла до бинтов, все еще плотно обхватывающих ногу. Развязывать их было бы затруднительно. Она разрезала и шнурки, потом осторожно сняла левый ботинок.

Она подняла глаза и увидела, что Констанс остановилась, ее ножницы замерли над трусами раненого.

– Лилли… я не знаю, можно ли…

– Ты слышала, что сказала старшая сестра. Твоя задача разрезать материю. Я его прикрою, чтобы тебе можно было ничего не видеть.

– Извини, что я такая, ну… просто я никогда не видела…

– И я тоже, – успокоила ее Лилли. – Но это не имеет никакого значения. Поспеши. Посмотри, сколько их.

– 32 –

У Лилли и Констанс ушло несколько часов на то, чтобы выполнить задание старшей медсестры. После чего она дала им несколько минут отдыха, за время которого они сходили в туалет, к счастью, не поврежденный обстрелом, и выпили чашечку теплого чая, после чего старшая сестра поручила им заняться ходячими ранеными.

– Предлагайте чай всем, кто кажется способным удержать кружку. Не давайте уснуть тем, у кого ранение в голову. Если кого-то мучит боль, дайте мне знать. Утки стоят в углу.

– Простите, вы сказали…

– Утки, мисс Эванс. Это такие эмалированные сосуды на столе. Если кому-то из них понадобится облегчиться, они ими пользуются. Они слишком слабы – до туалета им не дойти. Не нервничайте, многого от вас не потребуется.

Бриджет и Анни появились уже ближе к вечеру; их отправили в реанимационную палатку, как узнала Лилли. Когда Констанс спросила их, что им пришлось делать, они просто покачали головами.

– Ты не хочешь этого знать, – сказала Бриджет.

Лилли хотела спросить, не видели ли они Робби, потому что тот не появлялся целый вечер. Рядовой Джиллспай сказал, что никто из докторов не пострадал, но ведь он мог и ошибиться? Может быть, Робби лежит, завернутый в рваный брезент приемной палатки?

Только в одиннадцатом часу мисс Джеффрис, работавшая до этого на кухне с Этель и Роуз, отпустила своих подчиненных. Женщины поспешили в свою палатку – она стояла в дальнем конце лагеря, и прилетевшие снаряды ее не затронули.

В противоположном конце стояла госпитальная палатка. Отважится ли она пойти туда и узнать, не случилось ли чего с Робби? Или ей лучше дождаться, когда он ее найдет?

Может быть, он все еще в операционной, но он никогда не ложился спать, не проверив своих раненых. Она должна пойти и узнать, нет ли его там.

Дорожка вела ее мимо приемной палатки, находившейся так близко к неразорвавшемуся снаряду, и она поймала себя на том, что задерживает дыхание, проходя мимо. Подойдя поближе, она увидела свет, мелькнувший в углу одной из палаток. Что, если там начался пожар?

Но вскоре она увидела, что это не пожар – это мерцали несколько керосиновых фонарей. Она приблизилась еще немного, двигаясь осторожно, чтобы не наступить на разбросанные повсюду обломки. Остановилась, не дойдя до освещенного пространства. Несколько секунд ее глаза привыкали к яркому свету, а потом еще несколько долгих секунд – к ужасу того, что она увидела.

На земле лежал рядовой Диксон, на его лице была марлевая маска, закрывавшая рот и нос. Рядовой Гаррис сидел на корточках рядом с головой раненого, держа наготове бутылку с эфиром. Сестра Гринхалф на коленях стояла на полу, в одной руке она держала громадный марлевый тампон, в другой эмалированную ванночку. Над всеми ними склонялся рядовой Джиллспай, держа в каждой руке по фонарю.

А еще она увидела Робби, который с помощью скальпеля и пилы отнимал остатки левой ноги рядового Диксона, прибитой к одной из деревянных опорных стоек палатки почерневшим осколком снаряда. Рядом с Робби лежал поднос, на котором лежали окровавленные рабочие инструменты. Желудок Лилли воспротивился, но она заставляла себя смотреть. Это была его работа. Его жизнь.

Наконец они освободили ногу рядового Диксона. Джиллспай и Гаррис оттащили его на носилки, что сделать было нелегко, поскольку сестра Гринхалф прижимала марлевый тампон к культе, и вся группа передвигалась в направлении операционной.

Робби стащил с рук перчатки, бросил их на хирургические инструменты, поднял глаза. Он без колебаний встретил взгляд Лилли.

– Какого черта вы тут делаете?

– Я волновалась о вас. Я не видела вас после обстрела…

– Я весь день был в операционной. А не успел закончить, как они нашли Диксона. Его накрыло здесь упавшей палаткой. – Он пригасил фонари. – Идите, Лилли. Возвращайтесь в вашу палатку. Я поговорю с вами чуть позже.

Он, не оглядываясь, пошел прочь.

Теперь она ничего не могла сделать; он был слишком расстроен. И справедливо. Она вела себя глупо, преследуя его.

Она сделала всего несколько шагов в направлении своей палатки, когда порыв ветра ударил ее, сбил с ног с такой же грубостью и уверенностью, с какой это сделал бы боксер-профессионал. Вслед за этим звуковая волна настигла ее, заполнила уши, голову, разум неотвратимым ревом. На нее посыпались гравий, земля и грязь, забили ее нос и рот, заставили закрыться глаза.

Она попыталась сделать глубокий вдох, но обнаружила, что задыхается едким, обжигающим воздухом. В отчаянной попытке спастись свернулась в клубок, но спасения не было, выхода не было.

Это было безнадежно, господи, это было безнадежно. Она знала, что ее засыплет всем этим и никто никогда ее не найдет.

– Лилли, откройте глаза. Вы должны открыть глаза.

Кто-то похлопывал ее по щеке, сначала по одной, потом по другой, похлопывал, похлопывал – неужели это никогда не кончится?

– Прекратите, пожалуйста, – пробормотала она.

– Я прекращу, когда вы откроете глаза и посмотрите на меня. А теперь откройте глаза.

Она открыла глаза, преодолев крайнее нежелание. Робби стоял рядом с ней на коленях, покрытый грязью и пылью, но живой и вроде бы целый.

– Невзорвавшийся снаряд взорвался. Слава богу, вы не оказались ближе к нему. Полежите немного спокойно, я должен убедиться, что вы целы.

Она ничего не сказала, только жадно поедала его глазами. Его лицо было таким мрачным, таким усталым. Почему он не улыбается ей? Она провела дрожащей рукой по его лбу, потом по щеке.

Вместо того чтобы ответить, он просто положил ее руку на место.

– Лежите спокойно, Лилли.

Он запустил руки в ее волосы, но в его прикосновении не было и следа страсти – он ощупывал ее череп в поисках повреждений. Она наслаждалась, чувствуя, как его пальцы нежно гладят ее позвоночник и плечи, потом проходятся по рукам и ногам, осторожно проверяя, не сломаны ли кости, не застрял ли где стальной осколок.

Он взял фонарь, который держала Констанс – она, Бриджет и Анни стояли за его спиной – и так отрегулировал затворку, чтобы свет попадал прямо на лицо Лилли.

– Смотрите прямо мне в глаза, – скомандовал он. – Не закрывайте их.

Явно удовлетворенный увиденным, он вернул фонарь Констанс, встал, потом схватил руку Лилли и поднял ее на ноги.

В этот момент из темноты раздался голос.

– Капитан Фрейзер!

– Иду! – откликнулся Робби. Он повернулся к подругам Лилли.

– Мисс Эванс?

– Да, капитан Фрейзер?

– Мне нужно, чтобы вы понаблюдали за мисс Эшфорд. Не давайте ей спать, что бы ни пришлось для этого делать. Она должна находиться в тепле. Налейте ей чаю, если хотите, только не давайте ей уснуть. Вы поняли?

– Да, сэр.

– А вы куда уходите? – спросила Лилли.

– Закончить то, что я начал с Диксоном. Я приду, когда все доделаю.

Лилли позволила Констанс привести ее в палатку, уложить на кровать. Она попыталась расстегнуть куртку, но ее руки слишком сильно дрожали и не могли справиться с пуговицами. И тогда на помощь пришли подруги – они помогли Лилли раздеться, а потом натянуть халат.

– Я не уверена, что нам удастся очистить твою юбку и китель, – обеспокоенно сказала Констанс. – Может быть, худшее удастся удалить, когда все засохнет.

Лилли кивнула, сжимая в руках кружку с чаем.

– Констанс?

– Да, милая?

– Ты можешь найти мне еще одно одеяло? А то так холодно.

Констанс соорудила для Лилли целый кокон из одеял, но все было бесполезно. Она продрогла до мозга костей, и, как ни пыталась успокоить, убедить себя, что все в порядке – ее только сбило с ног ударной волной, она цела, не получила никаких ранений, – ей никак не удавалось остановить донимавшую ее дрожь.

Она не могла не думать о том, как он смотрел на нее. О выражении его лица – оно было таким, будто это его сбила с ног ударная волна. Переломала.

Словно он сдался.

– 33 –

Робби стоял голый в своей палатке, лил себе на голову теплую воду из кувшина. Он бы пошел на убийство, чтобы иметь возможность принять нормальный душ, но баня наклонилась, как Пизанская башня, и, пока ее не поправят, ничего лучшего придумать было нельзя. Хорошо хоть старшая сестра дала ему один из своих эмалированных поддонов, чтобы в него стекала вода с губки.

Он быстро соскреб грязь с кожи, намылил карболовым мылом голову. Оно обжигало его кожу в нескольких местах – его явно поцарапало мусором при взрыве снаряда.

Он смыл мыло, морщась, когда оно попадало на порезы и царапины, насухо вытерся полотенцем, надел самые чистые из своих брюк и рубашек.

Если бы только он мог сейчас просто упасть в кровать и забыть обо всем. Забыть об ужасе, который охватил его, когда взорвался снаряд и ураган земли и острых осколков обрушился на Лилли. Забыть об опасностях, которые подстерегали ее каждый день, и той роли, которую он сыграл в ее приезде сюда.

Хуже того, он удерживал ее здесь вместо того, чтобы попытаться убедить ее поискать другое место, он на каждом повороте подбадривал ее. Что такое были все эти письма и тайные встречи, если не способ удержать ее рядом?

Это должно прекратиться, немедленно, все это. Это должно прекратиться, иначе он потеряет остатки здравомыслия.

Это прекратится сегодня.

Женщины ждали его. Не успел он подойти к порогу палатки Лилли, как клапан двери распахнулся и его пригласили внутрь. Они все были здесь, даже две поварихи.

– Добрый вечер, дамы. Я должен попросить вас об услуге. Позвольте.

– Мы сейчас собирались в столовую, капитан Фрейзер, – прервала его одна из них. То ли Анни, то ли Бриджет.

– Огромное спасибо. Я быстро.

Женщины вышли, мисс Эванс была увлечена толпой остальных, и он остался один на один с Лилли. Он нашел стул, подтащил его к изголовью ее кровати и старался не смотреть на нее. Она сидела очень прямо, ее ноги были укрыты одеялом, белизна халата подчеркивала прекрасные темные глаза и волосы.

– Что с рядовым Диксоном? – спросила она.

– Он будет жить. Мне удалось спасти его колено, уже кое-что. Может быть, он даже сможет ходить, если ему сделают нормальный протез.

– Это хорошая новость, – сказала она. – Робби, простите меня…

– Нет, – оборвал он ее. – Это я должен просить прощения. Я никогда не должен был поощрять ваше желание оказаться на фронте. Эти письма, наши встречи. Все это против здравого смысла.

– Я не понимаю. Вас расстроило случившееся сегодня? Извините, что я вмешалась. С моей стороны это было чистым безрассудством.

Он покачал головой.

– Против здравого смысла то, что вы оказались здесь.

– Как вы можете это говорить? Вы бы то же самое сказали и сестрам? Или другим женщинам из ЖВК?

– Нет, но…

– Почему им можно позволить исполнять свой долг, а мне нельзя? Почему, Робби?

Он не мог ей сказать. Не мог признаться в своих чувствах к ней. Не здесь. Не в этом ужасном месте.

Он продолжал, исполненный решимости убедить ее.

– Лилли, я хочу… мне необходимо, чтобы вы попросили о переводе. Существует масса позиций, которые вы могли бы занять и которые позволили бы вам…

– Нет. Я сказала вам в первый же день, что я здесь для того, чтобы стать кем-то. Я думала, вы поняли, что для меня значит этот шанс доказать, что я на что-то способна.

– Я это понимаю, Лилли, но какая будет польза, если вас убьют?

– Как вы можете говорить это мне? Именно вы, а не кто-то другой. Вы помните, что сказали мне вечером в день бала? Вы сказали, что я могу сделать с моей жизнью все, что захочу, что на дворе двадцатый век и возможно все.

– Я ошибался.

Она побледнела; наконец-то он произвел на нее впечатление.

– Понятно, – сказала она.

– Тот мир, в котором мы выросли, изменился, Лилли. Он изменился так, как никто и предположить не мог. И теперь имеет значение только одно: выживем мы или нет. Скажите мне, что вы понимаете. Что вы согласны.

Он придвинул стул поближе к ней, хотел взять ее за руку, но она отодвинулась от него, словно он вызывал у нее отвращение.

– Вы ведь понимаете, правда? Что так оно к лучшему?

А она осталась сидеть прямо, глядя ему в глаза. Он удивился, увидев, что в ее глазах горит ярость, а не досада и не печаль.

– Это не к лучшему. Во всяком случае, не к моему лучшему. Это все ради вас, Робби. Вы беспокоитесь, вы испуганы, и вы хотите, чтобы я страдала за это.

– Конечно, я боюсь, – ответил он. – Я боюсь, вы станете для меня концом. Я думаю только о вас, и днем, и ночью. Куда я ни повернусь – всюду вы. Даже во сне я вижу вас. Вы и во сне преследуете меня. Мучаете меня.

– Почему же вы тогда попросили меня писать вам? Почему вы пригласили меня тогда в гараж в вечер кейли?

– Не знаю. Я думал, что справлюсь с этим. Но как можно справиться с одержимостью? Ведь это вы и есть – одержимость. И я боюсь того, что вы сделаете со мной. Я хороший доктор, хороший хирург. Я это знаю. Но не когда мои мысли где-то далеко.

– Вы реагируете на потрясение, которое вызвал у вас артобстрел. Вы должны это понимать.

– Ради бога, Лилли, ну вы все же должны отдать мне должное. Нескольких разорвавшихся поблизости снарядов недостаточно, чтобы выбить меня из колеи. Но здесь речь идет об опасности, которая вам грозит раной или смертью. – Он опустился на колени рядом с ней. – До этого дня такое было только абстракцией. Риторической вероятностью.

– Меня не ранило, Робби.

– Сегодня – нет. А что будет завтра? И послезавтра? – Он наклонил голову, провел руками по волосам, с силой потянул за них. – Я провел во Франции уже тридцать шесть месяцев. Это больше тысячи дней ада, Лилли, и конца этому пока не видно. Тысяча дней…

Он посмотрел на нее, встретил ее упрямый взгляд. Он должен был сказать это. Заставить ее понять.

– Если я выживу в этой войне, то я не смогу думать ни о чем другом, кроме работы. И вас.

Не меньше минуты прошло, прежде чем она заговорила. А когда она заговорила, ее голос звучал пугающе спокойно.

– И вы окончательно определились в этом вопросе?

– Да. Простите меня, Лилли.

– И вы меня простите. Потому что я не могу сделать то, о чем вы меня просите. Хотя мне очень хочется вам помочь, я не уеду.

На него накатила волна холода.

– И что бы я ни сказал, вы не передумаете?

– Не передумаю. Простите меня, Робби.

Неужели он и в самом деле думал, что она уступит? Если думал, то он глупец. Глупец, который видит только одну дорогу вперед, хотя и не может ее обозреть.

Он поднялся на ноги, отошел от нее, с каждым шагом сердце вспархивало в его груди.

– Тогда нам больше нечего сказать друг другу. Прощайте, Лилли.

– Прощайте? Я вам только что сказала, что остаюсь.

– Я знаю. – Он заставил себя не поворачиваться к ней. – Но между нами все кончено, между вами и мной. Поэтому я прощаюсь.

Часть третья

Из тишины, из птичьего из щебета идут они,

Из чащ зеленых, как трава, идут в страну руин,

Где не цветет ничто – одни лишь небеса…

Зигфрид Сассун. Прелюдия: Войска, 1918

– 34 –

Декабрь 1917

Перед самым Рождеством Эдвард написал Лилли письмо, в котором спрашивал, не могла бы она ненадолго заехать в Сент-Омер. К счастью, мисс Джеффрис пошла Лилли навстречу и подарила ей два полных дня, начиная с полудня 28 декабря. Это был ее первый отпуск после поступления в ЖВК почти девять месяцев назад.

Мисс Джеффрис, несмотря на свои строгие требования к женщинам под ее началом, вероятно, заметила, какой несчастной стала Лилли после артобстрела Пятьдесят первого. Скорее всего, она объяснила это себе отложенным шоком. И в самом деле, с Лилли случился своего рода шок. Слава богу, что мисс Джеффрис ничего не знала ни о душевных муках Лилли, ни об истинных причинах шока.

«Между нами все кончено, между вами и мной. Между нами все кончено…»

Слова Робби постоянно звучали в голове Лилли надгробной песней, которая убила все радости в ее жизни, которая утяжеляла каждый ее шаг, и что бы она ни делала, что бы ни думала, эти слова не смолкали. Они преследовали ее во сне и в часы бодрствования (хотя она и пыталась бороться с ними собственными словами – «это все к лучшему, ты выживешь, ты должна исполнить свой долг»), они не находили отклика в ее сердце.

Когда во второй половине дня поезд Лилли прибыл в Сент-Омер, Эдвард ждал ее на платформе. Они обнялись и долго стояли, прижавшись друг к другу, потом он закинул на плечо ее сумку и повел под дождем в крохотный и довольно обветшалый дом пансиона Сен-Бертен – лучшее, что ему удалось снять без заблаговременного бронирования.

Но комнатка Лилли была чистой и опрятной – было там даже белое льняное покрывало на узкой кровати, даже изящные подснежники (или perce-neige, как их называла хозяйка пансиона) в подставке для яйца. Но самое главное, здесь хватало горячей воды, чтобы хорошенько вымыться перед ужином.

Эдвард, хотя и сбрил усы, мало изменился с прошлого Рождества, когда она видела его в последний раз. Он, по мнению Лилли, был красивейшим из мужчин, каких ей доводилось видеть, и, вполне вероятно, самым харизматичным. Ему достаточно было улыбнуться и заглянуть собеседнику в глаза, как тот или та спешили выполнить его желание. И мадам Мерсье не стала исключением: когда она встретила их, выражение ее лица было мрачным и неуступчивым, но Эдвард взял ее за руку, поблагодарил на своем безупречном французском за гостеприимство и объявил ее дом превосходным во всех отношениях.

Потрясенная его уважительным отношением, мадам Мерсье к ужину вознаградила их огромной миской рыбного рагу и свежеиспеченным хлебом, даже принесла небольшую бутылку белого вина. После ужина они удалились в гостиную, где хозяйка растопила камин, и Лилли читала вслух отрывки из «Королевских идиллий» Теннисона, которые взяла с собой именно для этой цели. Полчаса спустя она отложила книгу, пригасила масляную лампу на каминной полке, и они начали беседу – говорили вполголоса, а их лица освещались лишь мерцающим в камине пламенем.

Начали с домашних новостей, о которых Лилли не знала ничего, потому что ни родители, ни сестры не написали ей ни слова с того времени, как она покинула Эшфорд-хаус. Их тетушка Августа умерла несколько месяцев назад, сообщил ей Эдвард, и оставила свое немалое состояние собачьему приюту в Бэттерси.

– Все состояние?

– До последнего шиллинга. Мама была в бешенстве. Ты же знаешь, как она обхаживала тетушку Августу.

– Вот без чего я вполне могу обойтись, – сказала она. – Без того, как мама всегда сердится на что-то.

– Этим объясняется этакая миленькая интерлюдия всех ее писем. Она обычно начинает с разглагольствований о том, как все подорожало в магазинах. О том, что она больше ногой не ступит в лавку мясника.

– Она совсем не понимает мира за дверями ее дома, верно?

– И никогда не понимала. Но они с папой вносят свой вклад в победу. Ты будешь рада узнать об этом. – Эдвард помолчал, в его глазах загорелись искорки. – Они вспахали луга в Камбермир-холле и засадили картошкой и всякими овощами.

– Не могу поверить.

– У них не было особого выбора. Если уж король вспахал олений парк в Виндзоре, то папа должен был последовать его примеру, иначе он бы выглядел саботажником.

– По крайней мере картошки теперь им хватит, – прокомментировала это сообщение Лилли, которой так и не удалось сдержать смех.

– За них в этом смысле можно не опасаться, да? Но довольно о наших родителях, а то у нас начнется несварение. Расскажи мне лучше о мисс Браун. Как она поживает?

– Прекрасно. Ей на этот раз дали отдохнуть на Рождество, ее первый отпуск в больнице за тысячу лет, и она смогла съездить к родителям.

– А откуда она – я забыл?

– Из Сомерсета. Ее отец – каноник Уэльского собора.

– И по-прежнему одна? – спросил Эдвард, глядя в огонь.

– Шарлотта? Конечно, одна.

– Почему ты так решила?

– Не знаю, – ответила Лилли, которую вопрос Эдварда застал врасплох. – Наверное, потому что она ни о ком таком не говорила – ни разу за все годы, что я ее знаю. И она всегда с головой в работе.

– Она собирается работать сестрой после войны?

– Наверняка не могу сказать, потому что она ничего мне не говорила на этот счет. Но я не думаю, что собирается. Она очень умелая, очень хорошо знает свое дело, но я думаю, она захочет вернуться на работу к мисс Ратбон в Ливерпуле.

– Я забыл об этом ее бунтарском периоде жизни, когда она работала на даму-политика. Она по-прежнему в больнице в Кенсингтоне?

– В больнице для душевнобольных? Да.

– Там, наверно, настоящий бедлам.

– Вовсе нет. Так она, по крайней мере, мне говорила. Там очень тихо. Многие из больных не могут говорить. Некоторые просто сидят и плачут. Некоторые вполне нормальные, пока не услышат сильного шума. Например, если громко хлопает дверь – у них тут же начинается приступ.

– Это ужасно.

– Не ужаснее, чем то, что достается тебе.

Лилли замолчала. Ей отчаянно хотелось спросить у него, но она боялась испортить их вечер вдвоем.

– Я знаю, ты не хочешь об этом говорить, но…

– Спрашивай. Я выпил достаточно вина и теперь могу отвечать без обмана.

– Каково это? Быть на передовой день за днем?

– Не хочу тебя шокировать.

– Я не думаю, что теперь меня что-то может шокировать.

– Меня происходящее не беспокоит, – сказал он так тихо, что она едва услышала его слова.

– Что? Не пойму – что? Как оно может не беспокоить?

– Я не говорю, что оно мне нравится. Ничего подобного. Но оно меня не трогает.

– Не понимаю. Правда, не понимаю.

– Я поступил в армию, потому что все вокруг поступали. Не больше. Но потом я обнаружил, что у меня неплохо получается. Ну, воевать. Я научился хорошо готовить солдат, вдохновлять их, добиваться цели. И все это во время подготовки.

Потом нас отправили во Францию, и мы попали в самую гущу. Я потерял людей при Фестюбере несколько недель спустя. А я знал их всю мою жизнь. Поначалу я не знал, справлюсь ли с этим. Не сломаюсь ли. Не опозорю ли себя перед моими людьми.

Но меня это не волновало. Ничто не волновало. Шум, запахи, еда, грязь, крысы – ничто. И сейчас не волнует. Я не нервничаю перед серьезной атакой, я хорошо сплю, могу съесть любую пищу, какую мне подадут.

Она вернулась к его словам.

– Так отчего я могу быть шокирована?

– Оттого, что меня ничто не волнует. Лилли. Ничто. Два дня назад один из моих лейтенантов забыл пригнуться, когда проходил неглубокий участок траншеи. Бах! Немецкий снайпер уложил его точным выстрелом в висок. Я был в нескольких дюймах от него. И как только его оттащили, я вылил ведро воды на ту кровавую кашу, что осталась на земле от его мозгов, потом прошел в землянку, написал его вдове и пообедал, словно ничего не случилось.

– И тебя это правда никак не тронуло? – прошептала она.

– Мне было жаль Бейкера. Но меня это не погрузило в бесконечное горе. Просто еще одна смерть из многих сотен, если не тысяч, случившихся на моих глазах.

– Ах, Эдвард, – сказала Лилли, которая искала подходящие к этому случаю слова, но так и не нашла.

– И беда в том, что этот дефект где-то внутри меня. Будь я порядочным человеком, я бы писал стихи об ужасах, которые видел. Похоже, этим занимаются почти все офицеры на фронте. Но я непорядочный человек. Я неглубок и пуст, насколько может быть неглубоким и пустым человек, у которого в груди все еще бьется сердце.

– Эдвард, не…

– Вот в чем единственный настоящий ужас этой войны – осознание того, как мало в ней ужасов для меня. Я всегда знал, что появился на свет бесчувственным выродком. Я даже радовался этому, потому что легче, чем другие, переносил войну. Но теперь, – продолжал он срывающимся голосом, – теперь, когда я хочу измерить глубину моей души, я вдруг обнаруживаю, что души-то у меня и нет.

Лилли так отчаянно хотелось утешить его – она наклонилась к брату, взяла его руки в свои.

– Эдвард, посмотри на меня. Я знаю, мы всегда шутили над тем, как ты, казалось, плывешь, ни о чем не думая, по жизни, но все прекрасно понимали, что это такое. Шутка. Это было притворством. Если ты не падаешь на землю при первом взрыве снаряда, это еще не значит, что ты поверхностный человек. Ты просто смелый.

Эдвард покачал головой, сощурился, но она гнула свое.

– Что бы ты ни говорил, мое мнение о тебе не изменится. Я считаю тебя одним из героев этой войны. Что еще, если не смелость, позволяет тебе оставаться на фронте столько лет? Мы оба знаем, ты мог бы в любой момент попросить назначить тебя на штабную должность вдали от передовой.

– Я никогда этого не делал. И никогда не сделаю.

– Ты уже сделал достаточно, достаточно страдал. Не хочешь подумать об этом?

– И оставить на передовой моих людей? Знаешь, они считают меня счастливчиком. Словно служба под моим началом дает им какую-то защиту. Невзирая на многочисленные свидетельства обратного.

– Они поймут.

– Да. Может быть, даже простят меня за то, что я их бросил. Но как смогу простить себя я сам? Если что меня и может уничтожить, так вот это.

Она снова в упор посмотрела на него и увидела, что его глаза горят предупреждением. А может быть, мольбой. Она крепко сжала его руки и наклонила голову, чтобы он не увидел слезы в ее глазах.

– Хочешь, я включу лампу и почитаю еще Теннисона, – сказала она несколько минут спустя, когда убедилась, что уже не заплачет.

– Да, моя дорогая девочка. И спасибо тебе.

– 35 –

Когда Лилли ушла в свою комнату и легла в кровать, ей пришло в голову, что брат ни разу не спросил о Робби. Может быть, он догадался, что в их отношениях случился разлом? А может быть, Эдвард решил не поднимать тему Робби, потому что она сама ни разу не упомянула его?

Слава богу, что Эдвард не спросил ее об этом, но, с другой стороны, каким облегчением стал бы для нее его вопрос. Она чувствовала, что не может поделиться этим с подругами, потому что Робби ничего плохого им не сделал, и было бы несправедливо выставлять перед ними Робби с дурной стороны. А Эдвард знал его как никто другой.

Ей хотелось рассказать брату правду, узнать, что он думает о действиях друга, не говоря уже о ее действиях. Может быть, она совершила ошибку? Может быть, лучше было уступить, сделать то, о чем просил Робби, и принять перевод на менее опасную работу?

Нет. Что сделано, то сделано. Дальнейшие разговоры только еще больше измучают Эдварда, может быть, даже приведут к разрыву с его дорогим другом. Лучше уж молчать, зарыть поглубже и забыть, хотя забыть ее невозможно – ту ужасную ночь, когда Робби отвернулся от нее, вычеркнул ее из своей жизни.

И она, и Эдвард проснулись ни свет ни заря, чтобы как можно больше оставшегося времени провести вместе. Поскольку второй завтрак должен был стать их главной едой за день, на первый завтрак мадам Мерсье подала им кофе с молоком и тартинки, съеденные Эдвардом без всякого энтузиазма.

– Я бы отдал левую руку за настоящий завтрак, – пробормотал он. – Хотя нынешний лучше, чем тот, который будет ждать меня завтра.

– Ты вернешься на передовую?

– Нет, не сразу. Через несколько дней, на две недели. Надеюсь только, что дождь к тому времени пройдет.

Когда они закончили есть, Лилли вручила ему маленький рождественский подарок – пару связанных ею самой теплых шерстяных носков.

– Констанс пришлось мне помочь, когда у меня вывернулся задник, но в основном это моя работа. И я ни одной петли не пропустила!

Объявив, что доволен подарком, Эдвард вытащил маленький пакет из кармана кителя.

– Я знаю, практичнее было бы подарить тебе что‐нибудь такое, чтобы ты не мерзла и не мокла – перчатки на меху, или новую пару резиновых сапог, но я решил, что ты предпочтешь какую-нибудь литературу.

В пакете оказался экземпляр книги миссис Гаскелл «Крэнфорд» в кожаном переплете, с потрепанными страницами и выцветшей позолотой на обложке, местами захватанной чуть не до дыр.

– Признаюсь: я написал мисс Браун несколько месяцев назад и попросил ее купить книгу, которая придется тебе по вкусу, – сказал он. – Это хороший выбор?

– Безусловно. Я ее читала сто лет назад, и мне очень понравилось. И именно такую книгу я сейчас хочу почитать больше всего. Не о войне, не о смерти – просто истории сельской жизни. Спасибо, Эдвард.

– Я рад. А теперь, что ты скажешь, если мы отправимся подышать свежим воздухом?

В молчании, которое ничуть не было натянутым, они шли под руку по тихим мощеным улицам мимо собора, по берегу канала.

– Почитать тебе что-нибудь из «Крэнфорда», когда придем? – спросила Лилли, когда их прогулка затянулась уже почти на час.

– Да, пожалуйста. Или Теннисона. Мне так нравится слышать твой голос.

– Я еще раньше хотела спросить – что ты подарил Елене на Рождество?

– Не знаю толком. Попросил маму заказать пару сережек от Гаррарда, а потом послать ей.

– И все?

– Я написал ей письмо к подарку. Этого наверняка достаточно.

На Лилли явно не произвел впечатления такой подход брата, она посмотрела на него и удивилась, увидев его лицо. Оно было абсолютно лишенным всякого выражения, каких-либо эмоций.

– Эдвард? В ваших отношениях с Еленой что-то пошло не так?

Она знала, что он услышал ее, потому что иначе было не объяснить неожиданную неуверенность в его походке. Но он не ответил. Только когда они прошли несколько сотен ярдов, он замедлил шаг и посмотрел на нее.

– Все зависит от того, что ты вкладываешь в слова «не так». Начнем вот с чего. «Так» ли, если мужчину – скажем, для примера, твоего сына – заставляют жениться на женщине, которую он не любит? Или, скажем, другой пример: «так» ли согласиться жениться на женщине, которую ты не любишь, на женщине, которая заслуживает счастья, а ты знаешь, что, вероятно, погубишь ее жизнь? Даже если женишься на ней?

– Пожалуйста, скажи мне, что ты говоришь не о себе и Елене.

– Именно о нас я и говорю. Хочешь знать, почему я согласился на обручение? Из-за денег. Я практически обанкротился, и наши дорогие родители знали это. И вот они предложили таким образом решить мои проблемы. Они выплатят мои долги, дадут мне дополнительный капитал и продолжат выплачивать ежеквартальное содержание. Но при одном условии.

– Нет! Не могли же они быть такими хладнокровно расчетливыми…

– В их защиту скажу, что, как мне кажется, они думали помочь мне таким образом. Поощрить меня, так сказать. Мне оставалось только найти подходящую девушку и сделать ей предложение.

– Почему Елена?

– Почему нет? Она молода, красива, безобидна. Это было совсем не трудно.

– Так ты поэтому не женился перед тем, как ехать во Францию?

– Это единственное доброе дело, которое сделала для меня война. Она сняла меня с крючка. По крайней мере на какое-то время.

– И что ты собираешься делать, когда вернешься домой?

– Понятия не имею. Я никогда не позволяю себе заглядывать так далеко.

– Разорвать с ней сейчас, пока ты здесь, было бы куда порядочнее. Я знаю, люди будут сплетничать, но все лучше, чем ждать возвращения домой.

Он весьма решительно покачал головой.

– Ты полагаешь, что война близится к концу? И что я буду жив, когда она кончится?

Лилли резко остановилась, кровь отхлынула от ее лица, руки взмокли от страха.

– Ты знаешь, что я прав, – добавил он. – Потому что видишь это каждый день, да?

– На тебе все эти годы не было ни царапинки. Ты говоришь, люди считают тебя счастливчиком…

– Это все бессмысленные разговоры.

– Но война наверняка идет к концу.

– Они говорят нам это вот уже три с лишним года. «Еще одно усилие, и мы победим». «Еще один горный хребет, и мы поставим гуннов на колени».

А потом он голосом тихим, но уверенно-непререкаемым добавил:

– Лилли, я перестал верить уже не один год назад.

– Ты что имеешь в виду – Бога?

Эдвард рассмеялся горьким смехом, в котором не слышалось ничего смешного.

– Я уж не помню, когда в последний раз думал о Боге. Нет, я перестал верить, что у меня есть будущее дальше, чем в два-три дня. Ну, может быть, в неделю. Если нас ненадолго отвели на отдых от передовой. Но не более.

– Я не согласна. Я уверена, что ты выживешь. И всегда была уверена, – сказала она, крепко обняв его и зная, что лжет ему, сколько бы убедительности она ни вкладывала в свои слова.

Он тоже обхватил ее, прижал к себе, утешая, хотя сейчас нуждался в утешении даже больше, чем она.

– Обещай мне, что ты выживешь, – прошептал он в ее волосы. – Вынесешь все это, вернешься домой и будешь делать то, о чем всегда мечтала. Нет, Лилли. Ты должна меня слушать. Я хочу, чтобы ты путешествовала по миру, чтобы училась, чтобы нашла свою любовь. Обещай мне.

– Пожалуйста, Эдвард, пожалуйста, не говори так. Я этого не вынесу.

– Я знаю, дорогая моя девочка. Но я единственный раз в жизни заговорил об этом, так что позволь мне закончить. Я в прошлом году переписал завещание, все, что у меня есть, останется тебе. Мой дом, все мои вещи и все деньги, какие есть в банке. Мои права распоряжаться моей собственностью не имеют никаких юридических ограничений.

Она долго не могла остановить слезы, мочившие шерстяную ткань его кителя, чувствовала силу его рук, обнимавших ее. А потом она подняла голову и увидела выражение облегчения на его лице – она словно сняла с его плеч невыносимо тяжелый груз.

И потому Лилли сделала то единственное, что могла сделать. Она сунула руку в карман, вытащила оттуда платок, высморкалась, вытерла слезы, натянула самую отважную из своих улыбок.

– Вернемся в пансион? – спросила она. – Наш второй завтрак наверняка вскоре будет готов.

– 36 –

Февраль 1918

Лилли остановила Генриетту в единственном возможном месте – в самом конце ряда санитарных машин – и спрыгнула с водительского места настолько грациозно, насколько это позволяли ее закоченевшие ноги. В хорошую погоду для того, чтобы преодолеть короткое расстояние от лазарета до железнодорожной станции в Мервиле, требовалось всего двадцать минут. Сегодня она добиралась сюда целый час.

Поначалу она ехала быстро, но ветер заносил дождь со снегом в кабину, открытую по бокам и продуваемую. Когда она сбавила скорость, чувствуя, что машину заносит, снег принялся кутать ее в снежную мантию, ее руки замерзли так, что она с трудом удерживала руль или рукоятку переключения передач.

Констанс этим вечером осталась в госпитальной палатке; два дня назад обмороженная кожа на ее руках лопнула и грозила сепсисом. Она не жаловалась ни разу, но после того как потеряла сознание в столовой, старшая сестра уложила ее на койку и запретила вставать, пока температура не спадет.

Поэтому Лилли пришлось одной везти на станцию двух гангренозных раненых, которые в достаточной мере поправились, чтобы перенести переезд в тыловой госпиталь в Сент-Омере. Ей этот рейс казался странным и ужасно печальным – сидеть в одиночестве на высоком водительском сиденье.

Это единственное слово, казалось, подводило итог всей ее жизни. Одиночество. У нее, конечно, были друзья, которые старались изо всех сил, чтобы занять ее; они, как и все вокруг, знали, какими трудными для Лилли выдались последние месяцы. А еще она получала письма от Эдварда и Шарлотты.

С той ночи прошло два с половиной месяца. Десять с половиной недель. Восемьдесят дней. Глупо было с ее стороны вести все эти подсчеты, но она ничего не могла с собой поделать. Если бы она остановилась, это означало бы, что все кончено. Означало бы, что и смысла нет считать, потому что ей пришлось бы тогда считать до конца своих дней.

Восемьдесят дней прошло с той ночи, когда он простился с ней. И с того времени они не обменялись ни единым словом. Она пыталась привлечь его внимание поначалу, когда боль была такой сильной, что, стоило ей увидеть его, ее сердце замирало в груди. Но он не обращал внимания на ее жалкие попытки, продолжал делать то, что делал, так, будто она превратилась в невидимку. В призрака.

Только раз он отреагировал на нее. Она входила в палатку столовой, а он выходил наружу вместе с несколькими другими, и она отважилась протянуть руку и схватиться за ткань его кителя. Он остановил на ней взгляд всего на одно мгновение, но она запомнила его навсегда. Его глаза ярко горели, чуть ли не сжигали своим жаром, приказывали ей держаться подальше от него.

С того дня Лилли изо всех сил старалась его избегать. Это было достаточно просто, так как она много часов проводила в пути из лазарета и обратно. А он, казалось, не выходил из операционной или сидел, сгорбившись, за своим столом в госпитальной палатке.

Иногда она видела его в компании сестры Фергюсон, они шли, склонившись друг к другу головами – обсуждали детали предстоящей операции. Иногда она видела, что они смеются вместе над чем-то, как старые друзья, какими, конечно, они и были. Она хотела бы возненавидеть эту хорошенькую шотландку, но та была приветлива и дружелюбна со всеми в Пятьдесят первом, а с Лилли в особенности. В других обстоятельствах они могли бы стать подругами.

Она с трудом добралась до своей палатки, ее ноги словно налились свинцом. «Пожалуйста, – бормотала она себе под нос, – пусть кто-нибудь оставит горячий чайник на плите. И пусть в баночке останется немного мясного экстракта, присланного на прошлой неделе Шарлоттой».

Все в палатке уже спали, но плита еще не остыла и чайник успокаивающе шипел. Лилли сняла кожаные рукавицы, закрывавшие руки до локтей, потом осторожно стянула с пальцев шерстяные перчатки. У нее были обморожения, но пока кожа не прорвалась, хотя зудела невыносимо.

Она поискала в своей тумбочке баночку с экстрактом – там оказалось достаточно на две-три кружки мясного бульона. Но лучше пока ограничиться одной, посмотреть, не хватит ли этого для смирения чувства голода. Лилли выпила кружку в один присест, стоя у плитки, потом, забыв об осторожности, заварила вторую кружку. Заварка обжигала ей язык, но Лилли не обращала внимания. Имело значение только то тепло, которое разливалось теперь по всему ее телу, пусть и медленно, но доходя до самых костей.

Она отошла от плиты и начала раздеваться. Не полностью – потому что природа или долг могли в любую минуту поднять ее и всех остальных. Лилли сняла шинель, подбитую овчиной, и разложила на своей кровати, чтобы защититься от холода, сняла ботинки – их она завернула в старую газету и сунула под одеяло в изножье кровати. Холодные ботинки утром означали холодные ноги весь день.

Лилли разбудили чьи-то руки, которые осторожно потрясли ее за плечо. Она чуть-чуть приоткрыла один глаз.

– Бриджет? Только, пожалуйста, не говори мне, что я проспала, – простонала она.

– Не переживай. Мы сообщили мисс Джеффрис, и она сказала, чтобы ты сегодня отоспалась. Да и делать тебе утром особо нечего, когда Констанс лежит в лазарете. Мы оставили тебе миску с теплой кашей. И еще кружка чая есть.

– Ты просто чудо. Я сейчас встану. Нужно прочистить свечи Генриетты.

– Увидимся за обедом.

Лилли проглотила кашу, выпила чай, предприняла слабую попытку причесаться, оделась, – то есть натянула шинель и ботинки. И отправилась в гараж, стоявший рядом с руинами его предшественника.

Она надеялась, что боковая дверь будет открыта, но та оказалась надежно заперта. Значит, ей нужно было найти рядового Джиллспая и взять у него ключ. В это время он мог быть либо в дороге, либо в приемной палатке. Она побежала к палатке, готовая ретироваться, если там окажется Робби. К счастью, сортировкой пациентов в это утро занимался другой врач.

Рядового Джиллспая она нашла в дальнем конце палатки, он о чем-то серьезно разговаривал с медсестрой Тейлор. Лилли направилась к нему мимо рядов носилок на цыпочках, чтобы не тревожить раненых, ждущих помощи.

– Леди Элизабет! Это вы?

Один из раненых не более чем в трех ярдах от Лилли протягивал к ней руку. Она осторожно подошла к нему, приложила палец к губам, но было слишком поздно.

– Леди Элизабет! Вы меня помните? Дэниел Дженкинс. Я служил вторым лакеем в доме его светлости в Лондоне.

Ей не нужно было поворачивать голову – она и без того знала, что все глаза в палатке обращены на них.

– Конечно, я вас помню. Но не могли бы вы называть меня мисс Эшфорд? Я больше не пользуюсь моим… тем другим именем.

– Прошу прощения, мисс… да, мисс Эшфорд. Я знал, что вы во Франции, но никак не предполагал увидеть вас здесь.

Его вины в этом не было – откуда он мог знать? Но, судя по шепоту, ползущему по палатке, ее тайна теперь была раскрыта. Она отважилась поднять глаза: да, все так и есть. Рядовой Джиллспай слышал. Слышала и сестра Тейлор. И сестра Белл, и капитан Гаррисон, и капитан Митчелл. И – вот беда – слышали Бриджет и Анни, которые только что вошли в палатку.

Она обратилась к молодому человеку, лежащему на носилках.

– Мне так жаль видеть вас раненым, рядовой Дженкинс. Как вы себя чувствуете?

– Меня ранило в ногу, но доктор сказал, что ранение не опасно. Мне понадобится операция, чтобы извлечь пулю. Несколько недель отлежусь и буду как новенький.

– Замечательная новость. Можно будет потом прийти к вам в госпитальную палатку?

– Если это для вас не будет слишком большим беспокойством, лед… Я имею в виду, мисс Эшфорд. И благослови вас Господь, мисс. Вы всегда были добры ко мне и всем остальным с первого этажа.

Лилли улыбнулась ему на прощание, ободряюще похлопала его по руке и выпрямилась. Бриджет и Анни исчезли. Ей придется поговорить с ними потом.

Но врачи, и сестры, и, конечно, рядовой Джиллспай по-прежнему смотрели на нее. Ей не оставалось ничего другого, как заглянуть в глаза каждому из них и уверенно улыбнуться.

Лилли подошла к рядовому Джиллспаю.

– Дайте мне ключ от вашего гаража. Мне нужно кое-что сделать с машиной.

– Конечно, ммм…

– Мисс Эшфорд, пожалуйста. Я больше не пользуюсь моим другим именем. Это пережиток моей прежней жизни, которой я жила до Франции.

Лилли взяла у него ключ. Ей хотелось броситься наутек, она чувствовала, как зарделось ее лицо от стыда и неловкости, но из палатки был только один выход. Чтобы добраться до него, ей пришлось идти мимо носилок с ранеными, ее тяжелые ботинки то и дело задевали их носилки, или одежду, или вывернутую конечность.

Наконец она оказалась на свободе и поплелась в гараж, плотно прижимая руки к бокам. Дверь она отпирала дрожащими руками. Наконец, оставшись в таком одиночестве, какого она не знала никогда раньше, она опустила голову и закрыла лицо руками. И заплакала.

– 37 –

Лилли шарила по карманам в поисках платка, когда дверь в гараж открылась и внутрь просунулась голова. Она увидела Констанс.

– И как тебя называть? Миледи? Но ты должна признать, звучит это ужасно старомодно.

При этих словах Лилли снова разрыдалась. Констанс бросилась к ней, обняла, стала успокаивать, усадила на скамью у стены, предложила свой платок, дождалась, когда Лилли возьмет себя в руки. И только тогда Лилли вспомнила, что ее подруга должна лежать в кровати.

– Что ты тут делаешь?

– Старшая сестра меня отпустила, так что не шуми. Я проснулась сегодня утром, и жар у меня спал. Она сказала, я могу вернуться к работе, но только не выходя за пределы лагеря. Никакой езды. Но руки у меня стали гораздо лучше.

– Как ты узнала?

– Я как раз вставала с кровати, когда ко мне прибежали Бриджет и Анни. Они и рассказали мне, что случилось.

– Извини, Констанс. Я собиралась сказать тебе. И чуть было уже и не сказала. Несколько раз. Но я боялась, что ты станешь думать обо мне по-другому. Но это всего лишь титул. Ко мне он не имеет никакого отношения.

Констанс еще раз обхватила Лилли руками, крепко прижала к себе.

– Тебе, наверно, было очень непросто. Не говорить ни с кем из нас о твоей семье и всем таком.

– В первые же несколько недель я почти забыла об этом. Но теперь… теперь на мне это пятно.

На лице Констанс появилось самое строгое ее выражение – так она смотрела, когда кто-нибудь из солдат отваживался в ее присутствии произнести бранное слово или был недостаточно вежлив с кем-нибудь из ЖВК.

– Чепуха! Какое еще пятно? Ты моя подруга, Лилли, и ничто не в силах изменить это. Ты меня слышишь?

Лилли кивнула, не отваживаясь прервать Констанс, а та, нахмурившись, спросила:

– А Лилли Эшфорд твое настоящее имя?

– Да, в некотором роде. Мое настоящее имя Элизабет Аделаида София Георгиана Нэвилл-Эшфорд.

– Господи боже, я прекрасно понимаю, почему ты предпочитаешь более простой вариант.

– Мои родители – очень знатные. Отсюда и эта бесконечная цепочка имен.

– А кто они, Лилли?

– Граф и графиня Камберлендские.

– Твой отец граф?

– Боюсь, что так оно и есть.

– Я думала, баронет или что-то в этом роде. Целый граф, говоришь? Господи боже. А твой брат?

– Эдвард? Он виконт Эшфорд. Сейчас капитан Эшфорд.

– А его друзья знают?

– Да. Ему бы никак не удалось скрыть. Большинство из тех, кто работал в имении родителей в Камбрии, служат в его батальоне. Но я…

– Да? – сказала Констанс, когда Лилли вдруг замолчала.

– Я боялась, что ты станешь думать, будто я этакая занудная, всем досаждающая дамочка, как из комедии Джорджа Фаркера. Изображает, будто выполняет свой долг, а на самом деле сует нос в чужие дела. Потому я никому ничего не говорила.

– Ну теперь-то что – теперь кот уже выпущен из мешка. К обеду все в лагере будут знать.

– Ты думаешь, люди ко мне станут иначе относиться?

– Может быть, поначалу, – согласилась ее подруга. – Но когда они увидят, что ты ничуть не изменилась, я не сомневаюсь, все будет как прежде. – Она похлопала Лилли по руке, чуть поморщилась и решительно встала. – А теперь скажи мне, как мы проведем остаток этого восхитительного утра.

– Я собиралась почистить свечи Генриетте. Но ты не должна мне помогать – испачкаешь свои бинты.

– Пожалуй, ты права. Может, я тогда просто составлю тебе компанию? Могу принести чай или затопить печку. – А потом с ухмылкой: – Но только если ваша светлость не возражает.

Лилли за обедом чистосердечно призналась во всем Бриджет и Анни, и они с добродушным юмором отнеслись к этой новости.

– Это многое объясняет теперь, если воспоминать, – сказала Анни. – Твою всегдашнюю строгость и правильность.

– И корзинку с едой, что ты привезла от брата. Там были такие лакомства – ну, просто дорогущие. Наверно, стоили ему немалых денег, – сказала Бриджет.

– Я никогда не хотела…

– Я знаю. И Анни тоже знает. Извини, мы тебя донимали там, в Кенте. А ты старалась исполнять свой долг, как и все мы.

Дальнейший разговор нужно было отложить до вечера, когда они все улягутся в кровати, уложат грелки себе в ноги, а порывистый ветер будет засыпать стены их палатки мокрым снегом.

– А что это значит – быть леди?

С чего начать?

– Ах, Бриджет, это замечательно. Просто замечательно. Теперь я это знаю. Хотя сомневаюсь, что ты поверишь мне, когда я тебе скажу, что это значит.

– Валяй.

– Я жила во дворце. Я не преувеличиваю. Я побывала почти во всех королевских дворцах, и домá моих родителей ничуть не хуже.

Вздохи удивления разнеслись по палатке.

– Я была окружена прекрасными вещами, ела замечательную пищу, носила сказочную одежду. У нас был целый штат людей для исполнения любых наших прихотей – только это и составляло смысл их существования. И мне стыдно признаться, что у меня не было никаких обязанностей по дому, пока мне не исполнилось двадцати.

Первой отреагировала Анни.

– А где вы жили?

– На Белгравии. Дом моих родителей стоит на Белгравия-сквер. И, конечно, у нас есть загородное имение в Камбрии. Мне там нравится гораздо больше, чем в Лондоне.

– Представить только – жить на два дома, – сказала Бриджет.

Лилли помедлила, прежде чем ответить. Но она уже устала от своих полуправд, приготовленных для подруг.

– У них… у них больше, чем два дома. У них есть дом для охоты и рыбалки в Шотландии, таунхаус в Бате, еще один в Брайтоне. Но любимые дома моих родителей – Эшфорд-Хаус и Камбермир‐холл.

– А какие они внутри? – спросила Констанс.

– Начать с того, что они большие. Не могу сказать, сколько там комнат. Не думаю, что их кто-то когда-нибудь считал. Вот сейчас попробую. Там есть гостиные, три большие комнаты. Столовая, малая столовая для завтраков, библиотека, десять главных спален. Ванные я не считаю. Есть бальный зал – он занимает весь этаж. Ну и, конечно, кухни и все комнаты на первом этаже. А еще спальни для прислуги на чердаке. Так что я бы сказала, комнат тридцать или сорок. А может, и больше.

– А в лондонском доме? – спросила Констанс.

– Ой, извините, но я и говорила о лондонском доме. Камбермир-холл гораздо больше. Там наверняка больше сотни комнат, может быть, больше ста пятидесяти.

– И все это для одной семьи, – прошептала Этель.

– Я знаю. Это довольно постыдно, правда, сегодня и в наше время? Конечно, мои родители никогда об этом не думают.

– А что случилось, Лилли? Ты никогда о них не говоришь?

Как это похоже на Констанс – быстро переходить к главному.

– Это случилось два с половиной, почти три года назад. Я хотела работать, внести вклад в победу. Но моя мать возражала. Она даже украла мои письма. И я ушла.

– И куда?

– К своей подруге Шарлотте, потом нашла работу в ОЛАКе. Сначала маляром, потом билетчицей. Поначалу было трудно. Я никогда прежде не работала, а денег у меня почти не было…

Из угла палатки, где стояла кровать Бриджет, раздался смешок.

– У такой леди, как ты? Не было денег?

– У меня и шиллинга собственного не было. За все платил мой отец. Даже сейчас: все, что у меня есть, – это мое жалованье.

– Так твои родители не позволяли тебе работать? – спросила Роуз.

– Они меня и в школу не пускали. Моя мать сказала, что моя единственная обязанность – выйти замуж за подходящего человека и посвятить свою жизнь ему и нашим детям.

– И у тебя был первый выезд в свет? Вся в белом, с перьями на шляпе?

– Боюсь, но так оно и было.

– И ты танцевала с принцем Уэльским?

– Извини, но разочарую тебя – нет. – Лилли рассмеялась. – Редко кому доводится видеть его исполняющим свои обязанности при дворе. Они совсем не для этого. Нет, – продолжала она, – я мало с кем танцевала. И молодые люди, которых моя мать считала подходящими, на меня даже и не смотрели.

После этих слов воцарилась дипломатическая тишина, нарушенная еще одним вопросом – его задала Анни.

– А кроме балов и всего такого, что ты делала?

– Я почти и не помню. Кажется, это было сто лет назад. Проводила много времени наедине с собой, читала. Если мама ездила в Европу, на воды в Германии, она брала меня с собой.

– А почему ты поступила в ЖВК? – спросила Констанс.

– Я давно уже хотела чего-нибудь в этом роде. Я даже научилась водить машину в надежде, что какая-нибудь служба примет меня. Я подала заявления в ВДП и ТДЧПП, но они меня не взяли. А когда я узнала о ЖВК, сразу же подала заявление. Одно из моих рекомендательных писем подписал капитан Фрейзер.

– Ты говоришь о капитане Фрейзере, который работает в лазарете? – с удивлением в голосе спросила Этель.

– Да, о нем. Он лучший друг моего брата. Он меня убедил, что я смогу. Но теперь…

– Что с ним случилось, Лилли?

Конечно, Констанс и остальные ее подруги, вероятно, задавали себе вопросы.

– Помните тот день, когда лагерь обстреляли в октябре? Он так расстроился. Так рассердился, – сказала она, вытирая слезы, которые начали течь по ее щекам. – Он сказал мне, что я должна попросить о переводе. Сказал, что я его отвлекаю, что он не может работать, когда я здесь.

– Ах, Лилли.

Ее подруги завздыхали одна за другой.

– Я ему сказала, что никуда не уеду. Я не могла себе представить, что уеду куда-нибудь в безопасное место за много миль от фронта. И какую пользу я смогу там приносить? Я нужна здесь. Здесь я полезна.

– Так что ты говорила? – напомнила ей Бриджет.

– Он сказал, что наши отношения на этом кончаются. Наша дружба кончается. И говорил он серьезно. С того дня он не сказал мне ни слова.

– Тебе без него лучше, милая.

Лилли покачала головой.

– Нет, Анни, не лучше. Вот почему мне так тяжело. У меня такие хорошие воспоминания о его приезде в Камбрию – я тогда была маленькой девочкой. А он был совсем другим. Ему, наверно, и двадцати тогда не стукнуло, но ему хватало смелости говорить то, что он думает. Даже моей матери.

– А с чего ему было бояться твоей матери? – спросила Констанс.

– Она очень заносчивая. Держится как королева, и то не всякая. Королева Мария, например, очень застенчива. Но на Робби поведение матери не произвело никакого впечатления. И она возненавидела его за это.

– Ты тоже теперь его ненавидишь?

– Не знаю, Констанс. Я… я не знаю, что чувствую. И не хочу знать, хотя в этом и нет никакого смысла. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Иначе я так никогда и не смогу уснуть.

– Да. Давайте поговорим о Лилли и принце Уэльском!

– Ах, Анни, – застонала Лилли. – Я уже сказала тебе, что никогда с ним не танцевала.

– Но ты ведь его видела, верно?

– О да. Мы с ним играли вместе, когда были маленькими. Мои родители – хорошие друзья короля и королевы. Рассказать вам, как мы ездили в Сандрингем и Балморал?

Лилли долго еще удовлетворяла любопытство друзей, но ее это ничуть не утомляло. Она была рада ответить на все их вопросы, а ее детские воспоминания были приятны и им, и ей самой.

Если бы только она могла поделиться этими воспоминаниями с Робби! Он, наверно, уже тоже знал, что ее тайна раскрыта. Будет ли он гордиться ею? Будет ли он доволен, что она выдержала все испытания?

Она этого никогда не узнает.

– 38 –

16 февраля 1918

Дорогой Роберт,

Я начинаю беспокоиться, не случилось ли что-нибудь с тобой, старый дружище, – ни слова, ни даже какой-нибудь паршивой открытки больше чем за месяц. Я знаю, что мой батальон доставлял вам много работы, но прежде ты никогда не молчал так долго.

Тебе не пора немного отдохнуть? У меня вскоре будет небольшой отпуск, а я устал от Булони и Сент-Омера. Что ты скажешь насчет Парижа? На три дня, начиная с 10 марта?

Я и Лилли попросил составить нам компанию, но она истратила свой отпуск, когда мы с ней приезжали в Сент-Омер после Рождества, и теперь следующий у нее будет не раньше мая. Так что мы будем только вдвоем.

Что касается того, как я живу, то, я думаю, без особых изменений. Грязь, насекомые, крысы, дождь. Но мои ребята не падают духом. Вероятно, потому, что немецкие снайперы здесь неумелы, или мазилы, или и то, и другое и не убили никого из нас ни вчера, ни сегодня. Это здесь называется везением.

Эдвард

Предложение было искушающим. Что уж тут говорить? Вот только разговор ведь непременно зайдет о Лилли, если он проведет в обществе Эдварда больше нескольких минут. Его друг будет спрашивать, как поживает его сестра, управляется ли она со своей работой, как к ней относятся. Он может даже спросить Робби, счастлива ли она.

Какой ответ может он дать на такой вопрос?

Если бы он мог вернуться назад во времени и изменить то, что сказал! Не суть своих слов, потому что он по-прежнему хотел, чтобы она была далеко отсюда. Но все же он мог и должен был бы говорить не столь категорично.

Он не мог забыть ее взгляда перед тем, как он повернулся к ней спиной и ушел. Поначалу она не поверила ему. Вероятно, подумала, что неправильно его поняла. Но когда она осознала, каковы его истинные намерения, она все поняла, и надежда исчезла из ее глаз.

Ночь за ночью она снилась ему в этот момент. Она сидела, гордая, как королева, на своей узкой армейской кушетке, распущенные волосы лежали на ее плечах, ее огрубевшие от работы пальцы нервно теребили грубую шерсть одеяла, накрывавшего ее.

Поначалу его сны не выходили за рамки приличия. Он выразил свои пожелания, она уступила, и они вместе планировали их будущее, хотя эта часть его сна никогда не была ясной. Потом она поцеловала его на прощание на железнодорожной станции и уехала куда-то далеко от линии фронта.

Этот сон с тех пор стал мрачнее. Она согласилась на перевод в другое место, но только потому, что хотела быть подальше от него. Или потому, что она влюбилась в кого-то и хотела быть с этим другим человеком.

Худшим из всех был сон, который мучил его последние две недели. В этом сне они ссорились и никогда не приходили к соглашению. Ее халат соскальзывал с плеча. Он беспомощно протягивал руку и проводил пальцами по ее мягкой, безупречной коже. Чувствовал, как колотится его сердце, как начинают дрожать его руки, которые не дрожали никогда, как бы он ни уставал, как бы ни злился.

Он грубым движением укладывал ее на кушетку, задирал на ней халат до талии, обнажая молочно-белую кожу ее бедер. Потом он наваливался на нее сверху, полностью накрывал ее собой, наслаждался каждым ее вздрагиванием, каждым вздохом.

Он спрашивал, хочет ли она еще. Она кивала, ее глаза горели от порочного наслаждения. И тогда он расстегивал ширинку брюк, раздвигал ее ноги и…

И потом просыпался весь в поту, дрожа, словно у него жар, и с твердой как скала эрекцией, не дававшей вернуться ко сну. В некотором роде это было подменой. Если он не мог получить ее в жизни, то почему она не может принадлежать ему в его снах?

Она преследовала его даже днем. Он видел ее этим утром у приемной палатки, когда она помогала разгружать свою машину. Она смеялась с подругами, пела за работой отрывки из Гилберта и Салливана и не казалась ни уставшей, ни несчастной. Да, она была немного бледна, но позади осталась долгая зима, а солнце не выглядывало уже несколько недель.

Они сегодня утром прошли мимо друг друга у входа в столовую палатку, а она на него даже не взглянула. Прошла так, словно он представлял для нее не больше интереса, чем комок грязи, который она соскребла со своего ботинка.

Однако ее подруга Констанс все заметила и, как обычно, смерила его ледяным взглядом. Так на него теперь смотрели все женщины из ЖВК. Одному богу известно, что рассказала им Лилли. Скорее всего, правду, а правда была весьма неприглядна.

Он перечитал письмо Эдварда еще раз, сунул его в карман кителя. Пора было вернуться к завалам медицинских карт, которые ждали заполнения.

Госпитальная палатка стояла почти пустой, и, если не считать покашливания раненого с гангреной, там царила тишина. Робби обнаружил, что дело движется, гора так быстро уменьшалась, что он даже подумал: а ведь он может закончить сегодня. Вот уж воистину редкий подвиг.

Не обращать внимания на голоса медсестер, когда они вошли, было невозможно. Они обе имели немалый опыт и разговаривали шепотом, но в тишине палатки их шепот звучал так, будто они выкрикивали слова со сцены.

– Ты видела ее лицо? Когда она спросила, как твои дела, а ты ответила «очень хорошо, ваше высочество»?

Это говорила сестра Тейлор, хорошая женщина, подумал он, но впечатлительная и легко поддающаяся постороннему влиянию.

– Я знаю. Белая, как простыня. Так ей и надо, ходит так, будто ей тут все принадлежит.

Это был голос сестры Гринхалф, первоклассной сестры, но неважной личности. Ему следовало знать, что она уж постарается, чтобы отравить жизнь Лилли.

Поначалу, когда новость о ее истинном происхождении расползлась по лагерю, он порадовался за нее. Он знал, что ей мучительно скрывать это от своих подруг, а потому предположил, что она испытает облегчение, когда ее тайна будет раскрыта. Остальные женщины из ЖВК, насколько он мог судить, поддерживали ее, как, впрочем, и все остальные в лагере от рядового Джиллспая до старшей медсестры и самого полковника Льюиса.

Но некоторые, напротив, осуждали. Несколько медсестер во главе с Гринхалф донимали Лилли. Сначала они ограничивались сказанными вполголоса комментариями, когда она проходила мимо, но, когда выяснилось, что она никак на это не реагирует, они осмелели и вскоре поддевали ее уже напрямую.

Он знал, что ее подруги старались как могли, чтобы защитить ее, даже жаловались мисс Джеффрис. Он случайно оказался свидетелем разговора администратора ЖВК со старшей сестрой. Не заметить его он не мог, поскольку разговор происходил прямо перед его столом.

«Могу я попросить вас вмешаться в это? Мисс Эшфорд – одна из лучших моих водителей. И она очень милая девушка. Такая трудолюбивая».

Старшая медсестра сочувственно ответила:

«Конечно, мисс Джеффрис. Я сегодня вечером поговорю с ними».

Он не сомневался, что старшая медсестра устроила им нахлобучку, он знал, что она симпатизирует Лилли. Но что бы она им ни говорила, это не давало никакого результата. Возможно, они решили, что Лилли нажаловалась на них, а это только еще больше их раззадорило.

Сестра Уильямсон, чья смена вскоре заканчивалась, подошла к ним.

– Кстати, если уж вы говорите о ее светлости, то она была здесь сегодня. Снова читала раненым. Делала вид, что ей не все равно.

Больше он не мог отмалчиваться.

– Вы трое, подойдите-ка ко мне, – потребовал он ледяным голосом. Леди Камберленд одобрила бы его.

Медсестры тут же подчинились, выстроились перед его столом. Он не стал себя утруждать и поднимать голову.

– Один раз вас уже предупредили на этот счет, разве нет?

Они что-то нервно замямлили в поисках ответа.

– Что плохого кому-нибудь из вас сделала мисс Эшфорд? Она вас как-то обидела? Была с вами грубой? Она когда-нибудь увиливала от работы?

Ответа не последовало.

– Значит, мы сошлись на том, что она вас ничем не спровоцировала. Можете вы назвать мне хоть какое-то оправдание вашего поведения?

Ответа не последовало.

Наконец он поднял глаза. Медленно, нарочито перевел взгляд с одной на другую, даже не делая попытки скрыть отвращение.

– Я теперь скажу вам кое-что и попрошу вас передать мои слова остальным участницам этого неправедного заговора. Если я услышу от вас еще какое-нибудь дурное слово о мисс Эшфорд или узнаю, что вы снова плохо с ней обошлись, вы об этом пожалеете. Вам ясно?

– Да, капитан Фрейзер, – прошептали они одна за другой.

– А теперь исчезните, чтобы я вас больше не видел.

Он дождался, когда они уйдут, и уронил голову на руки. Неужели это никогда не кончится? Неужели он никогда не обретет покоя?

Он подумал о письме в его кармане. С его стороны было безумием даже думать о том, чтобы принять приглашение Эдварда. Но ему так хотелось увидеть его не в последнюю очередь еще и потому, что он скучал по другу.

Эти три дня, без сомнений, будут замечательными. Эдвард снимет номер-люкс в каком-нибудь эксклюзивном отеле и будет настаивать на том, чтобы оплатить все счета. Они будут ходить по дорогим ресторанам, выпьют галлоны шампанского и коньяка, будут окружены красивыми, кокетливыми свободными женщинами.

Эти три дня были бы божественными. По крайней мере для большинства мужчин. Но не для него.

Прежде, не так давно, он питал надежды пригласить Лилли в Париж. Мечтал о скромном отеле, где они остановятся на какой-нибудь тихой улочке на Левом берегу, о неприхотливой еде в кафе или ресторанчике поблизости. Он воображал себе неторопливые прогулки с ней по берегу Сены или по Маре.

Что же касается ночей… он отказывался думать о ночах. Теперь. Уж лучше встать на рассвете перед расстрельным взводом.

Трудно было не предаваться сожалениям, хотя он никогда не был склонен оспаривать или сомневаться в собственных решениях. Но мог ли он действовать иначе? Не мог ли он как-то договориться с ней, найти способ позволить им обоим оставаться в Пятьдесят первом?

Нет. Никакого другого способа не было. Такой исход диктовало безумие этой великой и страшной войны.

«Вспомни, что ты чувствовал в ту ночь», – сказал он себе. Тот ужас, который охватил его, когда взорвался тот снаряд, это жуткое ощущение собственной беспомощности и отчаяния, когда она исчезла из вида, чуть не свели его с ума.

Если он должен был и дальше исполнять свой долг, если он должен был сохранить хоть какую-то долю чести, то он должен был вести себя так, как вел.

Признай, что она потеряна для тебя, смирись с этим и забудь.

– 39 –

Когда-то, в другой своей жизни, Лилли не нужно было дважды думать о чашке чая. О чем тут было думать? Когда она жила с родителями, ей было достаточно позвонить в колокольчик, и минуту спустя у нее появлялся чай, идеально настоявшийся в маленьком чайнике лиможского фарфора в тон чашке и блюдцу. Она пила чай каждый день и не помнила ни одного случая, когда бы ей приходилось с нетерпением ждать чая, гореть желанием выпить его, как могут, затаив дыхание, ждать Рождества или летних каникул дети.

Здесь же чай имел жизненно важное значение. Иногда перспектива чашки чая была единственным, к чему она могла стремиться в долгие часы, отделявшие рассвет от сумерек. Тот чай, что они готовили на примусе в гараже, никогда не был очень горячим, никогда в нем не было ни молока, ни сахара, вода слегка пахла моторным маслом, а чайные листья заваривались, высушивались и снова заваривались до тех пор, пока придавали хоть какую-то краску воде, но так или иначе то был чай. А чай означал пять минут отдыха.

Чай к их утреннему перерыву еще настаивался, когда появилась Бриджет с почтой.

– Письма из дома для всех нас, – объявила она, раздавая конверты со всей скоростью, какую позволяли рукавицы.

Лилли не был знаком почерк на конверте, который ей вручила Бриджет, но обратный адрес она узнала сразу. Время замерло, пока она смотрела на конверт, а ее сердце погружалось в пучину страха.

– Что случилось, Лилли? – спросила Бриджет.

– Это письмо из отцовского дома в Лондоне.

– Так это же хорошо. Может быть, твои родители одумались.

– Я не узнаю почерка. Наверно, это какая-то ошибка.

– Так давай же тогда открывай скорей, – сказала Бриджет.

Лилли вскрыла конверт, в нем оказался не сложенный лист бумаги.

31, Белгравия-сквер

Лондон С-З1

7 марта 1918

Уважаемая леди Элизабет,

его светлость попросил меня написать Вам и поставить Вас в известность о том, что он получил сегодня немногим ранее телеграмму из Военного министерства, в которой сообщается о том, что лорд Эшфорд пропал без вести и считается попавшим в плен или убитым. Больше в телеграмме никаких подробностей не сообщается, кроме того, что лорд Эшфорд пропал без вести ночью 3 марта, проводя разведку в передовых оборонительных сооружениях противника.

Глубоко сожалею, что участь донести до Вас это трагическое известие досталась мне. Весь персонал здесь, в Камбермир-холле, присоединяется к моим выражениям глубочайшего сочувствия.

Если его светлость получит еще какие-либо сообщения из Военного министерства и решит поделиться этими сведениями со мной, я, конечно, сообщу Вам обо всем, что мне станет известно.

Ваш покорный слуга

Джордж Максвелл.

Пропал без вести. Предположительно погиб.

Она упала на колени, сильно ушиблась, ударившись о грубый бетонный пол гаража. Письмо выпало из ее руки под ноги бросившихся к ней подруг.

Они усадили ее на скамью, принесли влажный кусок материи и положили ей на лоб, стряхнули грязь с ее юбки. Но заговорить никто не решался.

– Мой брат, – проговорила наконец Лилли, поняв, что они ждут объяснения. – Пропал без вести. – Ее слова зловеще повисли в неподвижном, спертом воздухе гаража.

– Так ты знаешь только то, что он пропал без вести? И все? – спросила Констанс. А когда Лилли кивнула, Констанс взяла ее руку в свои, сильно сжала. – Вот за это ты и должна держаться. Он не убит – это самое главное. Ты не должна позволять себе думать о другом.

Могла ли она не позволить себе думать? Та выращенная в тепличных условиях, избалованная идеалистка, какой она была в 1914-м, наверное, смогла бы. Наверное, смогла бы отважиться на надежду. Но та женщина, которой она была теперь? Женщина, которая знала, что случается с солдатами, не вернувшимися с ничьей земли?

Да, оставался шанс, что он попал в плен, и она знала: она должна цепляться за этот шанс, но гораздо, гораздо более вероятным было предположение, что его сразил выстрел снайпера и он лежит теперь мертвый в темных глубинах воронки от снаряда.

Страшные картины мелькали перед ее глазами. Эдвард, висящий на колючей проволоке, протянутой над голой землей по обе стороны от линии раздела. Эдвард, тяжело раненный, слишком ослабевший, чтобы отогнать жадно ждущих пиршества крыс и ворон. Эдвард, потерянный навсегда в грязи и невообразимом ужасе этой войны.

А потом эти картины исчезли так же быстро, как появились. На нее снизошла какая-то особая ясность, и по мере того как ее восприятие реальности прояснялось, она понимала, что ей нужно сделать кое-что. Она встала, испугав своих подруг, вытерла глаза.

– Что ты собираешься делать? – спросила Констанс.

– Капитан Фрейзер – самый близкий друг Эдварда, – сказала Лилли. – Я знаю, мы с ним теперь не в ладах, но он заслуживает знать о случившемся с Эдвардом. Мне бы очень не хотелось, чтобы он узнал от кого-то другого.

Ее подруги переглянулись, явно сомневаясь в правильности ее решения.

– Давай я это сделаю, – предложила Констанс. – Тебя это слишком расстроит.

– Спасибо. Но нет. Эдвард предполагал бы, что именно я сообщу Робби, если что случится. Ты сможешь управиться без меня в следующий рейс?

– Да, но…

– Я быстро.

Лилли подняла письмо с пола, сунула его в карман кителя и двинулась по двору к госпитальной палатке.

Как ей сказать ему? «Мне ужасно неловко, что я вас беспокою, но у меня плохие новости насчет Эдварда». Или лучше ей перейти сразу к делу? «Эдвард пропал без вести, и я подумала, вы должны знать».

В палатке царили покой и порядок. Старшая медсестра сидела за своим столом, а стол хирургов пустовал. «Может быть, Робби в операционной», – подумала Лилли.

Она подошла, но заговорила, только когда старшая сестра, оторвавшись от бумажной работы, подняла на нее взгляд.

– Доброе утро, мисс Эшфорд.

– Доброе утро. Надеюсь, я вам не помешала.

– Ничуть, моя дорогая. Я чем-нибудь могу вам помочь?

– Я ищу капитана Фрейзера. То есть… у меня плохие новости из дома, я хотела ему сообщить. Капитан Фрейзер… хмм… друг нашей семьи.

– Я вам сочувствую, мисс Эшфорд. Но, к сожалению, с плохими новостями вам придется подождать день-другой. Капитан Фрейзер в отпуске.

Ясность, которая снизошла на Лилли, начала затягиваться туманом.

– Вот как, – сказала она.

– Он уехал в Париж, – добавила старшая сестра. – Насколько я понимаю, он с нетерпением ждал этой поездки. Он явно собирался остановиться там со своим старым школьным другом. И представьте себе – в «Ритце».

– Понятно, – сказала Лилли, и голос ее чуть сорвался.

Это была запланированная Эдвардом поездка в Париж. Он и ее приглашал, а когда она сказала, что не сможет, вместо нее, вероятно, пригласил Робби.

– И когда капитан Фрейзер уехал? – спросила она.

– Кажется, сегодня ранним утром. Он вернется двенадцатого, мисс Эшфорд.

– Да… ммм… спасибо, мадам.

– Не хотите присесть на минутку? Я попрошу кого-нибудь из сестер принести вам чай. Позвольте узнать, известие, что вы получили из дома, оно… самое прискорбное?

– Да. Мой брат пропал без вести.

Старшая сестра обошла стол, и Лилли на мгновение показалось, что та сейчас обнимет ее. Но она только взяла руки Лилли в свои и крепко сжала.

– Я искренне вам сочувствую, мисс Эшфорд. Не присядете? Просто чтобы немного оправиться от потрясения?

– Спасибо, мадам, но нет. Мне нужно возвращаться к работе. Но спасибо вам, что сообщили мне об отъезде капитана Фрейзера.

Лилли постояла перед палаткой мисс Джеффрис, прикидывая, стоит ли ей вообще обращаться с просьбой. Она снова посмотрела на часы: четверть одиннадцатого. Поезд в Сент-Омер со станции отойдет менее чем через час. Если она собирается в Париж сообщить Робби о том, что случилось, дать ему знать, что Эдвард не встретится с ним, то ей нужно выйти не позднее чем через двадцать минут.

Она постучала по опорной балке у входа в палатку.

– Войдите! – раздался бодрый голос изнутри. – Доброе утро, мисс Эшфорд. Заходите, заходите. Не стесняйтесь.

– Доброе утро, мисс Джеффрис. Я…

– Что-то случилось? Должна сказать, мисс Эшфорд, вы совсем на себя не похожи.

– Я получила плохие новости из дома. – И тут Лилли, не получив разрешения сесть, рухнула на ближайший стул. Выбор у нее был невелик – либо стул, либо упасть прямо на пол.

– Позвольте, я вам дам чашечку чая, мисс Эшфорд. И, пожалуйста, расскажите мне все.

– Спасибо, мисс Джеффрис. Мой брат. Он объявлен пропавшим без вести. Я только что получила письмо из дома.

– Ах, моя дорогая… Примите мои соболезнования.

– Я подумала, не могли бы вы дать мне несколько дней, чтобы…

– Ни слова больше. Сколько дней вам нужно?

– Прошу прощения? – Разве мисс Джеффрис не хочет спросить у нее, что она собирается делать? Где и как она собирается провести отпуск?

– Так сколько дней вам нужно? Сорока восьми часов будет достаточно? Чтобы доехать туда и обратно до дома, маловато, но для более длительного отпуска нужно получить разрешение от администратора в Булони. С другой стороны, это даст вам возможность прийти в себя.

– Двух суток мне хватит, – ответила Лилли. – Спасибо.

– Тот минимум, что в моих силах. Вы очень помогали ЖВК все последние месяцы.

Сорок восемь часов. Достаточно, чтобы добраться до Парижа, сообщить Робби об Эдварде и вернуться на место. Ей придется переночевать в Париже, но найти пансион поблизости от Гар-дю-Нор[15] не составит труда.

В «Ритце» она не станет останавливаться, даже самый дешевый номер там ей не по карману. К тому же и Робби не захочет, чтобы она была там рядом с ним.

Она вдруг подумала, что он, возможно, смягчится по отношению к ней, когда она сообщит ему об Эдварде. Может быть, даже снизойдет до разговора с ней больше чем на несколько минут.

Ну и что с того? Это все равно ничего не изменит, и война на изнурение между ними продолжится. Она может надеяться на передышку, но не на мир?

Маловероятно, черт побери.

– 40 –

Она стояла на коленях перед своей тумбочкой, пытаясь решить, что ей взять с собой, когда они нашли ее.

Констанс села на кушетку Лилли, ее лицо было бледным и взволнованным.

– Твоя поездка домой не поможет твоему брату. Дождись хотя бы, пока будут новые сообщения.

– Я не домой. Я в Париж.

– В Париж? Почему в Париж?

– Он там в отпуске. Капитан Фрейзер. Он и мой брат собирались провести там дня два.

– Ты с ума сошла. Самовольное отсутствие…

– Я получила разрешение. Мисс Джеффрис была очень мила.

Лица ее подруг внезапно приняли комические выражения. Даже Анни и Бриджет, которых трудно было чем-то потрясти, смотрели на нее с ошарашенным видом.

Анни наконец восторженно проговорила:

– Она отпускает тебя в Париж? Чтобы ты там проводила время с офицером? Ничего себе!

– Мы не говорили о том, куда я еду. Она предложила мне двухдневный отпуск, и я его взяла.

– Ты сильно рискуешь, – не отступала Констанс. – А если все выяснится? С тех пор как газеты дома начали печатать истории о женщинах из ЖВК, которых отправляют домой по причине беременности, здешняя администрация корпуса глаз не смыкает. Если кто-нибудь увидит тебя с ним в Париже…

– Этого не случится, – сказала Лилли самым твердым голосом, какой у нее получился. – Я еду туда только для того, чтобы избавить его от лишних волнений.

– Туда путь неблизкий, – сказала Бриджет. – Тебе придется там ночевать.

– Я знаю. Найду пансион рядом с вокзалом, а завтра утром назад первым поездом.

– И все же я не думаю… – начала было Констанс, но Анни и Бриджет зашикали на нее, не дали закончить.

– Перестань уже. Пусть уж она поступает как считает нужным. Никакого вреда от этого не будет, пока она в здравом уме, – сказала Анни.

– Так ты что собираешься брать? – спросила Бриджет. – Лучше уж взять что-нибудь, кроме формы. На всякий случай.

– На какой случай?

– На тот случай, если ты где-то будешь проводить время с капитаном Фрейзером. Меньше шансов, что тебя поймают, если ты будешь по гражданке.

Но Констанс не сдавалась без боя.

– Не слушай их, Лилли. Это безумие. Если ты так переживаешь за капитана Фрейзера, пошли ему телеграмму в отель. Мисс Джеффрис наверняка сможет это устроить. А ты сможешь отправиться в Сент-Омер и провести пару дней одна.

– Я тебя понимаю, Констанс, но мне нужно сделать то, что я задумала. Они с Эдвардом так давно дружат. Каковы бы ни были наши разногласия, мне невыносима мысль о том, что он узнает об этом из телеграммы или письма, как я.

Лилли принялась складывать в сумку вещи, которые могли понадобиться ей в ее двухдневной поездке. Она достала из тумбочки гражданскую одежду и простую пару туфель. Она поговорит с Робби, а остальное время будет предоставлена сама себе, и она не хотела проводить это время в тяжелой, несвежей форме. Она нашла шляпку, перчатки, смену нижнего белья, взяла свой халат, уложила все это в саквояж.

– А хочешь, я тебе дам это? – Анни протянула ей халат и нижнее белье пугающего цвета изумрудной зелени. – Это настоящий искусственный шелк. Уверена, тебе пойдет.

– Ты так добра, Анни, но мой халат на одну сегодняшнюю ночь меня вполне устроит. Спасибо.

– Ну, хотя бы побрякушки возьми. Вот моя жемчужная нитка. На, надень.

– Да я и так переживу… – возразила Лилли, но Анни уже засунула нитку жемчуга ей в саквояж.

Лилли посмотрела на часы. Без двадцати пяти одиннадцать. Если она хочет успеть на поезд до Сент-Омера, ей пора выходить.

– Кто-нибудь из вас не мог бы меня подвезти до станции?

– Я тебя подвезу, – сказала Констанс. – У меня будет еще десять минут, чтобы тебя отговорить.

Не успели четыре женщины выйти из палатки, как Бриджет хлопнула себя по лбу и потрясенно вскрикнула.

– Прошу у всех прощения. Я на минутку. Идите без меня.

Бриджет вернулась к ним через минуту или две. Лилли показалось, что ее подруга похожа на козу, побывавшую в огороде. Что же было у нее на уме?

– Лилли, – прошептала Бриджет, – у меня есть кой-что для тебя.

– Да? Что же это?

– Не так громко. Я не хочу, чтобы остальные слышали. Остановись-ка здесь, я тебе его дам.

Бриджет дождалась, когда Анни и Констанс отойдут подальше, потом передала Лилли жестяную коробочку размером с игральную карту. На коробочке не было никаких обозначений, и она оказалась на удивление легкой.

– Что это? – спросила заинтригованная Лилли.

– Кое-что такое, что может тебе понадобиться, – сообщила Бриджет. – На всякий случай.

– О чем это ты?

– Это тебе для защиты. Не волнуйся. Капитан Фрейзер будет знать, что с этим делать.

– Ты яснее не можешь сказать? – пробормотала Лилли, чувствуя, как в ней нарастает раздражение. Если она опоздает на утренний поезд до Сент-Омера, то начать свое путешествие сможет только много часов спустя. – Я правда не понимаю, что ты имеешь в виду.

Бриджет, прежде чем ответить, посмотрела в одну сторону, в другую – явно чтобы убедиться, что никто их не услышит.

– Ты слышала что-нибудь про французское средство?

Кровь прихлынула к лицу Лилли. Она слышала и имела об этом весьма туманное представление, но этого вполне хватало, чтобы ее потрясти.

– Послушай меня, Лилли. Ты, возможно, найдешь капитана Фрейзера и скажешь ему про своего брата, он тебя поблагодарит, и вы пойдете каждый своей дорогой. Но возможно, что вы останетесь вместе. И я только говорю тебе, что к этому нужно быть готовой.

– Я… я правда считаю, что в этом нет необходимости.

– Может, ты и права. А если ты права, то об этом никто не узнает. Но если окажется, что права я, то я думаю, ты порадуешься, что у тебя есть эта маленькая коробочка.

В первые несколько часов ее путешествия, хотя она и пыталась изо всех сил выкинуть это из головы, присутствие маленькой жестяной коробочки в ее саквояже выводило ее из равновесия. Что, если произойдет какой-то несчастный случай, и эту коробочку найдут в ее саквояже? Что, если о ней каким-то образом узнает Робби? Одна только эта мысль ужаснула ее.

В Сент-Омере она села на поезд до Амьена. Поезд прибыл по расписанию, что позволило ей посетить туалет и купить еду. Не ахти какой ланч – одна тартинка с черствым хлебом и с тоненьким слоем масла с чашкой очень крепкого кофе, но даже это немного улучшило ей настроение.

Путь из Амьена до Парижа занял более двух часов, поезд останавливался почти на каждом перекрестке, у каждой проселочной дороги. Они прибыли на Гар-дю-Нор в начале пятого, и, хотя солнце уже начало клониться к горизонту, она решила пройти две мили до Вандомской площади пешком. Она давно не была в Париже и теперь решила, что с удовольствием пройдется по нему до захода солнца. Кроме того, это даст ей возможность собраться с мыслями перед встречей с Робби.

Она подошла к газетному киоску в зале прибытия, чтобы навести справки, и увидела, что у продавца есть маленькие сложенные карты центрального района. Она бывала в Париже, но всегда с матерью, их всегда возили с места на место, и теперь ей, чтобы сориентироваться, требовалась помощь. Карта стоила всего пятьдесят сантимов, она купила одну, уселась на скамейку неподалеку, поставив саквояж себе под колени. Путь до отеля был достаточно прямой: с рю де-Моберж на рю Лафайет, налево на рю Алеви, потом пересечь площадь де-л’Опера де рю де-ла-Пэ, которая выводила прямо на Вандомскую площадь.

Повсюду она видела признаки войны, они не особенно бросались в глаза, но все равно присутствовали. Большинство витрин, мимо которых она проходила, были пусты или же демонстрировали мрачные предметы траура. В некоторых она видела патриотические плакаты, такие решительные, лишенные эмоций и серьезные, что Лилли пришлось не раз подавлять улыбку.

«Économisons le pain en mangeant des pommes de terre», – сообщал один (Экономь на хлебе – ешь картошку). Или не менее серьезный: «Semez du blé – c’est de l’or pour la France». Она подумала: маловероятно, что парижане будут сеять пшеницу в этот сезон, хотя пшеница для Франции, как утверждал этот лозунг, – чистое золото. Плакат за плакатом сообщал, что в такое-то число будет проведен национальный день в помощь той или иной достойной группе: сирот, армии в Африке, туберкулезных больных, даже обычных французских солдат, или, как их еще называли, poilu.

Если в окнах магазинов и были выставлены какие-то товары на продажу, то Лилли вряд ли сочла бы легким поход за покупками, поскольку к стеклу изнутри были приклеены бумажные ленты, что должно было защищать стекла в случае воздушной атаки. Эти ленты удивительным образом притягивали к себе взгляд, впечатление создавалось такое, будто к стеклу прилеплены изящные москитные сетки. Заклеены были даже огромные окна магазина «Галери Лафайет», и Лилли подумала, используется ли такая мера предосторожности для защиты витражей в громадном стеклянном куполе, венчавшем здание.

На большинстве зданий, мимо которых она проходила, висели аккуратные объявления. Abris à 60 personnes[16], гласил первый плакат, к которому она подошла. Потребность в таких плакатах поначалу показалась ей странной, но потом она вспомнила цеппелин и воздушные налеты, которым Германия постоянно подвергала Париж и Лондон. Эти объявления сообщали о количестве человек, которые могут разместиться в подвале в случае бомбардировки.

Она побаивалась, что ее пообтрепавшаяся форма может вызвать неприязнь прохожих, но ее вид, казалось, никого не волновал. Напротив, большинство людей улыбались ей, некоторые вежливо кивали, а несколько человек даже остановились, чтобы пожать ей руку и поблагодарить за помощь Франции и ее народу.

Она прошла мимо Оперного театра, фасад которого был закрыт деревянными щитами и мешками с песком, и свернула на рю де-ла-Пэ. Чуть дальше она видела огромную колонну в центре Вандомской площади со статуей Наполеона, все еще грозно смотрящего с вершины.

Саквояж уже начал оттягивать ей руку, на висках стал проступать пот, тело взмокло. Она перебросила саквояж в левую руку и ускорила шаг. Давай уже, закончи поскорей свое дело, сказала она себе. И тогда тебе останется только пережить остаток этого дня.

Она подошла к дверям отеля «Ритц», остро ощущая свой убогий вид, но швейцар повел себя так, словно он ничего необычного не заметил.

Лилли быстро прошла к стойке портье, держа спину как можно прямее, так прямо, что даже ее мать одобрила бы.

– Bonjour, monsieur. Je m’appelle Elizabeth Neville-Ashford. Mon frère…

– Конечно, леди Элизабет. Добро пожаловать в отель «Ритц». Виконт Эшфорд еще не прибыл, но капитан Фрейзер уже здесь.

– Я подумала, не могли бы…

– Сейчас я позову одного из наших коридорных. Он проведет вас в номер лорда Эшфорда.

– Огромное спасибо. Могу я оставить у вас мой саквояж? Я поселюсь в другом месте.

Если ее вопрос и удивил портье, он ничем не выдал этого.

– Я с удовольствием присмотрю за вашим багажом, леди Элизабет. Если меня не будет, когда вы вернетесь, обратитесь к кому-нибудь из персонала, и они принесут вам вашу сумку.

Портье щелкнул пальцами, подзывая одного из коридорных, который провел ее по холлу к лифтам. На пятый этаж они поднялись в молчании, за что Лилли была благодарна, потому что не знала, как бы справилась с пустым разговором. Когда двери лифта открылись, ее охватил такой всепоглощающий страх, что она была готова прижаться к стене кабины и отказаться выходить. Она все еще могла отступить, и Робби никогда бы не узнал о ее приезде.

Но ее тело словно действовало независимо от всех рациональных мыслей; она обнаружила, что идет по коридору, ярд за ярдом, пока наконец не оказалась перед дверями номера, забронированного Эдвардом.

Покопавшись в ридикюле, который предусмотрительно вытащила из саквояжа, она нашла несколько монеток на чай и дождалась, когда коридорный исчезнет из вида. После чего постучала в дверь.

– 41 –

Он никак не ждал, что кто-то постучит к нему. Он ничего не заказывал, потому что до нелепости роскошный номер, забронированный Эдвардом, был снабжен достаточным количеством полотенец, подушек, туалетных принадлежностей, книг и журналов, вина и прочих напитков, которых хватило бы на месяц, что уж говорить о трех днях. Возможно, это было ошибкой.

Стук повторился. И это был не осторожный стук прислуги. Он отложил газету – номер вчерашней «Таймс» – и направился к двери, готовый отправить незваного гостя куда подальше.

Чего он никак не ожидал – так увидеть за дверью Лилли, явно намеревавшуюся постучать в третий раз.

– Привет, Робби.

Он стоял, уставившись на нее, наконец пришел в себя и вспомнил о правилах приличия.

– Привет, Лилли. Это…

– Сюрприз.

– Да.

Удивление сменилось радостью, а потом радость с такой же быстротой сменилась на ярость.

– Что вы здесь делаете?

– Простите за мою бесцеремонность. Много времени это не займет. Можно мне войти на минуту?

– Почему вы здесь?

– Эдвард. Он пропал без вести.

Это была правда. Он по несчастному выражению ее лица понял, что это правда.

– Господи боже, Лилли, входите. Забудьте, что я наговорил. Входите и расскажите мне, что случилось.

Он провел ее к дивану в гостиной и вернулся в кресло, в котором только что сидел за газетой.

– Что случилось?

– Я не уверена. Я сама узнала только сегодня утром. Вот тут письмо от мистера Максвелла, – она вытащила письмо из ридикюля и протянула ему. Ее руки дрожали.

– Здесь говорится, что Эдвард попал в плен третьего марта, – сказал он. – И с тех пор никаких новостей.

– Насколько я знаю – никаких.

Она посмотрела на него светящимися от непролитых слез глазами, и в этот момент логика и разум покинули Робби. Он вдруг понял, что стоит на коленях у ее ног, беспомощный, а она пытается сдерживать свои эмоции.

– Пока мы должны исходить из допущения, что он жив, – сказал он в отчаянном желании успокоить ее. – Мы с вами оба знаем, что германцы не варвары. Известно, что они хорошо относятся к пленным, а Красный Крест имеет доступ во все лагеря. Если Эдвард попал в плен, ваши родители очень скоро получат извещение.

– Но если он не попал в плен? Если его убили в ту ночь? Не говорите мне, что это невозможно. Я слышала солдатские разговоры. На ничьей земле человек может просто исчезнуть. Упасть в воронку от снаряда, утонуть в грязи, быть разорванным в клочья пулеметной очередью.

Он взял ее дрожащие руки в свои, попытался смирить их дрожь.

– Солдаты исчезают, вы правы, но обычно это происходит во время крупных наступлений. Эдвард ходил в разведку, если в телеграмме, полученной вашими родителями, все сказано, как оно было на самом деле. Это значит, что он шел с небольшой группой своих людей.

Он встал, не отпуская ее рук, сел рядом с ней на диван.

– Если Эдвард был ранен, его люди никогда бы не бросили его. Никогда. Так что единственное логическое объяснение его исчезновения – плен.

– Вы правда верите в это?

«Нет», – подумал он.

– Да, – настаивал он. – И в отсутствие каких-либо других новостей, я думаю, и вы должны в это верить.

Он отпустил ее руки и пересел на ближайший стул.

– Вы были в пути несколько часов, Лилли. И все это время – вы ведь даже не позволили себе поплакать?

– Нет. Прежде я должна была сделать то, что сделала.

– Почему? Я не заслуживаю вашего внимания.

Она усмехнулась – из ее горла вырвался резкий, но какой-то хрупкий звук.

– Может быть, и так, но я думаю, Эдвард ждал бы от меня именно этого. Оставить вас здесь в недоумении – вы бы думали, куда он пропал, и не знали правды… мне это казалось неправильным.

– Спасибо. И что вы собираетесь делать теперь?

– Вернуться в лагерь. Работать. Что еще я могу?

– Остаться, – сказал голос. Его голос.

– Но я думала, вы не хотите иметь со мной ничего общего.

Злость сверкнула в ее глазах, сдобренная в немалой степени юмором. Она явно отдавала себе отчет в иронической составляющей момента.

– Я был неправ, – признал он. – То, как я обошелся с вами… это неправильно. Мне трудно представить себе что-то более неправильное.

Она несколько секунд молчала, разглядывая на ридикюле резную защелку из черепахового панциря.

– Теперь я понимаю, как я был неправ, какими ложными представлениями руководствовался…

– Хватит. Я не хочу ваших извинений. Вы как-то сказали мне, что жизнь слишком коротка. – Она встала. – Я должна идти.

– Не уходите, – настаивал он. – В этом номере две спальни, а до Мервиля путь неблизкий.

– Я не собиралась возвращаться сегодня. Я думала снять пансион возле вокзала.

– Но вы же не взяли с собой багажа.

– У меня саквояж. Я оставила его у портье. – Она хихикнула, и этот звук пронзил мрачную атмосферу гостиной. – Я подумала, вам может не понравиться, если по моему виду вы решите, что я пришла, чтобы остаться.

– Бог знает, что я мог бы сказать, – признал он. – Но теперь я хочу, чтобы вы остались. Номер просто громадный, и места нам двоим вполне хватит.

– Не знаю. А что будет думать персонал?

– Сомневаюсь, что их это как-то волнует. Они ведь французы, в конце концов. – Он видел, что она колеблется, и показал на дверь в дальнем углу гостиной. – По крайней мере, посмотрите на вашу спальню и ванную, а потом уже решайте.

Она вошла в спальню и исчезла за дверью. Он услышал негромкий вздох и подумал: хорошо бы это был вздох удовольствия.

– Вы обязательно должны увидеть ванную, – громко сказал он.

Когда Лилли спустя минуту или две вернулась в гостиную, он мог поклясться, что увидел на ее лице голодное выражение. Точно так же отреагировал и он сам, когда вошел в ванную, примыкающую к его спальне.

– Я думаю, было бы безрассудством позволить этому пропасть впустую, – сказала она.

– Безусловно. И Эдвард оплатил все авансом. Они сказали мне это, когда я появился.

– Тогда я остаюсь, – согласилась она. – Вы не будете очень возражать, если я прямо сейчас приму ванну?

– Ничуть. Когда будете готовы, мы сможем прогуляться и поужинать где-нибудь. Как вы думаете?

– Отлично, – ответила она, но в ее голосе было мало энтузиазма.

Она его не простила – это было вполне очевидно. Да он и не заслуживал прощения. Просить ее остаться было безумной идеей, потому что чего он мог добиться этим? Ну, провели бы они приятный вечер, приглушили бы на несколько часов свои страхи, связанные с исчезновением Эдварда, но потом они вернулись бы в Пятьдесят первый, и их снова разъединили бы все те же неразрешимые проблемы: ее нежелание покинуть это опасное место, хотя ей определенно можно было бы подыскать что-нибудь вполне достойное, и его убежденность в том, что ее пребывание в лагере уничтожает его.

С его стороны было глупо просить ее остаться еще и потому, что он ничего не мог ей дать. И все же ему хотелось утешить ее. Защитить теми способами, которые были в его распоряжении. Он мог ей предложить так мало, что ему становилось стыдно.

Сегодня он утешит Лилли. Сегодня он попытается хоть в малой мере вернуть ее уважение. Его шансы на успех были невелики – даже меньше, чем шанс на то, что Эдвард все еще жив. Но он был готов поставить на них свою жизнь.

Какой еще выбор у него был?

– 42 –

Больший контраст, чем между кроватью, в которой Лилли предстояло спать сегодня, и той, что ждала ее в Пятьдесят первом, трудно было вообразить. Прошлой ночью она спала на узкой металлической кушетке. Ее голова покоилась на тоненькой плохо пахнувшей подушке, спала она в одежде, а грелась – накрываясь поверх прискорбно тонких казенных одеял шинелью и кителем.

А сегодня она будет спать в громадной медной кровати, в которой легко могли бы поместиться четыре или пять человек. Она подошла к ней, ощущая странную нервозность, стащила с нее бледно-розовое покрывало. Под покрывалом увидела перину, белоснежные простыни и шесть невероятно мягких пуховых подушек. Она вернула покрывало на место, аккуратно разгладила его и принялась осматривать комнату.

На стенах висели замысловатые гобелены, а сбоку от окон собрались в гармошку занавеси цвета розового перламутра, великолепные, как бальное платье. В середине самой длинной стены расположились двери, ведущие на небольшой балкон с коваными перилами и видом на английский сад внизу.

Ванная комната была не менее впечатляющей. У одной из стен стояла огромная, чуть не во всю длину стены ванна с золотистыми кранами в виде лебедей. На хромовой вешалке, излучавшей тепло, висели полотенца, украшенные гербом отеля, вышитым золотой нитью. На туалетном столике орехового дерева слева от раковины стоял букетик весенних цветов, а справа расположился ряд стеклянных пузырьков под пробками.

Лилли подошла к туалетному столику и увидела бутылочки с самыми разнообразными шампунями, эссенциями для ванн и лосьонами. Она выбрала несколько, едва сдерживая возбуждение при мысли о первой за несколько месяцев ванне. Рядом с ванной стоял небольшой позолоченный стул, на который Лилли положила кусок мыла в красочной флорентийской обертке и две бутылочки – одну с шампунем, другую с ванной эссенцией с запахом ландыша. Она повернула один кран, попробовала воду, убедилась, что та достаточно теплая, влила пахучую эссенцию.

Ванна наполнялась целую вечность, и Лилли вернулась в спальню в поисках халата. Как она и предполагала, халат нашелся в стенном шкафу, и Лилли нетерпеливо надела его, сняв пропахшую потом и грязную форму и нижнее белье. Она аккуратно сложила все это, внутрь, подальше от глаз, засунула свою комбинацию и носки и все это оставила в ногах кровати. Никаких драгоценностей на ней не было, если не считать часов, и Лилли оставила их на прикроватном столике.

Ей пришло в голову, что, хотя она и прожила бóльшую часть своей жизни среди подобной роскоши, но никогда не ценила ее по-настоящему. И не испытывала благодарности за нее.

Сейчас благодарность ее переполняла.

Лилли вернулась в ванную – емкость почти наполнилась. Сняв халат, она забралась в ванну и погрузилась по плечи в ароматную воду, потом оперлась затылком на бортик в том месте, где для этой цели на ванну повесили сложенное полотенце, и забылась в наслаждении.

Шли долгие минуты, минуты, во время которых она гнала от себя все мысли – об Эдварде, о Робби, о войне. Лилли оставила при себе только это ощущение – лежать, погруженной в чистую, горячую, ароматную воду.

Но она не смогла воспротивиться слезам, которые скопились в ее глазах и утопили ту малую долю душевного равновесия, которую она держала при себе. Робби сказал, что она должна верить, но как могла она верить, зная, что происходит с солдатами на ничьей земле? Быстрая смерть была наименее ужасным исходом для Эдварда: пуля, попавшая в голову, или снаряд, дарующий мгновенное небытие. Но что, если он был ранен и не смог позвать на помощь? Что, если он звал на помощь, а получил удар в грудь вражеским штыком?

Она плакала беззвучно, ее слезы капали в воду, а она пыталась прогнать панику и страх, обрести покой хотя бы только на одну ночь. Всего на одну.

Вода немного остыла, как бы давая ей знак, и она подняла ногу над водой, дотянулась носком до крана горячей воды, повернула его. Словно издалека услышала стук в дверь, приглушенный разговор Робби с горничной. Вероятно, снизу принесли ее саквояж.

Она, преодолевая нежелание, села, вытащила заколки из волос. Мыть голову было поздно – она могла не успеть высушить волосы до того, как они выйдут на улицу, но победило желание быть чистой с головы до ног.

Лилли встала на колени в ванне, опустила голову под воду, налила в волосы шампунь и принялась скрести кожу, пока та не начала саднить. Сполоснула волосы, потом втерла в них новую порцию шампуня, снова прополоскала, после чего неохотно поднялась, вытащила пробку из сливного отверстия.

Потом она завернула волосы в полотенце, закуталась в отельный халат, подошла к туалетному столику. Она сто лет не видела собственного отражения: в лазаретной бане зеркал не было, а Лилли редко просила ручное зеркальце, общее сокровище Бриджет и Анни.

Ее мать впала бы в отчаяние, если бы увидела дочь сейчас. По всему носу и щекам разбросаны веснушки, цвет кожи сохраняет слабые следы летнего солнца. Ее глаза немного опухли, но, к счастью, нос от пролитых слез не покраснел.

Она причесалась, полотенцем выжала из волос влагу, насколько смогла. Сплетать косу не стала, вместо этого стянула волосы узлом и закрепила сзади на шее.

Лилли открыла дверь ванной, выглянула, немного нервничая, поскольку боялась, что горничная могла оставить открытой дверь ее спальни. Дверь, к счастью, оказалась закрытой, а ее саквояж принесли в номер. Горничная еще и выложила его содержимое для удобства хозяйки. Все его содержимое.

Ее платье аккуратно висело на двери стенного шкафа. Ее нижнее белье было выглажено и положено в ногах кровати. Ее маленькая сумочка с туалетными принадлежностями – всего-то расческой и зубной щеткой – лежала на прикроватном столике рядом с ее часами и жемчужной ниткой Анни.

А коробочка Бриджет? Она лежала на другом прикроватном столике.

Если бы от смущения умирали, то Лилли тут же отошла бы в мир иной. По крайней мере, Робби не видел этой коробочки. Она схватила ее и сунула в ящик, молясь о том, чтобы не забыть ее утром.

Надела часы – они показывали четверть седьмого. Робби, наверное, не может понять, что с ней случилось. Она быстро оделась, долго возясь с пуговицами на платье, потом надела туфли. В сравнении с ботинками они показались ей тапочками.

Жемчужины были нанизаны на одну длинную нитку – слишком длинную для отложного воротника ее платья, поэтому она сделала несколько петель, и нитка неплохо украсила ее шею. Жемчужины были искусственные, поколотые и потертые, но она все равно чувствовала себя королевой. В последнюю очередь она надела кружевные перчатки, которые сто лет назад связала для нее бабушка Ги. Они прекрасно скрыли ее огрубевшие от работы руки.

Когда Лилли вошла в гостиную, Робби стоял и ждал ее.

– Вам понравилась ванна? – спросил он, явно ничуть не озабоченный ее долгим отсутствием.

– Вы же знаете, что понравилась, – ответила она. – Но я приношу извинения – я потратила слишком много времени.

– Я нисколько не возражаю. Но вы, наверное, умираете с голоду. Когда вы ели в последний раз?

– Кажется, сегодня утром. Немного кофе и хлеб.

– Давайте же поедим. Не хотите спуститься в здешний ресторан? Или предпочтете поесть в другом месте?

– Если вы не против, давайте найдем что-нибудь другое. Ресторан при отеле наверняка очень роскошный. Я бы предпочла что-нибудь поскромнее.

– Согласен, – сказал он. – К тому же было бы жаль, если бы вы не погуляли немного по Парижу. Будем надеяться, что сегодня не завоют сирены воздушной тревоги – в этом случае нам придется провести вечер в чьем-нибудь подвале.

– Я готова, но моей шинели и шапочки нет там, где я их оставила.

– Они здесь. Горничная принесла их несколько минут назад.

Он показал на оставленную приоткрытой дверь стенного шкафа у входа. Женская шинель, висевшая рядом с шинелью Робби, ничуть не походила на то замаранное грязью, забрызганное кровью, до стыда заскорузлое одеяние, которое Лилли сняла с себя меньше часа назад.

– Здешний персонал – настоящие волшебники, – сказала она, восхищаясь их работой. – И горничная вытащила мою несчастную шапочку с самого дна саквояжа. Теперь она обрела вполне приличный вид.

Они бок о бок, но не касаясь друг друга, прошли по коридору к лифту. Лилли вспомнился вечер кейли, когда они вдвоем ушли из приемной палатки, превращенной в танцевальную, оставив позади ее музыку и свет, ушли в неизвестную темноту.

Она не отважилась коснуться его руки в тот вечер, хотя вряд ли кто-нибудь тогда бы это увидел. И поэтому они шли рядом, но не вместе, хотя ей так хотелось держать его руку.

Кабина лифта остановилась на их этаже. Других пассажиров не было, только лифтер в ливрее.

– Rez-de-chaussée, s’il vous plaît[17], – сказала Лилли.

Есть что-то смешное в том, как люди ведут себя в лифтах, подумала она. Словно единственный способ пережить пребывание с другим человеком в тесной кабине – сделать вид, что его не существует.

Не это ли делал сейчас Робби? Смотрел на двери кабинки или на затылок лифтера? Или смотрел на нее и спрашивал себя, будет ли она рада, если он возьмет ее под руку?

Лилли знала, что смелости ей не занимать. Она даже могла проявить отвагу, если этого требовала ситуация. Как требовала теперь.

Не сводя глаз с двери, она взяла его под руку, легко и естественно, словно они супружеская пара, много лет состоящая в браке.

Но он никак не отреагировал, не притянул ее поближе к себе, как она предполагала. Льдинка отчаяния пронзила ее, она убрала руку, не сомневаясь, что погубила их вечер, прежде чем тот успел начаться.

И только теперь его рука согнулась в локте, задерживая ее. Он чуть притянул ее к себе, и она поймала себя на том, что сдерживает дыхание, спрашивая себя, что будет дальше.

Ответил ей звонок лифта, когда они спустились на главный этаж, и безмятежный голос лифтера.

– Rez-de-chaussée, monsieur, dame.

– 43 –

Они шли под руку по рю де-Кастильон, и Робби думал о том, что никогда еще в жизни не чувствовал себя таким счастливым. Это было нелепо с учетом того, что случилось с Эдвардом, и той неустроенности, в которой жил он и жила Лилли. Но он наслаждался этим чувством столько, сколько оно длилось.

Он почти не видел ее под этим углом, всего лишь округлость плеча в тяжелой шинели от ЖВК и темно-синий бархат ее простой шапочки. Шарфа на ней не было, а потому шея осталась обнаженной, если не считать тройной ниточки жемчужин и единственного локона, выбившегося из узла на затылке. Многие женщины носили стрижки, но Лилли оставила свои волосы нетронутыми, даже короткую челку не приняла.

Если бы он только мог завить на пальце ее локон, а потом отпустить… Вечером кейли ее волосы были такими мягкими и сладко пахли ее ароматным мылом…

Его порадовало, что она с удовольствием приняла ванну, хотя час, что она отсутствовала, тянулся для него невероятно долго. Книга – потрепанный экземпляр «Мидлмарча», уже десяток раз прочитанный им, не увлекала его, а тихие звуки, доносившиеся из ее ванной, только воспаляли его изнемогающее воображение.

Он искренне пытался не представлять себе Лилли в ванной, с волосами, свернутыми узлом на макушке, розовой от горячей воды кожей. Но эта картинка отказывалась уходить из его головы.

Он отчаянно пытался не представлять себе, как она одевается, но его мысли были полны искушающих образов – Лилли в чулках и комбинации, Лилли, сражающаяся с пуговицами на платье, Лилли, которая расчесывает и сплетает волосы.

Эдвард. Он должен думать об Эдварде, о том, как он страдал. Как он страдает. Если и это не прогонит соблазнительные виды Лилли из его головы, то их не прогонит ничто.

Уняв наконец свое воображение, он понял, что оно не шло ни в какое сравнение с реальностью – с той женщиной, которая вошла к нему в гостиную. Она сменила свою форму на простое платье на пуговицах спереди. Цвет шел ей – привлекательный оттенок голубого; женщины знают, как его назвать, а мужчины могут им только восхищаться. Лазурный? Васильковый?

Платье прекрасно – на его непросвещенный взгляд – сидело на ней, и не в последнюю очередь потому, что вырез спереди уходил достаточно низко, так что он мог видеть начала бугорков ее грудей и намек на ложбинку. Юбка платья, стянутая на талии поясом с пуговицами, подчеркивала очертания округлостей ее бедер, и ему оставалось только сжать в кулаки руки.

Он контролировал себя, вел себя как джентльмен, сумел каким-то образом обуздать свои низменные инстинкты, и, когда они ехали в лифте, она взяла его под руку.

Это почти добило его. Даже теперь, когда прошло не меньше десяти минут, как они вышли из отеля, он все еще никак не мог найти ничего разумного, чтобы сказать ей.

– Если вы не хотите прерывать молчание, то это сделаю я, – сказала она, игриво сжав его предплечье. – Хотя я и не знаю, что сказать.

– Ситуация довольно неловкая, – признал он.

– Никаких ярких идей?

– К сожалению. Я ведь шотландский деревенщина. Это вы все время проводили в великосветских гостиных. Если уж кто и может завести светский разговор, так это вы.

– Прекрасно, – парировала она, добавив в голос несколько искусственную нотку веселости. – Расскажите мне, как вы познакомились с Эдвардом.

Воспоминания нахлынули на него, на лице появилась улыбка, задержалась ненадолго, пока он ее не прогнал.

– Я приехал в Оксфорд за неделю до начала первого семестра, горя желанием поскорее начать учебу. И тогда я узнал, что буду делить комнаты с сыном графа. Я тогда подумал, может быть, администрация колледжа – тайные социалисты, которые хотят провести на нас эксперимент.

– А когда появился Эдвард?

– Ну, помнится, когда первая неделя занятий уже подходила к концу. Поскольку у нас комнаты были общие – у каждого по спальне и общая гостиная, – общим у нас был и слуга. Я поначалу ужас как его боялся.

– Боялись? – со смехом спросила она.

– Клянусь вам. Вебб прослужил в колледже почти сорок лет, и его вовсе не радовала идея прислуживать сыну мусорщика. Он так мне прямо об этом и сказал в первый же день.

– Как невежливо.

– По его словам, лорд Эдвард происходил из самых высоких слоев общества. Образец аристократических добродетелей. Во всем превосходивший меня. Когда Эдвард наконец появился, я не сомневался, что возненавижу его.

– Но этого не случилось.

– Конечно, не случилось. Он пожал мне руку, заглянул в глаза, попросил называть его Эдвардом. Как он мог мне не понравиться? И с ним всегда было так весело.

– Я помню тот уик-энд, когда вы приезжали в Камбрию, как он все время пытался оттащить вас от ваших книг.

– Он это делал постоянно. И меня больше всего бесило, что он всегда легко сдавал экзамены, хотя я почти не видел, чтобы он читал книги или посещал лекции. Изо всех сил старался не завидовать ему, но иногда это было затруднительно. А мне нужно было работать и работать, чтобы только голову держать над водой…

– А он плыл по жизни. Я знаю. – Она нахмурилась и отвернулась. – Он вам когда-нибудь говорил о своих проблемах?

– Да, говорил. Но не тогда. Позже, в одном из прошлогодних писем ко мне. Он написал мне о негласном договоре с вашими родителями. Похоже, он собирался его порвать, но я за него беспокоился. Елена казалась мне очень приятной девушкой, но он ее едва знал.

– Он и сейчас ее не знает. И, может быть, никогда…

– Не говорите так, Лилли. Вы согласились надеяться, пока не останется никакой надежды. И я буду держаться за надежду. По крайней мере сегодня.

Они дошли до конца рю де-Риволи. Кроме мигающего газового фонаря, другого света здесь не было, потому что в домах, мимо которых они проходили, большинство окон были темны, и сад Тюильри на юге был погружен в темноту.

С уходом солнца стала падать температура. Робби поймал себя на том, что жаждет праздничного тепла ресторана и восстановительной силы еды и вина. Лилли, казалось, не мерзла в своей шинели, но ее перчатки были тонкими, а шея – обнаженной.

– Ну, так мы уже остановимся где-нибудь? – спросил он.

– Да, пожалуйста. Я умираю с голоду.

Они повернули на юг, на рю де-л’Эшелль, потом назад к отелю, но другим путем – по рю Сент-Оноре. Но с гастрономической точки зрения эта улица оказалась совершенно бесполезной, хотя вид у нее и был довольно приятный.

А потом они почуяли безошибочно узнаваемый аромат лука и жареной курицы. Они пошли на запах, свернули на рю де-ла-Сурдьер и обнаружили там крошечный ресторан. Вывеска была такой неприметной, а свет из фойе таким тусклым, что они наверняка прошли бы мимо него, если бы не аппетитный запах.

Робби открыл перед Лилли дверь, прошел следом за ней внутрь. Интерьер здесь был точно таким, как нужно. Зал, длинный и узкий, ярко освещали канделябры из полированной меди на стенах. По всей длине одной из стен тянулись банкетки, обтянутые съемной кожей, на стенах вместо картин висели зеркала в позолоченных рамах. Он насчитал двенадцать столиков – не больше, за всеми, кроме одного, сидели клиенты. «Хороший знак», – подумал он.

К ним поспешил единственный официант с приветливой улыбкой на лице.

– Bonsoir, monsieur, dame. Bienvenue à Chez Arnaud[18].

– Спасибо, – ответил Робби. – Вы можете нас покормить?

– Конечно. Что угодно для наших уважаемых союзников.

Он усадил их за пустой столик, примеченный Робби, взял их шинели и пообещал спустя минуту вернуться с вином.

– Приношу свои извинения, но хлеба у нас сегодня нет. Из-за нового контроля, как вы понимаете.

– Нормирование? – спросила Лилли.

– Да, мадам. Если у вас есть карточки, то я могу предложить вам хлеб, но если нет…

– К сожалению, нет. Мы оба служим на фронте в одном из полевых госпиталей, – сказала она. Ее признание произвело на официанта необыкновенное воздействие.

– Vous êtes une Tommette? Vous travaillez à l’un des hôpitaux pour les soldats blessés? Veuillez attendre un moment[19].

Он поспешил на кухню, оставив Робби в недоумении – что такого могла сказать ему Лилли?

Она ответила, прежде чем он успел спросить.

– Он назвал меня «томметт». Так по-французски называют тех, кто служит в ЖВК, и, я думаю, всех других британских женщин в форме. Он просил нас подождать…

В этот момент из кухни появился официант, а за ним шел человек в длинном белом переднике и колпаке шеф-повара.

– Мсье Жером хочет поблагодарить вас за вашу службу во благо Франции. Он предложил приготовить для вас все, что вы пожелаете, при условии, конечно, что у нас есть продукты, необходимые для этого блюда.

Рот официанта растянулся в улыбке от уха до уха; иностранные солдаты явно редко заходили в этот ресторанчик.

Обязанность ответить Лилли взяла на себя.

– Je vous remercie sincèrement, Monsieur Jérôme. Il y a bien longtemps que nous travaillons très proche au front occidental, et nous n’avons que ce soir à Paris. Je suis certaine que tous vos plats sont délicieux. Je l’aimerais bien si vous nous surpreniez ce soir[20].

Шеф, явно удивленный французским Лилли, взял ее руку, наклонился и поцеловал, после чего поспешил на кухню.

– Вы не могли бы мне объяснить, что тут происходит? – спросил Робби.

– Я сказала им, что мы оба давно служим близ линии фронта, и в Париже всего на один вечер, и мы будем благодарны ему за любое блюдо, какое он нам приготовит. Я попросила его удивить нас.

– А если он нам принесет что-нибудь экзотическое?

– Например? Улитки и лягушачьи лапки? Сомневаюсь. Готова поспорить, это будет курица. И скорее всего, довольно пожилая.

Он не мог сдержать смеха.

– Вы понимаете, как сильно вы изменились? Из девочки, которая собственной тени боялась, вы стали…

– Кем, Робби?

– Женщиной, которая знает себе цену. Настолько уверенной, что может говорить с шеф-поваром по-французски. И к тому же настолько коварной, что может угрожать мне улитками на обед.

– Ну, видите? Вы все же понимаете по-французски. А теперь попробуйте это: «Merci bien pour un repas merveilleux»[21].

– 44 –

Как и пророчила Лилли, еда оказалась превосходной. Не обращая внимания на удивленно вздернутые брови других клиентов, официант – Лилли выяснила, что его зовут Гийом – первым стал обслуживать их столик: принес корзиночку, полную хлеба, два бокала на высоких ножках, пол-литра недорогого, но вполне приемлемого красного вина.

Затем Гийом принес горшочек с чем-то, на взгляд Робби, имеющим довольно подозрительный вид и сходство с сырыми потрохами. Его тревога прошла, когда Лилли радостно хлопнула в ладоши и размазала эту стряпню по ломтику багета.

– Rillettes! Ах, Робби, вы должны попробовать.

– Что это?

– Вы когда-нибудь ели pâté de foie gras? Нет? Это его деревенская разновидность. Напоминает мясо в горшочке, только гораздо вкуснее.

Она взяла еще один ломтик багета и вручила его Робби.

Он осторожно откусил, нашел блюдо великолепным, как и обещала Лилли: с привкусом гусиного жира, чеснока и тмина. Он запил это несколькими глотками вина, отметив при этом, что алкоголь бьет ему прямо в голову, и нужно быть осторожным – иначе он рисковал, поднимаясь из-за стола, рухнуть на него лицом.

Подали главное блюдо: никакую не курицу, предсказанную Лилли, а тушеного кролика с вареной морковкой и большой порцией нарезанной зубчиками картошки. Робби мальчишкой часто ел крольчатину, но такого вкуса у нее никогда не было – для этого нежнейшего мяса даже не требовалось ножа.

Они ели, и разговор между ними шел легко и свободно. Они говорили о мирных переговорах между большевиками и Четверным союзом[22], о том влиянии, которое окажут на исход войны американцы, о слухах о создании немцами какого-то нового оружия, еще более отвратительного, чем отравляющий газ, чем бомбардировки с воздуха, и об их намерении привести таким образом к повиновению Антанту. Осторожный, нейтральный разговор, отвечавший хрупкому миру, установившемуся между ними.

Гийом принес им простой пудинг, печеные яблоки с небольшим кувшинчиком сметаны, чтобы полить сверху. К десерту Гийом предложил крепкого черного кофе, на что согласился один Робби. И в конце принес бутылочку с напитком цвета жженого сахара и два маленьких бокала.

– Мы хотим предложить вам это – в подарок от заведения. – Официант извлек пробку из бутылки, налил немного в бокалы. – Это наша последняя бутылка арманьяка урожая 1890 года. Надеюсь, вам понравится.

Робби сделал пробный глоток: бренди был превосходно бархатным на вкус, алкоголь испарился с языка чуть ли не прежде, чем Робби успел его проглотить. Лилли, кажется, тоже понравилось, хотя он и заметил, что она делает лишь крошечные глотки.

Предполагая, что eau-de-vie[23] придаст ему сил, Робби осушил свой бокал и был вознагражден приятным ощущением тепла и храбрости. Они почти закончили есть и вскоре должны были оказаться в отеле. А потом?

– Я не лукавил, говоря вам то, что сказал раньше, – проговорил он. – Я был неправ, заняв ту позицию.

– Я вам сказала, что мне не нужно никаких извинений, – ответила она, впившись взглядом в свой бокал с бренди.

– Выслушайте меня, – продолжал настаивать он. – Мои чувства не изменились. Я по-прежнему хотел бы, чтобы вы попросили о переводе, но я знаю, вы на это не пойдете. Вы можете мне не верить, но я уважаю вас за это. Вы исполняете свой долг так же, как это делаю я.

– Что вы говорите, Робби? Что мы снова друзья? Что вы будете разговаривать со мной, когда мы вернемся в лагерь?

Ему не понравилась нотка сарказма в ее голосе, хотя он и заслужил такое к себе отношение.

– Да. Хотя я думаю, мы не должны возобновлять посещения гаража.

– Почему? Кто-то еще знал? Вы боитесь, что нас кто-то увидит?

– Не особенно. Я не думаю, что кто-то знал, так что можете выбросить это из головы. Просто я думаю, что не справлюсь с собой.

– Я вас не понимаю.

– Не понимаете? Неделя за неделей вы пытались вынудить меня поцеловать вас, продолжить с того места, где мы остановились в день кейли.

– Но вас это не интересовало. Я понимаю, Робби, правда понимаю. Мне не следовало быть такой настойчивой.

– Меня это интересовало.

– Что? Что вы сказали?

– Меня это интересовало. И интересует теперь. Эти встречи в гараже чуть не убили меня. Они довели меня до грани помешательства.

– И что же вас останавливало? Вы ведь хорошо знали мои чувства.

Она наконец подняла на него взгляд, и его потрясло то желание, которое он увидел в ее глазах.

– Если бы дело было в одной похоти, – прошептал он, надеясь, что никто в ресторане не говорит по-английски, – и ни в чем больше, то в тот вечер кейли вы бы стали моей. Но дело не в ней.

Он потянулся к ее рукам, взял их в свои.

– Между нами нечто большее, Лилли, и я должен уважать это большее.

Она нахмурилась, глядя на него, непонимание омрачало ее взгляд.

– Как вы можете это уважать, если вы его отрицаете? Это лишено смысла.

– Лишено, если вы не видите пропасти, которая нас разделяет. Я могу предложить вам так мало, Лилли, определенно намного меньше, чем вы заслуживаете.

– Вы разговариваете с обычной рабочей из ЖВК, Робби, у которой за душой нет ни гроша. Это мне нечего предложить, кроме себя самой.

– Но когда закончится война и ваши отношения с родителями наладятся…

– Они никогда не наладятся, если они будут отказывать мне в праве жить так, как хочу я. Работать, если хочу, и, кроме того, служить моей стране.

Стыд охватил его, потому что его поведение в последние месяцы было ничем не лучше поведения ее родителей. Когда Лилли не уступила ему, когда настояла на том, что у нее есть такое же право исполнять свой долг, как и у него, как он отреагировал на это?

Он тоже отказался от нее.

– Простите меня, – сказал он. – Я искренне считаю себя виноватым.

Такое жалкое извинение.

– Я вам уже сказала, что мне не нужны ваши извинения. Мне нужно другое: жить моей жизнью. Я больше не хочу оглядываться назад и говорить себе: «Если бы я тогда поступила иначе, моя жизнь была бы другой». Я хочу смотреть вперед – не далеко вперед, не ждать, когда закончится война, а предвкушать что-нибудь приятное, ожидающее меня через минуту. Да хоть чашку горячего чая в холодный день – я и ей буду рада. И я бы не хотела изменить ни одного из моих поступков за прошедший год. Ничего, кроме разрыва с вами.

Он понял, что соглашается с ней. Прошлое нужно отдать прошлому, будущее непредсказуемо, имело значение то, что происходило сейчас, вот это самое мгновение, этот вечер, который они могут взять в свои руки, насладиться им, бережно сохранить.

Он оглядел зал, пытаясь поймать взгляд официанта. Когда наконец Гийом посмотрел в его сторону, Робби подозвал его и попросил принести счет.

Гийом нацарапал цифру на уголке бумажной скатерти, оторвал его и протянул Робби, словно материю из самого роскошного льна. Вся еда стоила девять франков.

Робби расплатился, пожал руку Гийому, подал шинель Лилли и почувствовал укол сожаления, когда ее фигура исчезла в объятиях этого громоздкого одеяния. Она повернула голову, посмотрела на него с загадочной улыбкой на лице. Почему она так улыбнулась ему? Ему трудно думалось, когда он видел это выражение ее лица – она словно знала все его тайны, но все равно он ей нравился. Даже нравился тем больше.

До отеля было идти не более десяти минут по рю Сент-Оноре через пустое пространство Вандомской площади, откуда в конце концов можно было попасть в нежные объятия отеля «Ритц». Они шли в молчании по темным улицам, она держала его под локоть, молчание было таким бездонным, что он слышал, как она дышит. Было ли это только игрой его воображения, или ее дыхание и в самом деле участилось?

Ему так хотелось поцеловать ее сейчас, и плевать ему было на все правила приличия. Он не преувеличивал, когда говорил, что их встречи в гараже почти свели его с ума. Мысль, что она не откажет ему ни в чем, но при этом он должен сдерживать себя, была для него сущей пыткой.

Что такое была честь в сравнении с сомнением, которое он видел в ее глазах? Она решила, что нежеланна ему, хотя истина, та истина, которую он не отваживался сообщить ей, была совсем другой.

«Я не знаю ни одной женщины прекраснее тебя, – хотел он признаться ей. – Я никогда не желал ни одной женщины так, как желаю тебя».

Ему хотелось послать к чертям правила приличия, к чертям честь, к чертям все, что стояло между ними. Но он не мог этого сделать, не поставив на карту все, на что работала Лилли в последние годы. У него не было никаких возможностей, чтобы защитить ее от последствий любовных отношений, никаких возможностей найти надежные средства контрацепции в этот поздний час.

И потому он решил, что скажет ей правду. Признается, что желает ее, но не может в здравом уме ничего с этим сделать. Разговор между ними будет обескураживающим, и не в последней степени потому, что Лилли, если его подозрения верны, имеет весьма туманные представления о физиологической стороне любви. А потому объяснять все придется ему, счастливчику.

Он объяснит, объяснит так, чтобы она поняла, поцелует ее, пожелает ей спокойной ночи, а потом удалится в свое роскошное уединение, в мучительные объятия второй спальни номера люкс.

Его, сына мусорщика, и в самом деле можно было назвать счастливчиком.

– 45 –

На одном глотке. Ей следовало остановиться на одном глотке арманьяка. Но у него был такой вкус, не похожий на все другие крепкие напитки, которые она пробовала. И она не хотела обидеть Гийома и шефа Жерома.

Она допила бокал, глоток за глотком, и все они ударили ей в голову. Но, похоже, влияние на нее они оказали не такое, какое оказывало шампанское, потому что она совершенно твердо держалась на ногах, полностью себя контролировала.

Та бесконечная эйфория, которую она помнила по тем вечерам, когда она была чуть навеселе, тоже не давала о себе знать. Вместо нее появилось какое-то ни на что не похожее чувство предвкушения, нервного возбуждения. Она словно готовилась к участию в гонке и ждала выстрела стартового пистолета.

Она была потрясена, после тихих и темных улиц войдя в дверь отеля, в шум, и свет, и праздничную атмосферу шикарного фойе «Ритца». Словно почувствовав ее замешательство, Робби поспешил провести ее прямо к ожидающему лифту.

Лифтер, запомнивший их, даже не стал спрашивать, какой им нужен этаж. Лилли могла только радоваться этому, хотя и не могла не слышать грохот ее сердцебиения, такой оглушительный, что она украдкой, один только раз, посмотрела на Робби – слышит ли он.

Двери кабины раскрылись, и они вышли, Робби сунул монетку в руку лифтера. Он услышал стук и шипение закрывавшихся дверей, но поворачиваться не стал.

Они, по-прежнему под руку, дошли до конца коридора. Он сделал шаг в сторону от нее, чтобы открыть дверь, и она почувствовала волну холодного воздуха, накатившую на нее с той стороны, где только что стоял он. Он отпер замок, впустил ее, потом запер снова.

Она думала, что теперь его руки потянутся к ней, но они были заняты пряжками портупеи, которую он снял и повесил на вешалку для шляп у двери. За портупеей последовали его китель, фуражка, галстук, потом он повернулся к ней.

Он наклонил голову, чуть-чуть ссутулился и вдруг начал осыпать ее запрокинутое лицо поцелуями. Мягкие, как шепот, они ни разу не коснулись ее губ, лишь уголков.

Она почувствовала, как он снял с нее шляпку, расстегнул пуговицы ее шинели, взял ее за руку и подвел к ближайшему стулу в гостиной.

Она села, и он опустился перед ней на колени. Она протянула было руки, чтобы обхватить его лицо, но он подался назад, прежде чем она успела коснуться его.

– Робби, – взмолилась она.

– Я знаю, Лилли. Но мы на этом должны остановиться.

– Ты меня даже и не поцеловал по-настоящему. Я что-то не так сделала?

– Нет, конечно.

Он взял ее руки, принялся целовать ладони, склонив над ними голову и упершись лбом в ее колени.

– Знаешь, я никогда не рассчитывал на это, – сказал он. – Никогда и представить себе не мог, что ты будешь здесь. И поэтому я не готов.

– Да конечно же, ты готов. И я готова.

Она почувствовала, как его лицо всего на мгновение расплылось в улыбке. Он поднял голову.

– Я имею в виду «не готов» в практическом смысле, – сказал он. Видя, что она все еще не понимает, он продолжил, хотя ему было неловко говорить ей об этом, и его высокие скулы покрыл румянец. – Есть определенные меры, которые я должен принять, но аптеки закрыты в этот час, а у портье мне не хочется спрашивать. Поэтому, боюсь…

И только когда он произнес слово «аптеки», она поняла. Но хватало ли ей смелости, чтобы сказать ему правду? Она сделала глубокий вдох, закрыла глаза и призналась.

– У меня есть. У меня они есть – те меры, о которых ты говоришь.

Она, прищурившись, наблюдала за его реакцией. Если ее слова вызовут у него отвращение, если они оскорбят его, она знала, что просто умрет от стыда.

Его глаза широко раскрылись, но ничего другого она не увидела. Может быть, он подумал, что неправильно понял ее.

– Перед тем как я уехала, Бриджет всучила мне коробочку. Она сказала, что это французское средство. Сказала «на всякий случай», сказала, ты будешь знать, что с этим делать.

Он тяжело откинулся назад, и его плечи вдруг начали сотрясаться.

– Робби, что-то не так?..

Он поднял на нее взгляд, она заметила слезы в уголках его глаз и на какое-то страшное мгновение подумала, что он плачет, но вдруг увидела улыбку на его лице. Он вытер глаза, и она поняла, что он смеется, хохочет так, что ему не удается даже дыханиt перевести.

– Слава богу, что есть Бриджет, – выдохнул он. – Не знаю, наберусь ли я когда-нибудь смелости поблагодарить ее.

Он посмотрел на Лилли, посмотрел с нежностью и в то же время серьезно, и она поняла, что он отбросил все сомнения.

– Иди ко мне.

Она бросилась в его объятия, ища его поцелуев, и он ответил ей с такой нескрываемой страстью, которая не могла не потрясти, даже встревожить ее. Он прижал свои губы к ее губам, безжалостно раздвинул их, и его язык проник в ее рот в поисках ответа. И тогда она обвела языком его губы, проникла в глубину его рта.

Не отрываясь от ее губ, он поднялся, поднимая с собой и ее так, словно она была соткана из лебединого пуха. Он прошел по гостиной, толкнул плечом дверь в спальню Лилли, донес ее до кровати. И только теперь оторвался.

Он отодвинулся от нее всего на несколько дюймов, но Лилли все равно почувствовала себя брошенной. Она уже хотела встать и обнять его, но тут увидела, что он начал раздеваться.

Он снял свои кожаные краги, ботинки и носки. Сбросил подтяжки с плеч, вытащил полы рубашки из брюк, нащупал верхнюю пуговицу воротника. А потом вдруг остановился.

– Ты мне поможешь? – спросил он хриплым голосом.

Она поднялась, принялась расстегивать пуговицу, и ей показалось, что, пока она делала это, он боялся дышать.

– А остальные? – сказал он.

Ее пальцы прошлись по всем пуговицам. Когда она закончила, он поднял руки, чтобы она расстегнула пуговицы на манжетах. Закончив с пуговицами, она без подсказок с его стороны стащила рубашку с его плеч и бросила на пол.

Чувствуя себя чудесно смелой, она сняла с его шеи опознавательный бейджик, принялась расстегивать пуговицы на воротничке его нижней рубашки. Но не успела она начать, как он отвел ее руки.

Она почувствовала его пальцы на своей шее сзади – они искали заколки, удерживавшие ее волосы. Он вытащил заколки, положил на прикроватный столик, провел руками по водопаду волос, упавших ей на спину.

– Я даже не думал, что они у тебя такие длинные, – пробормотал он. – Ты их никогда не подстригала?

– Моя мать не одобряла девушек, которые стригут волосы. Я думала их обрезать, когда ушла из дома, но так никогда и не решилась.

Он ничего не сказал, только улыбнулся ей, его пальцы нервно, непрестанно перебирали ее волосы.

– У моих сестер волосы куда красивее, – сказала она, чувствуя, что должна заполнить молчание. – Я, когда была маленькой, хотела выглядеть, как Элис и Мэри.

Он продолжал улыбаться ей непостижимой улыбкой. Она встретила его взгляд, и в ее животе начал завязываться узелок страха. Она сказала правду о своих сестрах. Если бы только она была такой же красивой, как они…

Он прикоснулся к воротнику ее платья, и все ее рациональное мышление дало сбой. Пуговиц на ее платье было гораздо больше, чем на его рубашке, но он расстегнул их все за считаные секунды. Ее платье раскрылось спереди, а потом, когда он сбросил его с ее плеч, упало.

Она ощутила натяжение – он развязывал шнурок на ее единственной нижней юбке, и та упала на пол. Лилли переступила юбку, и он придержал девушку за руки.

Ей показалось странным, что туфли по-прежнему на ее ногах, поэтому она скинула их, ногой оттолкнула подальше. Теперь на ней остались только чулки и комбинация, слава богу, чистые, но ничуть не напоминавшие то красивое нижнее белье, какое мужчины предполагают увидеть на женщине в такие минуты.

– Тебе не нужны атлас и ленты, – сказал он, словно читая ее мысли. – Ты идеальна такая, какая ты есть. В тебе все идеально.

Она замерла на мгновение в ожидании, что он начнет расстегивать лифчик ее комбинации, но он вместо этого сел на кровать и, раздвинув колени, притянул ее к себе.

– Почему ты не носишь корсет? – спросил он, прижимаясь лицом к ее шее. Щетина на его щеках приятно царапала ее кожу.

– Я носила. Но он мешает. Тебе это не нравится?

– Да нет же. Корсеты отвратительны.

Он поцеловал пульсирующую жилку у основания ее горла, его губы обожгли ее. Потом он отстранился, схватился за подол нижней рубашки, стянул ее через голову.

Лилли никогда не была так близко к обнаженной мужской груди. Она знала, что у мужчин есть соски, знала, что у них иногда на груди растут волосы, но различие между знанием и действительностью оказалось громадным.

Грудь Робби покрывали золотистые волосы, растущие в пространстве между сосками и сужавшиеся до тонкой линии у пупка. Она осторожно прикоснулась к нему, удивилась мягкости его волос, тому, как они щекочут ее пальцы.

Он был таким теплым. Она позволила своим пальцам пройтись по узловатым мышцам его плеч, рук – он широко расставил их, приглашая ее исследовать дальше. Ее пальцы опустились ниже, прошлись по его плоскому животу, по изгибу одного его бедра, потом другого.

Его соски стояли торчком, как у нее, когда ее донимал холод, но сейчас в спальне было тепло. А еще его кожа вздрагивала, когда она прикасалась к ней. Может быть, она делала что-то не так? Может быть, ей лучше было остановиться или дождаться, когда он скажет ей, что делать дальше?

– Лилли? – сказал он тихим голосом. Она посмотрела на него – его глаза были закрыты.

– Да? Я делаю что-то не то, да?

– Что ты. Позволь мне подержать тебя еще немного.

Его руки обхватили ее, обняли так крепко, что ей стало трудно дышать. А она чувствовала его – его дыхание, частое биение сердца. И что-то еще, настойчиво упирающееcz в скрещение ее бедер.

Вот, значит, о чем говорили Бриджет и Анни, когда в их комнате выключали свет. О таком порядочные девушки узнавали только в свою первую брачную ночь.

– Лилли? – проговорил он бесконечно ласковым голосом. – Ты знаешь, что дальше?

Она кивнула с некоторой бесшабашностью.

– Анни и Бриджет говорили об этом. И довольно часто. Хотя есть некоторые детали, в которых я сомневаюсь. А спросить у меня не хватало смелости.

– Это не самая легкая тема для разговора. Лишь немногие говорят о таких вещах.

– А если я сделаю какую-нибудь ошибку?

Он тихо рассмеялся и прижался к ее губам в успокаивающем поцелуе.

– Это не экзамен по математике, Лилли. И я тебе могу поручиться, тут бояться нечего.

– Мои сестры… я как-то раз слышала, как они говорили об этом. Они говорили, что это неприятно. Даже отвратительно.

– Пожалей их, Лилли. Потому что они никогда не испытают этого счастья. – Он посмотрел на нее, его глаза сверкали. – И что мы будем делать с этими одеждами? Может быть, избавимся от них?

– 46 –

Он стоял, обнимая ее одной рукой, другой стащил с кровати покрывало. Потом поднял ее, чуть подержал, как ребенка, на руках и положил на кровать.

Расстегнул брюки, отвернулся от нее, снимая их и трусы. «У него такие красивые ягодицы», – подумала Лилли. Ничуть не хуже, чем у мраморных статуй в саду ее отца.

Как Анни и Бриджет называли ягодицы? Задницей – вот как. Она неожиданно для себя хихикнула. Слово было довольно смешное.

– Надеюсь, ты смеешься не на мой счет, – сказал Робби, вытягиваясь рядом с ней. Она закрыла глаза, хотя ей и хотелось увидеть его целиком.

– Я вспомнила, что Анни и Бриджет говорят «задница», а не «ягодицы». Только и всего.

– Ну вот, ты видела мою задницу. Хочешь увидеть остальное?

Она кивнула, хотя все еще не могла заставить себя открыть глаза.

– Посмотри на меня, Лилли. Пожалуйста.

Наконец она подчинилась. Пока она будет смотреть на его лицо и грудь, ничего с ней не случится.

– Я знаю, Лилли, тебе любопытно. Не нужно стыдиться. Со мной.

Она заставила себя посмотреть ниже, дальше пупка. Ее глаза прошлись по зарослям золотистых волос, за которыми…

Она ожидала увидеть все, что угодно, но только не это. Его, его… она не могла заставить себя даже думать о слове, называющем это. Его… это.

Она видела много обнаженных тел на картинах. У ее отца было без счета полотен и статуй в классическом стиле, и она много часов бродила с Шарлоттой по Британскому музею. Но все те «это», что она видела, были такими незначительными. Такими бесполезными. На них и внимания-то обращать не хотелось.

– Тебе нравится?

Как ей ответить, черт возьми? Сказать правду? Что это пугает ее?

– Это больше, чем я думала, – сказала она в надежде, что не слишком обидит его. Но ее замечание, казалось, необъяснимо его порадовало.

– Ты очень добра. – Видя, что она не разделяет его благодушия, он начал гладить ее волосы. – Ты испугалась?

– Немного. Мне будет… будет больно?

– Да, – мрачно ответил он. – Но только совсем немного. И если ты захочешь прекратить, то мы прекратим в любой момент.

Он продолжал гладить ее волосы, не касаясь больше нигде. Секунды тянулись одна за другой. Что будет дальше? Что он сделает?

Ответ она получила, когда его рука прикоснулась к лифчику ее комбинации. Одна, две, три крошечные пуговицы расстегнулись, она почувствовала движение мягкой ткани по своим плечам, потом все ниже и ниже, и вот она уже, не глядя, знала, что ее груди обнажены и доступны его взгляду.

Он не сказал ничего, ни слова похвалы, но ей хватило и его восхищенного вздоха. Его золотая голова склонилась над ней, губы прошлись по ключице, потом стали опускаться ниже, ниже, сошлись на соске, втянули его в рот. Это было поразительно и тревожно. И прекрасно.

Каждый раз, когда его губы вбирали в себя ее сосок, она чувствовала, как спадает ее тревога, сменяется каким-то незнакомым ощущением. Она чувствовала тепло, словно купалась в солнечном свете, только это тепло исходило из нее самой, из места где-то в самом ее центре.

Она почувствовала его руки и поняла, что он стягивает с нее комбинацию. Потом его губы оставили ее грудь – он принялся отстегивать подвязки, державшие ее чулки у колен, это длилось долгие секунды, и она все это время чувствовала себя брошенной и беспокоилась. Она двигалась, ворочалась, жаждала продолжения.

– Робби…

Он не ответил, просто вернулся к ее груди. Она ощутила восхитительную небритость его щек сначала на одной груди, потом на другой, и внезапно – наслаждение от его умных пальцев, которые нежно покручивали, подергивали, пощипывали ее соски.

– Коробочка Бриджет – где она?

– В ящике письменного стола.

Он скатился с кровати, оставив ее дрожать в одиночестве, но вернулся, прежде чем она успела замерзнуть. Она почувствовала, как просела кромка матраса, когда он сел спиной к ней.

Она услышала, как он открыл коробочку, услышала звук разворачиваемой бумаги. Потом раздались другие звуки, совершенно непонятные ей.

– Позволь мне спросить… что такое это французское средство?

Он тихо рассмеялся, продолжая заниматься делом, которое следовало закончить, прежде чем они продолжат.

– Это я надеваю защиту. Она бывает из резины, а эта из овечьей кожи. Я ее надеваю, чтобы защитить тебя от опасности забеременеть.

Если бы он только знал, как мало знает она. Он повернулся, увидел выражение ее лица, и тут она поняла, что он осознал всю глубину ее невежества.

– Понимаешь, мужчина и женщина занимаются любовью, и он оставляет в ней… семя. Это семя потом станет ребенком. А защита, о которой я тебе сказал, не даст мне оставить мое семя в тебе.

– Я поняла, – сказала она, хотя ей было не совсем ясно, как именно семя может попасть в нее. В букваре Бриджет и Анни об этом не говорилось. – Но как…

– Я с радостью расскажу тебе, но, может быть, ты предпочтешь, чтобы я показал?

Явно удовлетворившись французским средством, он снова вытянулся рядом с ней, повернул ее лицом к себе и начал ласкать ее спину, описывая пальцами круги на ее коже. Его пальцы опускались все ниже и ниже и наконец принялись ласкать ее ягодицы и бедра.

Она ощутила, как его пальцы щекочут чувствительную кожу под ее коленями, от чего по ее телу проходит дрожь, и он провел ладонями по линиям ее прижатых одна к другой ног, раздвигая их.

Порядочная девушка только сжала бы их еще крепче, потребовала бы, чтобы он убрал свои нахальные пальцы. Правда, порядочная девушка не лежала бы голая с мужчиной, не став его женой. Она не стала раздвигать ноги, оставила их как есть.

Но ей трудно было не вздрогнуть, когда она ощутила точное, уверенное движение его руки вверх по бедру, потом по животу к середине, а потом еще более шокирующее поглаживание волос треугольника над пахом.

А потом ее безумный порыв сжаться в неприступный комок прошел, его сменило любопытство, заглушавшее все ее инстинкты. Что-то происходило с ней, что-то такое знаменательное, что она боялась, как бы оно не кончилось до того, как она откроет для себя его суть.

– Что?.. – прошептала она.

– Так и должно быть. Не волнуйся, Лилли. Просто позволь этому случиться.

Она закрыла глаза и отдалась тем удивительным ощущениям, которые вызывали в ней его пальцы. Он проник между ее ног в место настолько неизвестное Лилли, что она даже не знала его названия.

Почти невыносимое ощущение чего-то стало нарастать, помчалось на нее. Но даже когда она бросилась ему навстречу, бешено нанизываясь на пальцы Робби, оно никак не давалось ей. Никакое чувство не могло быть столь прекрасным. Ничто не было столь прекрасным прежде.

Он убрал руку – почему он прекратил? Она хотела задать вопрос, но не успела – он поцеловал ее, и все слова потеряли смысл.

Он уложил ее на спину, встал на колени между ее бедер, широко раздвинув их, и она снова ощутила его прикосновение в паху.

– Сейчас будет больно, Лилли. Ты…

– Не останавливайся, – приказала она, надеясь, что ее голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала.

Она почувствовала его пальцы, великолепно нежные, но потом их заменило что-то другое, и оно входило в нее, входило в то место, о существовании которого она не знала почти ничего, и была боль, острая боль, и разочарование было таким сильным, что слезы хлынули у нее из глаз.

Он осушил их поцелуями, бормоча ей нежные слова, но не остановился, он продолжал нажимать, и она почувствовала, как что-то натягивается, рвется, уступает. Теперь он и в самом деле был внутри нее, что казалось ей невозможным, потому что как это все могло в нее войти?

Она пыталась не корчиться, потому что из разговора между сестрами знала: мужчины не любят, когда женщинам не нравятся любовные ласки. И поэтому она замерла, постаралась не шевелиться, пока он не закончит.

И тогда он, оставаясь глубоко в ней, тоже замер, и когда она открыла глаза, то поняла, что он смотрит на нее с выражением глубокой вины на лице.

– Прости меня, дорогая. Я тебе обещаю, дальше будет лучше.

Она кивнула, желая казаться храброй. Важно было угодить ему. Это она знала.

Он приподнялся, оперся на локоть, и не успела она задаться вопросом, что он собирается делать, как ощутила его руку между ними, а потом электрический удар осознания, когда его большой палец коснулся ее там.

Он шевелил пальцем, почти не двигая им, ласкал ее так нежно, что в сравнении с его касанием перо показалось бы грубым. Он не останавливался ни на мгновение, и это чувство, охватившее ее, все нарастало и нарастало, она уже почти забыла о боли и неприятных ощущениях минутной давности.

Его бедра отодвинулись от нее, потом вернулись, и она вдруг осознала, что боль прошла, а если и не прошла, то отдалилась куда-то на второй план. Теперь имело значение только прикосновение его руки, и это настойчивое, завораживающее трение – его движения внутри нее.

Она вцепилась в него, ее ногти вонзились в его спину, но он, казалось, ничего и не заметил, разве что вздрогнул.

Все, казалось, скапливается внутри нее, каждое прекрасное касание, ощущение, мысль собирается в клубок, образует плотную маленькую сферу, вращающуюся внутри нее, грозящую разлететься на кусочки в любое мгновение.

– Лилли, открой глаза. Посмотри на меня.

– Робби, я…

– Идеально. Ты идеальна. Пусть оно случится.

Значит, она должна была принять это. Глубокий вздох, нырок в воду, как в те времена, когда она прыгала в озеро в Камбермир-холле, когда была маленькой.

Вздох, удар сердца, а потом взрыв, глубоко в ней, и это чувство по спирали несется наружу, поднимая ее все выше и выше. Оно было таким сильным, таким всепоглощающим, что она даже испугалась: вдруг она не вынесет его.

Ее реакция, казалось, повлияла на него, потому что он начал двигаться быстрее, жестче, чем прежде, и тогда она поняла: он приближается к тому месту, которое только что открыла она.

– Лилли, – выдохнул он. – Моя Лилли.

Он скатился набок, увлекая ее за собой, его руки так крепко обнимали ее, что она чувствовала дрожь, проходящую по его телу, бушующую дробь его сердцебиения, неровное дыхание.

Она лежала без движения – не хотела беспокоить его, ей было хорошо в его руках, пока он приходил в себя.

– Лилли?

– Да?

– Спасибо.

Он поцеловал ее в губы, в кончик носа, потом отодвинулся от нее.

– Не переживай, – успокоил он ее. – Я вернусь через минуту.

Она услышала топот его босых ног по ковру по пути в ванную, потом журчание воды. И даже не пыталась двигаться. Истома, охватившая ее, была слишком сильной.

Ощущение теплой влажной материи между ног сказало ей, что он вернулся.

– Не возражаешь? – спросил он. – Или тебе неловко?

Она покачала головой, хотя ощущение неловкости снова ее охватило. Он тщательно отер ее, смыл брызги крови между ее ног, прижимая к ней материю, словно теплый компресс.

– Завтра будет немного больно, – сказал он ей. – Извини.

– Мне совсем не больно, – возразила она. – Это было…

– Да?

– Как ты сказал. Идеально.

– 47 –

Он забыл выключить настольную лампу. Позже, когда уже время далеко перевалило за полночь, ее свет разбудил его. Витая на краю его снов, далекая и золотистая, эта лампа манила его, дразнила, и он наконец открыл глаза, хотя до рассвета было еще далеко. Он лежал в полутьме, сонно моргал, не желая до конца разрывать паутину своих сновидений.

Робби посмотрел на женщину, лежащую на его руке, и его сердце сжалось при виде нее. Он знал, что должен чувствовать раскаяние за то, что они сделали. Что сделал он, если уж говорить честно.

Она была девственницей, не знала ничего или почти ничего о механике любви. Он забрал у нее девственность, не дав ей защиту его имени и даже не пообещав ей дать свое имя. Он занимался любовью с сестрой своего самого близкого друга в то время, когда его друг пропал без вести, лежал мертвый или медленно умирал среди ужасов ничьей земли.

И он даже не подумал сказать Лилли, что любит ее.

Он, конечно, нервничал. Он никогда не занимался любовью с девственницей, и его мысли были заняты тем, чтобы сделать эту ночь счастливой для нее. Его список романтических побед был невелик в сравнении со списками других молодых людей его возраста. По крайней мере так он считал. Главным образом в него входили лондонские медсестры, современные женщины, имеющие здоровый интерес к сексу и вполне понятную неприязнь к ограничениям брака, который положит конец всем их честолюбивым устремлениям.

Брак. Единственная порядочная линия поведения для него теперь, когда он так бесповоротно обесчестил Лилли, состояла в том, чтобы просить ее выйти за него. Он никогда не думал о браке; никогда не встречал женщину, с которой хотел бы прожить жизнь. И все же, при всем том, что он страстно желал ее, он никак не мог отделаться от страха перед ошибочным поступком, каким всегда считал заключение брака.

Он зашел далеко, это верно. Для своей ровни он был уважаемым профессионалом, хирургом, которого ждало большое будущее. Успешный человек, принадлежащий к верхнему слою среднего класса. Но при этом он был сыном мусорщика и прачки, родившимся в трущобном районе Глазго. Человеком без семьи, без состояния, без связей. Человеком, который ничего не может предложить, кроме себя самого.

И его послевоенные перспективы были туманными. У него было джентльменское соглашение с главным хирургом лондонской больницы, что место будет ждать его возвращения, но не больше. И никаких особых накоплений у него не было, потому что каждый свой лишний шиллинг он отсылал матери.

Если они с Лилли поженятся, то накопить на собственный дом смогут лишь через много-много лет. А до того времени им придется довольствоваться съемным жилищем. У них не будет особняка в Белгравии, но, может, они смогут снять дом в одном из зеленых пригородов. Если не будут шиковать, то смогут позволить себе горничную, но по большей части Лилли придется готовить самой и заботиться о детях без помощи няньки.

Может быть, она не будет возражать. Может быть, после нынешней простой и грубой жизни она смирится со скромным существованием, какое ведет средний класс.

А может быть, она быстро насытится такой жизнью и будет более чем готова вернуться в круг семьи, к привилегированному положению, которое предложат ей родители. Она все еще злилась на них, но со временем ее злость пройдет. Если дела обстоят так, то его предложение руки и сердца принесет ей только горе, потому что она будет всю жизнь разрываться между двумя домами, ни одному из них не принадлежа по-настоящему.

«Хватит этих бесполезных размышлений, – сказал он себе, – выключи эту лампу и ложись досыпать».

Он вылез из кровати как мог осторожно, чтобы не разбудить ее, но, сделав всего несколько шагов, услышал, как она зашевелилась.

– Почему ты встал?

– Всего лишь выключить лампу, – ответил он, повернувшись к ней.

Она покачала головой.

– Можем мы ее оставить? Пожалуйста. Я хочу, чтобы у меня была возможность видеть тебя.

Она улыбнулась ему, на ее щеках появились ямочки, и он почувствовал, как его сердце сжалось. Робби не потребовалось второй просьбы. Секунду спустя он снова лежал в кровати, обняв Лилли и прижавшись бедрами к ее ягодицам, от которых его отвлекала близость ее грудей, доступных его свободной руке, а она настаивала на том, чтобы он обнимал ее этой рукой. Стоило ему чуть-чуть повернуть запястье, как его ладонь накрывала ее грудь и начинала большим пальцем дразнить сосок ее правой груди.

У него было намерение оставить ее одну до утра. Это было правильно, особенно в свете того, как мучительно она, наверное, будет чувствовать себя, когда проснется. Но он был сделан не из камня, и ощущение ее роскошного тела, прижатого к нему, настолько переполняло его, настолько влекло, что грозило затмить всякую разумную мысль.

– Лилли, – сказал он, надеясь, что она не заметит, как сдавленно звучит его голос. – Я думаю, нам нужно поговорить.

Она с серьезным (очень серьезным) выражением лица повернулась в объятиях Робби, чтобы видеть его. Головокружительное ощущение минутной давности исчезло почти мгновенно.

– Конечно, нужно. Как, по-твоему, мы это уладим?

– Уладим что?

– Мы должны договориться, как будем себя вести, вернувшись в лагерь.

Она была права.

– Наверное, мне придется научиться выносить это, – решился он. – Я думаю, у меня нет ни малейшей надежды уговорить тебя вернуться в Англию?

Она улыбнулась ему мягкой, но встревоженной улыбкой.

– Я не могу вернуться, Робби. Ты это знаешь. И даже если я вернусь в Лондон, – продолжила она, – нет никакой гарантии, что я буду там в безопасности. Ты, как никто другой, знаешь, какой переменчивой бывает жизнь. Я могу заболеть. Могу попасть под машину, на мое жилище может сбросить бомбу цеппелин…

– Но опасности, которые грозят тебе здесь, гораздо серьезнее, – настаивал он.

– Может быть. Но я смирилась с ними, Робби. Правда. Такую цену я должна платить, чтобы выполнять мой долг.

Они смотрели друг на друга, ее слова повисли в воздухе. «Долг». Почему такая абстракция должна мешать их счастью?

– Ты много читал стихов, когда учился? – спросила она. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя от удивления, вызванного этим ответом, и сформулировать свой.

– Не очень. В основном классику. Вергилия, Гомера. Почему ты спрашиваешь?

– Ты когда-нибудь читал «Дуврский берег»?

– Да, случайно читал. Мой преподаватель английского любил Мэтью Арнольда.

– Это мое любимое стихотворение. Но я никогда не понимала его. Толком не понимала. До этого дня.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, заинтригованный таким поворотом их разговора.

– Все, что поэт знает, все, в чем он уверен, ускользает от него. И что же он делает? Он обращается к той, которую любит. «Пребудем же верны, / Любимая, – верны любви своей». Пусть рушится мир, говорит он ей, но он по-прежнему уверен в любви.

Ее глаза блестели от непролитых слез, она взяла его лицо в свои ладони и сказала:

– Я тебя люблю. Я всегда тебя любила. Даже когда ты меня ненавидел, я тебя любила.

Он закрыл ее рот поцелуем, и она смолкла, а потом отвел ее от себя настолько, чтобы можно было заглянуть в ее глаза.

– Я никогда не ненавидел тебя, – сказал он ей, всей силой своей воли посылая ей сигнал верить ему. – Ни на одно мгновение. И я готов отдать все, чтобы развеять ту боль, которую причинило тебе мое недостойное поведение. Я люблю тебя, Лилли. Я бы хотел предложить тебе больше этого, больше, чем себя самого. Ты заслуживаешь…

– Посмотри на меня, – потребовала она. – Ты – вот то единственное, чего я когда-либо хотела. Всегда – тебя одного.

– Я…

– Я бы ничего не стала в тебе менять. Ничего. Ты должен это знать. Когда война кончится, мы будем вместе. Что бы ни случилось, мы будем вместе.

Она улыбалась, в ее глазах горел яростный, подлинный восторг, и он поймал себя на том, что улыбается ей в ответ, исполненный благодарности и другого чувства, которое он пока не мог определить.

И вдруг он узнал его. Он заглянул в ее глаза, в ее прекрасные карие глаза, которые с восхищением смотрели на него, и узнал это чувство, хотя оно никогда не посещало его прежде.

И звалось оно радостью.

– 48 –

Лилли проснулась на рассвете, ее мысли метались вокруг того, что случилось за последние двадцать четыре часа, трагическое и прекрасное. Ее первая мысль была об Эдварде. Если бы только она могла поверить, что он в сознании, что жив, что может видеть бледное сияние рассвета, окрасившего небо. Ее сердце жаждало этого, страдало по определенности, но война умела душить такие надежды.

Она повернулась к Робби, который лежал на спине и крепко спал, одна его рука лежала на лбу. Она смотрела на его лицо, такое дорогое, такое знакомое, он словно всегда, а не несколько последних часов, принадлежал ей. Как было бы прекрасно и дальше быть рядом с ним, проверить на прочность установленное между ними перемирие и обещания, которые они дали друг другу. Но она до конца дня должна вернуться в лагерь, а с учетом того, как часто поезда теперь выбивались из расписания, ей нужно будет уехать до полудня, чтобы не опоздать.

Она не стала сразу же будить его, а на цыпочках пробралась в ванную, набрала полную ванну горячей воды, погрузилась в нее по шею и лежала так, пока вода не остыла, а кожа на пальцах не сморщилась и стала похожа на скорлупу грецкого ореха. Ей не хотелось сразу же надевать форму, поэтому она облачилась в ночную рубашку и тот самый халат, который надевала вчера вечером, после чего вернулась в спальню и откинула шторы с окон, впуская внутрь слабое зимнее солнце. Робби шевельнулся, вытянулся и почти мгновенно проснулся. У нее не возникло ни малейших сомнений в том, что такую способность он приобрел в полевом лазарете.

– Доброе утро, Лилли. Ты давно проснулась?

– Около часа. Приняла горячую – просто с кипятком – ванну. Теперь нам надо заказать завтрак, а потом мне нужно в путь.

– Я тебя провожу на вокзал.

– Я рада. Так позвонить в сервис? Ты чего хочешь?

– Кофе. Даже в голову не приходит – чего бы еще.

Кофе – огромные чашки café au lait[24], – а вместе с ним корзиночку круассанов и pains aux amandes[25] им принесли через несколько минут. А потом, когда подошло время, Лилли удалилась в свою спальню, чтобы одеться и собрать вещи. Еще день назад форма была для нее второй кожей, а сегодня тяжело лежала на ее плечах, грубая шерсть и неприглядный покрой превратились в гнетущее бремя. Но теперь форма стала хотя бы чистой.

Когда она вернулась в гостиную, Робби уже оделся и, как всегда, выглядел невероятно красивым в своей форме и шинели.

– Ты не хочешь, чтобы я вернулся с тобой? – спросил он. – Если кто-то обратит на это внимание, я просто скажу, что встретил тебя в поезде, и это не будет такой уж откровенной ложью.

– Нет, – возразила она. – Ты заслужил каждую минуту своего отпуска. Я хочу, чтобы ты остался и насладился всем самым лучшим, что может дать «Ритц». И сегодня ты должен лечь рано, чтобы выспаться. Обещаешь?

– Обещаю. Мне будет не хватать тебя.

– А мне тебя. Так идем?

Они не стали вызывать такси, а пошли тем путем, которым пришла вчера Лилли. Они шли под руку, почти молча, готовя себя к минуте расставания. Улицы были тихи и пустынны, но даже если бы по ним шли толпы народа, она их не заметила бы. Она видела только его.

Она купила билет, спросила, с какой платформы отойдет поезд. Они теперь даже не пытались соблюдать правила приличия. Робби обнял ее за плечи, наклонил голову, чтобы поцеловать в макушку. Раздался свисток, на платформу вышел строй солдат, пришло время отправления.

Лилли подняла лицо к его лицу, закрыла глаза, когда почувствовала его руки, гладившие ее волосы, прикосновение его губ. Она обхватила его руками, страстно обняла, потом подняла свой саквояж и сделала шаг назад.

– До завтра.

– Да. Лилли, я…

– Нет времени. Мы поговорим, когда ты вернешься. Найдем способ.

Дорога заняла почти десять часов, потому что она опоздала на первую пересадку в Амьене, а потом ей пришлось ждать в Сент-Омере, пока ремонтировали подвергшийся артобстрелу участок дороги. Констанс и остальные уже лежали в кроватях, когда она вернулась, но стоило ей приоткрыть входной клапан, как зажегся фонарь, на плиту поставили чайник, и подруги приступили к допросу.

– Где ты остановилась? – спросила Констанс.

– В отеле недалеко от вокзала. – Она не то чтобы соврала: «Ритц» был отелем и находился неподалеку от Гар-дю-Нор.

– И что случилось, когда он тебя увидел? Что он сказал?

– Мое появление не доставило ему удовольствия, совсем не доставило. Но когда я рассказала, что случилось с Эдвардом, он стал вести себя вполне по-человечески. Очень вежливо.

– И ты рассказала ему и ушла? – не отставала от нее Констанс.

– Не совсем. Я ему рассказала, мы долго разговаривали и согласились – я думаю, он согласился, – что не должны враждовать. Потом пошли пообедать.

– Мне нравится твой рассказ! – сказала Бриджет.

Лилли не отваживалась посмотреть на нее, потому что правдивый рассказ о том, что случилось после обеда, явно был написан на ее лице. Поэтому она расстегнула форменный китель, аккуратно положила его на край кровати.

– Мы главным образом говорили об Эдварде. А в остальном в общем-то и рассказывать нечего.

Она с трудом подавила зевок.

– Вы не возражаете, если мы договорим завтра? Дорога назад заняла столько времени…

– Конечно, – мягко ответила Констанс. – К тому же сержант Барнс сказал, что следующие несколько дней будут тяжелыми. Он это по своим костям чувствует, как старуха с ревматизмом. Так что лучше нам выспаться, пока есть возможность.

Они проснулись меньше чем через пять часов. Их поднял звук артиллерийской стрельбы – не далекий ритмичный рев, давно ставший знакомым, но совершенно нестройный грохот, который был лишь немногим более пугающим, чем зловещая тишина, с которой он перемежался.

Робби опоздал с возвращением, он появился в лагере только после полуночи следующего дня – железнодорожные пути близ Сент-Омера явно снова разбомбили. И не только там – вся железная дорога была повреждена, и ему пришлось сделать несколько пересадок, прежде чем он оказался неподалеку от Мервиля. Все это ей рассказала медсестра Фергюсон, когда они стояли рядом в столовой палатке однажды утром, потому что сам Робби, как только появился в лагере, исчез в операционной и с тех пор практически не выходил оттуда.

В течение следующего месяца Лилли видела его лишь мельком, обычно, когда он приседал у носилок в приемной палатке, сортируя раненых. Париж скоро стал далеким воспоминанием, полузабытым сном, полным света и радости, в другой жизни, в другом мире.

Она знала, что Робби проводит в операционной по двадцать часов. Если он и спал, то не больше часа-двух, ложился на кушетку, которую старшая сестра поставила рядом со столом врачей в госпитальной палатке. Поспав, он поднимался и возвращался к работе. Лилли же почти все время проводила в дороге на перевязочный пункт и обратно. Когда обстрелы к концу марта стали интенсивнее, они начали эвакуировать раненых в Тридцать третий полевой лазарет в Сен-Венане.

Следующие две недели прошли как сплошной изнурительный кошмар. Железнодорожные пути поблизости были разрушены обстрелами и не подлежали восстановлению, а потому раненых приходилось эвакуировать санитарными машинам. Если Лилли когда-либо прежде считала себя измученной до смерти, то теперь она знала, что тогда ошибалась.

Теперь она знала, что такое настоящее изнеможение. Встать с рассветом, отправиться в рейс в Сен-Венан и обратно, в Сен-Венан и обратно, пяти- или десятиминутный перерыв на обед, а потом снова рейсы, рейсы, рейсы, пока она чуть не засыпала за рулем Генриетты.

Когда-нибудь, когда эта война закончится, когда враг будет разбит, а на фронте перестанут убивать и у нее появится возможность поспать больше двух часов без перерыва, она позволит себе подумать о Париже, о Робби, обо всем, что их ждет, когда война кончится.

А пока – ее глаза горели, ее мозг требовал сна, и она позволяла себе одну-единственную мысль.

Веди машину.

– 49 –

Мервиль, Франция

11 апреля 1918

Тысячу миль. Меньше чем за две недели она проехала более тысячи миль, постоянно петляя по лабиринту между выбоин и грязи по тому, что когда-то было пятимильным участком дороги между Сен-Венаном и Мервилем.

Если вытянуть все эти мили в прямую линию, то куда бы она привела ее? Достаточно ли далеко, чтобы не слышать пушек? Чтобы высушить грязь, корка которой образовалась на ее юбках и ботинках? Будет ли она за тысячу миль все еще слышать крики раненых, которых она везет в безопасное место, или прискорбное молчание тех, кого уже невозможно спасти?

Этим утром она приступила к работе в половине шестого. А теперь – в лунном свете она посмотрела на свои часы – было почти три ночи. И ей оставалось совершить одну последнюю поездку, после чего она сможет отдохнуть.

Она спешила назад к Генриетте, собираясь подлить воды в радиатор из канистры, которую только что наполнила, и в этот момент свист и вой еще одного приближающегося снаряда разорвал тишину. Снаряд взорвался не более чем в двухстах ярдах от нее, силы ударной волны хватило, чтобы выбить канистру из ее неожиданно ставших бесчувственными пальцев, но ее все же не сбило с ног. Чтобы сбить ее, потребовалось бы прямое попадание.

Она рукавом отерла пыль с лица, подобрала канистру, которая каким-то чудом упала более или менее стоймя, долила воду в радиатор. Потом поспешила в госпитальную палатку помочь двум последним раненым этой ночи сесть в кабину ее машины. Это были носильщики, которые отравились газами на ничьей земле, куда их послали за ранеными и убитыми.

Трое раненых уже лежали в кузове на носилках, их кожа и глаза были страшно изуродованы горчичным газом, легкие обожжены. Их глаза еще могли исцелиться, кожа могла затянуться, но теперь каждое дыхание будет даваться им с трудом. Если они останутся живы. Если она довезет их в безопасное место.

Она повернулась и впервые за этот день увидела фигуру Робби. Он только что вышел из операционной, его халат был весь забрызган кровью. Он увидел ее и остановился. Но только на секунду; время стало теперь слишком большой драгоценностью.

Их глаза встретились. Она заставила себя выдержать его взгляд, хотя и опасалась, что может рухнуть на землю под его тяжестью. Она надеялась увидеть Робби перед поездкой, молилась об этом мгновении. Но никакая броня не могла защитить ее от боли, которую причинял ей этот взгляд, такой саднящий и пронзительный, что она чуть не теряла сознание, видя, сколько в нем муки.

Лилли провела во Франции уже больше года, и все это время она не боялась. Волновалась – да. Беспокоилась, печалилась, даже впадала в отчаяние, но никогда не боялась.

Теперь она боялась. Но не обстрелов и даже не известия о том, что враг прорвал линию обороны всего в нескольких милях от лазарета. Она боялась того факта, что десяток раненых все еще лежали в госпитальной палатке в ожидании, когда для них найдется место в санитарной машине.

А после нее сегодня уже никаких рейсов не будет.

А Робби отказывался уходить из операционной, пока все раненые на его попечении не будут эвакуированы. Он бы предпочел попасть в плен, но их не бросил бы никогда.

Ей так хотелось сказать ему что-нибудь, какие-нибудь слова утешения или преданности. Хотелось сказать ему еще раз, как она любит его.

Но она вместо этого, чувствуя, как колотится сердце, бросилась к Робби через двор и оказалась в убежище его рук. Одно прекрасное мгновение она позволила ему обнимать ее, откинула назад голову в ожидании его страстного, отчаянного поцелуя.

Она отступила, нежно разжав его пальцы, вцепившиеся в нее. Он кивнул, мрачно глядя на нее. Он не хуже ее понимал, что значит это мгновение.

А потом все кончилось. Она побежала назад к машине, завела мотор, села за рулевое колесо и поехала в ночь. В темноту.

Она силой воли подгоняла машину, почти не осмеливаясь выходить из первой передачи. Она преодолевала мили дюйм за дюймом, размеченные только стонами пассажиров и далеким ревом пушек.

В последний раз она молилась, молилась по-настоящему, много месяцев назад. Но сейчас она молилась, слова беззвучно срывались с ее языка. «Он исполнил свой долг, ни разу не отказался. Господи, пожалуйста, пусть Робби выживет, хотя другие погибают. Пожалуйста, позволь ему выжить. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

Сначала она услышала свист. Высокий, резкий, настойчивый. Глухой удар снаряда, разрывающего дорогу. Губительное знание о том, что сейчас случится. А потом – волна, несущая в себе горячий воздух и комья земли, скрежет металла. Все это обрушилось на Лилли и на пятерых раненых, которых она надеялась спасти.

Машину развернуло на дороге, она замерла на мгновение у края заполненной жижей канавы на обочине и перевернулась.

Она пришла в себя от боли. Боль была такой резкой, что она затосковала о той темноте, из которой только что вернулась в свет. Она лежала на земле, по крайней мере, ей казалось, что это земля – холодная и влажная, усыпанная камушками. Дождь хлестал ей в лицо. Она повернула голову и увидела, что кто-то стоит на коленях в грязи рядом с ней.

– Лилли, это Констанс. Я здесь.

Констанс. Лилли облегченно вздохнула.

– Что случилось?

– Тебя все не было и не было. А время уже совсем позднее. И мы поехали тебя искать. Просто чудо, что тебя не убило этим снарядом.

– Раненые в моей машине… – Чей это был голос – такой умоляющий, бледный, слабый?

– Их достали. Мы их всех достали. Но твою ногу придавило. Машиной. Они сейчас работают, чтобы ее освободить. Потерпи минутку-другую.

Лилли вглядывалась в темноту, пытаясь увидеть лицо подруги.

– Констанс? Где ты?

– Я здесь, Лилли. Держу тебя за руку.

– Так холодно.

– Я знаю. Мне очень тебя жаль. Я тебе обещаю – еще немного, и ты будешь в теплой кровати.

– Робби… – Лилли облизнула губы, которые, несмотря на дождь, были сухими. – Где он?

– Не знаю, Лилли. Я его не видела.

– Скажи ему…

– Да, Лилли?

Констанс склонялась над ней, старалась услышать.

– Чтобы простил… простил…

А потом слова умерли в ее горле, ее унесло назад, мягко унесло назад в прилив черной, как ночь, нежной, благодатной неизвестности.

– 50 –

Ситуация, в которой они оказались, не предвещала ничего хорошего. Он и старшая медсестра остались в госпитальной палатке с несколькими пациентами. Всего одиннадцать человек. Все после операции. Все стабилизированы и готовы к эвакуации, но, поскольку машин больше не было, им оставалось только одно: ждать появления немцев. Хорошо хоть Лилли уехала в Сен-Венан, там она будет в безопасности.

Скрежет шин по засыпанному гравием двору раздался раньше, чем он ожидал. Он остался сидеть, где сидел – лучше оставаться на месте и ждать неизбежного. Его служебный пистолет по-прежнему лежал в шкафчике, любое сопротивление было бы безумием, в особенности когда на кону жизни старшей медсестры и раненых.

Робби никак не предполагал увидеть лицо рядового Джиллспая, появившееся из-за клапана в палатке. Значит, это не немцы пришли, значит, их не заколют на месте штыками.

– Что ты здесь делаешь? – спросила старшая сестра.

– Полковник Льюис разрешил мне взять один из грузовиков «Деннис» – я подумал, может быть, смогу забрать вас всех. Но времени у нас немного. Идемте скорей.

Робби не нужно было просить два раза. Старшая медсестра помогла нескольким больным, которые могли идти, а они с Джиллспаем перенесли одни за другими носилки в кузов, размерами не менее чем в два раза превосходившим обычную санитарную машину. Внутри было тесновато, но они разместили всех, пусть плотно и неловко, как сардины в банке.

До Сен-Венана они добирались, казалось, целую вечность. Потому что рядовому Джиллспаю приходилось чуть ли не останавливать машину, когда на пути встречалась воронка от снаряда, иначе он рисковал поломать ось. И дождь шел такой сильный – в нескольких футах уже ничего не было видно.

В какой-то момент они проехали мимо обломков авто, очень похожего на тот надежный маленький «Форд», который водила Лилли, но ни водителя, ни пассажиров не увидели. Он надеялся, что они нашли убежище от дождя и бомб.

Тридцать третий полевой лазарет, эвакуировавшийся в Сен-Венан несколько недель назад, устроился в здании старого монастыря. И как только Джиллспай остановил машину, раненых начали переносить в палату.

Робби стоял под дождем, не зная, что ему делать дальше. Он и в самом деле поверил, что его ждет плен. Может быть, ему стоило поискать Лилли, и к черту всю их осторожность.

– Значит, вас все же успели забрать.

Робби повернулся и увидел полковника Льюиса, направлявшегося к нему.

– Спасибо, сэр, что прислали машину. Иначе мы бы уже были в плену.

– Спасибо Джиллспаю – это он настоял. Чуть ли не приказал мне. Сказал, что сможет, и смог.

– Что ж, так или иначе спасибо. Вам и рядовому Джиллспаю.

– Но у меня есть и плохие новости.

Робби тут же насторожился. Может быть, кто-то из его знакомых. Кто-то из медперсонала.

– К сожалению, мисс Эшфорд… нет, не говорите ничего. Мне не обязательно знать.

– Что? Что с ней случилось?

Робби почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Не сейчас, не сейчас. Он должен сохранить трезвую голову. Должен узнать правду, какой бы невыносимой она ни была.

– Господи боже, дружище, вам нехорошо?

– Нет-нет. Я в порядке. Скажите мне, что случилось?

– Машина перевернулась. Снаряд разорвался прямо перед ее машиной. И двух часов не прошло. Сложный перелом левой ноги, но артерия цела. И разрыв селезенки.

– Значит, она жива?

– Конечно, она жива. Разве я уже не сказал? Нет?

– Где она сейчас? Я должен ее увидеть…

– Она все еще в операционной. С ней работает Гаррисон. С ногой уже закончил, сейчас удаляет селезенку. Но она в стабильном состоянии, хорошо переносит анестезию. И ей сделали переливание крови. Так что особо беспокоиться не надо.

– Я…

– Отдохните теперь. Я пришлю кого-нибудь за вами, когда она придет в себя.

С этими словами полковник Льюис похлопал Робби по спине, пожал ему руку и ушел, оставив его одного в мощеном дворе монастыря. «Отдохните», – посоветовал ему командир. Словно это было возможно теперь.

Кто-то прикоснулся к его локтю.

– Капитан Фрейзер? Это я, Констанс. Вы ужасно выглядите. Позвольте, я принесу вам чашку чая.

Он позволил ей провести его внутрь, в маленькую часовню, примыкающую к церкви, сел, когда она показала ему куда.

– Я сейчас. И даже не думайте вставать, – предупредила она.

Чай, который она ему принесла, был горячим и черным, и он сомневался, что сможет его выпить. Но заставил себя и почувствовал облегчение, когда жидкость мирно осела в его желудке.

– Пожалуйста, мисс Эванс, скажите мне, что случилось, – проговорил он голосом не громче шепота.

– Она почти доехала, до места оставалось меньше мили, но снаряд упал и взорвался прямо перед машиной. Она вывернула руль, чтобы объехать воронку, и машина свалилась в канаву на обочине. Ее придавило, вернее, ее ногу. Я не знаю, сколько она пролежала. Может, полчаса.

Констанс тоже отхлебнула чая, и Робби заметил, что ее руки дрожат.

– Сознание вернулось к ней на минуту или две. Я уже была рядом. Она просила меня передать вам…

Ее голос перехватило, плечи затряслись, и Робби, растрогавшись, взял ее за руку.

– Она просила вас простить ее, – проговорила Констанс. – Она не сказала, за что. Просто попросила вас простить ее.

Стыд и раскаяние ледяным кулаком сжали сердце Робби. Она думала, что умирает, и в этот миг просила его простить ее за те ее качества, которые разбудили в нем любовь к ней.

За ее отвагу, ее упорство, ее убежденность в том, что она должна выполнять свой долг, какими бы ни были последствия. Вот за что он ее любил.

Он залез в карман кителя, вынул маленький футляр, который всегда держал при себе, днем и ночью, после возвращения из Парижа. Не открывая футляр, он вложил его в руку Констанс.

– Что вы об этом скажете? Как вы думаете – ей понравится?

Констанс открыла футляр и ахнула, увидев внутри колечко. Ей хватило одного взгляда – она знала такие кольца во всех подробностях. Вместо бриллианта в нем был четвертьдюймовый квадратик сапфира такой же бездонной глубины, как озеро, в котором он мальчишкой ловил рыбу. Аккуратный ряд мелких жемчужин, вкрапленных в золото, окружал камень. У золота был необычный цвет, насыщенный и медный, и Робби подумал, что оно будет хорошо смотреться на белоснежной коже Лилли.

– Когда мы были в Париже с Лилли, она уехала первой, а у меня оставался почти целый день после ее отъезда. И я увидел это колечко в витрине ювелира. Мне показалось, оно идеально ей подойдет. Хотя оно не ахти какое шикарное для обручального кольца…

Констанс покачала головой.

– Оно ей идеально подойдет. Она будет в восторге.

– Я хотел сразу же подарить ей, но, когда я вернулся, уже вовсю шли обстрелы. Я целый месяц искал случая остаться с ней наедине, но такого случая так и не представилось.

– Он вам представится очень скоро. Хотите еще чая?

– Нет, напился. Спасибо вам за помощь.

– Вы уверены, что с вами все будет в порядке?

– Когда увижу Лилли. Только после того, как увижу.

– 51 –

«Как не хочется просыпаться». Это была первая мысль Лилли, когда она вышла из плотной дымки забвения. Все было подернуто таким великолепным туманом, словно края мира смазали, проведя по ним гигантской стирательной резинкой, или ей на глаза накинули вуаль.

Некоторое время она позволила себе плыть в этом приятном тумане, медленно, постепенно впитывая в себя странную обстановку вокруг.

Прежде всего, она вроде бы находилась в церкви. Больше того, она в церкви лежала в кровати. Это и в самом деле вызывало недоумение.

Она поняла, что лежит на белых льняных простынях. Она много месяцев не чувствовала простыней под своим телом, если, конечно, не считать той единственной ночи, что провела в «Ритце».

Может быть, они с Робби смогут вернуться туда когда-нибудь? И та кровать в номере была необыкновенно удобной… Но сначала она должна разобраться, где находится теперь.

Может быть, она умерла и теперь пребывает на небесах? Это могло бы объяснить церковную архитектуру. И, возможно, белые простыни. Но если она на небесах, то почему у нее такая боль в боку? И в ноге?

Она посмотрела направо и увидела, что параллельно ее кровати стоит еще одна. Человек, лежащий в ней, вроде бы спит, а его голова вся забинтована. Если бы он проснулся, она бы спросила у него, где они.

Она повернула голову налево и увидела еще одного человека, этот сидел спиной к стене, его голова покоилась на плече. И он тоже, кажется, спал.

В этом человеке было что-то знакомое. У него были такие красивые золотистые волосы, хотя и растрепанные и требовавшие расчески. И одежда его вся была в крови, просто пропиталась кровью. Она решила, что, как только он проснется, она порекомендует ему хорошенько помыться.

Она разглядывала его, и постепенно осознание вытесняло туман из ее головы. Это был… Робби. Так его звали. Он ее любил; да, вот оно. Он любил ее, а она любила его. И она так волновалась за него, так боялась, что немцы возьмут его в плен и отправят в лагерь для военнопленных, и она, возможно, никогда его не увидит…

Но почему он тут сидел? Она знала – им нельзя рисковать, нельзя находиться вместе, мисс Джеффрис может отправить ее за это домой. Она должна его разбудить, или их непременно увидит кто-нибудь.

Прежде чем она успела произнести хоть слово или даже шевельнуться, он оказался рядом с ней, стал гладить ее волосы, и она увидела слезы в его глазах.

– У меня в горле, – прохрипела она, – такая сушь.

– Я знаю, дорогая. Дай я приподниму тебе голову, чтобы ты могла сделать глоток воды. Но только один глоток.

Он приподнял ее, поднес кружку с водой к ее губам, дал ей сделать один маленький глоток, еще один.

– Пока это все, – твердо сказал он. – Пройдет пара минут, и можно будет еще немного. Как ты себя чувствуешь?

– Неважно, – пробормотала она. – Где я?

– Ты в послеоперационной палате в Сен-Венане. Здесь временный лазарет в монастырской церкви.

– Машина перевернулась, – сказала она, вдруг вспомнив.

– Да. Все раненые из твоей машины живы, так что не переживай за них. Они живы благодаря тебе. Рядовой Джиллспай говорит, что большинство других водителей наехали бы прямо на разрывающийся снаряд. Он очень гордится тобой, Лилли. Как и я.

– Почему у меня так болит нога? И бок?

– Твою ногу придавило машиной. Но она на месте, так что не переживай. На ней теперь шина. А бок болит, потому что у тебя разрыв селезенки. Ее пришлось удалить.

Она задумалась на секунду.

– Что такое селезенка?

Он улыбнулся и сжал ее руку.

– Это то, без чего ты вполне можешь обойтись, я тебе гарантирую.

– Наверное, я должна поверить тебе на слово.

Ей вдруг пришло в голову, что он не должен здесь оказаться.

– А как ты вырвался? Мы все были уверены, что вас возьмут в плен.

– Ваш рядовой Джиллспай приехал и вывез нас. Он уговорил полковника Льюиса дать ему один из грузовиков. Он вывез всех до единого.

– Надеюсь, ты его поблагодарил, – сказала она.

– Еще поблагодарю, когда увижу в следующий раз. Скажи мне, Лилли, как ты себя чувствуешь. Как боль?

– Усиливается, но пока не давай мне ничего болеутоляющего. Сначала расскажи, что будет дальше.

– Если бы я мог сделать что-нибудь, чтобы предотвратить…

– Меня отправят домой, да?

Робби печально кивнул.

– Через день-другой, как только будет можно везти тебя на машине, тебя эвакуируют в один из тыловых госпиталей. Аббевиль недавно бомбили, так что, вероятно, в Булонь.

– А оттуда в Англию?

– Боюсь, что так, да. Но я говорил с мисс Джеффрис, пока ты спала, она утверждает, что тебя оставят в корпусе, по крайней мере до конца войны. Тебе будут выплачивать жалованье, так что тебе не придется возвращаться к родителям.

– Может быть, я смогу опять поселиться у миссис Коллинз, когда меня выпишут из госпиталя? Может, у нее есть свободная комната?

– Долго это не продлится, – сказал он. – Как только кончится война, я вернусь в Лондон.

Она впилась в него глазами, не будучи до конца уверена, что правильно его поняла.

– Я хотел сказать тебе об этом несколько недель назад. Хотел подарить тебе это.

Робби протянул ей маленький кожаный футляр, но, увидев, что у нее нет сил открыть его, взял его назад и открыл сам, показал ей. Увидев кольцо внутри, она расплакалась.

– Ты выйдешь за меня замуж, Лилли?

Она кивнула, слезы бесконтрольно потекли по ее щекам.

– Да, – прошептала она.

– Я не могу обещать тебе никакой роскоши, – сказал он ей. – Я бы хотел вернуться в Лондон и продолжить работу там. Денег у меня не много, но на жилье хватит. И я подумал, что ты могла бы поступить в университет, если хочешь. Мы могли бы нанять тебе репетиторов, чтобы ты сдала вступительные экзамены, а потом…

– Но разве ты не хочешь, чтобы у нас были дети? – оборвала она его, хотя ее голова закружилась, когда он заговорил об учебе.

– Конечно, хочу. Но тебе всего двадцать четыре. У нас еще много времени. Достаточно, чтобы ты разобралась, чего ты хочешь в жизни. Только так, чтобы я всегда был рядом.

– Ах, Робби. Я не знаю, что сказать. Кроме «да».

– Ты уже сказала «да».

– Но мы оба знаем, что это не имеет силы, пока ты меня не поцелуешь.

Он, стоя на коленях, наклонился над ней и нежно поцеловал. И только когда он отстранился, она увидела, что они не одни.

В ногах кровати стояла Констанс, а за ней Бриджет, Анни, старшая медсестра, рядовой Джиллспай, капитан Митчелл и мисс Джеффрис; почти все, с кем она подружилась за последние месяцы.

Они захлопали в ладоши и закричали «ура». Аплодисменты и крики становились все громче и громче, по мере того как люди приходили посмотреть, что здесь за шум, а когда им рассказывали о любовной истории, случившейся в Пятьдесят первом, они тоже принимались аплодировать.

От этого сердце уходило в пятки, и это было чудесно, и это было (совершенно неожиданно) слишком много для нее.

– Робби… – сказала она.

– Я их всех попрошу уйти через минуту. Но пусть они сначала пропоют тебе дифирамбы. Ты их заслужила. Еще немного.

И он поцеловал ее еще раз, поцелуй был таким долгим, что весь мир и все в нем куда-то пропали. И она наконец осталась одна, наконец одна с ее Робби.

Эпилог

Лондон

Январь 1919

По вечерам Лилли, чтобы добраться до дома с работы, обычно не садилась в метро, потому что из Уайтхолла, где она работала, до дома в Камден-тауне она добиралась за час пешком. К тому же так было безопаснее, потому что грипп все еще бушевал на улицах Лондона, и не было вернее способа заболеть, чем затиснуться в переполненный вагон чихающих и кашляющих незнакомцев.

Вот уже шесть месяцев (с того дня, как ее выпустили из госпиталя) она трудилась клерком в Комиссии по охране солдатских могил Британского содружества наций. Работа ее по большому счету сводилась к ответам на письма людей, ищущих могилы их близких. В большинстве случаев помочь им она не могла, потому что на тысячах и тысячах могильных камней в Бельгии и Франции не было никаких иных надписей, кроме обескураживающей: ИЗВЕСТЕН БОГУ.

Правда, только вчера она нашла могилу одного молодого капитана, пропавшего неподалеку от того места, где в последний раз видели Эдварда, и отправила сведения его родителям. Это был редкий момент успеха, радостный и вместе с тем горький. Прошедший день был долгим, его заняли безуспешные поиски в картотеках, а потом письма в одну семью за другой с сообщением, что у комиссии пока нет известий о местонахождении могилы их близкого человека, но сопровождалось это словами о том, что семье будет непременно сообщено, если такая информация появится.

Она устала, настроение у нее было не лучшее, к тому же шел дождь, а потому она не пошла домой, надела на нос и рот марлевую маску и села в метро Северной линии до дома в Камден-тауне, голова ее была занята планами совместного ужина с Шарлоттой. Сардины на тостах? Бобы на тостах? Ко всему прочему сегодня был день стирки, а поэтому миссис Коллинз, может быть, вскипятит пудинг в медной кастрюле, когда закончит стирать. Она всегда делилась со своими девочками, а что-нибудь сладкое в конце долгого дня будет очень кстати.

В прошлом июле их домохозяйка с радостью приняла Лилли назад в дом и, не теряя времени, сообщила соседям, что мисс Эшфорд служила во Франции и вернулась искалеченная ранениями. И неважно, что хромота Лилли была практически незаметной – тут главную роль играл драматизм ее истории.

Миссис Коллинз совала свой нос во все, но у нее было доброе сердце, и Лилли ее любила. И она даже не стала рассматривать предложение вернуться к родителям, хотя они в последнее время и смягчились по отношению к ней.

Может быть, их потрясла потеря Эдварда. Может быть, они осознали, что их дочь чуть не погибла в перевернувшемся автомобиле. Каковы бы ни были причины, они удивили Лилли, появившись у ее кровати в госпитале вскоре после ее возвращения из Франции. Хотя посещения пациентов были официально запрещены из-за гриппа, мама и папа каким-то жульническим образом проникли в палату, где она шла на поправку. Вид у них в обязательных марлевых масках был довольно комичный.

Разговор шел трудно, прерывался долгими напряженными паузами. И атмосфера не улучшилась, когда Лилли сообщила им, что выйдет замуж за Робби, как только он вернется из Франции.

Когда Лилли в июле выписали из госпиталя, родители пригласили ее жить с ними. К их немалому удивлению, она отклонила предложение, хотя и попыталась сделать это как можно тактичнее. Однако она приходила в Эшфорд-хаус каждую среду, ужинала с ними в маленькой столовой. Для нее это было неприятной обязанностью, в которой она не находила удовольствия, потому что потеря Эдварда надломила обоих ее родителей – от них остались только оболочки того, чем они были прежде.

Дом стал бесконечно мрачным, скорее похожим на склеп, чем на дом, занавеси на окнах оставались постоянно затянутыми, а в холле внизу установили мемориал Эдварду. Его портрет в черной материи стоял на столе орехового дерева в центре помещения. На застеленном бархатом подносе лежали его награды, рядом с подносом стояли с полдюжины его фотографий в рамочках.

Лилли же никак не могла признать смерть Эдварда, хотя никаких известий о его судьбе так и не поступало. Даже после перемирия, когда из лагерей, в которых их содержали, начали возвращаться пленные, ее родители не получили никаких известий от Эдварда, и армия не сообщила ни слова о его местонахождении.

Прошло уже два месяца со дня объявления мира, ровно два месяца. Они с Шарлоттой проводили вечера дома, сидели у камина в комнате Лилли с полупустой бутылкой шерри, заменявшей им шампанское. Они тихо пили за окончание войны, пили без всякой радости, потому что чему уж тут было радоваться? Миллионы погибли на полях сражений, миллионы умирали от болезни – эпидемия охватила весь мир.

В августе, когда эта болезнь еще была из разряда тех, что доставляли человеку неудобства на неделю, она и Шарлотта заболели. Несколько дней они провели в постели, у них поднялась температура, их мучили боли, но хуже этого с ними ничего не случилось. В Пятьдесят первом, который перевели в Куайек, в начале лета переболели почти все, включая Робби. Никто из ее друзей не умер, хотя несколько из ослабевших от ран пациентов не перенесли болезни.

Грипп, который добрался до Англии осенью, был более опасным и пугающим. Он убивал за несколько часов. Он убивал сильных молодых людей, мужчин и женщин, тех, кто выжил на войне и, казалось, должен был теперь дожить до преклонных лет. Улицы Лондона и всевозможные заведения опустели, хотя этого прежде не сумели сделать ни цеппелины, ни бомбардировщики. Дороги и переулки сбрызгивали дезинфектантами, маски стали таким же распространенным предметом туалета, как головные уборы. Но эпидемия не отступала, в октябре и ноябре она убила многие тысячи лондонцев.

А потом, в декабре, число умерших уменьшилось, а в январе умирало, казалось, еще меньше. Никто не знал причины, но наверняка было известно, что никакого лекарства от болезни так и не появилось. Вполне вероятно, что следовало ждать новой атаки: враг отошел, чтобы перегруппироваться и с новыми силами перейти в наступление.

Грипп задержал Робби во Франции дольше, чем рассчитывала Лилли, потому что после заключения перемирия его перевели в один из тыловых госпиталей в Сент-Омере, где заболел почти весь медицинский персонал, а потом в Бельгию, где тоже случилось что-то подобное.

Он писал ей, чтобы она не боялась за него, потому что он не сомневается: переболев летом, он приобрел иммунитет от второй волны этой заразы. Еще он предупреждал ее, что всевозможные тоники, настойки и прочие подобные средства, якобы обладающие противогриппозными свойствами, – не более чем шарлатанство. Уксус, хинин, крепкий алкоголь, морфий – все они совершенно бесполезны. А что, по его мнению, следовало делать, так это часто мыть руки, избегать скоплений людей и надевать маску, когда оказываешься вблизи других.

Писал он часто, и каждое письмо заканчивалось обещанием скоро вернуться, но письма были короткими, и о своей работе он почти ничего не сообщал. Все это действовало на нее удручающе, потому что прошло уже девять месяцев с того дня, как они расстались. Сколько еще времени пройдет, прежде чем она его увидит?

Поезд остановился в Камден-тауне. Она вышла, сняла маску, когда покинула станцию, и побрела по маленьким темным улочкам. Она отперла дверь, вошла в дом, присела, чтобы снять ботинки. Но не успела развязать шнурки, как в холл вбежала домохозяйка.

– Вот и вы!

– Добрый вечер, миссис Коллинз. Как прошел день?

– Ничего себе, спасибо, что спросили. Вам телеграмма пришла – еще получаса не прошло. Я подумала, что вы ее сразу же захотите прочесть.

Она взяла конверт у миссис Коллинз, разорвала его, вытащила единственный листочек, прочла:

САЖУСЬ НА ПАРОМ ДО ДУВРА. БУДУ НА ВОКЗАЛЕ ВИКТОРИЯ В ПОЛОВИНЕ СЕДЬМОГО 11 ЯНВАРЯ. ГОРЮ ЖЕЛАНИЕМ УВИДЕТЬ ТЕБЯ. РОББИ

– Который теперь час, миссис Коллинз?

– Только что пробило шесть, моя дорогая. Что-то случилось?

– Капитан Фрейзер – он возвращается!

– Когда?

– Через полчаса. Мне не успеть добраться до Виктории, – с горечью сказала Лилли.

– У метро наверняка есть такси, – напомнила ей миссис Коллинз. – Бегите туда, берите машину. У вас денег хватит?

– Наверно. Ах, миссис Коллинз, – я такое пугало!

– И не думайте об этом. Бегите. И маску не забудьте!

Она как сумасшедшая бросилась к метро, откуда только что пришла, а там ее охватило отчаяние – на стоянке не было ни одной машины. Но несколько секунд спустя из-за угла вывернула машина – по счастью, такси, и Лилли бешено замахала руками, издала совсем не подобающий приличной женщине свист, ничуть не заботясь о том, что о ней могут подумать прохожие.

Через двадцать минут, когда часы на вокзале пробили полчаса, она стояла у ограждения на третьей платформе, где только что остановился поезд Робби. Поначалу она почти ничего не видела, потому что платформу и толкающуюся, взволнованную толпу вокруг нее заволокло облако пара. Понемногу пар рассеялся, люди вокруг нее встречали своих близких, обнимались, покидали платформу.

Тут Лилли пришло в голову, что она, может быть, уже пропустила его. Или он опоздал на поезд в Дувре. Такое было вполне возможно – его могли задержать.

Она уже может возвращаться домой и ждать новой телеграммы. Ждать. Хотя ее сердце и без того разрывалось от долгого ожидания.

Она уже собралась развернуться и уходить, когда из последнего вагона вышел человек. Расстояние мешало ей разглядеть его. Он повернулся к двери вагона, вытащил оттуда несколько сумок, а потом, подозвав одного из носильщиков, снова повернулся к двери вагона.

Оттуда появился еще один человек, он двигался как-то неловко, и даже с такого расстояния Лилли увидела, что его правая брючина пуста. Он взял костыли у первого и двинулся по платформе, медленно, мучительно, все еще на таком отдалении, что Лилли не могла разглядеть его лица.

Но в его движениях было что-то знакомое, и хотя Робби не написал, что приедет с другом, в ней загорелась искорка надежды.

Не слушая возражений вокзального служащего, который стоял у ограждения, она бросилась к двум пассажирам, идущим по платформе. Они шли по неосвещенной части, так что Лилли еще не могла быть уверена, но уже почти поверила, что один из них Робби.

Когда они проходили под фонарем, на полпути, она уже знала, что Робби вернулся к ней. А потом долю секунды спустя под свет фонаря вышел и второй человек.

Это был Эдвард, его дорогое лицо было таким печальным, усталым и старым, что она сразу поняла: отсутствие ноги – лишь малая часть его увечий.

Сорвав с лица маску, она подбежала к нему, обхватила его руками, хотя он, опираясь на костыли, не мог ответить на ее объятия.

– Я думала… я всегда надеялась…

– Я знаю, дорогая моя девочка. Я знаю.

– Но как? Никаких сообщений о тебе. Как такое возможно?

– Робби нашел меня. Я был потерян даже для себя. Но он меня нашел.

Она повернулась к своему возлюбленному, все еще не веря до конца, бросилась в его объятия, и слезы ослепили ее. Он нежно отер их, шепча ей ласковые слова.

– Не понимаю, – сказала она наконец.

– Я не мог вернуться домой без него. И потому решил, что сначала должен его отыскать. Или по меньшей мере узнать, что с ним случилось.

– И все эти месяцы…

– Когда я не работал, я искал Эдварда. Меня уволили из армии в декабре, но я должен был попытаться.

– И как давно ты его нашел?

– Несколько недель назад. – Робби посмотрел на Эдварда, словно спрашивая его разрешения говорить дальше. – Когда я его нашел, Эдвард все еще был в плохом состоянии. Я должен был тебе написать, дать тебе знать. Но Эдвард…

Она закрыла пальцами его губы и покачала головой.

– Не сейчас. Сейчас я хочу от тебя только одного.

Улыбка, почти стыдливая, озарила его лицо.

– И что же это может быть?

– Поцелуй.

– Здесь? На людях? А ты все еще в форме? Кто-нибудь может увидеть, – сказал он, поддразнивая ее. – Что скажет твое начальство?

– Бог с ними со всеми. Вы что, не слышали, капитан Фрейзер? Война закончилась много месяцев назад.

Благодарности

Моя искренняя благодарность всем перечисленным ниже:

Персоналу Архива Первой мировой войны (Оксфорд), Библиотеки и архива Канады, Имперского военного музея, Национального архива (Соединенное Королевство), Национальной библиотеки Шотландии и Торонтской справочной библиотеки за помощь в изысканиях на этапе подготовки книги.

Деборе Кук, бывшему преподавателю и писателю Торонтской публичной библиотеки, за очень ценные советы по раннему черновику этой книги.

Аарону Оркину с факультета скорой медицинской помощи Торонтского университета, Эрику Вебберу с факультета хирургии университета Британской Колумбии и Фараху Валимохамеду из отделения анестезиологии Королевской колумбийской больницы за их просвещенные критические отзывы моих описаний хирургии, анестезиологии и постоперационного ухода времен Великой войны.

Профессору Стюарту Робсону и профессору Мариель Робсон за их кропотливые отзывы о романе на всех этапах его создания.

Моему агенту Кеану Лайону, который увидел потенциал в истории Лилли, нашел ей дом в издательстве «Уильям Морроу» и уводил меня от края пропасти каждый раз, когда я начинала паниковать. Ваша вера – большая честь для меня.

Моему редактору Аманде Берджерон за деликатный и проницательный подход на всех стадиях редакторского процесса и за ее теплую поддержку меня лично. Мне приятно было работать и с ее коллегами из «Уильям Морроу» и «Харпер Коллинз», и я очень благодарна им за помощь.

Моей дорогой подруге Келли Смит Уэйланд, которая убедила меня попробовать снова, когда я оставила надежду, а также Денизе Битон, Рине Бониза, Джейн Димофф, Джейн Эванс, Элизабет Фелгейрас, Келли Фрухауф, Ане Насименто и Дженнифер Миллиган. Я вам так благодарна за дружбу и постоянную поддержку.

Членам моей семьи, как близким, так и дальним, которые были моей лучшей группой поддержки, в особенности Стюарт, Мариэль и Молли; Регина и Джино; Шон, Магги и Грейс; Мишелла, Джонатан, Эмма и Чиара; Терри и Грэхам; Джон и Банни. Моя бабушка Никки Муар за свою карьеру сломала немало барьеров и стала для меня главным источником вдохновения.

Моей покойной матери Уэнди Робсон, которая вручила мне мой первый экземпляр «Завета юности» и передала мне страсть к исторической художественной литературе, которую не смогла истребить даже магистратура.

Моей сестре Кейт Робсон, которая первой прочла эту книгу, тогда представлявшую собой не более чем до смешного подробный набросок. Она так бы и осталась наброском, если бы не неустанная и непоколебимая поддержка Кейт.

Моим детям Мэтью и Даниеле, которые оставались терпеливыми и любящими, пока я работала над этой книгой, и которые ощутили радость и гордость за меня, когда книга вышла в свет. Вы – моя жизнь, мой свет и моя радость.

Но самая большая благодарность – моему мужу Клаудио. Ты итальянец, а не шотландец; у тебя карие глаза, а не голубые, ты инженер, а не врач. Но без тебя я бы никогда не нашла Робби.

Примечания

1

Мария Кюри (1867–1934) – ученый-экспериментатор (физик, химик), педагог, общественный деятель. Первая женщина – преподаватель Сорбонны. Лауреат Нобелевской премии по физике. Элизабет Гаррет Андерсон (1836–1917) – английская суфражистка, первая женщина, получившая в Британии квалификацию врача. Беатриса Вебб (1858–1943) – британский общественный деятель, социолог, экономист, социальный реформатор.

2

Речь идет о Второй англо-бурской войне 1899–1902 гг., в которой Англия одержала победу.

3

Портовый город на западном побережье Англии.

4

Медицинская служба Вооруженных сил Великобритании.

5

Фраза «где-то во Франции» вошла в песню (американского композитора и автора стихов Роберта Кинга, который для этой песни взял псевдоним Мэри Эрл), впервые исполненную в 1917 году и начинавшуюся словами «Мой милый далеко за океаном, / Мой милый где-то во Франции».

6

Вспомогательное добровольческое подразделение.

7

Территориальная добровольческая часть первой помощи.

8

Название одного из лондонских парков.

9

Название английской музыкальной комедии по книге Х. Гарвуда и Дж. Гроссмита. Премьера состоялась во время Первой мировой войны.

10

В семейном кругу (фр.).

11

Популярные театральные деятели Викторианской эпохи: либреттист Уильям Гилберт (1836–1911) и композитор Артур Салливан (1842–1900).

12

Кейли – шотландский и ирландский групповой танец, разновидность кадрили.

13

Инсектицидный порошок из нафталина, креозота и иодина.

14

Хайленд в переводе означает «нагорье», Хайлендом обычно называют северную, горную часть Шотландии.

15

Название одного из парижских вокзалов.

16

Помещение на 60 персон.

17

Первый этаж, пожалуйста (фр.).

18

Добрый вечер, мсье, мадам. Добро пожаловать в «Ше Арно» (фр.).

19

Так вы томметт? Вы работаете в одном из госпиталей ради здоровья солдат? Подождите одну минуту (фр.).

20

Я вас искренне благодарю, мсье Жером. Мы долгое время работали в непосредственной близости от линии фронта, а в Париже только на один вечер. Я уверена, что все ваши блюда восхитительны. Я буду рада, если вы удивите нас одним из них сегодня вечером (фр.).

21

Огромное спасибо за прекрасный обед (фр.).

22

Так назывался союз четырех стран, состоявший из Германии, Австро-Венгрии, Италии (в начале войны) и Османской империи, который противостоял Антанте – Великобритании, Франции и России.

23

Вода жизни (фр.).

24

Кофе с молоком (фр.).

25

Булочки с миндалем (фр.).

Content

Дженнифер Робсон
Где-то во Франции

Часть первая

– 1 –

– 2 –

– 3 –

– 4 –

– 5 –

– 6 –

– 7 –

– 8 –

Часть вторая

– 9 –

– 10 –

– 11 –

– 12 –

– 13 –

– 14 –

– 15 –

– 16 –

– 17 –

– 18 –

– 19 –

– 20 –

– 21 –

– 22 –

– 23 –

– 24 –

– 25 –

– 26 –

– 27 –

– 28 –

– 29 –

– 30 –

– 31 –

– 32 –

– 33 –

Часть третья

– 34 –

– 35 –

– 36 –

– 37 –

– 38 –

– 39 –

– 40 –

– 41 –

– 42 –

– 43 –

– 44 –

– 45 –

– 46 –

– 47 –

– 48 –

– 49 –

– 50 –

– 51 –

Эпилог

Благодарности

Примечания