Михаил Маношкин

РОССКИЕ ЗОРИ

Посвящаю внучке Настеньке.

М. М.

На гробницах наших предков

Нет ни знаков, ни рисунков.

Кто в могилах — мы не знаем,

Знаем только — наши предки;

Но какой их древний тотем —

Бобр, Орел, Медведь, — не знаем.

Знаем только: это — предки.

Генри Лонгфелло «Песнь о Гайавате»

К читателю

События, о которых пойдет речь, происходили в III веке нашей эры.

Рим к тому времени одряхлел и уже не мог, как прежде, устрашать мир своими легионами. Семена его тысячелетнего владычества над народами и государствами повсеместно давали густые всходы ненависти к империи, а к ее границам уже двинулись готы, уже возник мощный союз алано-сарматских племен, уже далеко на востоке пришли в движение самые грозные разрушители тогдашнего мира — гунны. Назревали события, которые через два-три столетия изменят общественный лик Европы.

Века сменятся — исчезнет немало племен, народов и государств, пыль и песок засыплют развалины некогда могущественных эллинских городов, переместится устье Дона-Танаиса, оставив на прежнем месте узкую полоску воды, которую позже назовут Мертвым Донцом, — многое изменится в стремительном потоке времени. Рассеются по земле, как дым в небе, скифы, сарматы и готы, за ними придут и исчезнут гунны и авары, кончится великий Рим, подчинивший себе полмира. А среди этого хаоса разрушений и исчезновений, к удивлению Востока и Запада, поднимется могучая Русь. Но это случится намного позже событий, изображенных здесь.

Время сметало с лица земли все наносное, мимолетное и лелеяло все жизнестойкое. Русь поднялась, потому что своими корнями уходила в глубину веков. В третьем столетии русских еще не было, но были и здравствовали их предки праславяне, мужественные, свободолюбивые люди, отстоявшие себя в битвах с киммерийцами еще в доскифские времена.

Такие глубокие корни и дали стойкие всходы на земле. Корни эти — трудолюбие и человечность, ими наши далекие предки и проросли в толще жизни.

Всеобъемлюще язычество праславян, удивительно человечны их боги. Не случайно, любя жизнь, праславяне давали отпор все пришельцам и не только сохраняли края предков, но и непрерывно осваивали новые незаселенные земли.

Историки называют праславян разными именами, я называю их россами. Это известное допущение, но оно не играет существенной роли. Речь пойдет о наших предках, которые по натуре своей были русскими людьми.

Но пусть они сами расскажут о себе.

1

«ОЙ, ДИДИ-ЛАДО»

Останя[1] искупал в Веже коня и, ведя его за узду, легко взбежал по тропе к дому. Отсюда, с береговой кручи, взгляду открывались бескрайние просторы, залитые июньским солнцем. Они с детства волновали изображение Остани, он с любопытством всматривался в загадочную дымку на краю неба и земли — за ней раскинулась степь, чужой мир. Но сейчас Остане было не до них.

Село, длинный ряд прочных бревенчатых строений, затаилось в предвкушении праздника: идет великая Лада[2], устроительница свадеб и людской радости! Скоро на улицу Вежина высыплют стар и млад, скоро на Красной горке сойдется множество людей и по всей округе разольются веселые голоса. Слава Ладе! Потом будут застолья с песнями и плясками, а ночью на берегу Вежи вспыхнут костры и потечет легкий, будто невесомый хоровод девчат и парней. Будет где повеселиться, себя показать…

Останя тряхнул густыми, выцветшими на солнце вихрами, отгоняя от себя беспокойные мысли, взглянул на противоположный край села, где высился дом Бронислава: там под строгим присмотром Темной Вивеи, жены Бронислава, женщины готовили свадебные столы, и место невесты было предназначено для Даринки…

Останя стиснул зубы, его светло-серые глаза потемнели. Он повернул к дому.

Отцовский двор стоял на другом краю села. Добротный, окруженный высоким тыном, он одновременно являлся крепостью, проникнуть в которую можно было только через ворота да потайным ходом, известным лишь семье Лавра Добромила. Но потайником давно не пользовались — с последнего набега степняков. Останя тогда только появился на свет. Из подпола тянулся длинный лаз — по нему можно было незаметно выбраться со двора и уйти в лес, где вежинцы как дома.

Мужчины тогда сражались со степняками, а женщины и дети ушли в леса, чтобы отсидеться в старом граде, затерянном среди болот. В той битве погибло немало вежинцев, среди них оба дяди Остани, но чужаки были разбиты. Многие из них нашли смерть на берегах Вежи.

С той поры село оправилось от беды, стало еще больше и краше, и свадьбы в нем случались все чаще. Но те свадьбы не волновали Останю, как эта, до которой уже не более полдня…

Он пустил коня, вошел в дом. Здесь было чисто прибрано и пахло свежеиспеченным хлебом.

Мать стояла на коленях перед убрусами[3], висящими в красном углу. Увидев сына, она прервала молитву, встала.

— Ты купал коня?

Купали коня после того, как он несколько дней пасся в табуне, перед дальней дорогой. Мать вопросительно смотрела на Останю, а тревога у нее в глазах смешивалась с восхищением: всем сын удался — ликом, ростом, статью, умом — весь в отца. Радоваться бы только, глядя на такого сына, но недоброе предчувствие томило сердце матери, предсказывало беду. И удал Останя, и весел, и горяч, как необъезженный конь; во всем был первый, никакого на него не было удержу, да вот не сладилось у него со сватовством, как и у старшего сына, у Ивона. Но у того все давно позади, а у Остани… Что он задумал? Куда собрался?

— Ты купал Лося? — повторила мать, видя, что мысли сына витают далеко от дома.

— Да.

Васена ничего больше не сказала, но украдкой следила за сыном. В последние дни Останя как-то сразу повзрослел, отчего его сходство с отцом и Ивоном стало заметнее.

Прибежала Боянка, открыла было рот, чтобы сообщить сельские новости, но, увидев брата, сдержалась, и по тому, как она это сделала, мать и брат поняли, где она была.

— Ну, что там? — потребовала мать.

— Брониславы столы готовят…

Останя взглянул на сестренку — девочка росла быстро и в скором времени обещала стать первой невестой в Вежине. Уже теперь в детских играх ее выбирали Лялей[4]. Еще пять-шесть лет — и станет в девичий хоровод…

— Столы, говоришь, готовят? — проговорил Останя, занятый своими мыслями.

Не дождавшись, что добавит сестра, он прошел на другую половину дома, переоделся, надел сапоги, подпоясался, провел гребнем по волосам и стал подтянутее, легче и строже.

Потом он вышел со двора, свистнул, подзывая Лося. Конь заржал и, изогнув шею, подбежал к хозяину. Останя дал ему кусок хлеба с солью — конь ел, глядя большими горячими глазами на хозяина. Гнедой привязался к Остане еще жеребенком. Останя назвал его так потому, что тот бегал, как лось, крупной иноходью, высоко выбрасывая передние ноги. Превратившись в могучего коня, Лось был безраздельно предан своему хозяину и чутко улавливал его намерения.

— Готовься, — сказал ему Останя, водя ладонью по лоснящейся конской шее, — нам надо торопиться…

Он оседлал коня, расчесал ему гриву.

Васена из ворот наблюдала за сыном. «Что же теперь будет? — тревожилась. — Не мальчик уже, не остановишь… И отец уплыл проверять сети — в праздник-то…» А внутренний голос говорил ей, что Лавр ничего не делал зря, и если он ушел из дома именно теперь, значит, так надо было: он оставлял сыну свободу действий… Что ж, помоги Остане, Лада!

Останя вскочил в седло, конь рванулся с места, но Останя круто осадил его: выскочили несколько подростков — впереди Апрелька, братишка, — встали на пути.

— Останек, за тобой Коротуха из-за плетня подсматривала!

Коротуха — шустрая бабка, проживающая у Брониславов. Она всюду совала свой скрюченный нос, собирала были и небылицы, чтобы сообщить о них грозной Вивее. За это ее и держали при доме — как соглядатая, готового сослужить хозяйке любую службу.

— Подсматривала, говоришь?

— Мы ее сейчас отсюда спугнули! Ты куда, Останек?

Останя пустил коня по сельской улице — мимо всполошившихся гусей и остервенело лающих собак. Лось одним махом перескочил через ручей, разделяющий село на две половины — Брониславову и Добромилову, и стремительно понесся дальше.

У дома Бронислава кипела работа. Мужчины устанавливали столы и скамьи, женщины жарили на кострах гусей, свиные и бараньи туши, туту же вертелись зеваки — главным образом, подростки. Поодаль чинно беседовали старики.

Шум, поднятый на улице Останей, привлек к себе общее внимание: неспроста, видать, скачет всадник, не случилось ли чего? Женщины перестали хлопотать у костров, мужчины опустили топоры, из дома выглянули хозяева.

Узнав во всаднике Останю, все загомонили наперебой, а Бронислав и несколько мужчин бросились натягивать поперек улицы веревку, чтобы остановить, опутать скачущего коня.

Но Останя издали заметил опасность. Он направил Лося на Брониславовых помощников — те шарахнулись в стороны, — перемахнул через стол, через костер, хлестнул плетью по свиной туше и, подняв Лося на дыбы и заставив его сделать на месте чуть ли не полный круг, ускакал из села.

Его дерзкое появление на месте готовящегося свадебного пира охладило предсвадебную ретивость одних и показалось предвестием недобрых событий другим.

Темная Вивея побледнела от гнева, от нанесенного ее дому оскорбления. По ее знаку с десяток воинов вскочили на коней, и среди них Акила, ее сын, счастливый соперник Остани. Все они были вооружены и готовы пролить кровь. Но Бронислав, хозяин дома, поднял руку, остановил всадников.

— Не следует пачкать кровью светлый день Лады. Каждому свое: жениху — невеста, нам — за столы, а ему — через стол и в лес! А вот от его коня мы не откажемся. За то, что он туту наделал переполоху, ему придется ходить пешком! — Он засмеялся — сначала негромко, потом во все горло, и вместе с ним захохотала вся улица.

— Да-да, каждому свое: нам за столы, а ему мимо!

— Га-га-га!

Не смеялись только Акила и Вивея. Каждому свое — это так, но дерзкий поступок остался неотомщенным. Сын Лавра Добромила посмеялся над приготовлениями к свадьбе и бросил вызов дому Бронислава — прежде всего Акиле.

Акила — сверстник и постоянный соперник Остани, так же, как его отец Бронислав — давний соперник Добромила. Вокруг обоих воевод группировалось по полсела, у каждого была власть и сила. Отомстить Остане непросто. Только в ладованье Акила одержал над ним верх: синеглазая красавица Даринка скоро станет его женой и наденет брачный наряд, чтобы все видели: она несет в себе его семя, она, как засеянное поле, будет растить его плод!

Мысль об этом радовала Акилу, но не приносила ему успокоения: дерзость не покорившегося соперника раздражала самолюбивого сына Бронислава.

Еще меньше была удовлетворена суровая Вивея. Как полагалось женщине, она покорилась воле мужа, но еле сдерживала себя. Побледневшая, с темными, налитыми ненавистью глазами, она мысленно насылала на Добромила все силы зла.

Проскакав с версту от села, Останя отпустил повод, прислушался. Погони не было. Лучше бы была — тогда он знал бы, что вывел Брониславов из себя. А они даже не погнались за ним — неужели не приняли его всерьез? Он остро ощутил свое бессилие. Что из того, что он испортил им настроение? Свадьбу-то он не расстроил! И в силах ли такое? Даринка люба ему, и он люб ей, но этого мало, чтобы помешать свадьбе. Бронислав сговорился с Урбаном, отцом Даринки, а где сговор, там третий лишний. Даринка не пойдет наперекор отцу, да и какая дочь решится всю свою жизнь нести на себе родительское проклятие? Даринка пойдет к престолу Лады под руку с нелюбимым Акилой, примирится со своей судьбой. Было от чего впасть в отчаяние.

Тут до слуха Остани донесся тихий свист, отозвавшийся в нем надеждой: его мудрый друг — Фалей — на месте. Эллин[5], как договорились, ждал у огромной ели, почти в два раза переросший своих лесных собратьев. Только свист выдал его присутствие. Можно было проехать в нескольких шагах мимо и не заметить коней и человека. Останя всегда восхищался умением Фалея затаиваться, ждать, быть невидимым. Сам он такой способностью не обладал, ему не хватало терпения, он был слишком горяч, а Фалей — опытный воин, прошедший суровую школу.

Эллин на вороном коне бесшумно появился из-за разлапистых елей.

Выходец из Македонии, Фалей служил солдатом в легионах императора Максимина[6] и уже к двадцати годам побывал не менее чем в пятидесяти битвах, о которых напоминали шрамы. Один из них — чуть ниже виска — был получен в рукопашной схватке на Рейне, когда сирийские наемники восстали против Максимина. Из-за этого шрама Фалея нередко называли Меченым.

С легионом македонцев и фракийцев[7] Фалей побывал на Истре[8], в Северной Италии, участвовал в великом походе императора Максимина в земли германцев, сражался там на болотах, где ромейские[9] легионы одержали полную победу над варварами[10]. В той битве Фалей получил несколько ранений, а его сила и смелость произвели впечатление даже на бешеного Максимина. Фалей тогда командовал центурией, а по выздоровлении принял манипул[11]. Потом его легион был переброшен на Истр, чтобы усмирить варваров, оттуда направился в Македонию.

Здесь Фалей увидел сожженный родительский дом и узнал о гибели близких. Из всей семьи уцелела одна сестра Аста: уехала с купцом в Ольвию[12] незадолго до того, как родные края затопили орды гетов и карпов[13] и Македония стала ареной кровавых битв между варварами и легионами империи. Из Македонии легион Фалея морем перебросили на помощь защитникам Ольвии, отчаянно отбивавшейся от варваров. Здесь Фалей командовал когортой.

Ольвия отстояла себя, но её северные поселения были разрушены и сожжены. Немало ольвеополитов[14], не успевших укрыться за мощными городскими стенами, были убиты или стали пленниками скифов и россов.

Среди пленных эллинов оказалась и семнадцатилетняя Аста. Фалей со своей когортой бросился им на помощь. В лютой сече он был окружен россами и пал на землю, оглушенный ударом меча. Очнулся он пленником. К этому времени ему было двадцать три года, а он уже пережил столько, сколько иному не доведется и за долгую жизнь. Он не раз смотрел в глаза смерти, днем и ночью витавшей над его головой; он видел пылающие города, воды рек, окрашенные кровью, тучи черных птиц, жиреющих на человеческих трупах; он познал тяжкую поступь ромейских легионов; множество раз испытал опьянение кровавой битвой, когда разум концентрируется на острие мяча; он слышал, как гудит земля под лавинами конных варваров, устремляющихся навстречу легионам — будто горы сшибались с горами, а рев и гром были такие, словно наступал конец света; он видел, как победители грабили побежденных, как хохотали, наблюдая агонию врага, и как, стоя в лужах крови, окровавленные, пили вино, красное, как кровь; он видел солдатские мятежи, разнузданные оргии, неприступные лагеря ромейских легионов; он ходил по земле, заваленной человеческими трупами, ел и пил среди них; он познал женщин многих наречий, ему принадлежало немало добычи: в земле Македонии он спрятал клад золота и драгоценных камней…

В двадцать лет, когда его сверстники состояли в манипуле гастатов, самых молодых и неопытных солдат, он служил уже в манипуле принципов, закаленных легионеров, и даже триарии, самые опытные и бесстрашные ромейские бойцы, уважали его. Сам император Максимин, суровый, как бог войны, по-приятельски похлопал его по плечу и наградил доспехами работы знаменитых италийских мастеров. Жизнь Фалея напоминала бешеную скачку по пересеченной местности: тяжелые походы, стычки, битвы, — некогда было оглядеться и перевести дух.

А теперь он в связке с другими пленниками шагал за скрипучей телегой, и каждый день для него был долог, как год. Некуда стало торопиться, солдатские заботы больше не занимали его мысли. Он шел, приглядываясь к походному быту малознакомого ему народа. Держались россы спокойно, двигались свободно, располагаясь вокруг тяжело нагруженного обоза. Нападения они ниоткуда не ждали, врагов у них здесь, по-видимому, не было.

О россах он знал самое общее: живут в землях, далеких от империи, — за Рифейскими горами, на Вистуле и Борисфене-Данапре[15].

Растят хлеб, возят на продажу в Ольвию. Ромеи сами вели с россами оживленную торговлю. Война с ними ничем не обогатила бы Рим: у россов не было ни государств, ни городов и, значит, нечего было рассчитывать на богатую добычу. Кроме того, легионы хороши на открытых пространствах, а в лесных дебрях они застрянут, как рыбы в сети. В лесах и лесостепях россы у себя дома, а дома и стены помогают…

Россов Фалей видел не впервые: случалось, и они служили в римских легионах. Держались они всегда вместе, но сослуживцев из других племён не избегали и отличались добродушием и гостеприимством. В часы затишья они негромко пели протяжные песни своей родины. Что побуждало их стать наёмниками, Фалея интересовало меньше всего. Наёмник есть наёмник, он идёт в солдаты, потому что им легче живется на свете: о них заботятся власти, им выплачивают неплохое жалование, дают грабить захваченные города. Вооруженные, обученные ремеслу убивать, связанные круговой порукой, солдаты властны не только над простонародьем — они свергают и провозглашают императоров… Фалей не очень-то задумывался над людскими судьбами. К чему? Всё и так ясно: раб принадлежит хозяину, вольный хлебопашец трудится на земле, купец торгует, сенатор издает законы, трибун командует легионом, консул — войсками империи, а солдат есть солдат, наёмник, обязанный прослужить в легионе двадцать пять лет, чтобы потом получить пожизненную пенсию и земельный надел. Какие могли быть мысли у солдата? На уме у него служба, походы, битвы, грабежи, попойки. И всё-таки Фалей невольно обращал внимание на россов — в легионе их называли по-разному: россами, антами, венедами, сербами — по имени земель, в которых они родились, или по имени вожака, с которым пришли. Солдату полагалось отрешиться от прошлого и считать своей родиной ту землю, по которой ступает его легион, — россы же не забывали край отцов, а из добычи золоту и драгоценным камням предпочитали коней и добротное оружие. Так как многие ромейские легионы состояли из наёмников разных племен, а служба обязывала всех к совместным действиям, солдаты умели объясниться между собой.

— Почему ты стал солдатом? — как-то спросил Фалей у одного росса — тот был с берегов Вистулы.

— Люди Одра[16] убили отца и мать, взяли в плен братьев и сестёр, — ответил он. — Мы узнали, что ромеи идут против людей Рейна и Одра, и пришли к ромеям. Люди Одра — наши враги.

— У тебя тоже убили близких? — спросил он другого росса.

— Нет, моих унесла немочь. Я покинул дом, чтобы посмотреть на мир…

Были в легионе и такие, кто пошёл за своим князем из преданности к нему, — эти-то и пели протяжные песни о своей родине…

Теперь Фалей стал пленником россов. Их было много, хорошо вооруженных, уверенных в себе. Ехали они налегке, одетые в полотняные рубахи и узкие штаны, заправленные в сапоги или башмаки. На широких кожаных поясах у них висели ножи и мечи. Доспехи — остроконечные металлические шлемы и кожаные панцири с металлическими нагрудниками не снимали только дозорные. Остальные сложили щиты, секиры, копья и доспехи на повозки. Фалей понимал их: мало радости париться в тяжелых латах под таким жарким солнцем. Но с луками многие не расставались: в степи, изрезанной лесистыми лощинами и оврагами, нередки неожиданные встречи, а ничто так быстро не остановит врага или напавшего зверя, как стрела.

Вражды к пленным россы не выказывали, но и не очень-то заботились о них. На ночь верёвку отвязывали от телег, чтобы пленникам удобнее было спать, а потом и вовсе освободили их от пут.

Шли вдоль извилистой реки, впадающей в Данапр, — сначала открытой степью, потом перелесками. Чем дальше на север продвигался обоз, тем больше становилось лесов и тем беззаботнее вели себя россы: близились из края.

К пище они относились довольно небрежно. Мяса у них было в избытке: гнали с собой много скота, рыбы тоже хватало — ловили по пути в реках и озёрах. Была и мука — из неё пекли на кострах лепешки. Но всё готовили наспех, будто пища была для них чем-то малозначащим. Мясо они могли есть недожаренным или недоваренным, пили из реки — в ней же поили скот. На повозках у них были амфоры с вином и оливковым маслом. Вино они пили неразбавленное, масло, как позже узнал Фалей, использовали только в светильниках — для освещения своих жилищ. А больше всего они ценили семена новых для них овощей и злаков и металлические заготовки для оружия и орудий…

Общаясь с россами, Фалей понемногу приходил в себя после своей отчаянно-бурной солдатской жизни и начинал ощущать незнакомую ему прелесть тишины, мирного конского ржанья, спокойного говора людей, радующихся металлу для плуга и топора. Не только он приглядывался к россам — и они присматривались к нему.

Однажды вечером — обоз остановился на ночлег уже на берегу Данапра — к пленным подошёл воевода Лавр Добромил с сыном Ивоном и десятком других воинов. Был Лавр высок, плечист, спокоен — во всем сказывался настоящий вождь. Фалей знал императора Максимина, консулов, трибунов, сенаторов — Добромил занял бы среди них почётное место.

Воеводе принесли седло, остальные расположились, как кому удобно. Пленные ждали, что скажет воевода, какую участь уготовили им россы.

— Скажи, ромей, зачем ты напал на нас? — заговорил воевода, перемежая италийские слова с росскими.

— А зачем ты напал на Ольвию? — вопросом на вопрос ответил Фалей. — Твоя земля — там, а земля эллинов — там!

В глазах воеводы засветилась улыбка: молодой ромей смел не только в битве, но и сейчас, в полной власти россов.

— Твой вопрос уместен, ромей. Россы не воюют с Ольвией, а ведут торг. Мы возим эллинам хлеб, пушнину, мёд, воск, а у них покупаем, что нужно нам. Мы и в этот раз ехали торговать, хотя и не так, как всегда. Степняки захватили росских женщин и продали эллинам, а мы надеялись обменять пленниц на товар, но эллины отказали нам. Тогда мы захватили их женщин, чтобы обменять на своих, но было уже поздно: славянок увезли на кораблях. Нам не оставалось ничего другого, как возвращаться назад. Вот как мы напали на Ольвию. Теперь отвечай ты.

— Я напал на вас по той же причине, по какой вы напали на Ольвию: я пытался отбить у вас эллинских женщин.

Фалею пришло в голову, что ни один ромейский военачальник не спросил бы у побежденного врага, почему тот напал на ромеев. Без того ясно: напал — значит, хотел победить, захватить добычу, стремился к власти и славе. Но в беседе с росским воеводой эта привычная логика показалась Фалею слишком примитивной.

Россы переглянулись, а воевода спросил:

— Как поступают ромеи со своими пленными?

— Обращают в рабов.

— У нас нет рабов — в них нет надобности. Всё, что нужно, мы делаем сами. Что ты делал бы, ромей, если бы мы дали тебе свободу?

— Искал бы свою сестру Асту. Она у вас.

— А когда нашёл бы?

— Этого я не знаю — Асты со мной нет.

Воевода помолчал, потом распорядился:

— Ивон, пройди с ним по лагерю и покажи ему пленных женщин.

— А что станет с другими ромеями?

— Это не твоя забота, Меченый! С ними поступят так же, как поступлю с тобой я.

Встал молодой росс, рослый, плечистый, похожий на воеводу, тряхнул вихрами, поправил висящий на боку меч.

— Идём!

Обоз был длинный, и они долго шли мимо костров. Потом Фалей увидел группу эллинок и заговорил с ними. От них он узнал, где сестра, и вскоре нашёл её. Увидев брата, Аста с рыданиями бросилась к нему на грудь.

Ивон сказал им:

— Идите за мной!

Он привёл их к большой крытой повозке.

— Твоя сестра будет здесь, и ты с ней!

Он объяснил это больше жестами, чем словами, и отошёл к костру, горевшему около повозки. Фалей и Аста торопливо заговорили между собой. Дав им выговориться, Ивон позвал их к костру, предложил им мясо и хлеб.

Всё у россов оказывалось не таким, как у эллинов и ромеев, где пленных обращали в рабов, а на женщин смотрели как на законную солдатскую добычу. Брат и сестра принялись утолять голод. Ивон сидел рядом, ел ту же пищу, что и они, и на лице у него играла добродушная улыбка.

— Ешь, ешь, ромейка! Ты чего такая тощая?

Аста была стройна, но слишком худа. В Ольвии ей приходилось много работать, частые набеги кочевников на эллинские селения наполняли её дни тревогой. Она выглядела усталой и истощенной. В краю, где мужчин было больше, чем женщин, судьба одинокой девушки не могла быть безмятежной. Мужчины не церемонились с ней — ничего другого она не ждала и от варваров. Ожидание насилия действовало ей на нервы, гнало сон. К её удивлению, россы отнеслись к пленным эллинкам только с участливым любопытством. Они не только не причинили ей зла, но и помогли встретиться с братом.

— Что вы сделаете с женщинами? — спросил Фалей.

— А ничего. Ты, ромейка, ешь!

Фалей перевёл сестре слова росса. Она взглянула на Ивона — таких мужчин ей ещё не приходилось видеть: добрый, ничего не домогается от неё.

Вскоре лагерь стал затихать. Ивон принёс из повозки войлок, расстелил у костра, показал на него Асте. Девушка вздрогнула было при мысли о готовящемся насилии над ней, но тут же успокоилась: росс положил около неё эллинский плащ, а сам улёгся в стороне от костра. Другие россы тоже укладывались на ночь, и в их поведении не было ничего угрожающего для неё. Она придвинулась к брату, легла, накрылась плащом и незаметно уснула, а Фалей ещё долго сидел у костра и мысли у него были необычные — торопливые, неустойчивые. Он думал об Асте, о воле случая, который свёл их вместе, о россах, о своей жизни, о том, что ожидало его и Асту завтра. Подумал и о бегстве от россов, только из всех его мыслей эта была самая нелепая. Куда бежать-то, для чего? Чтобы снова кинуться в кроваво-хмельное разгулье войны и где-нибудь сложить свою голову? Нет, с прошлым покончено. Все-таки опыт солдатчины и плен кое-чему научили его, заставили задуматься о смысле событий. В войнах, которые непрерывно вел Рим, гибли племена, народы и государства, люди теряли жилища, близких, самих себя. Куда ни взгляни, всюду на огромных пространствах гигантской империи разрушались накопленные ценности, традиции, быт; в этом хаосе разрушения у Фалея остался только один близкий человек — сестра Аста, испытавшая в жизни немало горя, и у нее не осталось никого, кроме него. Он больше не расстанется с сестрой, не даст ее в обиду никому; с ней и ему лучше: она внесла смысл в его жизнь. Он останется с Астой у россов. Они возвратили ему волю, хотя и не отпустили от себя. А если и отпустят, пути назад для него все равно нет. Вдвоем с Астой им вряд ли удастся добраться до Ольвии: степи полны кочевников — случись попасть к ним в плен, рабства не избежать. А доберутся — невелика удача: Аста зачахнет среди соплеменников, а он будет метаться по земле со своим легионом, охваченный угаром убийства и разрушения. А ради чего? Ради добычи? Не в ней счастье. Ради власти Рима над народами? Какой прок ему, эллину, и его соотечественникам в мощи и тирании Рима? Нет, солдатом он больше не будет… Здесь, среди россов, он впервые почувствовал удовлетворение от неторопливой будничной жизни, и все его солдатские похождения показались ему не стоящими внимания. Он начинал догадываться о смысле грустных росских песен, слышанных им прежде: в них была тоска о родном доме, о близких, о жизни без войны…

Наконец, устав от непривычных мыслей, он лег рядом с Астой. Сестра вздрогнула, открыла глаза, но, узнав брата, успокоилась. Он заботливо укрыл ее плащом. Отныне он заменял ей мать, отца, братьев и сестер.

На войлоке под плащом было тепло и уютно. Засыпая, Фалей подумал, что это воевода Добромил позаботился об их ночлеге, и что россы добры…

Днем, когда обоз был в пути, на краю поля в стороне полуденного солнца показались сотни две всадников. Фалей узнал в них готов. Так вот они уже где! Готы — это мощный наступательный союз германских племен, одержимых одним желанием — сокрушить любое препятствие на своем пути. Суровые гиперборейцы[17] не знали ни боли, ни жалости в своем стремлении нападать, преследовать и подчинять.

Готы несколько минут стояли на месте, разглядывая россов, потом разом пришли в движение, образовав на ходу линию всадников.

У россов тоже всё оживилось. Задние повозки подтягивались, образуя два ряда. Россы вооружились и приготовились к битве, сомкнувшись в тесный строй конных бойцов. «Неплохо», — одобрил Фалей.

Подскакал воевода, осадил коня, заметив, что эллин хочет что-то сказать.

— Это готы! — сказал Фалей.

— Почему ты уверен, что они? — сурово спросил воевода.

— Наш легион сталкивался с ними на Истре!

Приблизившись, готские всадники выпустили по нескольку стрел. Россы ответили им. Готы повернули назад, скрылись из вида.

— Это дальняя разведка, — предупредил эллин. — Дай мне меч!

— Что ты будешь делать, когда получишь его?

— То же, что и твои воины!

— Но они не получают жалования, и ты не получишь.

— Ты подарил мне свободу и жизнь, вернул сестру, пощадил эллинских женщин и моих соотечественников-македонцев — я, Фалей, сын Стратоника, клянусь: твое дело — мое дело, твои враги — мои враги, твое горе — мое горе!

Обоз продолжал движение, слева от него теперь ехал сильный отряд росских воинов.

— Меч, доспехи и коня Фалею, сыну Стратоника! — прогремел голос воеводы.

Фалей принял меч, извлек из ножен, вложил снова, потом, облачившись в свои прежние доспехи, пристегнул меч, вскочил в седло и присоединился к свите воеводы. Лавр Добромил, глядя на ромея, улыбнулся и тронул коня.

Готы показались еще раз, но приблизиться к россам не решились, а потом скрылись в стороне полуденного солнца.

В тот же день россы встретили эллинских купцов. Их суда шли вниз по Данапру, за ними, на левом берегу, раскинулось сарматское кочевье.

Левобережная степь — края сарматов[18]. Здесь вольно паслись их табуны и стада. Между Данапром и Ра[19] не было никого, кроме сарматов, но длинные сарматские копья и мечи доставали отсюда до Истра и Рифейских гор. Земля не раз гудела от топота тяжеловооруженной сарматской конницы — даже скифы уступили ей путь…

Оживленно перекликаясь, степняки спешили к реке. За добычей они, случалось, отправлялись в дальние походы, а эта была рядом, они были не прочь завладеть кораблями и обозом, но для этого им понадобилось бы целое войско. Эллинов на воде взять не просто, еще труднее добраться до россов, и степнякам невольно приходилось укрощать свою алчность.

Сарматы нередко снаряжали свои летучие конные отряды за добычей в росские земли, хотя лесные края не очень-то радовали степняков. В лесах россы видят и слышат так же хорошо, как сарматы в степи. Едва степняки появлялись на росских окраинах, россы зажигали сигнальные костры и уходили в глушь лесов, оставляя на пути у врага заслоны из своих воинов. Чем дальше заходили пришельцы, тем труднее давался им каждый шаг. Женщины и дети россов скрывались в недоступных лесных дебрях, а их воины не знали страха и били чужаков без пощады. В конце концов сарматы оставили в покое своих заречных соседей…

Когда обоз поравнялся с караваном, Лавр Добромил поднял руку — в знак мирных намерений. Весла опустились в воду, замедляя ход судов. Эллин на головном судне тоже поднял руку.

— Откуда идете? — загремел голос воеводы. — Куда? Кому принадлежит караван?

Он говорил по-росски, чтобы дружинники понимали, о чем шла речь, а Фалей повторял его слова на языке эллинов.

— Из земель, соседствующих с росскими! — ответили с корабля. — Направляемся в Танаис[20]. Караван принадлежит мне, Деметрию, сыну Аполлония! Кто ты?

— Я — воевода Лавр Добромил, возвращаюсь домой из-под Ольвии. Деметрий, сын Аполлония, есть ли у тебя люди одного с нами языка? Если есть, то отдай их мне!

Сарматы на берегу молча прислушивались к малопонятным для них переговорам.

— Я купил их, они принадлежат мне!

— То, что куплено раз, может быть куплено снова!

— Что даешь за них, Лавр Добромил?

— Есть кожи, меха, мед, хлеб. Что возьмешь?

— Мне нужны женщины!

— Даю коней, коров, овец!

— Мне нужны женщины!

— Сколько у тебя людей росского языка?

— Пять женщин!

Воевода посоветовался с помощниками, потом крикнул:

— Даю двух сарматских и трех эллинских женщин!

Эллины на борту оживленно заговорили между собой. Россы ждали исхода торга. Наконец, эллин согласился: пятеро молодых славянок показались на палубе. Их спустили и лодку, туда же сели пятеро воинов. Двое взялись за весла, остальные держали оружие наготове.

Oт россов также отделилась группа из пяти женщин и пяти воинов, спустилась к реке и стала на некотором отдалении от воды.

Лодка ткнулась в берег. Трое эллинов направились к россам, им навстречу вышли три росских воина. Сблизившись, они поприветствовали друг друга и проследовали дальше, чтобы осмотреть и принять обмениваемых женщин. Потом славянки торопливо поднялись на берег, а сарматок и эллинок переправили на судно.

Когда обмен завершился, купец крикнул:

— Беру кожи, шкуры, мед, хлеб! Даю ткани, украшения, чаши, соль!

— Беру соль, чаши, украшения, железо, ткани! — ответил воевода.

Торг начался. От судов, ставших на якоря, отчалило более десятка лодок. Гости яростно торговались, россы не уступали им в темпераменте, но в конце концов обе стороны были удовлетворены.

Деметрий выменял за товары пленных эллинов, мужчин и женщин, но Аста и Фалей остались с россами, хотя он упорно торговался за них, когда узнал, что они — дети знакомого ему купца Стратоника, погибшего от рук пиратов. Деметрий обещал им помощь и покровительство, однако брат и сестра не пожелали вернуться к прежней жизни, в которой было много бед и мало радости.

Так Фалей и Аста обрели пристанище среди россов.

Обоз и караван судов двинулись каждый в свою сторону.

С Фалеем многие россы познакомились еще в пути. Они охотно заговаривали с ним, подшучивали над его блестящими доспехами, а особый интерес к нему проявил воевода Лавр Добромил. Фалей искусно владел мечом: это был мастер, прошедший суровую школу в ромейских легионах и одержавший в рукопашных боях множество побед. Воевода подолгу беседовал с эллином — речь у них шла о военном искусстве эллинов и ромеев. Воевода знал, что даже самая сокрушительная лавина степняков бессильна против эллинской фаланги и ромейских легионов. В боевом построении эллинов и ромеев он угадывал тщательный расчет, предусматривающий различные варианты тактики противника, и теперь с интересом слушал пояснения многоопытного эллина. Постоянным и внимательным слушателем Фалея был Ивон.

— Чем сильны ромеи? — говорил Фалей. — Строем, дисциплиной и мечом! — Он выхватывал из ножен меч и с неуловимой быстротой вращал его перед собой.

— А что, эллин, устоишь против самых искусных росских воинов? — полюбопытствовал воевода, взволнованный пришедшей ему в голову мыслью — сравнить мастерство ромейского рукопашного боя с росским. Россы издавна умело владели топором и копьем. Лесная жизнь довела эти их навыки до совершенства: топорами они валили деревья, рубили дома и грады, с копьями-рогатинами ходили на медведя и кабана; и в битве топор и копье были им сподручнее меча, хотя в рукопашной меч удобнее. Почему бы не перенять у ромея умение владеть мечом? Россам оттого будет только польза.

— Ты хочешь гладиаторского боя? — нахмурился Фалей.

— Деревянными мечами, Фалей, сын Стратоника! У россов быстрый ум — покажи им, что можешь! Пусть учатся!

Лицо у Фалея просветлело:

— К твоим услугам, воевода!

Первый урок фехтования провели во время однодневного привала. Площадку, на которой состоялись бои, окружило множество россов. По знаку воеводы Фалей вошел в круг, а напротив него стал один из лучших росских бойцов, оба с деревянными мечами. Бой начался быстрым выпадом росса и таким же мгновенным ответом эллина. Росс изобретательно нападал, а эллин легко, даже изящно парировал его выпады, пока не нанес противнику стремительный удар в живот. Воевода хлопнул в ладони — против Фалея тут же стал другой боец, но и он продержался недолго: меч эллина так же уверенно поразил его. За вторым стал третий, четвертый, пятый, и все уходили побежденными, а эллин, фехтовавший без отдыха, даже не утратил пружинистой легкости. Он напоминал рысь, которая никогда не промахивается, бросаясь на свою жертву. Победив пятерых воинов, он только чуть-чуть чаще дышал.

— А теперь — со мной! — воевода выступил вперед. — Только на двух условиях: настоящими мечами и не наносить друг другу ран.

— С тобой не буду ни деревянным, ни боевым мечом!

Тогда воевода, положив на плечо эллина руку, сказал, обращаясь ко всем:

— Лучше учиться владеть мечом у друга, чем у врага!

Он подозвал воинов, побежденных Фалеем — среди них был и Ивон, — и распорядился:

— Он научит вас ромейскому бою, а вы научите других!

Вскоре молва о непобедимом эллине широко распространилась среди россов, а сам он стал желанным гостем у их костров.

За Вежей дружина распалась, воины разъезжались по своим селениям. Аста и Фалей вместе с воеводой приехали в Вежино.

В первые дни брат и сестра жили в доме Добромила. Аста помогала хозяйке дома, Фалей работал с мужчинами и подолгу беседовал с воеводой — на языке россов он изъяснялся все лучше. Вечерами он рассказывал гостеприимным хозяевам об Италии, Греции, Риме, о походах императора Максимина, о нравах и быте эллинов и римлян. Послушать его приходили сельчане, для которых дом Лавра Добромила был всегда открыт. А днем во дворе, окруженном тыном, он учил своих новых друзей ромейскому бою. Трудились до седьмого пота — суровый эллин не давал поблажки никому, в том числе и самому Добромилу, пока не убедился, что отец и оба его сына — Ивон и Останя, уже входивший в возраст воина, не научились всему, что умел он. Особенно легко усваивал его уроки Останя. Он обладал мгновенной реакцией, достойной лучших ромейских бойцов. От Фалея и Асты Добромилы понемногу перенимали и эллинскую речь.

Потом новые друзья Фалея срубили для него дом, где он поселился вдвоем с Астой.

Некоторое время жизнь в Вежине текла размеренно и упорядоченно — до тех пор, пока драматические события не нарушили ее привычный ход. А началось все с того дня, когда в село возвратился со своими людьми воевода Бронислав.

Трудно было найти двух таких непохожих людей, как Добромил и Бронислав. Оба — россы, оба родились в селе на берегу Вежи во время зимних святок[21], когда по ночам за стенами домов беснуется злая нечисть, а в домашних очагах непрерывно горит бадняк — дубовая колода, отпугивающая от человеческих жилищ силы зла. Оба выросли здесь, на берегах Вежи, только одного родная земля радовала, а другого тянуло от нее прочь. Юному Лавру по душе были росские божества, а юному Броне не терпелось взглянуть на чужие — оттого, быть может, что бабка и мать Брони водили дружбу с упырями[22], подкарауливающими заблудившегося в лесу человека, чтобы завлечь его в гибельную топь, и со злобными навьями[23], которые витают вместе с ветром над землей, высматривая, где и кому бы причинить зло. Видно, огонь святочного очага был слишком слаб, чтобы отпугнуть злых навий, и они вошли в новорожденного Броню и наделили его неуемным стремлением в неведомые края.

Лавр, сын Святозара, жил, не покидая родных мест, и был счастлив этим. Синеглазая красавица Васена стала его женой. Он возделывал землю, растил скот, объезжал коней, бортничал, ходил с рогатиной на зверя, варил и ковал железо, ставил сети в Веже, а за оружие брался, лишь когда надо было отстоять свободу, жизнь и честь. Тогда в нем проявлялась властность воеводы, которая в сочетании с умом и справедливостью приносила благо россам. Он был крепок телом, не терял присутствие духа, умел держать себя в руках и свои преимущества перед другими не обращал во зло им. За то его неизменно выбирали воеводой, за то и прослыл Добромилом, как человек, живущий по правде и совести.

Броня, сын Будимира, был невоздержан, упрям, свои личные желания считал важнее чьих-либо иных. Задиристый, самолюбивый, он часто пускал в ход кулаки, а силу ставил выше всех других людских достоинств. Его смелость привлекала к нему сверстников — собравшись в ватагу, они представляли собой буйную, плохо управляемую массу, подчиняющуюся только силе. Само собой получилось, что в Вежине, разделенном пополам ручьем, образовались два постоянно соперничающих между собой лагеря. Ни один праздник не обходился без стычек между ними, заканчивавшихся с переменным успехом. Но чаше побеждала Добромилова сторона — как более организованная и разумная.

Стычки молодежи — а нередко и зрелых мужчин — будоражили округу, вносили в повседневную жизнь неизбежное напряжение. Так было до тех пор, пока не появились степняки. Перед обшей опасностью разом погасли внутренние распри, и все мужчины взялись за оружие, чтобы отразить вражеское нападение. Лавр и Броня действовали сообща, при этом хладнокровие и здравомыслие одного дополнялись буйным темпераментом другого. В битвах с сарматами полегло немало вежинцев, но враг был отбит.

Случались и другие схватки с чужаками — после них Лавр неизменно возвращался домой и продолжал привычную жизнь, а Броня все сильнее тяготился повседневностью, и даже женитьба и рождение детей не удержали его в родном селе. С торговым обозом он уехал в Ольвию, оттуда со своими людьми направился в Италию, там вступил в римское войско и начал свой долгий солдатский путь. Он участвовал во множестве битв и прославился силой и храбростью. При императоре Александре Севере[24] он командовал отрядом преторианской гвардии[25], известной своей разнузданностью. Жизнь солдата, которому дозволялось все, пришлась по душе неистовому Брониславу. Он убивал, обогащался, участвовал в заговорах и оргиях, давая своим подчиненным — а среди них были и его односельчане — пример безграничной распущенности.

Потом был сирийский поход.[26] Бронислав оказался в Малой Азии, откуда после поражения римского войска попал на Истр и несколько лет провел на границах Империи, где тоже не скучал. При императоре Максимине он был одним из его приближенных и исполнял любые приказы жестокого фракийца. В конце концов однообразие солдатской жизни стало надоедать Брониславу. После убийства Максимина взбунтовавшимися солдатами он оставил службу и с богатой добычей отправился на родину. Пережив во время долгого пути немало приключений, он добрался до Вежина. Он был уже немолод, минувшие годы заметно охладили его, он пресытился войной, кровью, добычей, оргиями и неожиданно для самого себя его потянуло к домашнему уюту и покою. Те, кто помнил Бронислава молодым, не узнавали его. Пока он был солдатом, выросли сыновья, унаследовав от отца необузданный нрав, а жена, и в девичестве не отличавшаяся добродетелями, превратилась в мегеру[27], воспитавшую сыновей по своему образу и подобию. Бронислав только посмеивался над ее злобностью, его закаленное сердце было неуязвимо для всяких чувствований. Хотя он и прибыл в тихую жизненную гавань, где отдыхал от излишеств солдатского ремесла, на людей он по-прежнему смотрел глазами солдата. Заботы жены и повседневные сельские конфликты представлялись ему забавой, которую не следовало принимать всерьез.

Однако само его возвращение домой придало местным конфликтам дополнительную остроту, и теперь не так-то просто было предсказать, как они будут развиваться. Вежинцы не сомневались: рано или поздно две могущественные семьи непременно столкнутся между собой, и тогда быть беде.

Но драматическое столкновение удалось предотвратить. Здравомыслящий Добромил сумел сохранить мир в селе.

Нарс и Ивон, старшие сыновья Бронислава и Добромила, соперничали из-за девушки. Агна избрала Ивона, в доме Добромила уже шли приготовления к свадебному пиру, но Нарс умыкнул Агну в день Лады, увез к себе, и когда Ивон опять увидел ее, на ней уже был брачный наряд, она стала засеянным полем…

Нарс сорвал сговор двух семей, расстроил свадьбу, овладел Агной, а свадебный пир состоялся не в доме Добромила, а на другом краю села, в доме Бронислава.

Вспылил было воевода, лик его потемнел от гнева, рука потянулась к мечу, чтобы отомстить за нанесенное оскорбление, и уже стояли рядом с ним его воины, не раз ходившие с ним в битвы, но сдержал себя Добромил, всеми силами своей души обуздал гнев, вложил меч в ножны, потому что, если бы он не сделал этого, то беда в стократ худшая обрушилась бы на всех вежинцев, и их земля обагрилась бы кровью. Тяжелый перенес удар — не каждому такое по плечу…

Ивон пришел к дому Бронислава, где шел свадебный пир, увидел Агну в брачном наряде, постоял, глядя на нее, молча повернулся и пошел прочь. Все видели, как он шел, — побледневший, с опущенной головой. Никто не остановил его, все видели: беда у человека, и ничем ему не помочь. Одна Аста пошла за ним, — молча, как он. Он оседлал коней, навьючил, помог сесть в седло Асте, сам повел своего коня на поводу, а когда Вежино осталось позади, вскочил в седло и повернул в лес. На опушке их догнал Фалей. Эллин вернулся в село через два недели, а Ивон и Аста больше не показывались в Вежине.

Этот случай взбудоражил сельчан, оставил в их сознании глубокий след. Люди Бронислава не скрывали своего злорадства — пусть хоть так, но они восторжествовали над своими соперниками. А Добромил молчал, молчали и его люди, хотя никто не забывал об оскорблении, оставшемся неотмщенным.

Один Останя не лез за словом в карман, а слово у него подкреплялось делом. Где только мог, он дерзил людям Бронислава и, едва они начинали отвечать ему тем же, ввязывался в драку, из которой обычно выходил победителем. Понемногу они стали считаться с ним, как с серьезным противником, к тому же его постоянно сопровождал Меченый. Сам эллин не ввязывался в сельские распри, но его побаивались — острого взгляда его темных глаз и меча, с которым он никогда не расставался.

А больше всех от Остани доставалось Акиле. Насмешливая дерзость Остани выводила его из себя, но посрамить соперника Акиле не удавалось. Останя одинаково ловко владел и кулаками, и палкой, и мечом, а в искусстве верховой езды в Вежине ему не было равных.

Соперничество сыновей двух воевод таило в себе грозу, вот-вот готовую разразиться над Вежином. Так и случилось.

Останю пленила звонкоголосая красавица Даринка из Загорья, он зачастил к ней. Немало парней потеряли из-за нее голову, но сын Лавра Добромила оказался счастливее их: Даринка, дочь Урбана и Любавы, открыла ему свое сердце и при всех позволила поцеловать себя, после чего уже никто не сомневался в их скорой свадьбе. Даже загорьевские соперники Остани приутихли, понимая, что таково решение самой Даринки.

Но за несколько дней до праздника Лады Темная Вивея встала между Останей и Даринкой. То ли Урбан польстился на предложенное ему золото, то ли мягкосердечная Любава смутилась под мрачным взглядом Вивеи, способным настать на человека беду, — Брониславы сговорились с Урбаном, и их сговор скрепило множество свидетелей из Вежина и Загорья, а где в дело вступают отцы и при всех обязуются выполнить сговоренные условия, там начинают действовать могущественные силы, влияющие на человеческую судьбу. Попробуй лишь ослушаться родителей — эти силы тут же обрушатся на непокорного и отнимут у него если не жизнь, то радость жизни. Властные, древние, они родственны упырям и злым навьям, выпивающим кровь у обреченного на гибель человека. Кто решится пойти против них? Кто ослушается грозного приказа отцов? Кто устоит перед пронизывающим взглядом Темной Вивеи?

Весть о сговоре между Брониславом и Урбаном облетела округу, ее передавали из уст в уста, о ней говорили, как о предвестии беды: ведь за нею стояли Бронислав и Добромил — у каждого свои люди, у каждого — дружина. Все понимали, что сговор между Урбаном и Брониславом — это новый удар по Добромилу, новое оскорбление, которое смывается только кровью…

Люди ждали беду и готовились к ней. Вежино напоминало теперь два вражеских лагеря, стоящих впритык друг к другу. Соглядатаи день и ночь были настороже, никто не расставался с оружием. Один Фалей казался невозмутимым и свободно разъезжал по селу. Никто не задерживал его — одни из опасения перед ним, другие — оттого что он был эллин и, следовательно, стоял вне местных обычаев. А Фалей все видел и тоже приготовился к неизбежной драматической развязке. Он понимал, почему воевода сдержал себя, когда Нарс разрушил брак Ивона и Агны, и почему теперь сдержанность была бы равнозначна позору: тогда поздно было действовать, а теперь нельзя было упускать момент…

Жил Фалей одиноко, он так и не женился, хотя и не чуждался женщин. В селе были вдовы, потерявшие мужей на войне или на охоте. У одной из них он бывал нередко, помогал ей по хозяйству. Охотно трудился он и на своем земельном участке, огороженном аккуратным плетнем. Одевался он по-росски, но не расставался с эллинским плащом, давно не новым. К Добромилам он относился неизменно уважительно, особенно же сдружился с Останей. Они вместе рыбачили, охотились, бортничали. Время от времени он уезжал в лес, чтобы повидать Ивона и Асту. Он отсутствовал по неделе и дольше, но непременно возвращался в Вежино.

Новое оскорбление, нанесенное Брониславом Добромилу, Фалей воспринял как свое личное, но ничем не выдал себя. Он спокойно встречался с людьми Бронислава и с ним самим. Бронислав питал к Фалею нечто вроде уважения, охотно заговаривал с ним. Оба лично знали императора Максимина и участвовали в рейнском походе, им было о чем вспомнить. Люди Бронислава, видя приятельское отношение своего воеводы к Фалею, относились к эллину соответственно. Только Вивея яростно ненавидела его: Фалей был неуязвим для ее злобы, и это ее бесило. Фалей хорошо понимал, какую неблаговидную роль играла эта женщина в создавшейся обстановке, и его проницательный взгляд выводил ее из себя, лишал привычного самообладания. Бронислав посмеивался, видя, с какой злобой жена смотрит на эллина. Фалей был для него своим — с ним Бронислава связывало солдатское прошлое. Он со снисходительной улыбкой поглядывал на жену: пусть злится баба — солдата от того не убудет!

Так же он воспринял и дерзкую выходку Остани — снисходительно и беззлобно: что ни говори, а сынок у Добромила ловок и смел. Солдат по натуре, Бронислав оценил отвагу парня и риск, на который тот шел: не удалась бы выходка, и Останя крепко поплатился бы за свою дерзость. Конечно, сочувствие смельчаку вовсе не означало, что Бронислав был на его стороне, — случись у парня неудача, Бронислав первый поиздевался бы над ним. Но удачливость служила парню щитом, и Бронислав остановил своих людей, готовых учинить расправу. Правда, он не стал препятствовать жене и сыну, когда они послали отряд конных в сторону Загорья: сговор сговором, а ухо надо держать востро!

Фалей выехал на открытое место, ведя за собой навьюченного коня; через седло были перекинуты кожаные сумки, к одной приторочен топор. Останя принял повод, привязал к своему седлу. Фалей передал Остане меч в ножнах, лук со стрелами, копье и доспехи.

Говорить им ни о чем не надо было, они заранее обо всем договорились.

— Поехал! — сказал Останя.

Фалей тепло смотрел ему вслед.

Останя свернул с тропы в гущу леса, а Фалей не спеша отправился в село.

Останя долго ехал лесом, упавшие от старости деревья затрудняли путь. То и дело приходилось обходить препятствия и искать проход для коней. Останя спешил: дорога была неблизкая, а времени в обрез. Наконец, лес посветлел, стал чище: здесь часто бывали люди — брали дрова, рубили сухостой. До Загорья было уже недалеко. Еще с версту — и будет Вежинка, впадающая в глубокую Вежу, а за Вежинкой, на Красной горке, скоро начнется праздник Лады. Только бы не опоздать!

Он спустился к Вежинке, прислушался. Издалека доносились голоса людей, лай собак и мычание коров. Самый полдень. Загорьевские женщины доили коров. Не опоздал, успел в самый раз!

Он напоил коней, напился сам, потом отыскал укромное место, завел туда лошадей, привязал. После этого он срубил несколько березок и воткнул в землю так, что они надежно скрыли лошадей от посторонних взглядов. Потом он дал лошадям овса и оставил их здесь — пусть отдыхают, вскоре им предстоит нелегкий труд.

Через Вежинку он перебрался по ветле, низко склонившейся над водой; укрывшись в кустах, он осторожно выглянул в поле. Людей Бронислава не было видно. Как он предполагал, они подстерегали его за Загорьем, а здесь, из-за Вежинки, где не было ни дорог, ни тропинок, его не ждали. На Красной горке темнело изваяние Лады — она стояла здесь, когда Остани еще и на свете не было. Вскоре к ней начнут сходиться жители окрестных селений. Девушки будут в сапожках, в ярко расшитых кофтах и сарафанах, с украшениями, парни — в вышитых подпоясанных рубахах и штанах, заправленных в легкие сапоги, женщины и мужчины тоже во всем праздничном; день Лады — торжество жизни, любви и веселья. Сначала все образуют три кольца вокруг Лады: внутреннее — девичье, среднее — из парней, внешнее — из замужних женщин и женатых мужчин, — и закружатся, каждое в свою сторону.

Ой, диди-Ладо,

Ой, мамо-Ладо,

Все, что на свете,

От тебя, Ладо!

От тебя дождик,

От тебя травы,

От тебя мы,

Ой, диди-Ладо!

Ты всех сильнее,

Семена твои всхожи!

Приди, диди-Ладо,

Соедини нас…

Потом кольца рассыплются, и зашумит, засмеется, заговорит поле — вот начнется кутерьма вокруг Лады! Вспыхнут румянцем девичьи лица от соленых мужских шуток, засмеются женщины от ядреных словечек и всем понятных намеков, а потом девчата с веселым смехом убегут от парней, разбредутся по цветущему лугу и назад вернутся уже с венками вокруг светло-льняных волос. После этого они опять возьмутся за руки и поплывут мимо Лады, будто один большой яркий венок.

Ой, диди-Ладо,

Приди к нам, Ладо,

Мы твои поля,

Осемени нас, Ладо…

А потом Красная горка станет местом завершающей свадебной игры. Выстроятся две шеренги — парней и девчат — и попеременно пойдут навстречу друг другу.

А мы просо сеяли, сеяли!

Ой, диди-Ладо, сеяли, сеяли! —

двинется вперед одна, а другая соответственно отступит, чтобы тут же, в свою очередь, пойти вперед.

А мы просо вытопчем, вытопчем.

Ой, диди-Ладо, вытопчем, вытопчем!

Первая перестанет отступать и снова двинется вперед:

Да чем же вам вытоптать, вытоптать?

Ой, диди-Ладо, вытоптать, вытоптать?

Другая ответит:

А мы коней выпустим, выпустим!

Ой, диди-Ладо, выпустим, выпустим!

Первая дружно возразит:

А мы коней переймем, переймем!

Ой, диди-Ладо, переймем, переймем!

Вторая еще дружнее ответит ей:

А мы коней выкупим, выкупим!

Ой, диди-Ладо, выкупим!..

Но если игрище дойдет до этого момента, Остане уже не на что будет рассчитывать: коней выкупят девушками-невестами, и когда одна сторона споет: «А в нашем полку прибыло, прибыло!» — все будет кончено. Девушки, предназначенные к выкупу, выйдут из общей шеренги, выйдут и кони-женихи. Женихи должны будут снять со своих избранниц венки и сложить к подножию Лады. Если девушка отдаст венок, она тем самым согласится стать женой парня, принявшего у нее венок. Если не отдаст, брак не состоится, и отвергнутый ею парень уйдет ни с чем. Но Даринка не ослушается отца, не отвергнет Акилу, хотя тот ей не мил. Редкая славянка поступит наперекор родителям, когда между ними сговор. Нет, Остане нельзя было во всем полагаться на Даринку, он должен действовать сам, а с ним ей бояться нечего, он оградит ее от всех бед и зол! Он должен перехватить ее у Вежинки, на лугу, когда девчата будут плести венки. Но подойдет ли она к реке? Догадается ли спуститься к месту, где они не раз бывали вдвоем, — к дереву, низко склонившемуся над водой?

Расставшись с Останей, Фалей не торопясь въехал в село и направился к дому Бронислава. Здесь он придержал коня, глядя на приготовления к свадебному пиру. Его, конечно, сразу заметили, но он не обращал внимания на любопытные взгляды. Быстроглазая Боянка тоже была здесь — на девчат, особенно таких маленьких, как Боянка, сельские конфликты не распространялись: стайки девочек беспрепятственно бегали по селу.

Боянка торопливо сообщила Фалею о том, что здесь недавно произошло. Узнав подробности, довольный, он поднял голову и столкнулся взглядом с Вивеей. На бледном лице у Вивеи горели темные глаза — казалось, они вот-вот испепелят эллина. Но он только улыбнулся и отвесил Вивее элегантный поклон. Так мог поступить лишь эллин или ромей: вежливо улыбнуться и ответить невозмутимой насмешливостью на яростный взгляд. Вивея прикусила тонкие губы, резко повернулась и скрылась в доме. Вскоре от двора Бронислава отъехали десятка два вооруженных всадников. Они к повернули к Загорью, а Фалей направился на другой край села.

У дома Добромила он спешился, пустил коня. На том краю села царило оживление, а этот затаился, и в его тишине эллин ощутил знакомое ему напряжение — так тянутся минуты ожидания перед битвой. И здесь, среди лесов и полей, таких тихих и мирных, бурлили и искали себе выход людские страсти. Человеческая жизнь всюду такова…

Фалей взглянул на Вежу: возвращались рыбаки.

Челн воеводы ткнулся носом в берег, воевода ступил на землю, пошел, не оглядываясь, вверх по тропе; его люди привязали челны, вынесли корзины с рыбой и двинулись следом. Апрелька выбежал к отцу, сообщая ему сельские новости. Воевода слушал нахмурясь: вести малоприятные.

— Что будем делать, воевода? — спросил Фалей.

— Обедать.

Из кустов Останя следил за празднеством. Общий хоровод распался, девушки группами разбежались по лугу. Останя смотрел только на Даринку. Он всегда узнавал ее среди множества девчат — по голосу, смеху, плавной походке, длинной льняной косе, изящным линиям шеи, груди, тела и рук. Но теперь узнать ее было нелегко: вся она сникла, будто и не она это была, а другая, незнакомая ему. У него тревожно забилось сердце: неужели забыла о нем, смирилась со своей судьбой? Неужели готова отдать себя в руки Акилы? От волнения он чуть было не выдал себя, но вовремя спохватился, заметив людей Бронислава — они следили за Даринкой, не спускали с нее глаз. Он остро ощутил отчаянность своего положения и опасность, нависшую над Вежином. Если ему удастся умыкнуть Даринку, Бронислав наверняка устроит в селе побоище, а не удастся — битву начнет отец: не отомстить за новое оскорбление нельзя… Останя чувствовал себя одновременно и охотником, затаившимся в засаде, и дичью, которую тщательно высматривали люди Бронислава. В этой сложной охоте, где стирались границы между охотниками и дичью, самой несчастной была Даринка, сердце которой разрывалось между необходимостью подчиниться родительской воле и любовью к Остане. Бедная девушка не знала, как поступить, и со страхом ждала развязки. Она безучастно собирала цветы и медленно приближалась к реке, к тому месту, где она не раз встречалась с Останей, — к дереву, низко склонившемуся над водой. Подруги пытались развлечь ее, заставить улыбнуться, но она молчала, будто замороженная. Вдруг она заметила Останю и без сил опустилась на траву. Девушки засмеялись, принялись утешать ее, а потом уселись рядом и принялись плести венки. Но пальцы не слушались Даринку, цветы падали из дрожащих рук, а это была недобрая примета. Подруги утешали ее:

— Не волнуйся, мы закончим свои и сплетем тебе!

— Пойду… напьюсь, — с трудом выдавила Даринка, и с лица у нее схлынули последние краски.

Люди Акилы следили за ней, находясь в некотором отдалении — подходить к девчатам, плетущим брачные венки, запрещалось законами Лады.

Даринка неуверенно шла к реке. Ноги у нее подгибались, ей казалось, что она вот-вот упадет. Едва она скрылась под берегом, Останя подхватил ее и понес — с этой минуты он почувствовал себя во много крат сильнее, так как взял на себя ответственность за жизнь любимой. Он теперь мыслил ясно и трезво: «Быстрее добраться до лошадей, а потом лесом к Ивону, дорогу к нему им не найти… Брат обрадуется, ведь я мщу Брониславам и за него!»

Он спешил к лошадям, не чувствуя тяжести Даринки. Она обвила руками его шею и нервно всхлипывала. Сговор отца с Брониславами, предполагавшаяся свадьба с нелюбимым человеком, а теперь бегство с Останей отняли у нее слишком много сил. Останя понимал это, и единственное, чего он сейчас хотел, — это поскорее обеспечить ей покой и безопасность.

Вот, наконец, и лошади — путь до них показался Остане бесконечно долгим. Он спросил:

— Сама ехать сможешь?

Но она еще плохо владела собой. Он вскочил в седло, подхватил Даринку на руки и заторопил Лося, направляя его в глубь леса, к тропе, ведущей в становище брата. «Помоги, Лада!» — проговорил про себя.

Шум и голоса позади отдалялись, отсеченные от беглецов стеной леса.

Даринку хватились вскоре после того, как она спустилась к реке. Девушки поспешили вниз, но Даринки нигде не было. Они подняли испуганный крик, решив, что она бросилась в воду, предпочтя смерть свадьбе с Акилой. Начался общий переполох, который дал беглецам крайне нужный выигрыш во времени, достаточный для того, чтобы Останя вывел лошадей из укрытия и скрылся в лесу. Но предположение о том, что Даринка утопилась, единодушно отвергли, когда промерили глубину реки: утонуть в этом месте было трудно. И тут всем открылась причина исчезновения Даринки: Останек! Она бежала с Останеком! Он умыкнул ее! Как же это удалось ему — ведь всюду здесь настороже люди Бронислава!

Весть о поступке Остани распространилась, как пожар. Одни откровенно восхищались: ай да парень! Другие — из тех, кого Даринка отвергла, — так же открыто осуждали его и ее. Их уязвленное самолюбие было почти удовлетворено, когда они узнали, что она достанется Акиле, — поделом ей! Не будет больше смеяться над парнями! А теперь их самолюбие опять заныло: все-таки Останя, все-таки вышло по ее… В порыве недоброжелательности некоторые готовы были добровольно помогать взбешенному Акиле ловить беглецов. Но таких недобрых и мстительных было немного. Остальных бегство Даринки с Останеком только развеселило. Ой, диди-Ладо, ты всех сильнее и только что доказала это! Слава Ладе, честь Остане и Дарине — лови их теперь, как ветер в поле!

Веселое хмельное разгулье с удесятеренной силой залило Красную горку, а по дороге к Вежину нерешительно, как побитые псы, потянулись конники Акилы — получил он все-таки, что заслуживал! Не помогла ему Мрачная Вивея, чары Лады оказались могущественнее ее злых чар!

Акила со страхом думал о том, как он сообщит матери и отцу о своем позорном поражении. Бешеная ярость, с какой он рыскал со своими людьми за Вежинкой, ища беглецов, ослепила и оглушила его. Сильнее всего Акилу бесило не бегство Даринки, а дерзость неуловимого Остани. Он больше думал о нем, чем о ней, он торопил своих людей с поисками и нетерпеливо рисовал себе картины сладкой мести своему сопернику: исхлещет до полусмерти плетью, привяжет к коню и поволочит по дороге, — чтобы все видели! — сдерет с живого кожу… Но именно это помутившее разум желание поймать и казнить соперника подвело Акилу. Он сам все испортил. Ему бы неторопливо отыскать след беглецов и отправиться за ними в погоню, а он, как одержимый, метался взад-вперед за Вежинкой, так что уже никакой следопыт не сумел бы сказать, где чьи следы. А Останя в это время хотя и спешил как мог прочь от Вежинки, но рассудка не терял и след за собой оставлял малозаметный.

Брониславы в Вежине восприняли весть о случившемся, как гром в ясном небе. Все у них было готово к свадебному пиру: хмельного наварено в избытке, жареное мясо дразнило аппетит, гости приглашены и всем отведено свое место — где быть жениху с невестой, где родителям, где почетным гостям и где остальным. Все настроились на пиршество, на разгульное веселье — и вдруг ничего!

Бронислав, которому было не привыкать ко всяким неожиданностям, усмехнулся, а в глазах у него, к удовольствию Вивеи, блеснул недобрый огонек — такой, что вот-вот вспыхнет пламенем и начнет пожирать все вокруг…

Домой Акила возвратился истерзанный, злой, жалкий — от недавнего высокомерия не осталось следа. Бронислав, взглянув на сына, ухмыльнулся: «А молодец у Добромила сынок, славный у него конь, жалко, что не попался…» О Даринке он вообще не помнил: если уж из-за чего убиваться, так из-за коня или добычи, только не из-за женщины. Впрочем, как сказать… И он подумал о Васене, которая когда-то досталась не ему, а Добромилу…

— А ну, все за столы, почтим Ладу! — И опять в глазах у него блеснул недобрый огонек.

Не дожидаясь повторного приглашения, гости молча уселись за столы.

— Прославим Ладу! — Бронислав поднял чашу хмельного, выпил одним духом. Гости последовали его примеру.

Понемногу завязался разговор, оживился, стал шумным, послышались угрозы по адресу Добромила. Вивея сидела неподвижно, как неживая, поджав тонкие, бескровные губы, а Бронислав с азартом пил, но хмельное не брало его — годы солдатчины сделали его маловосприимчивым к хмельному. Выкрики против Добромила не умолкали.

— Наказать их! — требовали хмельные голоса.

Бронислав поглядывал на свое застольное войско и опытным взглядом прикидывал: еще немного — и будет готово.

Вивея встала, стукнула палкой:

— Наказать!

Весть о грозящей опасности долетела до Добромила; его люди приготовились к схватке. Кони стояли оседланные, люди знали, что делать: мужчинам — сражаться, женщинам — беречь детей. Но внешне Добромилова половина села хранила полное спокойствие. Сам воевода сидел со своими помощниками за столом и неторопливо отдавал последние распоряжения к схватке, если ее не удастся предотвратить. Он был полон энергии: Останя смыл с него прежние оскорбления, отплатил Брониславам тем, чего они заслуживали, — обернул их недавнее злорадное торжество в сокрушительное поражение.

Воины Добромила тоже хранили спокойствие, только вездесущие мальчишки, возглавляемые Апрелькой, сновали между ручьем, разделяющим Вежино пополам, и домом воеводы, сообщая старшим о перемещениях в стане противника. Мальчишки были глазами и ушами старших. В противоположном стане мальчишки тоже не сидели на месте — между обеими сторонами по примеру взрослых шла затяжная война по всем правилам военного искусства — с засадами, нападениями врасплох, захватом пленных, открытыми стычками, — только оружием служили кулаки: за соблюдением этого правила следили сами мальчишки.

Взрослых ребячья активность не беспокоила — на то они и мальчишки, чтобы испытывать себя в детских играх. А воевода давно оценил возможности юных разведчиков и с их помощью получал такие сведения о людях Бронислава, какие едва ли сумели бы раздобыть взрослые.

Лавр Добромил готовился к схватке, но еше больше он был озабочен тем, как избежать ее. Честь семьи была восстановлена благодаря Остане, причин для кровавой распри уже не было: Нарс перехватил у Ивона Агну — теперь Останя увел у Акилы Дарину. На выпад Брониславов Добромилы ответили тем же, обе стороны были квиты, обе отомщены и об оскорблениях можно было бы и забыть. Правда, было еще одно давнее дело: Васена… Об этом помнили и его люди, и люди Бронислава. Хватит ли у Добромила средств, чтобы удержать Бронислава от битвы? Хватит ли у Бронислава здравого смысла, чтобы укротить свой нрав и охладить пыл своих людей? Разум, возбужденный хмелем, подобен лошади, бешено несущейся под откос…

Фалей встал:

— Я к ним, воевода.

Лавр Добромил не раз убеждался в мудрости и хладнокровии эллина. Тот понимал его тревоги и тоже был озабочен тем, как избежать кровопролития. Но предстать перед захмелевшими людьми Бронислава, да еще в одиночестве, означало пойти на чрезвычайный риск.

— Будь осторожен…

Фалей покинул дом. Воевода молча прислушался к его легким шагам. Хлопнула наружная дверь, потом раздался отдаляющийся конский топот. Все понимали: эллин рисковал жизнью ради благополучия своих друзей.

— Добрый человек, добрый… — выдохнул воевода.

По селу Фалей ехал не спеша — так же, как всегда. Быть может, поэтому на него не обратили особого внимания. У дома Бронислава он придержал коня, окинул взглядом пирующих, прикидывая, где поудобнее стать, и направил вороного к столу хозяев. Шум прекратился, все смотрели на эллина и негромко, удивленно переговаривались между собой. Сидя на коне, Фалей церемонно поклонился хозяевам, потом поклонился гостям и выпрямился, глядя перед собой. Его манера держаться произвела впечатление.

— А, Фалей! — усмехнулся Бронислав. — Вина моему приятелю эллину!

Фалею поднесли объемистую кружку меда. Вивея гневно взглянула на мужа: уж она-то не упустила бы случай покончить с этим чужаком!

Ни один жест хозяев и гостей не остался незамеченным Фалеем. От Вивеи можно было ждать любых козней — вся она была на виду. Сгорал от желания мести дружку Остани еге сын Акила. Нарс, брат Акилы, смотрел на Фалея скорее с любопытством, чем враждебно: он-то в свое время не опростоволосился, как Акила! Но наибольшая опасность сейчас исходила от Бронислава. От него зависело, как поведут себя его захмелевшие люди, и только в нем сейчас Фалей мог найти поддержку себе — смотря по тому, как все здесь обернется.

— Выпей, Фалей, с нами по случаю Лады!

Фалей взял кружку — отказываться нельзя: обвинят в неуважении к собравшимся или — еще хуже — во враждебных намерениях. Но и пить столько тоже нельзя — захмелеешь, да и неизвестно, не подмешали ли чего-нибудь к питью.

Он не спеша поднял кружку. Должно быть, Бронислав принимал его за глупца, что хотел поймать, как рыбу на крючок. Забыл, видно, что Фалей — эллин и что на солдатских попойках чаша с вином нередко служила такую же службу, как червяк на крючке, — для наживки…

Сзади к Фалею приближались двое дюжих слуг. Он заметил их, едва они сделали первые шаги по направлению к нему, но виду не подал. Он снова поклонился присутствующим, будто благодаря их за угощение, — его жест был очевиден и расценен всеми как знак уважения и мирных намерений — в эти мгновенья слуги ринулись к нему, чтобы стащить с коня. Один опережал другого — Фалей изо всей силы хватил его по голове тяжелой кружкой. Второй еще не понял, что случилось, когда Фалей поймал его руку, рванул на себя и вбок — тот дико заорал от боли, раздался общий шум голосов, в котором не было почти ничего враждебного Фалею. Обоих слуг увели. Бронислав беззлобно ухмыльнулся:

— Зачем приехал, Фалей?

— Это правда, Бронислав, что ты собираешься пролить кровь?

— Ты-то при чем, эллин? Что захочу, то и будет!

— Твой сын Нарс умыкнул невесту у Ивона, хотя Добромил сговорился с ее отцом. Воевода не поднял против тебя меч, он поступил как разумный человек. Теперь Евстафий умыкнул невесту у Акилы — он поступил так же, как Нарс. И он не оскорбил ни тебя, ни Акилу — он взял свое! Неразумно начинать неправую битву — боги не поддержат неправого!

— Твои боги, эллин, там, где твои соплеменники! Ты здесь чужой!

— Боги россов приняли меня, стали моими богами, земля россов стала моей землей, враги россов стали моими врагами. Нарс! Помнишь, как поступил Ивон, когда увидел Агну в брачном наряде? Он не обнажил меч, не произнес ни одного недоброго слова, не стал мстить тебе! Бронислав, помнишь, как поступил воевода Добромил, когда Нарс привел в дом Агну? Он сдержался, пересилил себя! Он сохранил мир, а мир лучше ссоры! Акила, не ходи путями неправыми — на них тебя ждет беда! Дарина надела брачный убор, она жена Евстафия. Забудь о ней. Кто служит злу — погибнет от зла!

Фалей поклонился хозяевам и гостям и не спеша удалился. Он ехал не оглядываясь и не опасаясь, что сзади его настигнет стрела: убедившись, что он приезжал не с враждебными намерениями, люди Бронислава едва ли поднимут на него руку.

Мир в Вежине был сохранен.

К вечеру гости Бронислава изрядно утомились, к полуночи уснули кто где.

С вечера набежали тучи, под ветром глухо заволновался лес, по Веже заходили пенные волны; в темноте заблестели молнии, загрохотало небо, обрушив на землю потоки воды, и разыгралась буря: злые силы мстили людям за светлый праздник Лады. И чем гуще становилась темнота, тем яростнее ревели силы зла.

В полночь скрипнула потайная дверь, темная, как ночь, фигура отделилась от Брониславова дома и поплыла к лесу. По небу неслись рваные тучи, ветер ломал сучья деревьев, косой дождь хлестал по земле — вся нечисть, которой неуютно при свете солнца, справляла во тьме свой бесовский праздник. Горе человеку, застигнутому ею в пути, под черным небом, под страшными раскатами ночного грома!

Темная фигура слилась с темным лесом и, невидимая, как все силы тьмы, поплыла в лесной чащобе дальше, пока при вспышке молнии не открылась поляна, на которой много лет тому назад нашли мертвеца. Тело предали земле, а темная душа чужака осталась здесь, чтобы творить в округе свои злые дела. Два года тому назад волки зарезали здесь коня, минувшим летом вепрь убил охотника. Злым навьям полюбилась эта поляна — на ней они справляли свои замогильные пиры.

Вивея — это была она — остановилась перед могилой, откинула капюшон плаща — свет молнии выхватил из мрака голову с распущенными седеющими волосами, бледное лицо, горящие глаза. Руки, будто змеи, выползающие из темных дыр рукавов, потянулись к могиле, вырвали горсть мокрой травы, поднялись вверх, коснулись лица и потом плавно задвигались, словно крылья, готовые поднять Вивею над землей и закружить в хороводе навий. Когда она разбросала вокруг себя траву и приготовилась к полету, ее голос вплелся в шум леса, в вой ночной нечисти, в глухие раскаты отдаленного грома:

Вышла не благославясь,

Шла не помолясь,

Не в ворота — крысиными тропами,

Тараканьими щелями, змеиными нора

Не в чисто поле, а в темный лес,

Не к огню светлому — к месту могильному,

Шла, куда хотела,

Не в подвосточную смотрела сторону —

Смотрела в сторону подзакатную.

Ни мать не спросила, ни отца,

Не водой умылась, не росой —

Умылась кровью могильною…

Не при свете шла —

В мрак ночной закуталась.

Пришла не к богам дневным.

А к ночным властителям.

Не ради мира и согласия —

Ради смерти, крови и пожарища.

Встаньте передо мной, рати черные!

Телом своим и душой

Отдаюсь вам без раздумия!

А за то направьте силы свои

Против рода Добромилова,

С корнем из жизни выкорчуйте!..

Страшна была ночная темнота, страшен лес, наполненный воем бури, страшны раскаты грозовые, но еще страшнее был глухой, яростный крик Вивеи. Горе путнику, если бы он услышал ее заклинания: злая нечисть приковала бы его к месту — и упал бы, бездыханный, на землю без кровинки в теле…

А утром опять выглянуло солнце, и от ночного мрака не осталось следа. Небо снова было бездонно-голубое, ветер ласково-теплый, травы стали еще зеленее и ароматнее, земля еще чище, лес уютнее, а Вежа прозрачнее.

Статная высокогрудая Васена вышла из дома, поклонилась Роду[28], отцу всего сущего, поклонилась Ладе и Макоши[29], дающим человеку радость и смысл жизни, поклонилась русалкам, приносящим дождь и благополучие, поклонилась Волосу[30], оберегающему скот и дающему довольство людям, и, залитая солнцем, пошла в поле. На горке, среди бело-желтых ромашек, стала, светловолосая, синеокая, посмотрела вокруг себя на землю, полную радости и красоты, посмотрела на небо, наполненное пением жаворонков и мягким грудным голосом заговорила:

Вышла, благославясь —

Через ворота в чистое поле.

У матери спросилась и отца.

Шла дорогой солнечной,

В подвосточную смотрела сторону.

Умылась росою светлою,

Сердцем и мыслями чистая.

Боги светлоликие, всемогущие,

Ваша я без раздумия!

Сохраните Добромилов род!

Чтобы беды все, какие б ни были,

Легкокрылым пронеслися облачком

И ничто б корней его не вырвало!..

2

НАШЕСТВИЕ

Останя и Даринка долго ехали лесом. Если бы не условные знаки, указывающие путь, Останя вряд ли нашел бы становище брата, потому что небо начало хмуриться, и в лесу стало сумрачно. По тому, как торопливо скрывались в своих жилищах муравьи, беглецы поняли, что будет гроза.

Останя боялся одного — сбиться с пути. Тогда им предстояла бы трудная ночь в лесу. Волков и медведей он не опасался — волки летом не опасны, а медведи в дождь и бурю прячутся в своих убежищах и не помышляют об охоте. Он беспокоился о Даринке. Она уже сидела в седле и через силу улыбалась, но лицо у нее оставалось растерянным и бледным.

— Что теперь будет, Останек? — В широко распахнутых глазах Даринки была тревога.

— А ничего! Скоро мы будем у Ивона и ты станешь моей женой. Потом поедем в Загорье, к твоим родителям. Они увидят и простят нас. Оттуда в Вежино и там построим себе дом!

— У меня … нет с собой брачного наряда.

— Возьмем у Асты, а в Загорье наденешь свой!

Появиться на людях без наряда Лады было равнозначно расстроенному браку, так как это указывало на мужскую немощь жениха. Для мужчины не было большего позора, чем отсутствие брачного одеяния у невесты после первой супружеской ночи.

Брачный наряд — семейная драгоценность. Его шьют из тонкого полотна и тщательно покрывают знаками Лады — изображениями женщины, готовой принять мужчину и родить ребенка, и квадратами с точкой в середине, означающими засеянное поле, готовое родить новые растения, новые жизни. Брачный наряд передается от матери к дочери, он неизменен и прекрасен, как ласки Лады, его носят только в молодости, когда женщина зачинает детей, и снимают, когда молодость сменяется зрелостью, чтобы в назначенный Ладой день и час его надела дочь. Так было с давних времен, и так будет, пока есть жизнь, которой покровительствует великая Лада. Ничто с таким прилежанием не украшает женские руки, как брачный наряд. Покрытый любовным орнаментом, он дает женщине плодовитость, а мужчине — оплодотворяющую силу Рода, творца всего сущего. Знак Рода — восходящее солнце — и письмена Лады молодая женщина носит также на брачном головном уборе: все в мире создано Родом и Ладой…

К жилищу Ивона Останя и Даринка подъехали в вечерних сумерках. Останя не раз бывал у брата, но никогда с такой радостью не вступал под его кров: дом Ивона был сейчас для молодых людей самым желанным местом на земле. Даринка повеселела и легко соскочила с коня, не обращая внимания на двух больших собак, вынесшихся им навстречу. Останю они знали и к Даринке отнеслись дружелюбно. Из ворот выглянул Ивон и тут же поспешил к гостям. За ним показалась Аста с маленьким сыном на руках, но ее опередили мальчик и девочка. Приезд желанных гостей — настоящий праздник для одинокой семьи Ивона, особенно для детей. В глухом углу, затерянном среди нескончаемого леса, сразу стало шумно и уютно.

Братья обнялись. Аста, по-прежнему стройная, но уже не худая, как во времена ее жизни в Ольвии, увела Даринку в дом, а мужчины занялись лошадьми.

Ивон разумно устроил свою жизнь. Потеряв Агну, он покинул родное село, следуя обычаю дедов и прадедов, а кто придерживался их мудрых правил, тот в конце концов обретал душевный покой и уважение соплеменников. Останься Ивон в Вежине — и неизвестно, как сложилась бы его судьба и судьба многих односельчан. Силы тьмы только того и ждут, как бы усыпить разум человека и ввергнуть в объятия зла. Видя Агну, Ивон мог не сдержаться, и тогда в двух семьях, а за ними во многих других пролилась бы кровь. Такое бывало в селах, когда неудачливый жених пытался вернуть потерянную для него женщину, а удачливый, ее муж, брался за оружие, чтобы отстоять свои супружеские права. Самое разумное — оставить молодоженов в покое, уйти, поселиться в другом селе, а то и в лесу. Случалось, неудачливый жених уходил в чужие земли, навсегда покидал односельчан и следы его терялись.

Ивон ушел в лес, чтобы там залечить свою боль, и с ним ушла Аста, хотя он не звал ее с собой. Она просто разделила с ним его судьбу и была счастлива этим. Еще в те дни, когда росская дружина возвращалась с добычей и пленными домой из похода на Ольвию, Аста обратила внимание на Ивона: никогда ни один мужчина не заботился о ней, как он, — ничего не требуя для себя; уже тогда она почувствовала в нем постоянство и доброту. В Вежине Аста молча страдала, видя, что Ивон равнодушен к ней, и никто, кроме Фалея, не догадывался о ее чувствах. Россы не находили в поведении Асты ничего странного, а если и находили, то не придавали этому значения: она ведь чужеземка, а у чужеземцев все не так… Когда свадьба Ивона и Агны расстроилась, в Асте вспыхнула надежда на счастье, но и тогда мало кто об этом догадывался. Она пошла за Ивоном без колебаний, ей было все равно, куда идти, лишь бы вместе с ним.

В поисках подходящего места для жилища Ивон, Фалей и Аста несколько дней бродили по лесу, сооружая себе на ночь легкие укрытия. По пути мужчины охотились, а Аста готовила на костре пищу. Те дни с Ивоном и Фалеем были самыми счастливыми в ее тогдашней жизни.

Потом им понравилось место у ручья. Он бежал по неглубокой лощине, заросшей травой и кустарником. С обеих сторон ее высился дремучий лес — руби любое дерево и строй дом. Вода рядом, сухих дров сколько угодно, кустарники надежно скрывали подступы к будущему становищу, а очистить лощину от молодняка не составит особого труда. Деревца пойдут на изгородь, внутри которой будет и пашня, и пастбище.

Но чтобы на диком лесном месте проросли семена новой жизни, надо было немало потрудиться.

Ивон и Фалей свалили десятка четыре сосен, перенесли их к месту, выбранному для дома. Для бывшего легионера Фалея топор и лопата были так же привычны, как меч: лагеря, которые чуть ли не ежедневно возводили для себя римские легионы, требовали от каждого солдата не меньших усилий, чем потребовалось от Фалея теперь. Ну а Ивон трудился без передышки: ему предстояло здесь жить.

Они углубили естественную выемку в земле, придали ей прямоугольную форму и принялись за сруб. Получилось довольно просторное помещение — пол и потолок настелили из тесаных лесин, сверху поставили чердак и покрыли тростником, в изобилии росшим на лесных озерах. Свет в жилище попадал сквозь небольшие оконца, прикрываемые снаружи ставнями.

Двор для скота рубили тоже из прочных лесин. Потом к дому и двору добавились погреб, рига и сенной сарай. Все эти строения обнесли высоким плетнем, который позже заменили дубовым тыном.

Аста неутомимо помогала мужчинам. Без помощи Фалея и Асты Ивон едва ли построил бы такое надежное и удобное жилище. Завершив плотницкие работы, они наделали из глины кирпичей, обожгли их на костре и сложили в доме печь.

Прошло немало времени, прежде чем становище Ивона приняло теперешний вид. Ивон и Аста трудились не покладая рук. К зиме они законопатили дом, навесили ставни и двери, утеплили двор, заготовили сена, дров, мяса, ягод, орехов и грибов. Их пристанище напоминало теперь небольшую крепость от холода, зверя и недоброго человека.

Лавр Добромил время от времени наведывался к сыну. В этих поездках его обычно сопровождал племянник Ореша, на которого воевода полагался как на сына. На это время Останя и Фалей обычно оставались в Вежине: надо было, чтобы кто-нибудь из мужчин находился дома. Фалей с Останей бывали у Ивона чаще. Они помогали ему достраивать жилище, привезли овец и коз, пригнали корову с теленком, не забыли и щенков, выросших в надежных стражей лесного дома.

Но без Асты Ивон вряд ли прожил бы столько лет в лесу. Он незаметно привязался к своей самоотверженной спутнице. Она всегда готова была помочь ему делом и советом, всегда была на месте и делала самую необходимую. Понемногу она во всём стала нужна ему, и, когда Фалей уехал в Вежино, они отдались на волю Лады.

Через год Аста родила сына, потом родила дочь и еще сына. Жизнь в лесу была нелегка, но Ивон и Аста преодолели все трудности. Да и близкие не забывали их. Лавр Добромил и Васена не раз приезжали порадоваться внукам, побывали в гостях и Боянка с Апрелькой. Ехали не только повидаться с семьей Ивона — везли зерно, железо, одежду, все, без чего не обойтись в хозяйстве. В конце концов укоренился Ивон на новом месте, привык к лесу, в котором познал радость и покой семейной жизни. Всего здесь хватало — рыбы, птицы, зверя, орехов, ягод, грибов. Запасая на зиму мясо, ходил с рогатиной на медведя и кабана, брал того и другого, приносил домой, но не добыче больше радовалась Аста, а тому, что муж возвращался жив и невредим. С Астой Ивон постепенно обрел утраченное было душевное равновесие…

…Лес тревожно шумел, придавленный низко нависшими над землей грозовыми тучами. Близилась буря.

Мужчины завели лошадей во двор, расседлали, напоили, дали им корм и, заперев ворота, вошли в дом.

Здесь было тепло и уютно. Аста зажгла два светильника и щедро уставила стол пищей. Свадебный при начался под вой ветра и блеск молний. Вскоре на землю обрушились потоки воды, но в доме стало лишь уютнее. Останя рассказал о последних событиях — Ивон ловил каждое слово, глаза у него заблестели от радости:

— Спасибо, брат. Теперь пора мне вернуться в Вежино.

Оба понимали почему: честь семьи восстановлена, но ее надо оберегать.

Аста разделяла чувства мужа. Даринка понемногу успокаивалась, но мысли о родителях по-прежнему тревожили ее. Как они там? Что дома? Мать не перечила отцу, хотя в душе — Даринка знала — не одобряла его сговор с Брониславом. Мать поймет и прости ее, а вот отец вряд ли. Даринка боялась отцовского гнева: кто поступает наперекор родителям, тот рискует навлечь на себя месть предков, которые завещали чтить мать и отца. Не случилось бы чего… Но рядом с ней был сильный и смелый Останя. Он увез ее из-под носа у Брониславов, он мил ей, с ним она в безопасности. Ее беспокойство понемногу таяло, она заулыбалась, хотя за стеной неистовствовала буря, а от громовых раскатов сотрясалась земля.

А потом в доме наступила тишина, и для Даринки и Остани началась брачная ночь — молодые люди ничего больше не слышали и не чувствовали, кроме дыхания великой Лады.

А утром опять засияло солнце, и все стало еще свежее и прекраснее — небо, лес, ручей, травы.

Аста достала из сундука свой брачный наряд и надела на Даринку. Великое таинство любви состоялось, брак Остани и Дарины был окончательно скреплен властью Лады.

После завтрака Ивон и Аста начали собираться в путь. Останя помогал им. Сборы были недолги: вещами россы не обрастали, а в дорогу брали лишь самое необходимое. В любой день и час они готовы были сняться с места и уйти в глубь лесов — от вражеского нашествия или иного бедствия: пожара, наводнения, а то и болезни, время от времени наведывавшейся к ним. Враги угрожали им из сарматских степей, злые навьи насылали на них недуги из болот, туманов и промозглой осенней измороси. Едва ли не каждому человеку раз, а то и два-три на своем веку приходилось покидать обжитые места. Тут уж бывало не до вещей — лишь бы уберечь себя и свои семьи. Оставив лишнее в тайниках, россы седлали и навьючивали коней, выгоняли скот, подхватывали на руки маленьких детей и уходили прочь. Впоследствии они всегда могли вернуться назад, забрать оставленное или снова поселиться на прежнем месте. Сама жизнь делала их неприхотливыми. На новых местах они начинали все сначала: строили жилища, выкорчевывали под пашню лес, выращивали хлеб, заботились о том, как одеться, прокормиться самим и прокормить скот. То были обычные повседневные хлопоты, делающие жизнь людей осмысленной и целесообразной.

Ивон рассчитывал еще не раз побывать в своем лесном пристанище. Здесь у него добротный дом и ухоженная нива — через неделю-две заколосятся хлеба. Навсегда покинуть обжитой угол значило все погубить. Птицы разорят хлебное поле, медведи покончат с овсом, пастбище зарастет бурьяном и кустарниками, и через три-четыре года место будет не узнать. Ему не хотелось бы, чтобы это случилось так скоро. Время от времени он будет наезжать сюда, присматривать за домом. Жилище еще могло пригодиться…

Ивон притворил ставни, двери и ворота, запер, чтобы не баловал зверь, вскочил на коня, выехал на дорогу, за ним двинулась крытая повозка с Астой и младшими детьми; коровы шли привязанные к задней телеге, тут же тянулись телята, овцы и козы. Присматривал за ними — чтобы не отставали — шестилетний сын Ивона. Мальчик уверенно держался на коне. Останя и Даринка замыкали шествие. Собаки, радуясь движению, весело бегали вдоль колонны.

Ехали свободно, не опасаясь нападения: враг уже много лет не появлялся в окрестностях Вежина и Загорья.

На Даринке был брачный наряд, на котором искусные руки Асты вышили жизнетворные знаки Лады. Ее голову украшал солнцеликий убор Лады, покрытый знаками любви. Даринка стала законной женой Остани. Близость с любимым человеком вытеснила у нее страх перед наказанием за нарушение родительской воли, ее губы ярко розовели, на щеках играл румянец. Счастливый Останя ехал рядом с ней, его присутствие действовало на нее успокаивающе. Отныне она под его защитой; Аста с Ивоном тоже на ее стороне, а в Вежине ей будет покровительствовать сам воевода Добромил…

Однако беспокойство все равно не покидало ее: предстояла встреча с родителями, односельчанами, с людьми Бронислава. Не так-то все просто. Брачный наряд служил ей щитом от Акилы, но кто знает, как все сложится: Вивея зла и мстительна, она дружит с навьями и не замедлит напустить их на нее…

Вскоре предупреждающе залаяли собаки и маленький отряд увидел всадников, посланных к Ивону Лавром Добромилом. Впереди ехали Фалей и Ореша. Встретились шумно и радостно. Воины обнимали Останю, весело приветствовали Даринку. В лесу теперь стало и вовсе безопасно, а дорога будто выровнялась и укоротилась.

К Веже подъехали, когда солнце перевалило за полдень. Здесь отряд разделился: Ореша с десятком воинов продолжал сопровождать в Вежино Ивона и Асту, остальные во главе с Фалеем повернули за Останей и Даринкой на Загорье.

Село Загорье вытянулось версты на две вдоль безымянной речушки, впадающей в Вежинку. От Вежина его отделяло расстояние в час ходьбы. Вдоль села росли дубы, а самый высокий из них стоял посредине Загорья. С Красной горки, куда окрестные жители сходились на празднество Лады, можно было увидеть этот дуб. Он выделялся среди других деревьев, как воин среди подростков. Молнии не раз били в него, но он продолжал зеленеть и кудрявиться, его жизненные силы были неистрибимы.

У Большого дуба загорьевцы решали свои общественные дела, лунными ночами здесь собиралась молодежь. Без него и Загорье было бы не Загорье. Деды и прадеды, души которых давно улетели в ирий[31], сказывали, что он стоит здесь с незапамятных времен и что когда-то на нем был дозор росских воинов. Они и дома построили поблизости от дуба — чтобы далеко не ходить. Так появилось Загорье…

Около Большого дуба стоял дом Урбана и Любавы — Даринкин дом. В нем она родилась и выросла, здесь у нее мать, отец, братья и сестры, здесь на долгих осенних и зимних посиделках она пела девичьи песни, играла в веселые игры, слушала страшные истории о проделках нечистой силы, ютившейся в болотах, лесных дебрях и речных омутах… То беззаботное время миновало: она надела брачный наряд и ехала в родное село только для того, чтобы попросить прощения у родителей, повидаться с братьями и сестрами, а потом уехать в Вежино, где у нее будет свой дом, своя семья и новые близкие.

Проехав версты две вдоль Вежи, отряд повернул вдоль Вежинки. Вот и то место, где Останя с Даринкой на руках перебежал через речку, — на той стороне Красная горка. Вежинку перешли вброд, от нее поднялись в поле. Здесь Останя и Даринка соскочили с коней, поклонились Ладе, их спутники тоже поклонились. Потом Даринка взглянула на Загорье, и сердце у нее тревожно сжалось: дуба посреди села не было — темнел изуродованный ствол. Все тоже обратили внимание на перемены в Загорье. Видя, как забеспокоилась Даринка, Останя заторопил отряд.

Подъезжая к селу, увидели, что на месте Даринкиного дома чернели обугленные головни. Около них толпились люди, пешие и конные. Среди конников был Акила. Вивея сидела на телеге, вся в темном одеянии и в темном платке, из-под которого выбивались пряди седеющих волос. Заметив подъезжающих всадников, она устремила полный ненависти взгляд на Даринку, показала на нее пальцем, пронзительно крикнула:

— Она во всем виновата! Она накликала на вас беду за то, что ослушалась родителей и бежала с дерзким злодеем! Силы ночи покарали вас за это огнем и пожаром!

Даринка побледнела и едва не упала с коня — Останя вовремя поддержал ее. Она приняла его помощь — на ней был брачный наряд, она находилась под покровительством мужа, своего первого и главного защитника.

— Врешь, Вивея! — гневно возразил Останя. — Дарина ни в чем не виновата! И не злые силы, которым ты служишь, сожгли дом! Это великий Род разрушил неправый сговор, навязанный тобой отцу Дарины! Ты, ведьма, во всем виновата! Дарина — моя жена, она находится под защитой Лады!

Раздался шум голосов — одни поддерживали Вивею, другие были на стороне Даринки и Остани. Молодые люди соскочили с коней — толпа расступилась перед ними, их появление было для всех полной неожиданностью.

В середине людского круга стояли, опустив головы, родители Даринки. Братья и сестры тоже были здесь. Останя и Даринка приблизились к Урбану и Любаве и попросили у них благословения.

Общее внимание было теперь приковано к родителям Даринки. Как они поступят?

Присутствие Вивеи смущало Урбана, он не решался признать несостоятельность своего сговора с Брониславом, страшась новых бед. Ведь ослушница-дочь уже принесла семье несчастье, а у него еще есть дети — не накличет ли на них беду злая Вивея?

В молодости был Урбан добрый воин — первый и в битве, и в поле, и на празднике, горазд был и спеть, и сплясать. Но с той поры, как оступился на охоте и попал под медведя, на себя стал не похож. Спасибо людям — подоспели, спасли чуть живого. Долго болел. Жизнь свое взяла, оправился понемногу, но робкий какой-то стал, нерешительный — то ли от хвори, еще сидевшей в нем, то ли еще от чего. Вот и уступил натиску Брониславов…

Любава оказалась мужественнее Урбана — в этот раз она не испугалась Вивеи. Она накинула на руки Остани и Даринки убрус с письменами Лады. Любава простила дочери самовольство и благословила ее брак! Раздался новый взрыв голосов: жена не последовала примеру мужа! Пронзительный голос Вивеи врезался в беспорядочный шум:

— Одумайся, глупая женщина! Будут тебе за то новые беды!

Вивею боялись, ее пророчества принимали всерьез. Общее мнение начало склоняться на ее сторону, но вмешался Фалей.

— Злая ведьма! — крикнул он. — Твои слова — мутная вода! Разве этой ночью у тебя у самой молния не спалила стог сена?! Боги наказали тебя за твою ложь!

— Чужеземец! — взвизгнула Вивея. — Какое тебе дело до наших богов? Ты — сущий дьявол!

— Опять врешь, Вивея! Боги россов — мои боги, я служу жизни, а ты сеешь зло! Прочь отсюда!

В его голосе была такая сила, что Вивея сжалась, а люди Акилы заторопились по дороге на Вежино. Телега с Вивеей двинулась за ними.

Братья и сестры уже окружили Даринку, Любава обнимала ее, а ошеломленный случившимся Урбан все еще не пришел в себя: дела принимали слишком серьезный оборот. Дом и хозяйственные пристройки к нему можно будет возвести заново — потери, в общем, не так уж велики, тем более что хлеб, скот и нужные вещи удалось спасти от огня. Гораздо хуже — гнев Темной Вивеи: за ней стоял воевода Бронислав. Что теперь будет?

— Урбан, забирай семью и все остальное — поедем в Вежино, там мы построим тебе новый дом! — предложил Останя.

— Никуда я не поеду, — хмуро возразил Урбан. — У меня достаточно родичей, чтобы построиться здесь. Бери свою жену и уезжай куда хочешь!

Любава всплакнула, расставаясь с дочерью, братья и сестры тоже неохотно простились с Даринкой: она была любимицей семьи.

Останя и Даринка поклонились родителям и сели на коней. Едва они отъехали от Загорья, в землю перед ними вонзилась стрела. Останя узнал ее по черному оперению: от Акилы. Это был вызов. Останя выхватил стрелу из земли, наложил на лук. Тетива зазвенела, стрела круто взмыла ввысь и упала перед конниками Акилы: вызов принят!

Останя и Даринка были уже на Красной горке, когда сзади до них донеслись тревожные крики. Всадники оглянулись: вдали, за Загорьем, в небе тянулся столб черного дыма. Накликала таки Вивея беду: приближался враг!

Загорье и Вежино — села окраинные, но не самые близкие к степи. Перед ними было еще с десяток селений, разбросанных по берегам рек, впадающих в Данапр. Окраинные села — глаза и уши росского мира. День и ночь люди в них были настороже: с рассвета до темна на вышках, у огромных куч сухого хвороста, густо политого дегтем, дежурили дозорные — обычно юноши и подростки — и поглядывали вдаль, в степную сторону. Оттуда время от времени появлялись орды кочевников, страшные в своей жестокости и разрушительной силе. Получив отпор, они откатывались назад, оставляя после себя трупы и пожарища. Три-четыре раза в столетие, а то и чаще, случались такие кроваво-огненные приливы и отливы. Умудренный летами росс переживал их не однажды, и если судьба покровительствовала ему и он не падал бездыханный на поле брани, то крепко-накрепко наказывал детям и внукам не доверять степи, быть всегда начеку, чтобы в любой час вскочить на коня и стать на защиту своего племени, на защиту детей, жен и матерей. Так повелось еще со времен беспощадных киммерийцев[32], предавших огню и мечу земли многих народов, так было во времена скифов, заставивших трепетать от страха тогдашний мир[33], так было и теперь, при сарматах, лавины которых хлынули из танаисских далей в северные припонтийские просторы, вытеснили из них скифов и стали грозой степи. Да и как было не стать ею! Нелегко было устоять против тяжеловооруженной сарматской конницы, против их тяжких мечей и длинных копий, против их множества и решимости подчинить себе все встречные племена! Даже эллины, раскинувшие свои селения по северным и северо-восточным берегам Понта, с трудом отбивались от них. А в степи рыскали не одни сарматы. Племен на земле много, и все в движении. Какое же из них появилось у росского порога?

Времена наступали тревожные, близились события, которым суждено было изменить судьбы народов и государств. Рим одряхлел. Почувствовав его слабость, к рубежам колоссальной империи устремились орды варваров: с севера надвигались готы, у берегов Истра изготовились для нападения геты и карпы, в припонтийских степях все активнее становились сарматы, особенно с тех пор, когда самые воинственные из них — аланы[34] — скатились с северного Кавказа к рубежам малоазийских провинций Рима; а в Приуралье уже поворачивали своих низкорослых гривастых коней на запад орды гуннов… Всех их манили к себе богатства империи, а это по-своему объединяло варварские племена в один антиромейский союз, что, однако, не мешало им враждовать между собой.

В это неспокойное время, сулившее народам нескончаемые беды, один только росский мир оставался цельным. Россы жили привычной жизнью, широко и свободно расселяясь по земле, — сначала в родовых градах, окруженных высоким тыном, потом в открытых селениях вдоль рек и озер. Здесь уже роды смешались, образуя ответвления единой племенной общности. Россы чтили законы предков, они пахали землю, растили хлеб, варили железо, бортничали. Их жизнь не была безоблачна, они нередко ссорились между собой, но к оружию прибегали только в случае крайней нужды. Они радушно принимали чужеземцев, если те шли к ним не с мечом, а с товарами. Гости с берегов южного моря находились под их особым покровительством. Караваны эллинских судов беспрепятственно поднимались по Данапру в глубь росской земли. Эллины везли соль, ткани, украшения из бронзы и золота, кубки, чаши, вино, дорогостоящее оконное стекло. Россы брали многое, особенно охотно соль и изделия из металла, а эллины выменивали у них меха, шкуры, хлеб, мед. Покровительство россов эллинским купцам заходило так далеко, что обида, нанесенная гостям в каком-нибудь одном селе, воспринималась в других селениях как оскорбление чести всего племени, и, случалось, провинившихся сурово наказывали. Эллины с похвалой отзывались о росском гостеприимстве и дорожили им.

Но если к россам шли с мечом, об этом тотчас узнавал весь росский край. В небо устремлялись черные дымные столбы, разнося по округе тревожную весть. Тогда разом стихали внутренние ссоры, и росская земля ощетинивалась копьями, стрелами и мечами. Женщины и дети уходили в лесные грады, куда до них не мог добраться враг, а мужчины садились на коней или пешими сходились у своего воеводы. Пеший в лесах не уступит конному: там, где всадник с трудом продирается сквозь чащобу, пешему в любую сторону открыта дорога.

Первый удар врага принимали на себя окраинные заставы — они сдерживали чужаков и с боями отходили в глубь росского края, а по пути к ним присоединялись новые воины. Росская земля превращалась в могучую дружину. Чем сильнее на нее давили извне, тем с большей силой она отбрасывала от себя врага, пока не сокрушала его. Так издавна поступали предки россов, так они завещали поступать внукам и правнукам.

В свое время на росскую пружину наткнулись киммерийцы и скифы, опробовали ее на себе и сарматы.

Россы приспособились к соседям-степнякам: они знали, чего можно от них ждать и как от них защититься. Опаснее сарматов были готы. Слух о них доходил до юго-восточных росских окраин из низовий Одра и Вистулы, где пролегала неустойчивая граница между северо-западными россами и германцами. Готы были многочисленны и воинственны. Как и россы, они жили в лесах и лесостепях, поэтому без труда находили самые запутанные лесные тропы. Готы доставляли немало хлопот северо-западным россам, а с тех пор как готы снялись со своих земель и двинулись в сторону припонтийских степей, слухи о них становились все тревожнее. Росские земли оказались сжатыми с двух сторон: на юго-востоке были сарматы, с северо-запада надвигалась лавина готов.

Кто же из них напал первым?

С Красной горки всадникам открылось взбудораженное Загорье. Скакали конные, перекликались взволнованные голоса, мычал встревоженный скот. А за Загорьем и по сторонам от него в небе висели дымные столбы, безмолвно и грозно свидетельствуя: идет враг!

Видя, что Даринка и Останя готовы повернуть назад, Фалей стал у них на пути:

— Быстро в Вежино!

Они поаернули к Вежинке и тут увидели всадников, скачущих им наперерез. Это были сарматы, охотники за людьми! Они яростно погоняли своих гривастых коней, выставив перед собой длинные пики. Их было не менее ста, тяжеловооруженных, с круглыми, обтянутыми воловьей кожей щитами.

— Мы задержим их! — крикнул Фалей. — Спасай Дарину.

Останя и Даринка с хода перемахнули через Вежинку и устремились к лесу, а воины Фалея принялись осыпать степняков стрелами. Что было дальше, Останя и Даринка не видели.

Останя беспокойно оглядывался: не отстает ли Даринка. Еще с версту, и они ступят на тропу к лесному жилищу Ивона, а на ней их уже не догнать.

Лощинка, кустарник, светлое пятно травянистого луга. Кони почти перемахнули через него, и Останя уже чувствовал спасительную близость леса, когда Даринка отчаянно вскрикнула. Останя круто осадил Лося. Даринка, захлестнутая арканом, падала с коня. Останя взмахнул мечом, разрубая туго натянутый шнур, и туту же упал сам, оглушенный тяжелым ударом. Даринка кинулась было к нему, но новая петля затянулась на ней, бросила ее на землю.

Подскакал разгоряченный скачкой сармат, выбрал излишек аркана, привязал к седлу, кольнул неподвижного Останю, чтобы проверить жив ли — вот бы был ценный раб, за такого дали бы двойную цену! Жаль, что испортил такой товар. Досадуя на себя, сармат взмахнул копьем, чтобы наверняка добить росса, но Даринка, вскрикнув, закрыла собой Останю, и мимо головы сармата со свистом пролетела стрела. Возьми она чуть ниже, и тому не помог бы никакой панцирь. Степняк торопливо перекинул через коня отчаянно сопротивляющуюся Даринку, схватил за узду Лося и поспешил убраться прочь. Однако другой степняк не пожелал так легко отступиться от росса: люди живучи, а такой богатырь тем более. Он потыкал Останю острием копья — тот застонал, открыл глаза. Степняк заулыбался: рана пустяковая, росс скоро будет на ногах!

Не слезая с коня, он накинул на раненого петлю, начал подтягивать к себе. Росс был тяжел, но это только радовало степняка: хороший будет раб, за такого дадут много денег. Но тут, почувствовав кровь, его конь шарахнулся в сторону, и сармат, напрягшийся с тяжелым грузом, вывалился из седла, скатился в лощинку. Здесь он попытался встать, но не смог: громоздкие доспехи из воловьей кожи сделали его неуклюжим. Тогда сармат схватился за куст, надеясь подтянуться на руках, — кустарник не выдерживал его тяжести, и эта попытка встать не удалась. Неподалеку звенели голоса и лязгали мечи. Степняк принялся звать на помощь, и чья-то фигура закрыла солнце. Он вздрогнул: над ним стоял тот самый росс, которого он прочил себе в рабы. Выпрямившийся во весь рост, он показался сармату гигантом.

Когда Останя очнулся и вспомнил, что произошло, то чуть было опять не потерял сознание. Даринки не было, она стала добычей степняков! От этой мысли на лбу у него выступил холодный пот. Тут он заметил сармата, и поспешив к нему, уже занес над ним меч, но задержал руку, услышав голос отца:

— Стой, Евстафий! Он нужен нам живым!

Это подоспел отряд вежинцев — впереди воевода и Фалей. Останя опустил меч.

— Где Дарина? — спросил отец.

Останя не ответил, и по его молчанию воевода все понял.

Сармата поставили на ноги, подвели к воеводе. Принесли и его шлем. По тонкому пучку конских волос, прикрепленному к шлему, воевода определил в степняке младшего военачальника. Сармат стоял перед россами растерянный: рассчитывать на пощаду не приходилось. Они свалились на степняков как снег на голову — половина сарматского отряда была изрублена…

— Сколько вас всего? Где остальные? — потребовал от степняка Добромил, опираясь на окровавленный меч, не уступавший по длине и тяжести сарматскому.

Росскую речь сармат не понимал, но понял эллинскую.

— Остальные туда, к Данапр! Там ждет купец!

— Кто владелец каравана? — нахмурился воевода. Все разделяли его гнев: купцы в росских землях неприкосновенны, но этот нарушил закон гостеприимства, допустил разбой и должен понести суровое наказание!

— Зенон, сын Фаннея!

— Кто командует сарматами?

— Братья Фарак и Фаруд, сыновья Форгобака. Фарак там, за река, здесь Фаруд, я его подчиненный!

— Сколько всех сарматов?

— Сто здесь, другие там, за Данапр!

— Фалей, собирай всех, идем наперехват!

При этих словах Останя вскочил на сарматского коня, готовый скакать вперед.

— А что с ним? — спросил Ивон, кивнув на степняка.

Широкая ладонь воеводы резанула по воздуху. Сармат понял этот жест и побледнел: россы приговорили его к смерти.

Отряд на рысях снялся с места, но вскоре воевода придержал коня: от Загорья во весь опор скакал всадник.

— Стой, воевода, стой!

Отряд остановился.

— В чем дело?

— Они уже близко!

— Кто?

— Готы!

Готы! Это был уже не набег, а война, затяжная, кровопролитная. Готы — не новички в лесах, они навалятся как волки на лося, от них не отбиться одним ударом.

— Кто перед ними?

— Воевода Бронислав, наших там мало!

Обстановка круто изменилась. По сравнению с нашествием готов нападение отряда степняков было мелкой неприятностью. Мысли воеводы переключились на более грозного врага.

— Ивон, скачи в Вежино — пусть женщины уходят в лес! Собирай дружину. Пришел час испытаний, начинается война. Едем в Загорье!

Всадники повернули на Загорье, но Останя и Фалей не двинулись с места, и воевода еще не тронул своего коня.

— А Даринка, отец?

Воевода молчал, и его молчание выдавало всю отчаянную трудность создавшегося положения.

— Ты отказываешься спасти мою жену?! — Впервые в жизни Останя бросил упрек своему отцу. — Я поеду один!

— Поезжай, сын, — проговорил воевода, и в голосе у него звучала боль.

— Я с ним, — заявил Фалей.

— Да-да, иди, друг. Я сам хотел просить тебя об этом. Там эллины, может они помогут…

Воевода обнял сына, так же простился с Фалеем и повернул коня на Загорье. Остальные воины подняли руку — в знак прощания и пожелания удачи.

Останя взмахнул плетью — конь послушно ринулся вперед. В этой небольшой лошади Останя почувствовал немалую силу. Но Лося ему было жаль, тот стоил двух таких. Какой-то степняк теперь радуется добыче…

— Не гони так! — Фалей поравнялся с Останей. — Нам теперь надо больше работать не ногами, а головой.

Фалей был опытен и мудр. Останя сдержал бег коня.

— Накинь на себя плащ!

Сарматский плащ мог сослужить им полезную службу. Издали теперь Останю можно было принять за степняка. На Фале тоже был такой плащ.

У ручья они спешились, напоили коней, напились сами. Фалей промыл у Остани рану, приложил к ней несколько цветов солдатской травы[35], прикрыл их листьями подорожника и обвязал ему голову полотняным бинтом, составляющим такую же обязательную принадлежность воина, как меч и щит.

Дальше они поехали, соблюдая осторожность, что избавило их от серьезной беды: они вовремя заметили притаившегося в кустах всадника, уже готового отпустить тетиву. Останя узнал его: это был Кос, один из загорьевских парней, отвергнутых Даринкой. Неужели он решил мстить Остане за то, что она отвергла его? Или принял их за степняков?

— Свои, Кос!

Рука с луком неуверенно опустилась. Останя подъехал ближе.

— Ты кого здесь подкарауливаешь? Ты хотел убить меня из-за Даринки?

— Нет-нет, такого у меня и в мыслях не было! Думал, сарматы, поторопился… — Парень был заметно взволнован.

— Как ты оказался здесь?

— Они схватили мою сестру!..

Останя знал, что из близких у Коса была только сестра, скромная трудолюбивая девушка. Кос и Авда были еще подростками, когда на семью посыпались беды: умерли родители, старшего брата и сестру унесла болезнь. Для Коса и Авды началась полная трудов и лишений жизнь. Родственники и соседи сочувствовали и помогали им, но ничье сострадание не могло заменить брату и сестре семью. Укрывшись от посторонних взглядов, мальчик и девочка не раз плакали в своем опустевшем доме — от этих бед и недетских тягот у них в глазах затаилась печаль. И позже, когда брат и сестра выросли, судьба продолжала испытывать обоих. Казалось бы, хватит уж, пора бы и им наконец узнать радость и довольство — заслужили ведь своею горькою участью, трудолюбием, уважением к людям. Да и сами удались: Кос хоть и невысок ростом, зато крепок, а Авда тонкая, гибкая, лицо чистое, взгляд доброжелательный. Посмотрит ей в глаза парень и будто тонет в их ясности… Коса пленила веселая красавица Даринка, но она предпочла ему Останека из Вежина, а Авда в день Лады отвергла предложения парней, не пожелала стать чьей-либо женой. Странная: ей, сироте, вроде бы не пристало привередничать. Другая на ее месте не медлила бы: с мужем-то на свете легче. А она и сама не могла сказать, чего ей хотелось. Видно, не пришел ее час, не заговорило сердце — молчало, ждало чего-то, а счастье не приходило, запаздывало…

Когда налетели сарматы, Авда вместе с другими женщинами ворошила на лугу сено. Кого постарше — не тронули, а ее схватили. Кос как узнал об этом — на коня и за сарматами.

— Что собираешься делать?

— Не знаю… — сокрушенно проговорил Кос.

Останя и Фалей тронули коней.

— Постойте, а вы куда?

— За ними! Они схватили Даринку!..

— Я с вами!

Они не ответили и не оглянулись: и без того ясно было, что их стало трое.

След сарматских коней забирал влево — они повернули по следу. Справа небо затягивалось дымом: горели села. Где-то там были готы. В небе кружили вороны — черные птицы чуяли обильную пищу.

До вечера ехали не останавливаясь. В сумерках у ручья спешились, сполоснули лица. Останя и Кос двинулись было дальше, но Фалей не последовал их примеру.

— Незачем торопиться, пусть кони отдохнут.

— Так мы не догоним их! — горячились Кос и Останя.

— Ночью степняки дают коням отдых и отдыхают сами. Мы поступим так же. — Фалей оставался тверд. Его спокойствие только будоражило обоих. Он понимал тревогу своих товарищей и постарался успокоить их: — Они не тронут женщин, пока не привезут в свое становище. И потом поймите, что пленниц нам у них не отбить.

— Что же ты предлагаешь?

— Я сказал: дать отдых коням. На усталых далеко не уедем. Отдохнем, догоним степняков и там посмотрим, что делать.

Останя и Кос неохотно согласились с Фалеем. Он выбрал укромнее место недалеко от сарматской тропы.

— Переночуем здесь. А теперь подкрепимся.

Он выложил из сумки хлеб, мясо и мед. Все сразу почувствовали голод и дружно принялись за еду. Когда покончили с мясом, Фалей отрезал еще по куску хлеба, открыл чашу с медом. Они макали хлеб в мед и ели, чувствуя, как вместе с силами к ним возвращаются и надежды. Потом они улеглись под деревьями — сарматские плащи из плотной шерсти как раз и были рассчитаны на такие вот ночевки на голой земле. Фалей замолчал, затих Останя, молча ворочался с боку на бок Кос, завернувшись в накидку, сотканную и сшитую руками Авды.

Уснули они не сразу: тревожные мысли не давали им покоя. Фалей думал о том, что степь велика, что сарматы в ней у себя дома и что освободить женщин будет чрезвычайно трудно. Жизнь сама по себе полна превратностей, и нужны безмерные силы, чтобы просто выжить, а в степи им на каждом шагу будет грозить смерть или плен… Он пытался представить себе, что теперь происходит в окраинных росских селах. Дымное небо говорило: там беда, там льется кровь, и копыта вражеских коней топчут цветущую июньскую землю… Он думал о воеводе Добромиле, об Асте, Ивоне, о вежинцах, ставших ему близкими, и сердце у него полнилось тревогой за их судьбы. И Бронислав со своими людьми вызывал теперь у него только сочувствие: кончилось время ссор, настало время единения. Что делает сейчас этот неистовый воевода? Кинулся сломя голову на готов? Возможно, и так, только вряд ли: война для него — не забава, а призвание. Любопытный народ — россы. Они довольствуются малым, живут своим трудом, и дороже всего ценят свободу, независимость, свое право жить, как считают нужным. Они не покоряются врагу, не смиряются с нашествием… Такие если уж дружат, то неизменно, на них можно положиться…

Останя лежал, как на угольях. Мысли у него метались, не находя выхода. Да и был ли он, выход? Всего за полдня разрушился привычный жизненный уклад, люди сорваны с мест и ввергнуты в пучину бед, а их жилища преданы огню. Было Вежино, Загорье, был отец, мать, братья, сестра, была Даринка — что со всеми ними будет дальше. Все сметено вражеским нашествием.

Отец… С ним опасность казалась меньше. Он умел не спеша принимать решения и потом действовать без колебаний. Останя любил отца, старался во всем походить на него, только это ему едва ли удавалось. А может быть, и удавалось, да незаметно было за разницей лет. Теперь, с расстояния, которое с каждым днем будет увеличиваться, он как-то иначе, лучше увидел своего отца. Отец воспитывал его в строгости, растил из него мужчину, но с каким вниманием! Улыбнется глазами, и сразу видно: одобряет, радуется. Он не терпел безрассудства и чрезмерной осторожности, больше похожей на трусость, чем на здравомыслие. А вот на горячность сына смотрел с улыбкой — сам когда-то наверняка был таким. Да и что за молодость без огня, без постоянного стремления во всем быть первым!.. И все-таки любовь и уважение к отцу не могли заслонить в душе Остани горькую обиду на него: что не бросился вдогонку за сарматами, не отбил у них Даринку и что оставил его одного. Как ни оправдывал отца, обида оставалась: Даринка-то у степняков, у их костров. Мысль об этом жгла его, как огонь, лишала покоя. Из-за него ведь, Остани, она там…

Он повернулся на бок, повернулся еще, потом не выдержал, заговорил вслух, надеясь, что Фалей услышит его, поможет ему приглушить боль.

— А если мы… не догоним их?

— Догоним: у них обоз, они не могли далеко уйти, — ответил Фалей.

— Может быть, поедем? Проберемся в их лагерь и освободим…

— Они умеют стеречь свою добычу.

— А может удастся?! — торопливо выговорил Кос. И он не спал.

— На это мало надежды. Сначала пусть отдохнут кони. Спите.

— Фалей, отец… правильно поступил, что не погнался за степняками?

— Да, Останя, он не мог иначе. Там больше женщин и детей и больше врагов. Он поступил как должно воеводе.

Обида на отца проходила. «Прости, отец, что вгорячах плохо о тебе подумал, — мысленно обратился к нему Останя. — Твое место там, зато мы с Фалеем здесь… Мы догоним их, никуда они от нас не уйдут…»

От этой мысли ему стало легче, он опять начал ощущать окружающий мир. Вечер был теплый и тихий, ничто не нарушало покоя земли, зато как-то сразу дала о себе знать раненая голова. Он повернулся поудобнее, чтобы меньше болело, и задремал. Задремали и его товарищи.

Около них паслись стреноженные кони.

В этот час воевода Добромил стоял со своими людьми на опушке леса. В вечерних сумерках перед ним страшно полыхало село Волхово. Желтые языки пламени лизали темнеющее небо, крики людей слились в один долгий вопль отчаяния и боли. На фоне пожарища метались конные и пешие.

Будто завороженные этим зрелищем, замерли на опушке леса люди и кони, руки воинов сжимали рукояти мечей.

От села бежали женщины и дети; скрипели телеги, ездовые неистово нахлестывали лошадей. Видя молчаливый строй воинов, беглецы переводили дух и спешили дальше, за спины бойцов, в спасительные леса, на Загорье, туда, где еще не было врага. Но не все проходили молча. Женщина с ребенком на руках остановилась, откинула с лица спутанные волосы, закричала:

— Чего вы здесь стоите?! Чего ждете?! Там наши мужья кровью истекают! Да россы ли вы!

И, прижимая к груди ребенка, побрела дальше.

Воевода молчал — только хрустнули пальцы на рукояти меча.

То был, пожалуй, самый горький час в многотрудной жизни Лавра Добромила. Воевода боялся, что не выдержит напряжения, даст волю чувствам, ринется очертя голову в огонь и, ослепленный, оглушенный гневом, сгорит в нем вместе со своей еще небольшой дружиной. Чтобы укрепить свой дух, он повторял про себя заповеди предводителя воинов, унаследованные им от отца, воеводы Святозара, а тому доставшиеся от дедов и прадедов: «Не теряй рассудка. Можешь проиграть битву, но выиграй войну. Можешь потерять отдельных людей, но спаси племя. Можешь потерять село, но защити родную землю…» Эти заповеди с незапамятных времен передавались от отца к сыну, это был опыт множества поколений россов и мудрость их воевод.

Голоса отчаявшихся женщин болью отдавались в сердце Лавра Добромила, но он усилием воли сдерживал свои чувства. «Не теряй рассудок, — напоминал он себе. — Жди. Твой час еще не пришел…»

От Бронислава на взмыленном коне прискакал всадник:

— Чего ждешь, воевода? Ударим разом с двух сторон!

— Передай Брониславу: час еще не наступил — пусть ждет!

— Разве ты не видишь, что там резня, а мы ждем!

— Передай воеводе, — тихо, грозно повторил Добромил, — час еще не настал! Сигнал к атаке — огненная стрела…

Всадник ускакал назад. Воины нетерпеливо поглядывали на Добромила: чего он ждет?

Наконец, слева показались конники. Они скрытно обходили Волхово, направляясь к опушке леса, где стояли воины Добромила. Привел их Ореша, посланник воеводы. Ореша придержал коня, вперед выехал статный всадник на рослом жеребце. Добромил узнал Войслава. Добромил и Войслав были самыми известными воеводами окраинного росского мира. В трудный час под их стяги сходились все окраинные воины, и так уж повелось, что, если один из них уходил в дальний поход, то второй оставался дома, чтобы в случае нужды было кому повести воинов против нежданных гостей.

Крепок, дороден был воевода Добромил, взгляд зорок, рассудок тверд. Крепок был и Войслав: высок, ладен, закален в битвах, и, как Добромил, сведущ в бранном деле — знал эллинский и ромейский строй, уловки летучих скифов, силу и слабость сарматской конницы, знал и повадки готов. Окраинному воеводе многое надо было знать и уметь.

Встретились воеводы, как родные братья, — обнялись и расцеловались, и люди их тоже встретились, как братья по духу, племени и заветам отцов.

Потом Войслав говорил, а остальные слушали, не проронив ни слова. Войслав был первым, кто принял на себя удары готов, он знал то, чего еще не знали люди Добромила.

— Готы под началом конунга[36] Вульриха переправились через Гипанис[37] и идут к Данапру. Впереди, на день пути от главных сил, следуют конные отряды. Они ведут разведку, захватывают добычу и отправляют ее в лагерь. Основная масса готов продвигается вперед, пока движутся передовые отряды. Если те встречают сопротивление, то готы останавливаются, и тогда в битву идут тысячи пеших и конных воинов, охватывая противника с флангов. В Волхове — передовой отряд более чем в три сотни мечей…

Войслав умолк, давая слушателям возможность осмыслить обстановку. Воины молчали. Слова Войслава произвели на них впечатление. От Гипаниса до Данапра — четыре-пять дней конного пути. Тут надо было крепко подумать. Все ждали, что скажет Добромил.

Зарево впереди ослабевало — огонь съел, что мог, и, лишенный новой пищи, затихал и тускнел. Затихали и людские голоса, только обезумевшие от страха коровы продолжали мычать.

— Будем уничтожать их передовые отряды один за другим, пока не заставим готов уйти с нашей земли! — сказал Добромил.

Войслав поднял руку в знак согласия:

— Слово и дело!

— Слово и дело! — глухо пронеслось вдоль опушки, и все почувствовали облегчение, оттого что тревожная обстановка прояснилась и что здесь уже собралась дружина росских воинов с двумя прославленными в битвах воеводами.

А от Загорья и из глубинных сел из-за Роси[38] подъезжали новые воины. Зов окраины, над которой нависла грозная опасность, поднял их, заставил вскочить на коней и идти на помощь братьям по племени. Привел воинов Ивон, сын воеводы Добромила. Дружины уже не помещались на опушке леса и занимали часть поля.

Воеводы отдавали последние распоряжения к битве. В полночь дружины Ивона и Войслава обойдут Волхово слева. Ивон перекроет пути от села в сторону готского становища, Войслав ворвется в Волхово с левой стороны, Добромил ударит в лоб, а Бронислав, к которому поскакал Ореша, атакует справа…

Темнота сгущалась, луна скрылась за облаками. Воины Ивона и Войслава тихо снялись с места и исчезли в ночи — некоторое время слышно было только шуршание травы да пофыркивание коней.

Лавр Добромил подтянул свой отряд к селу на треть полета стрелы[39]. Ночь покровительствовала россам. В тишине слышно было, как потрескивают догорающие бревна; в воздухе висел густой запах пожарища.

Добромил взглянул на небо: Большой Лось[40] уже чуть-чуть повернулся.

— Пора!

Звякнула тетива, в ночное небо взлетела желтоватая искра, там вспыхнула огнем, остановилась и начала падать, и вслед за ней с трех других сторон в небе вспыхнули такие же огоньки. Все на месте, все готовы! В следующее мгновенье загудела земля под копытами коней, ночь наполнилась ревом голосов и звоном мечей. Через четверть часа с отрядом готов было покончено.

В середине села разгоряченные битвой воины встретились. Войслав, Добромил и Бронислав обнялись. Начало — уже полдела, а начало было успешным.

Из подземелий, из погребов выходили чудом уцелевшие женщины и дети и со слезами радости бросались к своим освободителям, спеша рассказать о том, что им пришлось пережить. Но слушать их рассказы воеводам было некогда: ждали неотложные дела. Война с готами началась, дорог был каждый час.

Не обошлось без потерь: в кровавой сече погибло несколько десятков росских воинов, и среди них — Акила, сын Бронислава. Он храбро сражался с готами и погиб как воин, искупив честной смертью грехи своей недолгой жизни.

Убитых положили на телеги и вывезли из села, чтобы отдать им последний долг согласно обычаям предков. Увезли также оружие и снаряжение, взятое у врага, увели коней. В селе нечего больше было делать — пусть теперь готы занимают пепелища и видят, во что обходится им вторжение в росский край!

Перед Загорьем, на краю поля, за которым темнели дремучие леса, дружины остановились. Здесь они встретят утро, здесь найдут свое последнее пристанище павшие в битве воины, и здесь росские дружины снова встанут на пути врага.

В темноте Фалей разбудил товарищей. Они поднялись сразу, хотя спали не более двух часов.

— Что? — спросил Останя, стряхивая с себя сон.

— Едем!

Они быстро оседлали коней и двинулись в путь. Ехали молча. Был глубокий ночной час, в чащобе что-то хлопало, пищало, потрескивало. Стороной пробежали кабаны, вдали гулко прокричала болотная птица, впереди, пересекая дорогу всадникам, проплыла большая тень: медведь. Лошади шарахнулись было вбок, но и зверь, чуя людей, поспешил прочь.

Миновали небольшое поле, потом потянулись кустарники, за ними встала стена темного леса. И вдруг они увидели перед собой сарматский лагерь. Они остановились как вкопанные: до бивака степняков было не более пятидесяти сажен[41]! Конь Остани заржал — хозяин не успел вовремя помешать этому. У крайней повозки тотчас выросла человеческая фигура, замерла, прислушиваясь к ночи. Потянулись минуты напряженного ожидания. Подошла еще одна фигура и тоже прислушалась. Но ничто более не нарушало тишину, и сарматы, по-видимому, успокоились.

Останя поручил своего коня Косу, а сам вплотную приблизился к лагерю. Вскоре он уяснил себе расположение становища. Повозки образовали неправильный круг, внутри которого еще желтели угли костров. Около повозок, с внутренней стороны, сидели или лежали на земле люди: караульные воины патрулировали с внешней стороны повозок. Туту же, на огороженном жердями лугу, паслись кони. Вдоль ограды неторопливо передвигались два вооруженных сармата. Время от времени они останавливались и прислушивались к ночи, только за характерным шумом пасущегося табуна они вряд ли могли что-либо услышать.

Останя подкрался к табуну так близко, что мог бы достать вытянутой рукой до крайней лошади.

Дождавшись, когда караульные отдалились, он осторожно подкрался к повозкам. Это были обыкновенные росские телеги, взятые сарматами в селах и нагруженные добычей. Теперь он различил за ними мужчин и женщин — где-то среди них была и Даринка…

Первым его побуждением было попытаться освободить пленных, но он сдержал свой порыв: поспешность только повредила бы. Что же делать? Как найти здесь Даринку и Авду?

Прежде всего надо было дать знать Даринке, что он жив и находится здесь, рядом.

С детства Останя умел подражать пению птиц — сама жизнь среди лесов учила людей воспроизводить голоса животных. Брат Остани Ивон искусно подражал вою волков и рычанию медведя.

На Масленицу[42], когда медведи просыпались от зимнего сна, а люди, встречая весну, наряжались в вывернутые наизнанку шубы и устраивали шумные игрища, Ивон нередко выступал в роли главного медведя. Останя же не раз забавлял Даринку своими соловьиными трелями. Случалось, он таким образом отзывал ее из круга загорьевских девчат и парней, повторяя одни и те же колена. Его умение должно было пригодиться и теперь!

Лето только начиналось, соловьи еще пели, хотя и не так охотно как неделю тому назад. Останя перебегал от куста к кусту, воспроизводя знакомые Даринке трели и внимательно следил за повозками. Никто не отзывался на его сигнал. Но вот около одной телеги поднялась женская фигура, замерла на месте, потом как-то неестественно дернулась. Он понял: связана с другими пленницами.

Он снова подал голос, чтобы окончательно поверила, что он жив и находится здесь, потом, обнажив меч, пополз к телеге. Впереди слышались взволнованные женские голоса, потом к ним добавились мужские, и вдруг тишину ночи прорезал отчаянный крик:

— Останек!! Я зде-есь!..

Лагерь ожил. Останя поспешно отбежал в сторону: только бы не выдать себя! Сделано уже немало: Даринка узнала, что он здесь, и другие россы теперь узнают, что свои рядом. Надежда на спасение придаст им сил.

Перед Останей опять были лошади. Он подождал, пока лагерь немного успокоился, потом подумал о Лосе. В темной массе коней невозможно было различить его, но он как-то сразу поверил в удачу. Он тихо разгородил загон и осторожно двинулся внутрь, тихонько насвистывая. Одна лошадь — она была совсем близко! — подняла голову и, высоко вскидывая передние ноги, направилась к нему. Это был Лось! Он не ржал, инстинктивно понимая, что надо соблюдать тишину. Вот он уже стоял рядом, мотая головой. Останя огладил его, успокаивая, потом освободил от пут и тихо повел за собой. Ноздри Лося затрепетали — Останя поспешно сжал ему ладонями губы, предотвращая ржанье, и заметил вторую лошадь — она торопилась за Лосем. Так это же серая, Даринкина! Останя быстро перерезал ее путы и, взяв за уздечку, вывел вместе с Лосем из загона. Обе лошади были оседланы, как и многие сарматские кони, чтобы в случае тревоги можно было без промедления вскочить в седло.

Останя был радостно возбужден, в нем ожила надежда на то, что удастся освободить и Даринку.

Фалея и Коса он нашел на прежнем месте. В его отсутствие Фалей освободил трех пленников. Случилось это так: Кос все время рвался в лагерь — Фалей удерживал его: для такого серьезного дела юноша был слишком неопытен. Оставив его с лошадьми, Фалей пошел сам. Он прокрался в лагерь, а у повозки лицом к лицу столкнулся с сарматом. Пронзенный мечом, тот даже не успел крикнуть. Легкий шум привлек внимание другого караульного — и этот разделил участь первого. Фалей заглянул в телегу — там была росская одежда, оружие, седла, попоны, мешки с хлебом. За телегой на земле сидели трое связанных пленников. Фалей разрезал связку.

— Спокойно, — предупредил их, опасаясь, что от возбуждения они наделают шума и поднимут весь лагерь. — Вооружайтесь и тихо за мной!.. Этих оттащите в кусты.

Быть может, сарматы не сразу хватятся своих — тогда он попытается освободить еще несколько пленных.

Однако шум, произведенный Останей и Фалеем, насторожил степняков. То ли они обнаружили исчезновение караульных и пленников, то ли им показалось подозрительным, что кони разбрелись по лесу, — лагерь пробудился от сна, вскипел множеством голосов и стал напоминать встревоженный улей. Одни кинулись собирать лошадей, другие схватились за оружие, приготовившись отразить нападение незримого врага. Ночь уже перевалила на вторую половину, темнота редела, и все принимало свои обычные очертания — кусты, деревья, телеги, кони. Сарматы явно радовались близящемуся утру: ночь была на руку россам.

Воспользовавшись суматохой в лагере степняков, Останя и Кос увели у них еще трех оседланных коней. Отряд теперь состоял из шести человек и имел двух запасных лошадей.

Заметив следы, ведущие в лес, степняки сгрудились, оживленно переговариваясь между собой. Потом появился сармат с толстым пучком конских волос на шлеме, властно прокричал несколько слов, и все разом поспешили к коням. Заскрипели телеги, образуя на ходу колонну; вдоль ее по обеим сторонам, расположились тяжеловооруженные воины. Все это совершилось с неожиданной быстротой: переход от полного беспорядка к полному порядку занял считанные минуты. Пленников в колонне было не менее пятидесяти. Они шли за телегами в общих связках — мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. Даринка и Авда шли в середине колонны…

Сарматы спешили, пленники ускоряли шаг, почти бежали. Останя, Фалей, Кос и их новые товарищи беспомощно наблюдали это тягостное зрелище. О нападении на степняков вшестером не могло быть и речи. В засадах тоже не было смысла: сарматы настороже, близко к себе не подпустят. К тому же они могли прибегнуть к чисто сарматской мести: оставить на земле рядом с убитыми соплеменниками столько же казненных ими россов, тем самым предостерегая росских воинов от повторных нападений на колонну. Атаковать их можно было лишь большим отрядом…

Трое освобожденных Фалеем пленников оказались братьями. Сарматы схватили их на покосе. Старшему было около тридцати лет, младшему едва исполнилось девятнадцать, и он всего два дня тому назад, в праздник Лады, снял с головы своей невесты девичий венок. Его несчастную молодую жену сарматы тоже вели в колонне. Братья были полны решимости освободить близких и соплеменников от сарматского рабства.

По общему согласию командиром маленького отряда стал Фалей. Хладнокровный эллин держал степняков в поле зрения, оставаясь невидимым для них. Он старался выявить у них какие-нибудь слабые места и одновременно сдерживал своих товарищей, которым не терпелось действовать в открытую.

Вскоре все поняли, что сарматы чувствуют себя неуверенно: лесные края страшили их, степняки торопились к Данапру, к переправе на левобережную сторону. Степи — их дом, там они издали заметят чужака и без особых хлопот обезвредят, а здесь им за каждым кустом чудилась невидимая смерть. Извечная страсть — жажда добычи — привела их сюда. Теперь, с добычей, стоившей им немалых жертв, они спешили убраться восвояси, и чем ближе они были к Данапру, тем сильнее крепла у них надежда на благополучное возвращение домой. Наоборот, по мере того, как Данапр становился ближе, на душе у росских воинов становилось все тягостнее. Сарматы уводили в рабство их близких и соплеменников; о они ничем не могли им помочь. Безвыходность положения диктовала им самые отчаянные действия. Они торопили Фалея с нападением на конвой: теперь-то сарматы вряд ли станут убивать пленников — какой для них смысл вернуться в степь без добычи! Фалей понимал нетерпение товарищей, но молчал: слишком неравны были силы, да и не так-то просто обстрелять конвой, если сарматы двигались вперемешку с россами.

Занималось утро, из-за края земли выглянуло солнце, возвещая новый день, для одних полный надежды, для других последний в жизни.

Из непроглядной зелени леса послышался окрик:

— Кто такие? Куда держите путь?

— А ты кто?

Из зарослей выступил широкоплечий воин в остроконечном шлеме, из-под которого выбивались светлые вихры, в доспехах, с луком в руке. На поясе у него висел меч. За ним появились еще девятеро — все вооруженные, с луками наготове. Вихрастый широко улыбнулся, узнав Фалея, и Фалей узнал его: один из тех пяти, которых он учил ромейскому бою на мечах.

В лесу у воинов были кони.

Все обрадовались встрече и быстро договорились о совместных действиях. Общая беда делала ненужными лишние слова.

В отряде стало шестнадцать бойцов. Это уже немало, можно было дать бой.

Отряд рысью двинулся вперед.

Едва занялась заря, росские дружины собрались на краю загорьевского поля. Здесь возвели огромную краду[43], перенесли на нее тела погибших воинов и жителей Волхова. Их обложили жиром свиней, овец и бычков, заколотых тут же. Потом краду подожгли одновременно с четырех сторон. Огонь быстро набирал силу, над полем вместе с дымом поплыли запахи погребения. Все это время дружины стояли молча, образовав широкий полукруг. Лица воинов были обращены в сторону розовеющего неба — туда, в светлый ирий, полетят души россов и оттуда будут напоминать о себе утренней зарей и новым солнцем.

Огонь поглощал тела погибших, крада уменьшалась, оседала, в небо взлетали снопы искр, возвещая о том, что новые души отправились в ирий, а дружины по-прежнему молча стояли на месте. Лишь десятка два мужчин трудились не покладая рук: бросали в огонь полусгоревший хворост и обжаривали на других, обыкновенных, кострах туши жертвенных животных, предназначенных для стравы — поминок по соплеменникам.

Когда крада прогорела, останки павших уложили в общую домовину[44]. Потом дружинники, ведя коней на поводу, по одному прошли мимо праха, и каждый бросал на него горсть земли. Когда прошел последний воин, на месте погребения остался холмик, первая братская могила россов, погибших в войне с готами. А война только начиналась — вскоре росские дружины опять встанут перед врагами, защищая каждую пядь своей земли. Огненная крада — это не только погребение мертвых, но и клятва живых отомстить за смерть соплеменников…

Потом была страва — ели мясо, пили из Вежинки, поили коней и, раскинувшись кто как, засыпали под березами, набираясь сил для ратных трудов. Каждый знал: тризна[45] будет не здесь, не у братской могилы, а в новой битве с врагами.

Из-за края земли вставало солнце, а души павших летели ему навстречу и сверху видели пестрые ковры полей и лесов, блестящие ленты рек, спящих росских воинов и пасущихся на лугах коней.

Бодрствовали одни дозорные — из числа тех, кому еще не довелось участвовать в бою.

В небе уже кружили вороны, высматривая пищу.

На конях без седел прискакала ватага мальчишек, через спины лошадей перекинуты узлы и сумки — женщины послали для своих мужей хлеб, соль, мед и кое-что из одежды. Каждая знала, чего не хватает отцу, сыну, мужу или брату, и спешила передать ему, пока он еще недалеко от дома; каждая послала вышитое полотенце — оберег от несчастий, подстерегающих воина. В случае ранения оберегом можно будет остановить кровь и обмотать рану.

Когда солнце нагрело землю и дружины пробудились от сна, Апрелька передал отцу и брату Ивону, что собрала мать. Мальчишка восторженно смотрел на дружинников и воевод — молва о победе над готами уже разнеслась по округе.

— Отец, можно мне в Волхово? Только взгляну — и назад!

Воевода оставил вопрос сына без внимания, спросил:

— Как мать?

— Мы вернулись в Вежино! Можно в Волхово, отец?

— Незачем зря таращить глаза, сын. Вернись к матери, скажи, пусть уходит в лес.

Апрелька больше не настаивал на своем: слово отца твердо и нерушимо.

Мальчишки отошли в сторону — воеводы строили свои дружины. Волнующее зрелище: воины в доспехах, кони, как на подбор, рослые, специально предназначенные для походов и битв. Чуть ли не тысяча бойцов — разве устоит против них вражья сила!

Но воеводы не разделяли восторга подростков: мало воинов, слишком мало. С такой силой врага не одолеть, а война будет затяжная, кровопролитная…

Ивон подъехал к Лавру Добромилу.

— Бери моих людей под свое начало, отец!

— Иль не способен, сын?

— Боюсь, не догляжу чего.

— Я тоже боюсь — кто не боится, тот не воевода!

— Что мне делать?

— Поедешь к Данапру, помоги Остане. В пути собирай воинов. Если встретишься с готами, в открытую битву не ввязывайся, старайся бить из засад.

Ивона, сына Лавра Добромила, знали в округе: он был первым помощником отца-воеводы, его уважали за здравомыслие и смелость. История с Агной повредила ему, так как дала повод упрекнуть в нерасторопности, но она же научила его не поддаваться первому порыву чувств и не принимать поспешных решений. Основательность, с какой он восстанавливал свою честь, произвела впечатление даже на Брониславов: кроме Темной Вивеи, никто из них не желал ему зла.

Воины, ставшие под стяг Ивона, хотя и не могли сравнить своего воеводу с прославленными Войславом и Добромилом, но вполне доверяли ему. Он был виден собой, спокоен и тверд в рассуждениях, никогда не действовал сгоряча.

На стяге Ивона, сотканном и сшитом Васеной, среди квадратов засеянного поля, означающих постоянно обновляющуюся жизнь, ярко выделялся шестилучевой знак всемогущего Дажьбога[46], творящего жизнь, тепло, свет и мечущего очистительные молнии. Подобные изображения были и у других воевод — вся юго-восточная окраина росского мира ходила под такими стягами.

Воеводы поклонились богам родной земли, обнялись, расставаясь друг с другом, и сели на коней. Воины тоже поклонились и вскочили в седла.

Дружины снялись с места, — каждая за своим воеводой. Ивон направился к Данапру, Лавр Добромил и Войслав — в верховья Вежи. Оба воеводы оставались в центре окраинных росских земель. Бронислав повел своих людей к Гипанису. По пути дружины будут вбирать в себя новые отряды бойцов, пока не наберется войско, способное дать решительный бой главным силам готов и заставить их покинуть росский край.

Отряд Фалея скрытно обогнал сарматов, спешился и, оставив в овраге коней, затаился в кустах, приготовив луки и стрелы. Степняки возвращались к Данапру по тропе, проложенной ими несколько дней тому назад. Она четко выделялась среди некошеной травы. В тридцати-сорока шагах от нее, на крутом склоне лесистого оврага, россы устроили засаду. Овраг был недосягаем для сарматских конников и удобен для спешившихся россов: отсюда можно было нанести внезапный удар по врагу, а в случае необходимости скрытно отойти к лошадям.

Степняки приближались, соблюдая строгий порядок. Впереди с копьями наготове ехали десять воинов, столько же воинов замыкали колонну. Остальные, по пятнадцать-семнадцать всадников, располагались с обеих сторон вдоль обоза, прикрывая его с флангов. Повозки и пленные находились в кольце тяжеловооруженных воинов. Пленники шли в связках по три-пять человек. Кочевники нещадно подгоняли их, у многих мужчин на спинах темнели кровавые полосы — следы плетей. Несколько женщин сидели на телегах, другие двигались сами.

Даринка и Авда были в одной связке. Обе тяжело переставляли ноги, держась за тащившую их веревку. Даринка была с разорванным рукавом и без кокошника.

Когда половина обоза проехала мимо, россы осыпали конвой стрелами. Расстояние было невелико, и они не боялись промахнуться. Захваченные врасплох, сарматы растерялись. С десяток кочевников оказалось на земле. Лишившись седоков, кони шарахались в стороны, усиливая общий беспорядок в колонне. Оправившись от неожиданности, сарматы принялись бешено подгонять обоз. Пленники падали, попадали под ноги лошадей. Одна повозка выбилась из колонны, обезумевшая лошадь понесла к оврагу, таща за собой пленников. Паника усиливалась, уже десятка полтора сарматов валялось на земле, однако колонна отдалялась. Степняки спешили выбраться на открытое место, где к ним не просто было бы подступиться.

Нападение удалось: россы не потеряли ни одного бойца, а кочевники не досчитались семнадцати. Некоторые из них были живы и невредимы. Этих обезоружили и связали их же способом — общей веревкой: пригодятся для выкупа!

Лошадь, свалившаяся в овраг, поломала передние ноги, и ее пришлось заколоть, чтобы не мучилась, но пленники отделались ушибами. В отряде стало пятью бойцами больше. Уцелела и телега. В нее впрягли сарматского коня, сложили оружие и снаряжение, захваченное у врага. На телегу посадили одного из только что освобожденных пленников, получившего при падении серьезный ушиб ноги. Степняков привязали к телеге, дав им возможность испытать то же, что и их пленники-россы.

Преследование возобновилось, но надежды на успех оставалось все меньше. Местность теперь была неудобна для засады, и вот-вот должен был показаться Данапр. Сарматам он сулил спасение, а россам, если до него они не освободят пленников, — неудачу.

Надо было успеть дать открытый бой степнякам. Двадцать бойцов против тридцати пяти — немалая разница, но ничего другого россам не оставалось.

Все ждали, что скоро откроется Данапр, и все равно оторопели от неожиданности, увидя, что река совсем рядом — за полоской поля.

Россы ринулись вперед и смяли прикрытие обоза. Сеча была лютой. Сарматы отчаянно защищались, спасая свою добычу, а россы упорно рвались вдоль обоза дальше. Оставив копья, сарматы взялись за мечи и, держа их в обеих руках, рубились бешено. Но еще яростнее дрались россы. Сознавая, что их почти в два раза меньше, чем степняков, и что от исхода схватки зависит как их собственная судьба, так и судьба пленных, они врывались в гущу врагов и отжимали их от повозок. Кто-то уже освободил группу пленников-мужчин, и они тоже схватились за оружие, кто-то лихо налетел на кучку степняков, сшиб одного за другим двоих и сам упал с рассеченной грудью. Бесстрашно сражались трое братьев и пали все трое, но и сарматов от их мечей полегло немало.

Натиск россов был так яростен, что степняки дрогнули. Бросив половину обоза, они погнали оставшуюся половину к Данапру. Десятка полтора конников прикрывали их отход. Освобожденные пленники-мужчины уже все как один участвовали в битве, а женщины с ужасом в глазах следили за сражением, вскрикивая каждый раз, когда падал свой. Но уже сказывался перелом в битве: сарматы отступали к реке, а россы преследовали их. Однако передняя половина обоза вместе с пленниками удалялась. Даринка и Авда находились около последней телеги.

Останя отчаянно рванулся вперед, не видя, а чувствуя, что рядом с ним Кос и Фалей. Еще немного, и они сшибутся с пятерыми сарматами, а за ними уже повозка с Даринкой и Авдой, но Кос вдруг вылетел из седла — сарматское копье глубоко вонзилось в него. Останя с размаху обрушил на голову сармата меч, Фалей уже рубился с двумя степняками, а повозка с пленницами продолжала удаляться.

Сарматы опять сомкнули строй, в середине которого находился начальник отряда Фаруд. Россы с новой силой ринулись вперед. Останя направил Лося в середину сарматского строя, поднял на дыбы, мечи сшиблись, от второго удара сармат грохнулся наземь, Фалей достал другого сармата, еще два степняка пали от рук других россов.

А обоз уже скатывался к Данапру. На низком противоположном берегу с луками наготове выстроились сотни полторы сарматских конников, а на воде, недалеко от правого берега, стоял караван судов. Как только показался обоз, сопровождаемый редкой цепочкой всадников, от судов к берегу устремилось десятка два лодок, а на левом берегу запели тугие сарматские луки. Стрелы взвивались ввысь, пролетали над Данапром и вонзались в землю, отсекая от обоза как россов, так и сдерживающих их сарматских воинов. Видя, что соплеменникам на правом берегу уже не помочь, левобережные сарматы спасали оставшуюся добычу, предоставив Фаруда и его бойцов их собственной участи.

Под прикрытием лучников конвойные спустили повозки к воде, торопливо перегрузили добычу в лодки, перегнали туда пленных и отчалили от берега. Телеги они бросили на берегу, а коней загнали в воду, чтобы переправить на левый берег вплавь.

Россы покончили с сарматским заслоном и остановились, тяжело дыша. Половина пленников — в их числе Даринка и Авда — стали для них недосягаемы. Сарматы увозили с собой не менее двадцати россов, обреченных на рабство.

Оставалось последнее средство: обмен пленными. Фалей крикнул:

— Зенон, сын Фаннея! Фарак, сын Форгобака! Мы предлагаем вам обменять всех россов на пленных сарматских воинов, коней и оружие!

На судах не отвечали, конники на левом берегу возбужденно заговорили.

— Зенон, сын Фаннея! — продолжал Фалей. — ты нарушил закон гостеприимства, отныне тебе нет больше пути в росские земли! Отдай пленных — тогда ты опять сможешь здесь торговать!

Лодки достигли судов, сарматы перегнали пленных на палубу, перегрузили добычу. Несколько лодок миновали купеческий караван, ведя за собой плывущих коней. Матросы поднимали якоря.

— Фарак, сын Форгобака! Среди пленных твой брат Фаруд! Мы возвратим его живым и невредимым и вместе с ним остальных воинов, их коней и оружие — отдай пленных россов!

Останя толкнул Фаруда в бок, давая степняку понять, чтобы отозвался. Фаруд выступил вперед, выкрикнул несколько слов, вызвавших оживление среди левобережных сарматов. Ему ответили, но ответ не обрадовал степняка. Он зло взглянул на своих недосягаемых соплеменников, потом посмотрел назад, за спины стоящих рядом россов, и ссутулился, сник.

Эллины на судах по-прежнему молчали. Якоря были уже подняты, весла, как крылья, вскинулись над водой, и караван сдвинулся с места, отдаляясь от берега. Потом на кораблях одновременно поднялись и наполнились ветром паруса.

Останя смотрел на них в отчаянии: Даринку увозили неведомо куда. Тут до его слуха донесся глухой шум — так бежит по земле большой табун. Россы обнажили мечи, готовясь к новой неожиданности. Неужели готы?

Со стороны предзакатного солнца к Данапру спешила конная дружина. Розовели шлемы, наконечники копий и щиты, поблескивали нагрудники и брони. Свои! Останя почувствовал, что устал, выдохся, и его товарищи почувствовали то же. Они сделали все, что могли, что было в их силах. Наградой им были освобожденные из сарматского плена соплеменники, многие из которых не скрывали радостных слез.

В переднем всаднике Останя узнал Ивона. У места недавней битвы дружина замедлила бег коней и остановилась, образовав полукруг. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, какой жестокой была сеча: здесь на одного павшего росса приходилось двое степняков.

Дружина обнажила головы перед бесстрашными бойцами, отдавшими свои жизни ради спасения соплеменников.

Общую тишину вдруг прорезал отчаянный крик: недавняя пленница нашла своего мужа, младшего из трех братьев, погибших в битве.

Ивон соскочил с усталого коня — скачка с перерывами длилась весь день, — обнял брата, обнял Фалея, поклонился павшим россам.

— А Дарина? — спросил у брата.

Останя взглянул на караван. Суда отдалялись, и на одном из них была его Даринка.

Прискакал вестник, бросил несколько отрывистых слов. Грудь у него была окровавлена, лицо бледное, конь шатался от усталости.

Ивон выслушал его и опять повернулся к Остане.

— Не время скорбеть, брат, — проговорил совсем по-отцовски, знакомо, твердо. — Готы идут.

Погибших россов уложили на телеги, чтобы везти к месту их огненного погребения.

— А этих куда?

— Этих? — Ивон взглянул на пленных степняков, и его ладонь резанула воздух, повторив жест, который Останя недавно видел у отца. — Пришли с мечом — от меча и погибнут!

— Этого беру себе! — Останя показал на Фаруда.

— Что ты задумал?

— Переправлюсь на ту сторону, пойду за сарматами и обменяю на Даринку…

Ивон молча обдумывал решение брата. В последнее время Останя заметно возмужал, но пуститься в сарматскую степь, чтобы освободить из плена жену и потом вдвоем с ней проделать обратный путь, — это почти безумие. Такое не по силам и целому отряду.

— Я пойду с ним, — сказал Фалей.

Ивон улыбнулся по-отцовски, одними глазами: вдвоем с Фалеем — это уже серьезно…

— Добро, — согласился он.

Ивон понимал чувства Остани, и ему было мучительно жаль брата, решившегося на отчаянно-трудное, безнадежное дело, из которого он лишь чудом мог выйти живым. Впрочем, теперь все рисковали или будут рисковать жизнью — на то и война. Ивон поступил бы недостойно воина, помешав Остане попытаться спасти любимую женщину. В глубине души он одобрял решение брата, хотя тот задумал едва ли возможное. Путь, на который ступал Останя, был путем чести. Опыт предков свидетельствовал: даже в самую трудную годину, когда речь идет о судьбе племени, нельзя забывать о судьбе отдельного человека. Спасти женщину от смерти, плена и рабства — долг каждого мужчины; отправиться же в становище врага ради ее спасения — это величайший подвиг… Удачи тебе, брат!

Ивон и Останя любили друг друга, но простились сдержанно, не показывая своих чувств.

Останя и Фалей спустились к воде, связали легкий плот из сушняка, в изобилии валявшегося на берегу, сложили на него снаряжение, усадили сармата, уселись сами и, гребя щитами, поплыли поперек течения. За ними, привязанные к плоту, плыли кони.

Когда они достигли противоположного берега, дружина еще стояла на месте. Останя и Фалей помахали руками, прощаясь с соплеменниками, дружина ответила тем же. Потом она повернула к ближайшему лесу, а Останя и Фалей — вниз по берегу, держась в полуверсте от реки.

3

СТЕПЬ

Фаруду было около тридцати пяти лет. Он понимал язык эллинов и сам мог объясниться на нем, дополняя свою ломаную речь энергичными жестами. Фалей и Останя рассчитывали получить от него сведения, без которых не могли обойтись в сарматской степи. Внешность у Фаруда была приметная. Темноволосый, с густой бородой, с живым взглядом каштановых глаз, он обращал на себя внимание. Лицо было бы приятным, даже красивым, если бы временами его не искажало бешено-злое выражение. Тогда он выглядел дьяволом, готовым зарезать кого угодно. Правда, таким он виделся Остане только на первых порах. Позже мнение Остани о нем изменилось, так как Фаруд оказался способным на добрые поступки.

Солнце приближалось к краю земли. Останя и Фалей выбрали укромное место и спешились. Надо было передохнуть, оценить обстановку, наметить план действий. Минувший день был долог и труден — в иных условиях они завернулись бы в плащи и спокойно проспали до утра, но теперь они не могли позволить себе такую беззаботность, так как были во вражеской стране. Сопровождаемые сарматами суда скрылись вдали, но в их руках был Фаруд, брат главаря разбойничьего отряда. Останя спас ему жизнь, надеясь, что тот вольно или невольно поможет им. Но за степняком надо было постоянно приглядывать, чтобы не сбежал или как-нибудь не выдал их местопребывание.

Поужинали хлебом и мясом. Фаруду развязали руки — он жадно набросился на пищу, с любопытством поглядывая при этом на своих спутников. Оба были богатырского сложения. Старший, в ромейских доспехах, и напоминал ромея, младший выглядел как типичный росс — светловолосый, светлоглазый, с мягкой русой бородкой. Обоих Фаруд видел в битве — один у него на глазах зарубил двух сарматских воинов, другой свалил его самого, Фаруда, а он был известен в степи как опытный боец. Он неспроста рискнул отправиться в росские земли: лучше его едва ли кто мог так скрытно подобраться к добыче, захватить и удержать ее. У него были крепкие нервы, твердая рука и точный глаз. Из лука он бил не хуже самого Фарака, его копье пробивало любой панцирь, а меч не знал себе равных. И все-таки молодой росс победил его. Досадно. Любопытно…

Фаруд утолял голод и разглядывал этих людей, осмелившихся войти в сарматскую степь. Видно, не понимают, что здесь они — суслики в когтях у орла… В то же время сармата не покидало сложное чувство к ним. Закон степи гласил: «Если тебе великодушно оставили жизнь, ты становишься слугой и должником дарившего тебе…» И хотя человек, подаривший ему жизнь, — чужеземец, на которого обычаи сарматского племени не распространялись, в глубине души Фаруд чувствовал признательность к нему. Конечно, Фаруда никто не упрекнет, если он воспользуется благоприятными обстоятельствами и вместо того, чтобы оставаться должником и слугой чужеземца, станет его господином. А тут, кроме чужеземцев, еще и кони — от таких скакунов не откажется и царь…

Фалей ел не спеша — Останя всегда завидовал способности эллина управлять своим аппетитом. Сам он ел так, будто куда-то торопился и боялся не успеть. Так же торопливо ел Фаруд. Видимо, эта одинаковость пришлась степняку по душе. Он заговорил на своем сармато-эллинском наречии, из которого Останя, занятый своими мыслями, понял не много.

— Он спрашивает, как тебя зовут и кто твой отец, — пояснил Фалей.

— Евстафий, сын Лавра Добромила.

— Сын лохага Добромила?

— Лохаг — значит, военачальник, — подсказал эллин.

— Да, лохага.

Фаруд посыпал словами. Останя стал слушать внимательно и понял больше, но Фалею еще приходилось вмешиваться в разговор.

— Он говорит, что сын лохага Добромила — хороший воин.

Контакт с сарматом начал устанавливаться. Фаруд приглядывался к ним, а они к нему. Его интересовало, что у них на уме, а им надо было уяснить, чего ждать от него. Они говорили между собой, не опасаясь, что он узнает их планы: русскую речь он не понимал. Останя предложил с помощью Фаруда проникнуть на судно и выкрасть Даринку и Авду. Судьба несчастной Авды тревожила их так же, как судьба Даринки: оба дали слово умирающему Косу спасти его сестру.

Останя настаивал на своем плане, у Фалея были серьезные причины сомневаться в нем.

Неожиданно для обоих Фаруд сказал:

— Зенон не пустит вас на корабль, а Фарак хитер.

— Ты понимаешь по-росски?

— И осел понял бы, о чем идет речь: вы называете женские имена. Сыну лохага Добромила не удастся добыть женщин. Их крепко стерегут, а на корабль Зенона дороги нет! — Во взгляде у степняка появилось выражение снисходительного сочувствия.

— Куда их везут?

— Моя добыча. Меня нет — добыча Фарака. А я буду, Фарак все равно одну возьмет себе.

— Зачем вам росские женщины? Разве у вас нет своих?

— Женщин никогда не бывает в избытке. — В голосе у сармата зазвучали насмешливые нотки. — А за этих в Пантикапее[47] дадут хорошие деньги: царь любит обновлять свой гарем…

Уяснив смысл сказанного Фарудом, Останя схватил сармата за плечи, стиснул, тряхнул:

— Если с ней что… берегись, степняк!..

Фаруд испугался: в глазах у росса вспыхнула та самая ярость, с какой тот недавно выбил у него из рук меч. У сына лохага Добромила была хватка тигра.

Фаруд торопливо заговорил — насмешки у него в голосе больше не было. Фалей перевел:

— Он говорит, что законы степи не запрещают воину добывать себе иноплеменных женщин и что так поступали его предки. Оставь его — этим Дарину не вернешь…

Усталости Останя больше не чувствовал. Слова степняка взбудоражили его, он не мог сидеть на месте, жаждал действия и не знал, с чего начать.

Смеркалось. Понимая состояние своего друга, Фалей предложил ехать дальше. Связав Фаруду руки за спиной, они посадили его на коня и осторожно двинулись вперед, по краю полосы сгущающегося тумана.

Над головой высыпали звезды, заблестел серп луны, а степь стала непроницаемо темной, неуютной и враждебной. Где-то неподалеку, за завесой темноты, встали на якоря суда, а степняки разбили бивак. Однако ни эллинов, ни сарматов поблизости не оказалось. Неужели и они решили двигаться ночью? Судам плыть в темноте небезопасно: можно сесть на мель. Да и коням требовался отдых.

Фаруд тоже не скрывал своего недоумения: случилось что-то непредвиденное.

Потом они увидели на противоположном берегу костры. Вот оно что! Какие-то люди. Опасаясь ночного нападения со стороны нежеланных соседей, караван отправился дальше, к речным островам, за которыми можно было скрытно плыть до устья Вычиги, впадающей в Данапр. По ней суда поднимутся до крепости Сегендш, оттуда, перегрузив товар на верблюдов и вьючных лошадей, эллины степью двинутся к Меотиде[48], где уже на других судах продолжат свой путь в Танаис. Этот маршрут от боспорских городов[49] к россам и обратно проложили еще в те времена, когда в припонтийских степях и на Левобережье властвовали скифы.[50]

Останя, Фалей и Фаруд ехали не менее часа, прежде чем заметили впереди тусклые огни сарматских костров. Теперь можно было отдохнуть. Они спешились, стреножили коней, Фалей и Фаруд не замедлили растянуться на траве, а Останя бодрствовал, глядя на костры, и мысли вихрем проносились у него в голове. Что с Даринкой? Как освободить женщин? Просто пойти к сарматам и потребовать, чтобы они обменяли их на Фаруда, означало добровольно отдать себя в руки степняков. Проникнуть на корабль со стороны реки? А как узнать, на каком корабле пленницы? И потом вряд ли удастся проделать все это скрытно. Без схватки не обойтись, а шансы на успех в этом случае совсем малы. Самое разумное, пожалуй, было бы вести переговоры об обмене, находясь на правом берегу, только и это исключено: там, по-видимому, готы, а готы для них хуже степняков. Сарматы все-таки в контакте с эллинами, а Фалей — эллин. Здесь место соприкосновения со степняками, какая-то возможность, которую, быть может, удастся использовать; с готами же не до переговоров — россы с ними в состоянии войны…

В общем, решение не приходило, и это угнетало Останю, гнало сон прочь.

Может быть, что-либо предложит Фалей? В пути он долго разговаривал с Фарудом. Останя ехал впереди и не мешал их беседе, зная, что Фалей выяснял что-то важное для них обоих. Но эллин ничего не предложил, и это беспокоило Останю, обязывало самостоятельно искать выход из отчаянно трудного положения.

Потом как-то сразу, внезапно пришло решение. Останя отбросил все колебания, казавшиеся ему недостойными воина, переобулся, поправил на поясе меч, взял лук и колчан.

— Далеко ли? — спросил Фалей. Оказалось, он не спал.

— Туда!

— Спи. Поговорим утром.

Это был не совет, а приказ, произнесенный холодно и твердо.

— Если будем спать, кто же их спасет!

— Не теряй головы, Евстафий, тут нужен не меч, а ум.

Раздражение Остани утихло, он овладел собой. Он сознавал, что его порыв вызван отчаянием, безысходностью положения, нетерпеливым желанием что-нибудь предпринять ради спасения женщин. Рассудок же подсказывал Остане повиноваться более опытному Фалею. Эллин ничего не делал очертя голову, но и не медлил, когда надо было действовать. По-видимому, у него был какой-то план…

Останя завернулся в плащ и, как-то сразу успокоенный, задремал. Рядом с ним был друг, так же озабоченный судьбой пленниц, — у Фалея ясный ум, он непременно найдет выход из трудного положения.

Едва забрезжила заря, они были на ногах. Сарматский лагерь тоже пробудился. Останя наблюдал за степняками, а Фалей занялся завтраком. Хлеба и мяса у них оставалось немного, зато меду было еще достаточно — не меньше, чем на неделю. Мед в походе дороже хлеба: он снимает усталость и бодрит, особенно перед битвой, когда тело должно быть легким и сильным. Опытный воин перед сражением откажется от пищи, но охотно выпьет чашу меда — от него и сил больше, и раны не так страшны, если в живот…

Любопытство Фаруда к спутникам, расположившимся вблизи сарматского бивака, будто у себя дома, не ослабевало. Странные люди: из разных племен, а относятся друг к другу, как родные. У степняков такого не увидишь, они признают только сородичей. Приходи к ним, садись рядом с ними у костра, бери мясо, лепешку, кумыс — все, что едят и пьют другие, — никто тебя не упрекнет, что пришел: таков закон родства, освященный обычаями предков; приходи, проезжай — никто тебя не тронет, не обидит, если ты соблюдаешь обычаи своего племени. Но если ты не сородич, а только соплеменник, тебя не всегда пригласят к общему костру. Сначала узнают, кто ты, кто твоя мать и отец, кто твоя жена, сколько у тебя сыновей, какая кибитка — новая ли, добротная или старая-престарая, в которой твоей жене и детям нельзя даже укрыться от дождя. Если ты богат, могуществен или в недалеком будущем станешь таким, тебя примут как почетного гостя, а если беден и завтрашний день не сулит тебе ни богатства, ни власти, лучше не задерживайся у чужого костра — все равно тебе не найдется здесь места и пищи. Ну а если ты вообще из другого племени, добра не жди. Правда, и в этом случае к тебе отнесутся по-разному, в зависимости от того, кто ты. Если скиф, сак[51], массагет[52] или еще какой-нибудь дальний родич по языку и обычаям, ты еще не враг, а только пришлый. Тебя не убьют, если ты не причинил сарматам зла, но отведут к вождю племени и спросят, почему ты здесь, почему нарушил закон, установленный старейшинами, и перешел границу племенных владений. Если вождь сочтет твое объяснение убедительным, тебе оставят жизнь и даже помогут; но если тебя уличат во лжи и злостном нарушении законов степи, тебя привяжут за руки и за ноги к коням и разорвут — чтобы и другим неповадно было шляться по чужой степи. Ну а если ты совсем чужак, церемониться с тобой не станут. Первый же кочевник убьет тебя или превратит в раба. А чтобы ты не вообразил себя мужчиной и не польстился на сарматских женщин, с тобой поступят, как с быком, когда хотят, чтобы он стал спокойным и послушным. Если же будешь упорствовать, тебя зарежут, как овцу, и бросят на корм собакам, а попытаешься бежать, тебя поймают и перережут на ноге сухожилие, чтобы не вздумал бежать снова. Руки тебе оставят, чтобы мог работать…

Союз сарматов с саками или скифами при определенных условиях был возможен: у них общий язык, сходные обычаи, их боги не так уж заметно отличаются друг от друга; а союз с эллинами или россами практически исключен. Возможно было временное соглашение, если оно сулило обоюдную выгоду, но о дружбе с чужаками у сарматов не могло быть и речи. Поэтому эллин и росс вызывали у Фаруда живейшее любопытство: их поведение не укладывалось в его представления о взаимоотношениях людей разных племен. Эти двое оставили ему жизнь, а теперь держались с ним так, будто у них не было к нему ни зла, ни ненависти. Они опасались лишь одного: что он сбежит. Тут он отлично понимал их, сарматы тоже связали бы своих пленников, только глупцы не связали бы. Но сходство на этом и кончалось: для сарматов пленные — всего лишь добыча, товар. Пленных они обычно не кормили или кормили, как собак, — бросали им объедки. А эти двое отнеслись к нему иначе. Помимо своей воли, он ощущал нечто вроде благодарности: вечером они накормили его тем же, что ели сами, — хлебом и мясом; теперь, утром, эллин разделил пищу тоже на три части — россу, себе и ему, Фаруду…

Фалей ослабил веревку на руках у степняка, чтобы тот мог есть. Сармат взял свою долю нерешительно, словно опасался чего, потом произнес длинную фразу.

— Он сказал, — пояснил Фалей, — что те, кто однажды разделил между собой пищу, уже не враги, а кто разделил дважды — уже друзья. Таков обычай предков, таков закон степи.

Останя взглянул на Фаруда, потом на Фалея и, уловив в глазах у эллина одобрение, тут же решительно перерезал веревку, связывавшую степняка. Фаруд воспринял его жест спокойно, будто ничего другого и не ждал.

— Сын лохага Добромила уважает закон степи, — сказал он.

Они позавтракали, напились из родника. Потом Фалей подозвал коня, вскочил в седло.

— Я — к ним.

Он проговорил это так, будто речь шла о чем-то малозначительном.

— А я?! — воскликнул Останя.

— Ты останешься с Фарудом, пока я не дам знак, что все в порядке.

— Что в порядке?

— Что сарматы согласны обменять Дарину и Авду на Фаруда.

— Ты… уверен, что сделка состоится?

— Да.

— А если они… схватят тебя?

— Исключено. На судах эллины, я надеюсь на их помощь. Эллин может оставить другого эллина на произвол судьбы где-нибудь в Элладе, но не здесь.

— А если сарматы убьют тебя, как только ты появишься перед ними?

— Тоже исключено. Они — воины и едва ли будут действовать сгоряча да еще против одного человека.

План Фалея был прост и тщательно обдуман.

— Что делать мне?

— Жди моего знака. Как только сделка состоится, я помашу тебе с корабля убрусом. Тогда смело иди с Фарудом к каравану. Это будет, разумеется, во время остановки судов, к вечеру, а днем смотри, чтобы степняки тебя не обнаружили.

— А если они согласятся на обмен лишь для того, чтобы освободить Фаруда и схватить нас с тобой?

— Я предупрежу их, что, если они попытаются сделать это, ты убьешь сармата. Но как бы они не хитрили, иди к ним, не оказывая сопротивления. В случае чего тебе придется ждать долго, ничего не предпринимай, жди!

Он поехал по лощине, скрылся из вида и снова появился уже на берегу. Его доспехи блестели в лучах восходящего солнца. Появление Фалея было так неожиданно, что сарматы на несколько мгновений замерли, глядя на него. Потом десятки конников ринулись к нему, выставив перед собой копья, но Фалей продолжал ехать не спеша. Он только поднял вверх руку — в знак мирных намерений. Так в подобных случаях поступали сарматы. Об этом он узнал из вечерней беседы с Фарудом и теперь вел себя в соответствии с обычаями степняков.

Копья, как по команде, поднялись вверх, потом сарматы шумно окружили Фалея — в их кольце он поехал к судам, уже готовым сняться с якорей.

Что произошло дальше, издали трудно было разглядеть. Вскоре корабли и сарматские конники скрылись за приречными зарослями.

Оставшись наедине с Фарудом, Останя почувствовал, как тяжела неизвестность. Вчерашний враг был свободен, а совсем рядом находились его соплеменники. Стоит ему выйти на открытое место, и их обнаружат, а тогда план Фалея может сорваться. Не лучше ли снова связать его? Глупо доверять недавнему врагу. Еще вчера он возглавлял отряд степняков, готовых на любую жестокость, вчера упорно сражался с россами, а сегодня Останя должен доверять ему только потому, что дважды разделил с ним пищу? Нет, уверенности в Фаруде у него не было, но он все равно не позволил себе каким-нибудь образом выразить недоверие: этому степняку поверил Фалей.

Сармат понимал опасения росса и стремился рассеять их. Он ничем не выдавал их местопребывания, а иногда даже говорил Остане:

— Не спеши, сын лохага Добромила. Степняки далеко видят — подождем, пока не отъедут дальше!

Останя соглашался с ним, придерживал коня, но постоянно был настороже, ожидая какой-нибудь хитрости со стороны сармата. Однако Фаруд не давал повода для недоверия к нему, и Останя понемногу успокоился.

Степь была домом Фаруда. Бескрайние просторы радовали его, он безошибочно ориентировался в них. По известным ему признакам он угадывал близость степных зверей. Из пернатых в степи больше всего было дроф. Останя знал этих великолепных птиц, — они жили в низовьях Вежи, — но такие скопления их видел впервые. Самки уже вывели пуховичков и изобретательно отвлекали внимание степных хищников от своих выводков, а самцы собирались в огромные стаи. Фаруду соседство дров не нравилось: птицы пугались людей и во множестве взмывали ввысь — это могло привлечь внимание сарматов. А когда Останя собрался пустить стрелу в летящую птицу, Фаруд предупреждающе замахал рукой:

— Нельзя! Они заметят стрелу или падающую птицу. Дай лук мне!

О пропитании позаботиться следовало, но было бы непростительным легкомыслием доверить степняку лук. Но все-таки Останя решился. Он чувствовал: Фаруду непросто переступить законы своего племени, если он сам заговорил о них. Он был не дьяволом, а обыкновенным человеком, подвластным зову различных чувств, в том числе признательности: росс победил его в открытом бою, даровал ему жизнь и разделил с ним пищу, а разделившие пищу следовали уже не законам войны, а законам жизни, в которой имело место взаимное доверие. После всего происшедшего Фаруд не может убить его.

— Дай мне лук! — приглушенным голосом повторил Фаруд, останавливая коня и делая своему спутнику знак не двигаться: в лощине у ручья кормилось стадо кабанов.

Останя протянул ему лук. Вспыхнуло и тут же погасло чувство опасности: тетива зазвенела, стрела, пущенная умелой рукой, сразила поросенка. Фаруд возвратил Остане лук, принес поросенка, попросил нож и ловко освежевал зверя.

А следовать за караваном становилось все труднее: берега реки были то открытые — тогда приходилось ждать, пока суда и конные сарматы не скроются вдали, то изрезаны ручьями — и тогда надо было искать брод. На это уходило немало времени и сил, к тому же сарматы были теперь настороже. Останя вовремя заметил, как от отряда отделилась группа всадников и принялся рыскать по степи. Нетрудно было понять, кто их интересовал…

При виде всадников по лицу Фаруда пробежало выражение торжества, но он тут же справился с собой и показал, что надо отойти в степь.

Они скрытно отъехали от реки и потеряли из вида суда и конников. Позднее, оглядев с возвышенного места округу, они опять заметили всадников: сарматы возвращались к реке. Дождавшись, пока степняки не скрылись вдали, Останя решился в укромном месте развести небольшой костер и зажарить поросенка. Фаруд одобрил намерение Остани и ловко взялся за дело. Сухой хворост горел почти без дыма, и можно было не опасаться, что степняки их обнаружат.

Был полдень, степь разогрелась под солнцем, от земли исходило марево. Вокруг не видно было ни души. Хоть в этом Остане повезло: окажись на пути становище кочевников, ничто не спасло бы его от смерти или рабства. Звери и птицы укрылись от зноя в траве, в кустарнике, в глубоких балках, на дне которых били родники и текли ручьи. Покой и однообразие степи не обманывали Останю: он понимал, что в ее бесконечных складках таится многообразная жизнь, в ее необозримых просторах не прекращается борьба всех против всех — людей против людей, людей против животных, зверя против зверя… Здесь, на необъятной травянистой арене, залитой жгучим солнцем, каждое живое существо за кем-то охотилось и остерегалось другого, и каждое, независимо от рода и племени, вынуждено было изобретательно отстаивать свою жизнь. Побеждал тот, кто имел какие-нибудь преимущества перед другими и кто в совершенстве постиг язык степей.

Останя чувствовал себя здесь неуверенно: степь задавала ему загадку за загадкой. Еще вчера ему и в голову не приходило, как трудно будет в степи скрытно наблюдать за степняками. Не подумал он и о том, что у Данапра могло быть какое-нибудь сарматское кочевье, которое положит предел его усилиям спасти Даринку. Кочевий на пути пока не было, но их вероятность не исключалась. Исход предприятия зависел теперь от Фалея. Если все сложится благополучно, то им надо будет как можно скорее перебраться на росский берег…

Время тянулось невыносимо долго, но вот солнце начало наконец клониться к горизонту. Скоро караван остановится и станет известно, что у Фалея. Если подаст знак — все благополучно, не подаст — случилось несчастье. Тогда Остане придется рассчитывать только на себя. За день он совсем вымотался, не лучше выглядел и Лось: совершать такие долгие переходы под палящим солнцем им еще не доводилось.

Потом на далеком правом берегу Останя заметил людей. Мелькнула мысль: не россы ли? Увы, не они. Пешими россы в степь не ходили, а здесь было немало пеших. Готы!..

Фаруд тоже заметил готов, и по его лицу опять пробежала довольная ухмылка — теперь он даже не скрывал ее от своего победителя. Появление готов осложняло обстановку, но не ухудшало ее — по крайней мере, для него, Фаруда. Хуже всего придется эллинам: они попадут под еще большую зависимость от степняков, так как уже не смогут отгородиться от них широкой полосой воды; плыть посредине реки или вблизи правого берега значило теперь стать удобной мишенью для готских лучников. В этих условиях соглашение сарматов с эллинами стало совсем ненадежным. Сарматы не тронут купцов лишь до тех пор, пока не возникнет благоприятный момент для захвата речного каравана. Так же непрочна была и зависимость Фаруда от россов: из пленного Фаруд теперь наверняка превратится в хозяина положения. Надо только затаиться, выждать подходящий момент…

Фаруд действовал заодно с россом не потому, что тот чтил закон степи. Все было гораздо сложнее. Он бы давно предал сына лохага Добромила, у него хватило бы на это хитрости и изворотливости; он не сделал этого по далеко идущим соображениям: предай он росса — и главная добыча достанется Фараку, а этого-то Фаруд допустить не мог.

Между Фарудом и Фараком не прекращалась многолетнее соперничество, нередко перераставшее в глухую борьбу. Оба во всем стремились быть первыми, но у Фарака было одно постоянное преимущество перед Фарудом: он был старшим братом, и поэтому сородичи, решая внутриплеменные дела, отдавали предпочтение ему. Если они отправлялись в набег на соседей, то вести воинов поручали Фараку, а Фаруд мог рассчитывать лишь на должность помощника старшего брата. Обойти Фарака, стать выше его в племенной иерархии Фаруд мог только одним путем: успешным захватом добычи, победами в битве с врагами. Поэтому он и возглавил сарматских конников, отправившихся в росские края. Хитрый Фарак охотно отпустил Фаруда в этот рискованный набег, принесший тому не славу, а позор, а потом отказался выкупить его у россов, чтобы избавиться от брата-соперника и прибрать к рукам его добычу. Эту подлость Фаруд не мог простить брату, хотя она доставила ему и некоторое удовлетворение, так как доказывала, что Фарак боится его. Зря братец старался: Фаруд еще не сказал своего последнего слова. Набег оказался неудачным, это так, но это не значит, что с Фарудом покончено. Все видели: он не бежал с поля битвы, а сражался до конца. В трусости никто его не упрекнет, ну а что в набеге погибло много сарматов, виноват не Фаруд, а россы — они храбрые и сильные воины, он был побежден ими, и остался жив лишь благодаря сыну лохага Добромила. Предать его сейчас — значило действовать в интересах Фарака, а этого он не мог сделать. Фарак уже наложил руки на его добычу, не хватало еще, чтобы и сын росского воеводы достался ему. Этому не бывать, особенно теперь, когда за Данапром готы. Кто знает, как теперь все обернется! Если готы нападут на караван, тогда Фараку достанется от них не меньше, чем досталось ему от россов. Его-то россы разбили на той стороне, а Фарака готы могут побить на этой, на сарматской! Позору-то будет побольше. Готы появились как нельзя кстати. Надо только не упустить момент и взять свое. Сын лохага и его конь еще будут у него в руках…

Минувший день был не из лучших в жизни Фалея. Уцелевшие воины из отряда Фаруда узнали его. Едва он появился на берегу, его окружили и спешили. Неизвестно, как закончилась бы эта встреча, если бы шум не привлек к себе внимание Зенона и Фарака, находившихся на головном корабле.

Появление воина в ромейских доспехах удивило их не меньше, чем сарматов на берегу: ромеи никогда не углублялись в сарматскую степь. Впрочем, в ромейских доспехах мог быть кто угодно. Но в любом случае человек в доспехах лучших италийских мастеров был достоин внимания.

По знаку Фарака завыл сигнальный рог, призывая воинов к вниманию и повиновению. Шум на берегу прекратился. Фарак крикнул, чтобы ромея доставили на корабль. Сарматы на берегу опять было загалдели, но тут же смолкли, повинуясь приказу: ослушаться в походе военачальника означало смерть.

Фалею показали на головное судно, с которого на берег были перекинуты мостки. Он без промедления поднялся на борт.

— Кто ты и как сюда попал? — властно спросил Фарак.

Что это был он, нетрудно было догадаться: в лице, голосе и даже в жестах сказывалось сходство с Фарудом. И его одежда напоминала одеяние Фаруда: вышитая длинная, почти до колен, рубаха с остроугольным вырезом для шеи, узкие, облегающие ноги штаны, заправленные в мягкие кожаные полусапоги, широкий кожаный пояс, украшенный бронзовыми бляхами и прямоугольной пряжкой. На голове башлык, на плечах плащ, застегнутый спереди бронзовой булавкой. На поясе у степняка висел меч.

Выглядел Фарак бывалым воином, все в нем свидетельствовало о властности и силе.

Рядом с Фараком стоял статный эллин, — несомненно, владелец каравана судов Зенон. Одет он был по-сарматски, только поверх сарматской одежды был накинут эллинский плащ.

Фарак, как и Фаруд, говорил на ломаном эллинско-сарматском наречии, но смысл его вопроса нетрудно было понять. Фалей ответил, обращаясь к обоим:

— Зенон, сын Фаннея, Фарак, сын Форгобака, я, Фалей, сын Стратоника, пришел к вам, чтобы договориться об обмене пленными.

— Где Фаруд?! — выкрикнул Фарак.

Сарматы на берегу заговорили наперебой, что-то сообщая Фараку и по мере того как они говорили, лицо Фарака наливалось гневом. Фалей знал, как скоры степняки на расправу, но сохранял полное спокойствие. Он видел, что хозяин на корабле — не Фарак: степняков здесь было только трое, а вооруженных матросов — более двадцати. Эллины не позволят сармату надругаться над эллином. Эллада давно была подчинена Римом, давно пережила времена своего величайшего могущества, но эллины остались эллинами: как бы они ни ссорились между собой из-за рынков сбыта, богатства и власти, но на чужбине они не оставят друг друга в беде.

Он не ошибся: главным лицом на корабле был Зенон, владелец судов, один из наиболее уважаемых людей Танаиса, компаньон и приятель пресбевта[53] Деметрия, обладатель охранного знака, выданного ему боспорским царем и признанного старейшинами сарматских кочевий. Обо всем этом Фалей узнал от Фаруда. По знаку Зенона два дюжих матроса встали перед Фараком. Взбешенный сармат повернулся к Зенону. Тот сказал:

— Фалей — эллин. Если он в чем-то провинился перед нашими друзьями сарматами, его будет судить пресбевт Танаиса. Не горячись, Фарак. Фалей пришел не с мечом, а с миром.

Сармат бессильно заскрипел зубами, но гнев его поутих. Он не стал ссориться с Зеноном, зато все свое раздражение направил на Фалея, возглавлявшего росских воинов, разбивших отряд Фаруда.

— Это правда, что ты с россами напал на людей моего брата?

— Правда.

— Почему ты стал на сторону россов?

— Они взяли меня в плен, но возвратили мне и моей сестре свободу.

— Где ты попал в плен?

— Я командовал когортой в ромейском легионе, защищавшем Ольвию от тавро-скифов[54] и россов. Воины воеводы Лавра Добромила окружили меня и оглушили ударом меча.

— Почему же ты не вернулся в Ольвию, раз они дали тебе свободу?

— Так решили боги. Россы приняли меня, как брата, я нашел среди них друзей, моя сестра стала женой Ивона, старшего сына воеводы Добромила.

— Как ты посмел прийти к нам? Твои воины пролили кровь сарматов!

— Сарматские воины тоже пролили кровь россов — половина моего отряда пала в битве.

Эти слова доставили сармату явное удовлетворение, он несколько подобрел.

— Чего ты хочешь, Фалей?

— Обменять двух женщин на твоего брата Фаруда.

— Где Фаруд?! — Лицо Фарака опять потемнело, и трудно было сказать, обрадовала его весть, что брат жив, или нет.

— Как только ты согласишься на обмен, Фаруд будет здесь.

Властное красивое лицо Фарака исказилось гримасой ярости. Можно было представить себе, как жесток он к врагам, попавшим в его руки.

— Где Фаруд? — настаивал сармат.

— Этого я не скажу, Фарак, но как только мы договоримся с тобой и ты дашь мне слово воина, что не нарушишь договор, Фаруд будет здесь. Его приведет росский воин.

— Я прикажу разорвать его конями!

— Тогда ты потеряешь брата, Фарак.

Сармат схватился за меч — но теперь сам Зенон стал перед ним, а оба матроса были готовы прийти на помощь. Фарак заскрипел зубами: за Зеноном стояли силы, которые властвовали над всем побережьем Понта и даже в южной части сарматской степи. В прошлом Зенон был танаисским пресбевтом; ему покровительствовал боспорский царь, сарматские вожди не чинили ему препятствий в торговле со степью; синод[55], в котором он состоял, — богатейший и могущественнейший в восточно-эллинском мире… Фараку поневоле снова пришлось сдержаться.

Видя, что сармат успокаивается, Зенон напомнил:

— Пора в путь, Фарак.

При этих словах Фарак очнулся от овладевшего им дурмана ярости.

— Да, пора!

Он поспешил на берег. От корабля к кораблю полетели команды Зенона, всадники на берегу уже вытягивались в походную колонну.

Перед сходнями Фарака ждал оседланный конь. Фарак вскочил в седло и, как был, без доспехов, направился в голову колонны. Его доспехи везли на другом оседланном коне. В случае необходимости он всегда мог надеть панцирь и пересесть на запасного коня. Остальные сарматы ехали в доспехах, настороже: на том берегу готы, да и от россов можно ожидать всякого…

Матросы подняли якоря, весла пришли в движение — суда отошли от берега и дружно распустили паруса.

Фарак ехал с каменным лицом, в голове у него тяжело перекатывались мысли — одна мрачнее другой. Он поглядывал на корабли Зенона и вновь переживал недавнюю сцену на борту. «Пусть пока плывут, — мстительно думал, — они своей кровью заплатят мне за это унижение, я им еще покажу, как смеяться над Фараком! И тебя, братец, достану, ты станешь навозом, по которому ступит мой конь…»

Видя, что начальник не в духе, степняки ехали молча, не смея произнести ни слова.

Тем временем Фалея отвели на корму и заперли в тесной каюте. Он прислушался: похлопывали паруса, и изредка раздавался зычный голос Зенона.

Купец Зенон был сыном своего бурного времени. Средних лет, рослый, мускулистый, он одинаково успешно владел секретами торгового ремесла и рукопашного боя. Одевался он, как все купцы Боспорского царства, торгующие со степняками, наполовину по-эллински, наполовину по-сарматски, а в случае опасности носил поверх укороченного хитона[56] прочную кольчугу работы эллинских мастеров. На поясе у него обычно висел меч.

Зенон обладал острым умом и обширными знаниями. Он бегло изъяснялся на многих наречиях и был в курсе всех основных событий в империи, получая о них сведения из первых рук. В торговых делах он мог потягаться с самыми искушенными сирийцами и иудеями, и если терпел убытки, то толко на море — по вине бури и волн. Он пускался в опаснейшие предприятия, не страшась трудностей и расстояний. В случае нападения пиратов на его корабли он действовал и как заправский стратег, и как солдат, орудуя мечом не хуже ромейского легионера. Стремление к наживе в торговых делах сочеталось в нем с неутолимой жаждой нового, что и привело его на северо-восточную окраину античного мира — в город Танаис, за которым начинался безбрежный варварский мир, никем не исхоженный, не измеренный, не описанный. Эти края манили к себе любознательного Зенона. Купец, солдат, этнограф, лингвист, он был одним из первопроходцев в мире варваров. Он вез в отдаленные земли свой товар, а назад привозил, кроме новых товаров, знание о краях и народах. Он вел этнографические записи, составлял и уточнял маршрутные и географические карты. Как и многие его коллеги-купцы, он принадлежал к числу образованнейших людей и имел собственное представление о путях развития общества и культуры своего времени.

Торговля с варварами требовала незаурядного мужества, зато это была чрезвычайно выгодная торговля. Надо было только не страшиться неведомых земель. И Зенон не страшился: он углублялся в такие дали, где до него едва ли ступала нога эллина. Он поднимался до верховий реки Танаис, побывал на великой Ра, переправился через нее, пересек огромные заречные степи, достиг Рифейских гор, где скупил у местных племен немало золота и драгоценных камней. Он шел по неведомым тропам, постоянно готовый и к торгу, и к битве. Он не раз подвергался смертельной опасности, но ничто не останавливало его. Убежденный, что торговля — самое эффективное средство связи племен и народов, он заключал сделки с племенными вождями, приобретал у них верблюдов и смело бороздил сухопутные степные дали. Он вез варварам украшения, посуду, тонкие восточные ткани, оружие выделки превосходных боспорских мастеров и обменивал на пушнину, золото, мед, воск.

Неуемный интерес к новому, неизведанному привел его к другой могучей реке варваров — к Данапру, и он путями, неизвестными даже его энергичным коллегам из Ольвии, поднялся по ней в самую сердцевину росского мира. Как торговые партнеры россы пришлись ему по душе: торговля с ними оказалась чрезвычайно прибыльной, он дорожил ею и был предельно аккуратен в выполнении их заказов. Россы покупали все, что он привозил, а охотнее всего приобретали металлические изделия в обмен на пушнину, мед и хлеб. Так продолжалось много лет. Зенон поднимался все выше по Данапру, и всюду его принимали как дорогого гостя. Но этот последний рейс разом подорвал его репутацию честного торговца и дружбу с россами, хотя сам Зенон был меньше всего повинен в организации кровавого набега на россов. Набег был задуман и осуществлен сарматами, а Зенона поставили перед свершившимся фактом, и он уже ничего не мог изменить, став таким образом невольным соучастником кровавого действа.

Механику этого зловещего акта уяснить было нетрудно: набег свидетельствовал о том, что и для Боспорского царства — прежде всего для окраинного Танаиса — наступали трудные времена. Рим уже не мог, как прежде, устрашать варваров, наседавших на него со всех сторон. Боспор сам заботился о своей безопасности: почти двести лет он успешно оборонялся от кочевников. Но степь была безгранична, племена в ней бесчисленны, а боспорские города занимали лишь узкую полоску земли вдоль морских побережий. Все кочевники, появляющиеся в припонтийских степях, обращали на нее внимание. Зрелище огромных селений, окруженных мощными крепостными стенами, поражало степняков, а от искусных изделий эллинских мастеров у них разбегались глаза. Медленно, но безостановочно кочевники накапливались у границ Боспора. Города, как магнитом, притягивали к себе степняков и по-своему объединяли их — в стремлении завладеть богатствами эллинов.

Взаимоотношения городов и степи никогда не были просты. Прибрежные сарматы, общаясь с эллинами, отчасти попали под их влияние, переселялись в города. Эти эллинизированные варвары, не утратившие связь со степью, способствовали торговле эллинов со степняками и как могли оберегали города от чересчур буйных степных соплеменников. В свою очередь, и эллины попали под влияние кочевников: они перенимали у степняков одежду, оружие, военную тактику, приучали детей к верховой езде. Однако взаимовлияние далеко не заходило. Эллины оставались предпринимателями, торговцами, ремесленниками, земледельцами, а сарматы — кочевниками, до поры до времени нуждавшимися в городах прежде всего как в торговых партнерах. Степь считалась с городами лишь постольку, поскольку еще не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы овладеть ими. Теперь обстановка изменилась: слабость Рима стала фактом, известным каждому варварскому вождю, а участь слабого во все времена и у всех народов была одна: подчинение или смерть. Не воспользоваться слабостью соседа считалось у степняков таким же позором, как трусость. Соседи боспорских городов — сарматские племена — почуяли верную добычу. Те самые вожди, которые поощряли эллинских купцов торговать со степью, уже придумывали план общего нападения на города — зачем покупать дорогостоящие товары, если можно одним ударом завладеть ими! Удар должен быть тщательно подготовлен: эллины не сдадутся без борьбы. Сила античных городов издавна основывалась на торговле, — значит, следовало подорвать торговлю, свести на нет: тогда боспорские легионы останутся без заработной платы, а задаром солдаты воевать не станут; безопасность городов зависела также от разобщенности варварских племен, — значит, надо было объединить племена, направить против империи. Это легче сделать, когда племена родственные. Гораздо труднее заключить договор с иноязычными, такими, как россы. К тому же они землепашцы и не помышляют о войне, если их не вынуждают к ней. Значит, надо было любыми средствами настроить их против эллинов, прежде всего против Ольвии. Сарматы не без умысла продавали пленников-россов ольвийским купцам. Ольвия — торжище россов, они везли туда хлеб, меха, мед, воск. Что здесь эллины превращали их соотечественников в рабов, оскорбляло достоинство россов, настраивало их против ольвиополитов. На весах высшей справедливости эллины-покупатели оказывались более ненавистны россам, чем сарматы-продавцы, с риском для собственной жизни добывающие пленных. Поход Лавра Добромила к стенам Ольвии красноречиво свидетельствовал о недовольстве россов ольвиополитами. Сарматские вожди, исподволь усиливая рознь между россами и эллинами, рассчитывали, что их западные соседи невольно обратят свой взор на богатства южных городов и повинуясь жажде мести и разбоя, ринутся на Ольвию и города Тавриды, — тогда сарматы устремятся на свой юг, на Танаис, Пантикапей, Фанагорию.

Впрочем, пробудить у россов жажду разбоя было не просто. Они не имели обыкновения теснить соседей, а войне с ними, в силу естественного здравомыслия, предпочитали деловые переговоры. Зачем обнажать против кого-то меч, если в этом нет никакой нужды! Земля велика, мало заселена, изобилует пищей — люди всегда в состоянии удовлетворить на ней свои потребности и свое чувство свободы. Зенон не помнил, — а память у него была обширна! — чтобы россы, подобно готам или сарматам, огромными людскими скоплениями передвигались с места на место. Конечно, и они пребывали в постоянном движении, только оно было малозаметно, не бросалось в глаза: они спокойно заселяли новые, свободные земли, сохраняя за собой старые, и никто не знал, где границы их племен на севере, на востоке и на юге. В лесах их селения отстояли довольно далеко одно от другого: чужеземцев им здесь опасаться не приходилось; они отвоевывали у леса под пашни участки земли, два-три года пользовались ими, потом принимались за новые участки — по соседству с прежними, сеяли на них. Так постепенно, из года в год, из десятилетия в десятилетие, среди дремучих лесов появлялись поля, расширялась зона лесостепи. Лес, конечно, доставлял россам немало хлопот, но он же оберегал и кормил их, давал им дрова, строительный материал и болотную руду, из которой они варили железо. Их быт, традиционный, целесообразный, простой, вполне удовлетворял их. Они были нормальными детьми природы и не мыслили себе жизни вне ее. Все вокруг было для них живое и необходимое. Они рождались, росли, старились и умирали, а рядом с ними и вместе с ними жили леса, поля и болота, звери, птицы и рыбы. Этот необъятный земной мир повиновался общим законам дня и ночи, временам года и всевластию стихий. Осознание полноты и целесообразности бытия делало россов наблюдательными и уравновешенными людьми. Медведь для них был и охотничьей добычей, и «батюшкой-зверем», охранителем домашних стад; волк — и грозой домашнего скота, и верным слугой человека; лось давал им обилие мяса и добротные шкуры, идущие на изготовление прочнейших кож, и он же, воплотившись в созвездие, указывал им ночью путь; болота были и вместилищем разной нечисти, и защитницами от врагов — это среди непролазных топей поднимались лесные грады. На болотах человека подстерегала разноликая хворь, и тут же росли клюква и брусника, поддерживающие у него здоровье и силу… Сама жизнь обязывала россов воспринимать предметы и явления с разных сторон. Изменить их быт едва ли было возможно. Они люди оседлые, обжитые места покидали неохотно, только по необходимости. Но и покинув, опять селились в лесах, упорно превращая их в лесостепь, сеяли и растили хлеб. Многолюдство привлекало их только во время празднеств, о походах за тридевять земель они и не помышляли.

Но Зенон знал: россов много, и стоило им собраться вместе, ощутить свое множество и силу — и их уже не просто будет остановить, вернуть в лесостепные селения. Множество людей, собравшихся вместе, подчиняется уже иным законам, несовместимым с законами отдельной личности. Охваченные общим порывом, массы жаждут деяний, им нужна цель, размах, движение, они подобны весенней воде, затопляющей землю…

Сарматы выбрали подходящий момент, чтобы пробудить дремлющую среди лесов росскую силу. Со стороны Венедского моря[57], от Одра и Вистулы на россов хлынули орды готов. Чтобы выжить, россы должны будут сплотиться между собой, встать перед пришельцами, заставить их покинуть росские края. Готы вряд ли пойдут на затяжную войну с россами: между теми и другими немалого общего, что в конце концов примирит их. Да и чего им искать у россов? Они такие же варвары, у них нет государства и нет иного богатства, кроме земли, людей, скота и продуктов натурального хозяйства. Все это есть и у готов. Они стремятся на юг, к эллинским городам, они только пройдут по росским землям к границам империи. Правда, разрешения у россов они не спросят — право идти, куда им хочется, они завоевывают мечом…

Перед мысленным взором Зенона раскрывалось драматичное будущее: торговля с россами прекратится, а это скажется на могуществе понтийских городов, прежде всего — Ольвии; сарматы, почувствовав слабость эллинов, разорвут и без того непрочное соглашение с ними. Готы пойдут на юг, россы — не исключено — последуют за ними. Тогда северо-восточные границы Римской империи разом рухнут под напором варваров — сарматов, готов и россов…

Зенон всегда обходился без сарматского сопровождения, он сам умел позаботиться о своей безопасности. У него была хотя и небольшая, но надежная дружина из проверенных людей эллинского, фракийского и малоазийского происхождения, в совершенстве владеющих оружием. Если торговый караван двигался по суше, охрана ехала на конях — каждый воин настороже, каждый готов к бою; если Зенон избирал водный путь, половина дружины сидела на веслах — гребцам он платил вдвойне.

Но с некоторых пор степняки по своей воле начали присоединяться к торговым караванам. Зенон решительно протестовал против этого сопровождения, затрудняющего торговлю с россами, но сарматы игнорировали его протесты: они были у себя дома и делали, что хотели. Скрепя сердце он примирился с этим. В конце концов нет худа без добра: отряды сопровождения служили ему защитой от других степняков. Однако отношения с россами сразу испортились. Зенон торговал, а сарматы грабили приданапрские селения и хватали молодых здоровых россов, чтобы продать их на ольвийской или танаисской агоре[58]. При этом они нагло требовали, чтобы эллины везли на своих судах их добычу, да еще платили им за конное сопровождение. Собственно, караван судов служил им только прикрытием, пользуясь которым, они занимались разбоем. Нередко сарматы присоединялись к каравану уже с добычей, а то и вообще уходили от него, что, однако, не мешало им по возвращении в Танаис требовать от купца плату за сопровождение каравана. Зенону приходилось мириться с происходящим: выгоды, которые он получал от торговли, намного превышали его расходы.

Действовали сарматы коварно: когда купеческие суда приставали к росскому берегу для торга с россами, сарматы на другом берегу вели себя как добрые соседи: расседлывали и пускали пастись коней, сами отдыхали в тени деревьев или купались в Данапре, все своим видом показывая, что им нет никакого дела до судов и россов. Так они могли поступать несколько раз, внушая россам мысль о своем миролюбии, и добивались, чего хотели: россы переставали видеть в отряде степняков угрозу для себя. Тогда-то степняки и являли свой разбойный лик: они скрытно, в безлюдном месте, ночью переправлялись на правый берег и нападали на росские селения.

Но в этот раз им не повезло: добыча оказалась невелика и стоила больших потерь. Не меньше сарматов пострадал Зенон: он утратил доверие россов, отныне путь к ним был для него закрыт. Фарак подорвал его торговлю и дружеские связи с россами. Было отчего негодовать на степняков, но порвать с ними Зенон все равно не мог, и они это знали. Он зависел от них, особенно теперь, когда на правом берегу были готы. Ссориться с сарматами — значило навлечь на себя беду. Вскоре им предстояло идти степью, потому что плыть по Данапру дальше нельзя: впереди непроходимые речные пороги. Придется высадиться на сарматском берегу, а там эллины будут во власти степняков. Правда, пока еще Зенона защищало от их произвола торговое соглашение со степью, но день, когда Фарак продиктует эллинам свою волю, близился. Боспор по-прежнему сдерживал напор кочевников, но степь продолжала накапливать силы для удара по городам. Чувствовалось: гроза вот-вот разразится, и эллинский мир зальет кровь. Тогда Зенону не поможет никакой охранный знак. Беда неминуема: против восточных провинций Рима поднималась вся степь. Всюду, вблизи и вдали от границ империи, где только паслись конские табуны, старейшины родов все чаще обращали свой взор на юг, к морю. Наиболее воинственные из кочевников — аланы — уже не раз совершали кроваво-огненные набеги на имперские города Малой Азии. Их внимание привлекали также богатые боспорские города — аланы исподволь готовились к нападению на них и сколачивали союз племен, готовых выступить вместе с ними. Только одно обстоятельство задерживало выступление степняков: готы, передовые отряды которых уже давно появились на Истре и Тирасе[59], а теперь достигли Гипаниса и Данапра; за ними в северные припонтийские степи хлынули главные силы готов. Впервые сарматы столкнулись с готами за Тирасом. Пришельцы оказались опасными, их натиска не выдерживала даже сарматская конница: они теснили сарматов на восток, к Гипанису и Данапру. Готы — превосходные воины, постоянно нацеленные на добычу, война была их стихией. Перед готской угрозой сарматский мир затаился, насторожившись: не время было нападать на эллинские города. В битвах с эллинами падет немало сарматских воинов, и тогда некого будет выставить против готов. Вожди кочевников всерьез задумались, чем закрыться от готских орд. Выход нашелся сам собой: россы. Вступив в войну с готами, они ослабят грозных пришельцев. Тогда готы будут уже не так опасны для степи, и она может двинуться на южные города. Но пока существовала готская угроза, сарматы вынуждены были поддерживать мирные отношения с эллинами. Общая опасность объединяла их, побуждала сарматских военачальников видеть в городах не только объект возможного грабежа, но и союзника в борьбе против готов. До поры до времени…

Многоопытный Зенон не заблуждался: эллинов ждали плохие времена.

Каюта, в которой заперли Фалея, была полутемной и, как все корабельные помещения, довольно тесной. Свет и воздух проникали в нее сквозь узкие отверстия. Фалей взглянул в них — за бортом бурлили воды Данапра. Он был здесь широк, как Истр.

Когда глаза привыкли к полумраку, Фалей разглядел тюки пушнины и амфоры с вином. Амфоры были аккуратно закреплены вдоль бортов. Из плетеных чехлов наружу выступали изогнутые ручки да горлышки, плотно закрытые пробками.

От пушнины исходил резкий, неприятный запах, зато вид амфор доставил Фалею настоящее удовольствие. Ему вспомнился дом отца, виноградники, давильни, где под ногами работников виноградные гроздья отдавали заключенный в них сок. Он пряной струйкой стекал в чаны, из которых его переливали в огромные пифосы[60], где он хранился до тех пор, пока не превращался в густое, искрящееся на солнце вино, а без вина нельзя представить себе жизнь эллина. Вином, разбавленным родниковой водой, утоляли жажду, вино, опять-таки разбавленное, пили во время празднеств, вино предлагали гостю, вином отмечали торговую сделку, встречу с друзьями, свадьбу, день рождения сына или дочери. Разлитое по амфорам, его брали с собой в дальнюю дорогу, продавали и обменивали на товары. Спрос на вино никогда не иссякал — оно давало виноделу хорошую прибыль.

Амфоры живо напомнили Фалею его родину, ему захотелось увидеть теплые дали эллинского моря, светлые паруса кораблей, великолепные города, оливковые рощи, услышать македонский говор. Он вспомнил детство, братьев и сестер, деловую суету отцовского дома, большие, всегда чем-нибудь встревоженные глаза матери. Да и было отчего: отец часто уходил в море, а там купца поджидали бури и пираты; неспокойно было и на земле, всюду лилась кровь — восставали рабы, налетали варвары, вслед за ними начинался разгул солдатни; время от времени людей выкашивала чума. Жизнь человека стоила не дороже камня на дороге…

Детство Фалея было неотделимо от бед, потрясавших Элладу и в конце концов поглотивших его близких, кроме сестры Асты. Еще мальчишкой он понял: выживает только тот, у кого крепкие мускулы, трезвый ум и острый меч; и когда вырос — стал солдатом. Он своими глазами увидел половину тогдашнего мира — всюду было одно и то же: война. Неисчислимое множество людей занимались разрушением культуры, быта, семьи, традиций, племен, городов, государств. Рим тысячу лет поглощал страны и народы, сея на завоеванных им землях семена ненависти и грядущих кровопролитий. Фалею не раз доводилось видеть, как восставали против Рима покоренные народы, предавая все разрушению и смерти. Уже давным-давно никого не интересовало то, что тревожило великих эллинов: Гомера, Эсхила, Софокла и Эврипида, — судьба отдельной личности. До нее ли, когда гибнут племена, народы и государства! История была на том этапе, когда отдельный человек не значит ничего; а где человеческая личность обесценивается, там утрачивается мера вещей, стирается граница между добром и злом, господствует смерть. Смерть — не жизнь! — стала главной реальностью, смерть от солдатского меча, от копья варвара, от огня, от чумы, от разного рода насилия, затопившего мир…

Фалей, быть может, дослужился бы до трибуна, а при удачном стечении обстоятельств — и до консула, но вероятнее всего, кончил бы свою жизнь в одном из бесчисленных сражений, убежденный в том, что иначе и не могло быть. Его тело предали бы огню, а его род канул в забвение, если бы не встреча с россами, которая встряхнула его, заставила оглядеться вокруг себя и вернуться к давно забытым жизненным ценностям.

Россы меньше всего дорожили тем, во имя чего многие народы служили богу войны, — богатством и властью, зато превыше всего ценили личную свободу, смелость, честность, гостеприимство и доброту, то, чему давным-давно не оставалось места во взбудораженной войнами, залитой кровью Римской империи. Жажда разбоя еще не коснулась их. Они возделывали свои не очень-то урожайные земли, охотились, ловили рыбу, бортничали, по мере надобности варили и ковали железо и вполне довольствовались своей жизнью. Они чтили своих удивительно мирных богов, главнейшими из которых были творец всего сущего Род, покровительница плодоносящей земли Макошь и мать вечно обновляющейся жизни Лада. Они почитали Ярилу, осеменяющего землю, женщину и животных, поклонялись Волосу, охранителю домашнего скота, русалкам, вызывающим росы, туманы и дожди, не забывали домашних божеств, охраняющих очаг, и только где-то за всеми этими божествами стоял Перун[61], бог скорее межплеменной, чем росский, потому что он напоминал воинствующих богов других народов — эллинского и скифского Ареса[62], германского Донара[63], скандинавского Тора…

Теперь, вспоминая солнечную Элладу, он невольно думал о запутанности людского бытия в больших городах и государствах. Ничего подобного у россов не было. Конечно, и у них хватало своих собственных проблем, но они жили здоровой, естественной жизнью. В империи о них знали мало: у них не было ни городов, ни каменных храмов, так что Риму, готовому ради добычи и власти над народами послать свои легионы хоть на край света, и в голову не приходило воевать россов, будто их и не было…

Знакомое чувство нахлынуло на Фалея — он не раз испытывал его, стоя в рядах ромейского легиона, когда шесть тысяч обученных, натренированных бойцов повиновались мановению руки трибуна. По одному только его жесту обнажалось шесть тысяч мечей, образуя неодолимую преграду для любого противника и все сметая со своего пути в атаке. Это чувство непобедимости строя, в котором он стоял, опять ожило в нем, когда он думал о россах. У них не было доведенных до совершенства легионов, а их дружины собирались по мере надобности и расходились по домам, как только нужда в них проходила, но это были надежные дружины. У стен Ольвии он видел росских воинов в атаке. Их вел воевода Добромил, а Фалей тогда командовал ромейской когортой. Россы рассекли ее пополам, а его взяли в плен. Второй раз он видел росскую дружину у Данапра — ее привел Ивон, сын Добромила. Она надвигалась с ровным шумом конских копыт, нестройно, растянувшись, а у Данапра сомкнулась в один монолит. Опытным взглядом Фалей тогда уловил ее основное качество: прочность. То, что он недавно пережил, сражаясь вместе с россами против сарматов, принесло ему глубокое удовлетворение: россы были надежными бойцами…

Время тянулось невыносимо медленно. Привыкший к постоянному действию, Фалей сидел взаперти и не знал, как долго продлится его заключение. Он видел воду и плывущие мимо речные берега. Когда судно делало крутой поворот, в поле зрения Фалея оказывался весь караван, идущий на парусах. Сарматские конники держались поодаль от каравана, сокращая путь на излучинах реки или задерживаясь у речек, впадающих в Данапр. Где-то скрывались Останя и Фаруд. Фалей представил себе, как они едут под палящим солнцем, как преодолевают реки и овраги, и почувствовал нечто вроде вины перед сыном воеводы Добромила за то, что оставил его наедине с сарматом. Правда и ему самому сейчас не позавидуешь, хотя худшее осталось позади: встреча с сарматами окончилась благополучно, он жив и находится среди соотечественников.

Наконец загремел откидываемый запор, дверь распахнулась, и Фалей зажмурился от яркого солнечного света.

— Выходи, — сказал эллин, исполнявший обязанности капитана судна и помощника владельца каравана. — Хозяин ждет тебя!

Фалей ступил на палубу, с наслаждением вдохнул свежий воздух.

На корабле были только эллины.

Капитан провел Фалея в каюту Зенона. Это было тоже небольшеое помещение, но светлое и уютное. Зенон сидел на откидной скамье, служившей одновременно столом и кроватью. Тут же лежал меч Фалея. Встречая гостя, Зенон встал. Это был крупный плечистый мужчина с копной волос на лобастой голове и с окладистой бородой, в которой проглядывала седина.

— Можешь взять свое оружие, сын Стратоника. Садись, утоли жажду и голод.

На скамье-столе были приготовлены чаши, вино, вода, мясо и хлеб.

Фалею давно хотелось пить, но он заставил себя не торопясь налить вина и разбавить его водой. Только после того, как он осушил две чаши, он принялся за еду. Купец оценил его сдержанность и тоже не спешил начать беседу, давая ему возможность утолить голод. Когда Фалей кончил есть, Зенон сам наполнил чаши и предложил гостю выпить вместе с ним. Потом спросил:

— Много ли росских воинов было в твоем отряде?

Фалей ответил:

— Так мало? И с ними ты побил Фаруда?

— Нет. Сначала сарматы столкнулись с воеводой Добромилом.

Фалей рассказал, как появились сарматы и как он и Останя отправились в погоню за ними, по пути обрастая росскими бойцами.

Зенон внимательно слушал и мысленно взвешивал множество ситуаций, связанных с тем, о чем сообщил Фалей, — с начавшейся готско-росской войной: тут была торговля, взаимоотношения племен, проблемы взбудораженного междоусобицами Рима, судьбы восточно-эллинских городов.

Готы, несколько десятилетий тому назад появившиеся у Истра, стали грозными врагами Рима. Именно поэтому Зенон их знал. Еще лучше знал сарматов и скифов. Тысячелетняя история некогда непобедимых скифов завершилась в Тавриде, на небольшой территории, куда их загнали сарматы. Скифы были уже не опасны для эллинов, хотя время от времени и нападали на их селения. Когда знаешь возможности племени и чего от него ждать, всегда успеешь заблаговременно позаботиться о своей безопасности. А чего ждать от россов? Выходило, что из всех варварских племен, с которыми предприимчивые эллины имели дело, россы были наименее изучены ими. Ни один эллинский или ромейский историк не мог похвастаться обстоятельными сведениями о россах. О них знали самое общее, поверхностное: что живут за Рифейскими горами и соседствуют на западе с германцами, а на востоке с сарматами, что гостеприимны, торгуют с Ольвией и Тирой[64] и что торговля у них самая простая: деньги хотя и признают, но охотнее обменивают товар на товар… Вот, пожалуй, и все. Рассказ Фалея, много лет прожившего среди россов, был для Зенона откровением: на огромных пространствах от Одра до Данапра, от Рифейских гор до верховий Итиля[65] обретали сознание своего единства многочисленные росские племена.

— Сильны ли россы?

— У них нет постоянной армии, но они вряд ли уступят кому-нибудь свои земли.

— Устоят ли они против готов? — Это было едва ли не самое важное из того, что интересовало Зенона.

— Германцы — опытные воины, в битвах на Рейне они не уступали ромейским легионам. Но там все было иначе: Рим стремился покорить их, а они отстаивали свою свободу. Теперь свою жизнь и свободу защищают от готов россы: они будут стоять насмерть.

— Кто у них воеводы? — Зенон потребовал, чтобы Фалей охарактеризовал каждого. Его интересовали даже частности жизни и быта воевод.

В уме Зенон прикидывал, что лучше для эллинов: чтобы готы подчинили себе россов или, наоборот, чтобы россы разбили готов? Если победят готы, они станут безраздельно властвовать в северных припонтийских степях, усилив свое войско россами; если победят россы, их дружины окажутся пугающе близко от Понта, а на востоке будут развязаны руки грозному союзу сарматских племен, которые тогда, наверняка, ринутся на боспорские города. Спасительного выхода из создавшегося положения не было, и сомневаться в этом не приходилось. Все имеет свой конец — молодость, здоровье, жизнь. Это закон богов. Стареют люди, народы и государства — нет ничего неизменного под луной. Некогда Александр Македонский покорил чуть ли не весь мир, создав империю, не имевшую себе равных. Где она? Лопнула, как мыльный пузырь. Некогда Эллада диктовала свои законы народам и государствам — теперь она скромная провинция Рима; некогда скифы наводили ужас на многие народы, а самые могущественные правители заявляли, что скифов победить нельзя! Где теперь скифы? Римская империя по своей мощи превзошла все мыслимые пределы, но пробил и ее час. Враги были в самом Риме, разлагали Империю изнутри. Рим утрачивал силу и, раздираемый внутренними распрями, летел к своей гибели, а вместе с закатом Рима близилась катастрофа восточно-эллинского мира. Рассудок подсказывал Зенону: если нельзя предотвратить общую беду, самое разумное — вовремя позаботиться о себе. В таких случаях люди ведут себя по-разному. Бывает, чтобы уцелеть, один топит другого, но такой способ выживания не для него. Личный опыт и опыт других подсказывал: только сообща можно пробиться к выходу из рухнувшего здания, только помогая друг другу, можно выжить на полном превратностей пути. Зенон поможет своему соотечественнику Фалею и его товарищу, а позже, когда разразится катастрофа, они не откажут в помощи ему. Только таким образом можно устоять в потоке бешеного времени…

Беседовали они долго. Когда Зенон кончил расспрашивать Фалея, решение обрело привычную для него ясность и твердость. Разговаривая, они поглядывали в иллюминатор. Они видели, как Фарак послал в степь группу конников, рассчитывая обнаружить Фаруда и Останю. Всадники возвратились к Данапру ни с чем, но сама эта попытка встревожила Фалея. Зенон успокоил его:

— Даже если Фарак схватит сына воеводы Добромила, он не убьет его: Евстафий считался бы особым пленником, а таких сарматы обязательно представляют совету старейшин. Это своего рода ритуал воздания чести тому, кто захватил такого пленника. Кроме того сарматы могли бы взять за него хороший выкуп — на невольничьем рынке они получили бы гораздо меньше.

— А если Фарак не согласится на обмен?

— Сразу видно, что ты не торговец, а солдат, — улыбнулся Зенон. — Фарак набивает себе цену, он боится продешевить: все-таки одного человека — пусть и брата — на двоих. К тому же он не очень-то рад этой сделке: брат — его соперник, он не огорчился бы, если бы Фаруд вообще не вернулся. Соперничество братьев — обычная история у степняков. У них важно старшинство, а младшие братья в семье — вроде пасынков. Право наследования, начальствования над войсками и место в совете старейшин принадлежит прежде всего старшему брату — вот младшие и соперничают со старшими. Но это не значит, что Фарак откажется от Фаруда: перед лицом чужеплеменников сарматы едины. Если он не пойдет на обмен, ему придется держать ответ перед родителями, прежде всего перед матерью. В таком случае его ждут большие неприятности, его имя будет предано позору. Вчера он уклонился от обмена, сославшись на спешащую к реке росскую дружину. А если он уклонится и теперь, его ждет бесчестие. Кстати, это хорошо понимает и Фаруд, поэтому сейчас он заодно с россом. Если он выдаст себя и Евстафия, то позволит Фараку выступить в роли освободителя младшего брата — тогда Фараку достанется вся добыча Фаруда и полагающиеся за нее почести, а Фаруд останется ни с чем. Если же обмен состоится, Фаруд сохранит за собой право на большую часть своей добычи…

— Я хотел бы увидеть пленниц. Они здесь?

— Здесь, и уже знают о тебе. Я предупредил их, чтобы они, увидев тебя и Евстафия, поостереглись радоваться чересчур. Сарматы ревнивы, они непременно потребуют за женщин двойную плату, увидев радостную встречу.

— Мы не пойдем на доплату. Наши условия: Фаруда на двух женщин, больше у нас ничего нет.

— У вас есть еще кони и, насколько я понимаю, отличные. Эта порода из Сирии, оттуда попала к скифам — на таких конях гарцевали скифские вожди, а от скифов — к россам. Сарматы понимают толк в лошадях и вряд ли упустят такую добычу…

Фалей помолчал. Лишиться коней — тяжелая потеря, особенно в теперешнем положении, но главное — освободить пленниц и поскорее выбраться отсюда.

— Проведи меня к женщинам, Зенон!

— Зачем? Сейчас их выведут на палубу.

Вскоре Фалей действительно увидел пленниц. Они показывались из трюма одна за другой, неотличимые в своей душевной подавленности. Все молодые и все увядшие: их ожидало рабство. Поразительно влияние неволи: лица выцвели, глаза налились тоской, спины ссутулились. Еще два дня тому назад они ходили по родной земле гордые, стройные, красивые, а теперь их не узнать…

На палубе они жадно вдыхали свежий воздух и разминали затекшие от долгой неподвижности тела: в трюме было душно и тесно. Длинная веревка связывала всех так, что для того, чтобы освободить впереди идущую, надо было сначала освободить идущих за ней — это была печально известная «связка рабов». Тело пленницы охватывала жесткая петля, от нее веревка тянулась к другой, охватывала ее такой же петлей — и так на всю длину веревки. Руки и ноги оставались свободны, но развязать петлю было невозможно ни на ходу, ни на месте. В дороге же передний конец веревки привязывался к телеге, а за задней пленницей следовал конвой.

— Почему они связаны? — Фалей с трудом скрыл охвативший его гнев.

Зенон заметил недовольство Фалея:

— Сейчас они — товар, а товар должен быть увязан и уложен в трюме. Можешь не сомневаться, Зенон умеет беречь доверенный ему товар. И учти, сын знакомого мне купца Стратоника, если их сейчас освободить от связки, кто-то непременно бросится за борт, решившись на самоубийство. Не забывай также, что на корабле почти тридцать здоровых мужчин. Если бы я не держал женщин в трюме, я не поручился бы за их неприкосновенность. Из всех мужских грехов этот самый простительный, но женщины — добыча сарматов, и я обязан хранить ее, чтобы избежать неприятностей. Единственное, чем я мог облегчить участь пленниц, — это неплотно задраить люк, чтобы они не задохнулись…

Даринка как самая непокорная из пленниц стояла в связке первой. Увидя Фалея, она не выдержала и расплакалась. Когда она немного успокоилась, он сообщил ей самое важное: Останя вскоре будет здесь, купец Зенон согласен им помочь, они сделают все, чтобы освободить ее и Авду…

Девушка с печальными глазами стояла рядом с Даринкой. Услыша, что сказал Фалей, она подняла голову, выпрямилась — так оживают травы, дождавшись после засухи целительного дождя. Но печаль в ее глазах осталась. Эта печаль глубоко тронула Фалея: такие же глаза были у его сестры Асты, когда он увидел ее пленницей.

Авда приблизилась к нему, насколько позволила веревка.

— Это правда, что ты хочешь… освободить меня?

— Правда.

— Мой брат тоже… здесь?

— Нет, но он просил помочь тебе.

— Он… жив? — печальные глаза налились слезами.

— Когда мы уходили, он был жив, — Фалей солгал, потому что сейчас правда была бы для нее слишком жестоким ударом. Позже, когда она оправится от потрясений, переживаемых теперь, она узнает все, но не сейчас. Сейчас правда убила бы ее.

В глазах у Авды он прочитал благодарность. И другие пленницы смотрели на него со слезами надежды. Они узнали его: это он со своим небольшим отрядом день и ночь преследовал сарматов, он отбил у них половину обоза с пленными, он насмерть рубился со степняками у Данапра. Женщины верили в него — раз он здесь, у них есть надежда на освобождение…

Фалей переходил от одной пленницы к другой и старался укрепить в них эту надежду. Он говорил:

— Пока мы освободим только двоих, но вы не отчаивайтесь. Где бы вы ни были, мы о вас не забудем.

К сожалению, ничего больше сделать для них он не мог, и ему было тяжело от своей беспомощности.

Матросы с любопытством наблюдали происходящее. Пленницы были рослы и красивы, но никто из зрителей не решался бросить какое-нибудь двусмысленное замечание: страдания женщин нелегко видеть даже огрубевшим среди опасностей и битв мужчинам.

Пленниц напоили, накормили и опять спустили в трюм. Время тянулось медленно, но наконец-то солнце начало клониться к горизонту. Фарак потребовал, чтобы караван остановился на ночевку.

— За все надо платить, — проговорил Зенон, заметив вопросительный взгляд Фалея. — Они здесь хозяева, приходится подчиняться, иначе наша торговля была бы невозможна. Да и река здесь не такова, чтобы плыть в темноте. Скоро пороги, и надо будет пересаживаться на верблюдов.

Головное судно приблизилось к берегу, остальные бросили якоря саженях в двадцати пяти от него: так у степняков меньше будет соблазна поживиться чужим добром.

Зенон приказал выкинуть мостки — Фарак тут же взбежал на палубу в сопровождении двух воинов. Остальные располагались на берегу: по договору между эллинами и сарматами на купеческом корабле могло находиться не более трех степняков.

Фарак с хода налетел на Фалея:

— Где Фаруд? Почему его нет?

Всплеск голосов заставил его оглянуться, потом он перевел взгляд на правый берег, с минуту разглядывал появившихся там конников и снова повернулся к Фалею.

— Фаруд там?

По лицу Фарака расплылась злорадная улыбка: на противоположном берегу были готы, а это означало, что если Фаруд и сын воеводы Добромила на той стороне — они в руках у готов, а Фарак избавился от соперника-брата и стал владельцем его добычи; если же они на этой стороне реки, ему достанется и добыча, и сын воеводы Добромила — куда ему отсюда деться! И эллины со своими кораблями теперь от него уйдут!..

Будто подтверждая его мысль, по крутой траектории прилетела стрела и вонзилась в борт судна. Таким выстрелом мог гордиться любой воин: стрела перелетела Данапр и попала точно в цель. Готы предупреждали: «Не рассчитывайте на мир! Все, что перед нами, берем себе!»

У сарматов — тугие луки и бьют далеко. В степи иначе нельзя: ни зверь, ни птица, ни человек близко к себе никого не подпустят. По натуре своей сармат — боец, в битве он предпочитает иметь врага не на полет стрелы, а на длину копья и меча, но если надо настичь добычу — тогда звенит сарматская тетива. Из луков же самый лучший — массагетский, с костяными накладками для большей упругости и с тетивой, поющей, как стальная струна. Такие луки — драгоценность семьи и рода, они передаются от отца к сыну, ими дорожат, как добрым конем и родовой честью. Не простыми, долгими путями попадали к сарматам из-за великой Ра эти луки. Их делали гунны, от гуннов они попадали к сакам и массагетам, кочующим за великой восточной рекой, а от них изредка достигали сарматских степей. Мощный лук и твердая рука означали власть над человеком и зверем, а власть никогда не отдают по доброй воле. Каждое племя оберегало свои секреты, делающие его могущественнее. Отец Фарака выторговал массагетский лук у восточных соседей за немалую цену — за коней, баранов и светловолосую женщину из верховий Танаиса. После смерти отца лук достался Фараку — как старшему сыну.

Фарак выдернул из борта стрелу, осмотрел: грубоватая, но крепкая; наложил на лук, откинул руку. Запела тетива — стрела взвилась в предзакатное небо, исчезла из вида и снова появилась в поле зрения, вонзившись в берег перед готскими конниками: «Враг нам не страшен!»

Солнце опускалось ниже, густая тень под крутым правым берегом ширилась, уже закрывая полреки и медленно подползая к кораблям.

— Ты согласен на обмен, Фарак?

— Давай Фаруда! Где Фаруд?

— Повторяю условия: мы отдаем тебе твоего брата, ты отдаешь нам двух женщин — Дарину, жену Евстафия, и Авду!

Фарак согласился на обмен с готовностью, которая не понравилась Зенону и насторожила Фалея, но сейчас важнее было вызвать Евстафия на корабль: здесь он будет в большей безопасности, чем в степи, наедине с Фарудом. Там его непременно обнаружат и поймают, а на корабле у него есть друзья.

И Фалей замахал над головой убрусом.

Останя уже отчаялся получить весть от Фалея, когда, наконец, увидел долгожданный знак. Отсюда в человеке на корабле нельзя было узнать Фалея, но это был он, он вызывал его к каравану! И хотя Останя ждал этого момента, он все же невольно вздрогнул! Тягостное бездействие закончилось, скоро он увидит Даринку!

Он свистнул Лося. Конь устало подошел к нему, Останя погладил его по горячей шее. Сказал:

— Устал, знаю. Скоро отдохнешь. Едем.

Видя, что росс вскочил в седло, Фаруд, ни о чем не спрашивая, поехал рядом. Остане в этот момент и в голову не приходило, что у Фаруда было столько же причин радоваться встрече с соплеменниками, сколько не желать ее: он возвращался не победителем, а пленным, он потерял чуть ли не весь свой отряд и не мог рассчитывать на радостную встречу.

Они поднялись на лоб поля, их тут же заметили. Десятка два конных бросились навстречу, охватывая их с обеих сторон.

Останя ехал ровно, не ускоряя и не замедляя шаг. Фаруд держался сбоку. Когда сарматы приблизились на треть полета стрелы, Фаруд выехал вперед, поднял руку — копья взмыли вверх, степняки придержали коней, заговорили наперебой.

Окруженный ими, Останя спустился к реке, здесь спешился, помедлил, не зная, как быть с конем. Сарматы с восхищением поглядывали на Лося — так же, как утром на Фалеева вороного. Фаруд бросил несколько отрывистых слов одному из воинов. Тот поспешно принял у Остани Лося, повел к другим коням.

Останя взглядом поблагодарил Фаруда, не догадываясь, что именно его-то ему больше всего следовало остерегаться: все степняки ценили хороших лошадей, а у Фаруда любовь к породистому скакуну вылилась во всепоглощающую страсть. Чтобы завладеть им, он готов был на любое безрассудство…

У берега стоял изящный длинный корабль. Изогнутый, как лебединая шея, нос и множество застывших в одном положении весел придавали ему облик сказочного существа — полуптицы, полудракона, задремавшего в вечерних сумерках, но в любой момент готового пробудиться от сна и продолжить свой бег по воде.

Останя с волнением поднялся вверх по сходням. Что он найдет здесь? Смеркалось, но среди людей на палубе он увидел Фалея, и это сразу успокоило его. Если Фалей жив, здоров и даже при оружии, значит, дела неплохи.

Фалей сказал:

— Фарак, получай своего брата — женщины наши!

Фарак шагнул к Фаруду, братья обменялись резкими фразами, потом Фарак повернулся к Фалею.

— Женщины ваши, можете отправляться с ними домой!

Голос выдавал его торжество: Фарак радовался сделке. Остане было невдомек, а Зенон и Фалей поняли сразу же: Фарак радовался, что ловко освободил из плена Фаруда и, в свою очередь, взял в плен — вскоре возьмет! — сына воеводы Добромила, как только тот покинет корабль. Теперь старейшины племени простят ему неудачу брата и, может быть, приподнесут ему чашу Особого Почета!..

Соглашение с Фалеем было для Фарака только уловкой, позволяющей ему удержать пленниц в своих руках. Правый берег для них закрыт готами, а на сарматском, стоит им покинуть судно, их тут же схватят вместе с сыном воеводы Добромила и эллином Фалеем! Уйти далеко они не смогут: коней он им не отдаст — было бы глупо упускать такую превосходную добычу. Плыть вверх по реке на лодке они тоже не смогут: с Данапром не совладать. Они в западне. Что бы они не предприняли — от сарматского плена им не уйти!

Но преждевременное торжество нередко усыпляет ум — так случилось и с Фараком. Он и не подумал, что эллины отлично понимали обстановку и уже искали выход из запутанной ситуации. Положение россов действительно было безнадежно — в случае, если они тут же устремятся на родину. Их ждал плен — сарматский или готский. Изощренный ум Зенона перебирал различные варианты помощи россам, пока не отдал предпочтение наиболее сложному, но и самому надежному: россы должны остаться на корабле. Они будут отдаляться от своей земли, но останутся свободны и со временем вернутся домой.

Были и другие варианты: в темноте скрытно высадить их на берег или на один из данапрских островов, где они могли бы переждать лихое время, а потом отправиться на родину; можно было также тайком переправить их на другое судно и там укрыть, пока не появится возможность высадить на берег. Каждый вариант был полон риска и предполагал одно общее условие: движение пешим ходом, а в степи путь человека без коня долог…

На правом берегу зажглись костры. Стоянка напротив готского лагеря не сулила эллинам добра: готам ничего не стоило ночью переправиться через Данапр и напасть на суда. Надо было плыть дальше.

Зенон предупредил Фарака:

— Как потускнеют костры, я поднимаю якоря.

Фарак не возражал: купец прав, стоять всю ночь перед готами — только дразнить их. Будь Фарак на их месте, он непременно попытался бы захватить суда.

— А сын воеводы Добромила? — с усмешкой полюбопытствовал он.

— Росс, его женщины и эллин Фалей — свободные люди и могут поступать, как сочтут нужным. Гнать их с корабля я не намерен, тем более теперь, — он взглянул на правый берег. — Лишние воины нам не помешают.

— Хорошо! — согласился Фарак. Купец опять был прав.

Зенон подозвал помощника, распорядился о продолжении плавания. От судна к судну — а они стояли чуть ли не впритык друг к другу — полетели слова приказа: как только потускнеют костры, без шума поднять якоря и держаться за головным кораблем, не отставая, точно в его кильватере.

Команда отдыхала. Матросы, утомленные за день, спали кто где — на палубе, на скамьях для гребцов, на тюках с товаром. Скоро снова в путь, и каждый стремился воспользоваться передышкой, чтобы восстановить силы. Бодрствовали одни дозорные. Фарак со своими людьми ушел на берег — по договоренности с Зеноном он мог оставаться ночью на корабле, но этим правом никогда не пользовался: для него привычнее было спать у костра, среди своих воинов, недалеко от пасущихся в степи коней.

Останя и Фалей не спали, Зенон отдавал последние распоряжения.

В темноте пленниц вывели наверх. Узнав Даринку, Останя тут же разрезал ножом связывавшую ее веревку. Даринка рухнула ему на руки, затряслась всем телом.

— Не бойся, — утешал он ее. — Все будет хорошо!..

Тем временем Фалей освободил Авду. Потрясенная девушка не могла выговорить ни слова, ноги у нее подкосились — Фалей поддержал ее, усадил на палубу, где дул свежий речной ветерок. Остальные пленницы стояли рядом полные отчаяния. Только двое из десяти получили свободу, а им приходилось довольствоваться неопределенной надеждой на освобождение.

Даринка перестала вздрагивать, она понемногу успокаивалась, не отрывалась от Остани, а он не выпускал ее из рук: они боялись снова потерять друг друга.

Связанных пленниц опять заперли в трюме. Даринка и Авда поместились в каюте на корме. Здесь было так же тесно, как в трюме, но в иллюминаторы тянуло свежим воздухом. Фалей уступил свой плащ Авде, Останя отдал свой Даринке. Впервые за несколько дней, женщины почувствовали себя спокойно. Останя подождал, пока они не заснули, и вышел из каюты.

На палубе лениво переговаривались дозорные. Фалей дремал сидя. Останя опустился рядом, прислонившись спиной к двери каюты. Легкий шорох разбудил эллина.

— Что будем делать, Фалей?

Теперь, освободив из плена Даринку и Авду, Останя думал о возвращении домой, и о трудностях, которые их поджидают на этом пути. От степняков можно было ждать всего. Не исключено, что они позволят им высадиться на берег и отдалиться от каравана, а потом их схватят…

— Нам нельзя покидать судно, здесь мы в безопасности.

— Мы удаляемся от нашей земли…

— Лучше удалиться, а потом вернуться живым и невредимым, Евстафий, чем не вернуться никогда. Без коней нам далеко не уйти, а Фарак их не отдаст. Он согласился на обмен только потому, что уверен: мы у него в руках. Иди в каюту, отдохни. Я спал днем, а тебе надо выспаться.

— Ты прав. Пойду…

Слабая полоска света из иллюминатора падала на высокий чистый Даринкин лоб. Останя снял доспехи и оружие, потом осторожно приподнял полу плаща, лег рядом с женой.

— Останек… — прошептала Даринка, поворачиваясь к нему.

Они уснули и не заметили, как корабль снялся с якоря и двинулся в ночной темноте навстречу неизвестности.

В эту ночь сарматам было не до сна: запахло войной, а война — это борьба на истребление, до полного вытеснения или подчинения одного племени другим. Лихое время: законы обыкновенной жизни отметаются прочь, будущее человека ставится на карту, женщины и дети лишаются покровительства, право собственности утрачивается, а смерть в расцвете сил не удивляет никого; последовательность и постоянство сменяются бурными и неожиданными поворотами событий, привычные ценности пересматриваются, стоимость человека связывается с его способностью проливать кровь недруга, искусство и красота теряют свою притягательность, а главной, определяющей мерой бытия становится разящий меч. Человек сшибается с человеком, божество с божеством — Арес с Перуном, Перун с Донаром — молния против молнии, ум против ума, сила против силы. Такова война.

На обоих берегах Данапра светились костры. Между ними — широкая полоса воды и тонкая цепочка судов, над ними — мириады звезд и бледно-розовый лик луны, а вокруг — степи без конца и края: иди в любую сторону — и не найдешь границ. Люди около костров чего-то ждали, на что-то надеялись, что-то замышляли…

У Фарака давно закончился летучий военный совет, уже ушли вверх и вниз по берегу реки ночные дозоры с приказом смотреть, не приближается ли враг; уже послан на восток гонец — оповестить ближайшее кочевье, что на правом берегу Данапра появился грозный враг. Доскачет всадник до становища, сообщит новость и вернется назад, к отряду, а дальше ее понесут от кочевья к кочевью другие всадники, и к утру степь будет знать: враг у порога. Всколыхнутся кочевья, исторгнут из себя десятки, сотни, тысячи вооруженных всадников, и далеко покатится по степи гул от топота боевых коней: война!

Фарак сделал все, что мог в подобных обстоятельствах. Оставалось ждать, когда потускнеют костры — тогда суда снимутся с места и вместе с ними уйдет отряд Фарака. В эти часы Фарак не думал ни о пленницах в трюме корабля, ни о сыне воеводы Добромила: запахло войной, и не о добыче шла речь, а о жизни. Рядом с Фараком молча сидел Фаруд: кончилось время слов — начиналось время дел. Теперь кто кого перехитрит, обойдет, обгонит — в скачке не на жизнь, а на смерть. Растаяла и его обида на брата — не до того теперь, у порога враг…

Туман над рекой густел, луна скрылась за облаками, небо потемнело, потускнели костры.

Под покровом темноты от правого берега к левому потянулось множество длинных узких плотов, и на каждом цепочка темных людских комьев — пять-шесть, а то и больше, — всех не сосчитать. Они скользили по воде, будто невесомые. Люди оседлали их, как коней, и мерно выгребали щитами поперек реки. На левом берегу они наполовину выволакивали плоты из воды и спешили занять место в неудержимо рвущейся вперед людской массе: костры кочевников и, значит, корабли эллинов уже совсем близко — не опоздать бы к дележу добычи!

Еще немного, совсем немного! Глупые степняки даже не догадываются, как близок их конец. Готы ускоряют шаг, почти бегут; мечи обнажены, разум загнан в самые темные закоулки души. Громодышащий Донар, потрясатель небес, вселил в людскую толпу свою слепую ярость.

И вдруг сотни глоток издают рев проклятия: у костров никого нет, каравана тоже нет! Добыча ускользнула, как песок между пальцев. Хитрые эллины и сарматы обманули их!

Толпа хищно топчется на месте, не зная, на что израсходовать свою неиспользованную ярость, потом устремляется в погоню, но, пробежав с версту по берегу, останавливается: суда и всадники бесследно растворились в ночи. Еще с час ватага рыщет по сарматскому берегу и, не найдя никакой добычи, возвращается к плотам, проклиная ночь, эллинов и свою отяжелевшую от воды одежду.

А в это время верстах в семи от них вниз по реке другая ватага готов обрушилась на караван судов и сопровождавших его кочевников. Готские вожди тоже были искусны в военных хитростях. Значительно опережая караван, на сарматский берег устремились сотни легких плотов — из двух-трех бревен каждый, сотни видавших виды бойцов, жаждущих добычи. Одни выходили на берег, наскоро выливали из сапог воду и с именем своего громодышащего бога на устах кидались на опешивших от неожиданности степняков, а другие устремляли свои плавучие тараны на несущиеся мимо суда, сталкивались с ними, облепляли, как пчелы, хватались за борта, за весла, прыгали в привязанные к кораблям лодки и лезли, карабкались вверх на палубу. Рычание сошедшихся в смертельной схватке людей, крики боли, лязг металла, топот ног, всплеск воды от падающих тел наполнили ночной мир ненавистью и ужасом.

Сарматы опомнились и, повинуясь командам Фарака и Фаруда, стали кучно, образовав тяжелый панцирный щит. Готы яростно напирали, и хотя сарматские копья останавливали их — вал за валом, но натиск нападающих не ослабевал. «До-на-ар!..» — с яростным криком кидались они на степняков. Они разили сарматских коней, степняки падали в груды тел и здесь их добивали. Копья уже не помогали сарматам, в ход пошли мечи. Ни щит, ни подставленный меч не спасали от тяжкого сарматского меча — с размаху опущенный обеими руками, он не знал преграды, и горе сармату, если его меч разил только воздух — случалось, сам всадник по инерции падал под ноги собственного коня.

Жутко кричали раненые кони, дико вскрикивали люди — ужас витал над степью, будя в ней все живое. Нет ничего страшнее, чем битва человека с человеком… «Ар-ра!», «До-на-ар!».

Насмерть рубились люди, но имя готского бога звучало громче, готские мечи все чаше доставали живую плоть своих противников. Дети степей, повинуясь команде Фарака, пробили брешь в готском кольце и ускакали в степь, но не затем, чтобы спастись, а чтобы перевести дух и собрать вместе оставшихся в живых. Потом они развернулись и снова ринулись в битву, опять залязгал металл, опять ярость столкнулась с яростью. Готов было гораздо больше, чем сарматов, но кони и ночь помогали степнякам. Видя, что большинство судов прорвалось сквозь готское заграждение, они развернулись опять и ускакали, оставив пришельцам залитый кровью берег, усеянный телами убитых, раненых и умирающих…

Останю разбудил резкий толчок, от которого содрогнулся корпус корабля, и в следующий миг ночь взорвалась бурей яростных голосов. Он отстранил от себя испуганную Даринку, схватил меч и, как был, без доспехов, выскочил на палубу. В первое мгновенье он ничего не мог понять. Подумал было — сарматы, но тут же понял, что не они: на берегу шла ожесточенная битва. Готы!

Гребцы сидели на своих местах и изо всех сил налегали на весла, а по палубе метались темные фигуры. Лязгали мечи, рычали схватившиеся в поединке люди.

— Следи за бортом! — донеслось до Остани.

Он узнал голос Фалея и тут же заметил надвигающиеся на корабль узкие плоты.

— Полный ход! Полный ход! — гремел голос Зенона. Сам он с мечом в руке носился по палубе и то терялся среди дерущихся, то снова оказывался на виду.

Корабль стремительно летел в темноту — весла, пожалуй, еще никогда не врезались в воду с такой силой, как теперь. Готы, оглушенные ударами весел или сбитые корпусом корабля, падали в воду, тонули, гибли под килем второго судна, вплотную следующего за головным, но многие успевали ухватиться за борт и упорно лезли вверх на палубу. Мечи эллинов рубили им руки и головы, но самые ловкие и сильные достигали палубы и здесь схватывались с командой.

— Налегай на весла! — ревел Зенон. — Полный вперед!

Больше всего готов оказывалось на корме, здесь удобнее было зацепиться за корабль и взобраться на палубу. Фалей и Останя изнемогали под натиском нападающих. Зенон вовремя оценил обстановку и пришел к ним на помощь с двумя воинами. Но вот судно пошло ровнее, плоты перестали ударяться в борт, головной корабль прорвался сквозь готский заслон. Фалей поверг на палубу своего последнего врага, Останя уже собирался покончить со своим, но Зенон предупредил его:

— Бери живым!

Мечом, плашмя Останя оглушил гота и отошел от него, привалился спиной к двери каюты, почувствовав изнеможение и жажду.

Подошел, переступая через тела, Фалей, рукой с мечом провел по потному лбу и тоже привалился к каюте.

Потом Останя бросил за борт ведро, дернул за веревку, чтобы зачерпнуть воды, вытянул наверх и напился. За ним напился Фалей.

Зенон и его помощник с фонарями в руках осматривали корабль и распластанные на палубе тела. Убитых врагов матросы оставляли на месте, своих складывали в ряд. Судовой лекарь занимался ранеными.

Останя заглянул в каюту — свет фонаря упал на бледное лицо Даринки. Узнав Останю, она забилась у него в руках. Рядом, сжавшись в комочек, сидела Авда.

— Все в порядке, — сказал он. — У Фалея тоже…

Авда заплакала, затряслась всем телом.

— Это были готы.

— У тебя… кровь!

Только теперь он заметил, что ранен.

— Оцарапало…

Фалей тоже был легко ранен. Остане он сказал:

— Ты держался достойно триария.

В устах Фалея это была высшая похвала: триарии — самые опытные, самые бесстрашные бойцы ромейских легионов, испытанные мастера рукопашного боя. Останя ответил:

— Я равнялся на тебя.

— Где твой пленный, Евстафий? — подошел все еще возбужденный Зенон.

Караван, прорываясь сквозь готские заграждения, понес значительные потери: три последних корабля стали добычей готов, один затонул. Немало повреждений получили остальные суда, но ход они сохранили и это их спасло. В битве полегло также немало воинов Зенона.

Останя нашел оглушенного им гота, плеснул ему на голову водой. Гот очнулся, застонал.

— На всякий случай свяжите ему руки и нога, — распорядился Зенон. Останя поднес готу воды. Тот выпил несколько глотков.

Небо на востоке бледнело, подул предутренний ветерок. Зенон приказал поднять паруса. Весла замерли в своих гнездах.

Побежденные усталостью, люди засыпали кто где. Только вахтенные оставались на своих местах.

Поднялось солнце и открыло взгляду истерзанный караван судов. В ночной битве пал каждый третий матрос и каждый второй сармат, а многие из уцелевших были ранены. Фарак — трижды, его брат Фаруд — дважды. Панцири защитили их от смертельных ран, но готские мечи все-таки пробивали защиту и доставали до тел. Побледневшие от потери крови, братья все-таки держались в седлах и ехали во главе отряда, Фарак — с непокрытой окровавленной головой. Многие кони тоже были ранены и ступали с трудом.

Не лучше выглядели суда. Борт головного корабля был пробит бревном — оно еще торчало в пробоине на локоть выше воды. Взгромоздившиеся один на другой плоты чуть было не пустили корабль ко дну. Треть весел срезало, как ножом. На палубах валялись неубранные трупы, темнели лужи крови. Весел недоставало и на других судах. Из лодок у каравана сохранилась лишь одна — остальные были сорваны плотами. Паруса были в пятнах крови и местами порваны — там, где их коснулся меч.

Дав матросам непродолжительный отдых, Зенон поднял их. Караван принялся залечивать раны. Прежде всего надо было очистить корабли от трупов и крови. Работы начались. Из трюма вывели пленниц. Женщины с трудом поднялись на палубу: в середине связки было мертвое тело. Бревно, пробившее борт корабля, угодило пленнице в грудь. Удар был так силен, что несчастная даже не вскрикнула, а что ее убило, остальные узнали, лишь когда затихла битва. Веревку разрезали и положили убитую пленницу рядом с погибшими членами команды.

Женщины полными ужаса глазами смотрели на окровавленную палубу. Больше всего крови было на корме — здесь лежала груда тел. Одна пленница вдруг отчаянно вскрикнула: намертво вцепившись бескровными пальцами в борт, висела отрубленная рука…

С убитых готов снимали оружие и доспехи — все, что представляло собой ценность на войне, — а тела бросали за борт. Своих убитых приготовили к последнему пути, чтобы, как только караван сделает остановку, совершить над ними погребальный обряд.

Палубы вымыли, сломанные весла заменили запасными, залатали пробоину в корпусе. Оставалось починить паруса, но это уж как только установится полный штиль.

Жизнь продолжалась. Буря налетела и пронеслась, надо было опять заниматься повседневным делом. Скоро устье Вычиги, караван поднимется по ней в сарматскую степь, а там готам уже не просто будет добраться до кораблей. Путь предстоял нелегкий: в последние годы Вычига заметно обмелела и уже неохотно пропускала тяжелые суда — нет-нет да и приходилось впрягать сарматских коней, чтобы сняться с мели и достичь Сегендша, сарматской кузницы, где день и ночь стучали молоты, выковывая мечи, наконечники копий, кольчуги и шлемы. Там, в крепости, окруженной глубоким рвом, вместе с кузнецами-сарматами работало немало иноплеменных мастеров — их в разное время сарматы взяли в плен и превратили в рабов. Были там и эллины, но не как рабы. Их приглашали сюда как поставщиков руды, вина и масла. Изделия сегендшских мастеров расходились во все уголки Сарматии. Металлические поделки производились, конечно, в каждом сарматском кочевье, но главная сарматская индустрия сосредоточивалась в Сегендше. Здесь использовался литейный и кузнечный опыт эллинов, ромеев и других припонтийских народов; в Сегендше варили особо прочные стали. Здесь также изготавливали луки — по образцу массагетских, крепчайшую тетиву из сухожилий животных, кожи — панцирные, из воловьих шкур, и обыкновенные, из шкур телят, овец, ланей и коз. В крепости трудились едва ли не лучшие кожевники Сарматии, их изделия соперничали даже с изделиями мастеров из Танаиса, Пантикапея, Фанагории и Ольвии.

Перед главными воротами крепости, на озере, — стоянка эллинских судов. Их здесь ремонтировали, смолили, разгружали и нагружали. Сегендш — перевалочный пункт, связанный множеством торговых путей не только со всей Сарматией, но и с городами эллинов и даже с росскими землями. В Боспор из Сегендша можно было попасть по Меотиде, путь в Ольвию пролегал сначала по суше, в обход данапрских порогов, потом вниз по Данапру; с россами capматскую кузницу связывали эллинские купцы.

Сегендш — глаза и уши степного края: сюда со всех сторон ехали с товарами и за товаром, сюда поступали вести из различных земель. От того, как шли дела в Сегендше, зависел жизненный пульс всей Сарматии.

В Сегендше Зенон расплатится с Фараком и его людьми, разгрузит суда. Оттуда степью двинется к Меотиде, а на Меотиде он считай что дома…

Плавание вверх по Вычиге, хотя и непродолжительное, потребовало от эллинов немало сил. На этой небольшой реке, казавшейся уютной и безопасной, были водовороты и мели, державшие матросов в постоянном напряжении. Не внушали доверия и берега, заросшие кустарниками: здесь могла таиться засада — охотников за добычей в степи хватало. Теперь конное сопровождение каравана имело смысл: люди Фарака охраняли корабли.

К полудню впереди показались бревенчатые стены Сегендша, возведенные на высокой земляной насыпи. Своим видом крепость производила внушительное впечатление на путника. Это было огромное городище с башнями вдоль стен и по обеим сторонам ворот. Крепость имела форму вытянутого четырехугольника. Было в ней всего понемногу: она напоминала и старые крепостные сооружения скифов, и росские грады, и ромейский военный лагерь, а в форме башен, срубленных из толстых бревен, угадывалось влияние эллинского стиля.

По речной протоке суда попали в озеро, воды которого омывали с северной стороны крепостной вал и наполняли ров, окружающий крепость. Подступиться к ней было не просто: глубокий ров, крутая насыпь, башни и стены делали ее неприступной для кочевых орд. Чтобы взять ее штурмом, потребовался бы опыт ромейских военных инженеров. Попасть в нее можно было лишь через ворота между двумя оборонительными башнями. Такие же ворота и башни были на противоположной, южной стороне крепости.

У причала новоприбывших встретили сотни две мужчин и женщин. Они окружили конников Фарака, который уже не мог держаться в седле и лежал на носилках, укрепленных между двух коней. Ненамного лучше его чувствовали себя другие раненые сарматы. Отряд теперь возглавлял Фаруд. Весть, которую привезли воины, встревожила сегендшцев. Что готы за Данапром, они знали, но что они уже на левом берегу, узнали лишь теперь.

Прибывшие, сопровождаемые толпой сегендшцев, потянулись к крепостным воротам, на пристани остались только грузчики, матросы и находившиеся в это время в Сегендше эллинские купцы. Они ждали, пока Зенон закончит отдавать распоряжения и сойдет на берег, чтобы обсудить вместе с ними последние новости.

Как только грузчики принялись за работу, Зенон поспешил к купцам. Они с радостью поприветствовали друг друга: здесь, в глубине Сарматии, встреча старых знакомых былa особенно желанна. Они ощущали себя единомышленниками, находящимися во вражеском окружении.

Фанагорийский купец Харитон, сын Гераклида, несколько лет тому назад заведовал в Танаисе учетом и сбором городских налогов. Антимаху, сыну Публия, тоже не раз доводилось бывать в Танаисе, но местом его постоянной деятельности был Пантикапей, где он вел крупную торговлю с меотами[66] и малоазийцами.

Все трое были зрелыми мужами, крепкими телом и умом, все в коммерческих делах опирались на безупречное знание рынка и политической обстановки. Среди понтийских купцов едва ли нашлись бы люди, знающие имперский восток лучше их. Общаясь с варварами, они регулярно сносились друг с другом — в интересах торговли и, что было немаловажно, ради собственной безопасности. Их сотрудничество началось еще в Малой Азии, где они успешно конкурировали с многоопытными сирийцами. Трезво оценив неустойчивый рынок в юго-восточных областях империи, они обратили свой взгляд на север и не прогадали: торговля с сарматами и россами оказалась намного выгоднее. Рынок здесь был неисчерпаем. Не случайно северо-восточные провинции империи, особенно Боспорское царство, процветали, в то время как остальной римский мир переживал состояние кризиса и начинал трещать по швам.

Купцов прежде всего интересовали готы и их взаимоотношения с россами и сарматами. На потрепанные в битве с готами суда они не обратили особого внимания: торговля былa неотделима от опасностей и потерь. Каждому из них приходилось обнажать меч и защищать свое имущество и жизнь. Таков был век.

Зенон сообщил все, что узнал о готах. Купцы пожелали взглянуть на пленного. Зенон пригласил их на корабль, открыл каюту, в которой днем держали Фалея, а ночью спали Даринка и Авда, — теперь каюта была освобождена от товара, — приказал готу выйти на палубу.

Гот вышел, угрюмо, смело взглянул на эллинов и отвернулся. Это был молодой, лет двадцати пяти, человек выше среднего роста, светловолосый и светлоглазый, он слегка прихрамывал: болела перевязанная судовым лекарем раненая нога.

Звали гота Раш. Говорил он на малознакомом купцам наречии, а те несколько десятков ромейских слов, которые он знал, ненамного облегчали беседу с ним. Вскоре его опять отправили в каюту.

Зенон рассказал о ночной битве с готами. Всех троих одинаково интересовало, как поведут себя готы дальше — столкнутся с сарматами всерьез или найдут с ними общий язык, то есть договорятся о совместных действиях против эллинских городов. Для эллинов спасительным выходом из создавшейся ситуации была бы война готов с сарматами из-за главенства в припонтийских степях: они значительно ослабили бы друг друга и стали не так опасны для городов. Россов тоже нельзя было сбрасывать со счетов: они пока малозаметны, но, судя по ряду признаков, еще скажут свое слово.

Купцы обсудили сложившееся положение, но ясности у них не получалось. В самом деле: если передовые отряды готов достигли Данапра и даже сделали вылазку на Левобережье, значит, они свободно прошли по землям россов? Выходило, что россы уступили им, и судьба эллинов зависела теперь только от гото-сарматских отношений? Так ли это? Россы не на столько уж покладисты, чтобы смириться с пришельцами… Может быть, готы не прошли, а обошли росские земли?

Зенон представил своим коллегам Фалея, хорошо знающего россов, и они принялись расспрашивать его. За Фалеем настала очередь Евстафия — оба купца проявили к нему живой интерес. Сын воеводы Добромила был наглядным свидетельством той силы, которая зрела на росской земле. Сам факт того, что он с кучкой воинов пустился по следам степняков, чтобы отбить у них пленниц, заслуживал особого внимания: у россов крепки племенные связи. Нескрываемое любопытство у эллинов вызывали сведения о том, что окраинная росская земля встала под стяги опытных воевод. Значит, вполне возможно, что россы не только не подчинились готам, но и заставили их покинуть росские края. Как россы поведут себя в дальнейшем, зависело от степени того зла, которое причинило им вторжение готов.

Эллинам было о чем подумать. У их границ накапливались колоссальные силы варваров, и удержать их, если они ударят сообща, было невозможно. Рим погряз в междоусобицах, солдаты провозглашали и убивали императоров, сенат был озабочен лишь собственным благополучием, в провинциях нарастает брожение — ромейские же войска стояли только в Херсонесе и Ольвии, а Боспор был предоставлен самому себе. Положение катастрофическое. Если россы не разбиты и успешно преследуют готов, сарматам нечего больше опасаться готских орд, и они тут же навалятся на боспорские города, а готы, тавро-скифы, геты и — кто может отрицать! — россы ударят на Ольвию и города Тавриды. Ну а если готы подчинят себе россов, сарматы помедлят с нападением на Боспор, выжидая следующих шагов готов, но готы, скорее всего, ринутся тогда не на степняков, а на северо-западные города понтийского побережья… В общем, как ни прикидывай, финал один: катастрофа. Одно лишь на неопределенный срок отодвинуло бы ее: столкновение готов с сарматами. Только вероятность большой войны между ними сомнительна…

В конце концов все трое пришли к тому, что самое благоразумное теперь — готовиться к худшему, заблаговременно принимая меры безопасности своей и близких. Несомненно было так же, что, пока намерения готов по отношению к сарматам остаются неясными или враждебными, степняки не нападут на эллинов, естественно усматривая в них возможных союзников в борьбе против готов…

Оба купца ушли в крепость, Зенон, проверив, как выполняются его распоряжения, тоже пошел к воротам. Фалей последовал за ним, а Останя не отходил от Даринки и Авды. Пленных женщин увели в крепость. Их ожидало рабство в Сегендше или в другом месте, куда их продадут. Они шли мимо, увядшие, постаревшие, бросая на Останю полные отчаяния взгляды.

В Сегендше Зенон рассчитался с сопровождавшими его сарматами. Денег они потребовали немало, но в убытке он не остался: здесь у него скупили все шкуры. Самый ценный груз — тщательно уложенную и увязанную пушнину — Зенон навьючил на верблюдов. Эти сильные неприхотливые животные во все большем количестве поступали в степи Меотиды из низовий великой восточной реки. Кочевники везли на них товары в припонтийские города, а предприимчивые эллины, по достоинству оценив этих диковинных зверей, перекупали их у степняков.

В тот же день сухопутный караван покинул Сегендш, и вместе с ним отправились Фалей, Авда, Даринка и Останя.

В соответствии с законами войны пленный гот принадлежал своему непосредственному победителю Остане. Права Остани на него никто не оспаривал, а предусмотрительный Зенон даже подчеркнул их, заявив в присутствии своих людей и сарматов:

— Тебя победил Евстафий, сын воеводы Добромила, ты его раб!

Он произнес эти слова по-эллински, потом по-сарматски и по-ромейски.

Раш понял, что сказал Зенон. Он угрюмо взглянул на Останю и ссутулился, опустил голову: рабство не возвышает человека. Но видно было, что гот не смирился со своим положением и что от него можно было ждать любых неожиданностей.

В Сегендше нашлись покупатели на Раша. Они с удовлетворением оглядели его крепкое тело, ощупали мускулы нa руках и ногах и принялись выторговывать его. Они предложили за него двух баранов, добавили еще двух, потом добавили коня. Они напористо добивались, чтобы Останя уступил им пленного, но в конце концов, раздраженные неуступчивостью росса, ушли. Раш понимал, что сарматы торговались из-за него, и что ему предназначена часть раба. Он тоскливо смотрел на крепость, которой суждено было стать его пожизненной тюрьмой. Здесь ему выстригут на голове волосы, поставят на теле клеймо, как скоту, превратят его в рабочую лошадь, которую можно бить, морить голодом, зарезать на мясо; здесь он и закончит свои дни, отсюда не убежишь… У его соплеменников-готов тоже были рабы — мужчины и женщины из пленных, но им не выстригали волос, не ставили клейма, и в быту они ничем не отличались от готов — их только не отпускали на родину и обязывали отдавать часть своего сельскохозяйственного урожая. Конечно, им не очень-то хорошо жилось, но все равно не так, как рабам степняков. Рабство здесь хуже смерти…

Когда сарматы отступились от него, он с молчаливой благодарностью взглянул на своего хозяина: росс не продал его степнякам. Вместо этого он тут же разрезал ножом веревку, связывавшую ему руки. Скорее чувством, чем рассудком, Раш понял, что этот росс для него сейчас щит, прикрывающий его от новых бед, и что он тоже не по своей волe находится в эллинском караване, бредущем по сарматской степи. Поведение росских женщин, которые старались не бросаться степнякам в глаза, подтверждало его догадку.

Вечером, когда караван остановился на ночлег, Раш устало опустился на землю. Вокруг была уныло-однообразная степь. Где-то в стороне заходящего солнца остались его соплеменники. У них сейчас тоже зажигали костры и готовили ужин. Там тоже поили коней, женщины у повозок кормили грудных детей, и среди них была Хельга, молодая жена Раша, светловолосая, как жена росса, победившего его в битве. Раш представил себе, как она держит сына, как дает ему грудь, как потом сидит с остановившимся взглядом, устремленным в вечерний сумрак, и ему стало трудно дышать от охватившей его тоски. Он огляделся. Вдоль дороги улеглись диковинные двугорбые звери, безучастные к людской суете, отовсюду доносился чужой говор. У всех здесь были свои знакомые, свои дела, только у него не было никого и ничего — ни семьи, ни племени, ни будущего. Осталось только прошлое, которое вызывало у него приступы отчаяния и тоски.

Он лег вниз лицом, чтобы ничего не видеть, и дышал в чужую равнодушную землю. Впрочем, земля не была равнодушна к нему, она давала ему отдых. Тело у него ныло от усталости, и хотя готам не привыкать было к трудным переходам, этот отнял у него все силы. Раны ослабили его, и он шел по рабскому пути, хуже которого ничего не бывает. Это очень важно, как и ради чего ходишь по земле, она не ко всем относится одинаково. Она жестока к рабу, но легка для свободного человека. К рабу она участлива, когда приходит час его смерти или когда он перестает быть рабом. Ночью, когда его спутники уснут, Раш уйдет на запад. Конь ему ни к чему — с конем его тут же обнаружат. Он пойдет глухими тропами, а где надо, поползет ужом — попробуй выследи его! Ну а если выследят, догонят и убьют — лучше смерть, чем рабство…

При мысли о бегстве и свободе он почувствовал прилив сил. Еще бы какое-нибудь оружие…

— Раш, садись к костру!

Он вздрогнул при звуке своего имени: кому-то было какое-то дело до него, кто-то чего-то от него хотел. Кроме имени, он не понял ни слова, но пока еще он был раб и обязан повиноваться своему хозяину. Он поднял голову.

— Садись ближе, ешь! — пояснил эллин.

Росс отломил пол-лепешки, наложил на нее мяса и протянул готу. Раш не заставил упрашивать себя и с жадностью принялся за еду.

Женщины и росс что-то говорили ему, он не сразу смог понять что: в мыслях у него все смешалось. Наконец, с помощью эллина, он уяснил, что их интересовало: видел ли он за Данапром росские дружины? Видел. Одну. Участвовал ли в битве с россами? Да, участвовал, когда готы занимали росское селение. Была ли крупная битва между готами и россами? Этого он не знает, может быть, и была. Конунг Вульрих ведет готов по росской земле, но не на россов, а на ромеев. Разбиты ли росские дружины или нет? Этого он не знает…

Странный это был разговор. Самому Рашу и в голову не пришло бы подумать о том, разбиты ли росские дружины или нет. Как многие его соплеменники, он полагался на мудрость старейшин, которые думают о делах и судьбах племени, а теперь у него спрашивали о том, что известно лишь старейшинам…

Когда бивак успокоился и спутники Раша укладывались на ночь, росс опять что-то сказал Рашу.

— Он говорит, — вмешался Фалей, — чтобы ты не наделал глупостей. Не вздумай бежать — далеко все равно не уйдешь, только станешь легкой добычей сарматов.

Эти слова озадачили гота. Кто же его спутники? Чего они хотели от него? Что намеревались делать сами? В одном лишь он не сомневался: и для них в сарматской степи было мало радости. Он опять не разумом, а чувством понял, что для него лучше пока не расставаться с ними.

С этой мыслью он уснул до утра.

В жизни нередко завязываются узлы, которые чрезвычайно трудно развязать. Такой узел стянулся вокруг Остани и его друзей. Они продолжали удаляться от росских земель, и у них не было возможности свернуть с пути, на который они по воле обстоятельств ступили.

Останя и Фалей не отходили от женщин и были готовы в любую минуту вступиться за них. Впрочем, сарматы, еще некоторое время сопровождавшие караван, не чинили им обид. Ночная битва с готами по-своему сблизила их. Закон степи гласил: сражающиеся плечом к плечу против общего врага становятся братьями по пролитой крови. Фалей и Останя больше не вызывали у степняков недоброжелательности. Даже Фарак, которого теперь везли в крытой повозке, изменил свое отношение к ним, узнав, как мужественно они держались в битве с готами, и приказал вернуть им их коней. К этому, правда, его побудило не человеколюбие, а зависть к счастливчику Фаруду, которому теперь достанется слава и добыча, полагавшиеся Фараку. Раны Фаруда оказались легкими, а состояние Фарака ухудшалось, он терял сознание, а жар и боль от воспалившихся ран смешивались у него с отчаянием и злостью: через два дня он мог бы встретиться со старейшинами, и они поднесли бы ему чашу Особого почета, дающую право со временем стать вождем племени, а при благоприятных условиях — великим каганом[67]. Он первый принял бой с готами на Левобережье, отбился от них и победил, так как сохранил свою добычу. Он взял бы себе превосходных росских коней, жена росса народила бы ему сыновей. Теперь кони, славянка, чаша Почета и отцовский лук достанутся Фаруду. Не слишком ли много для него? Лук и чаша — пусть, это семейное, родовое, а коней и славянку он не получит…

Фарак чувствовал приближение смерти — каждый степняк чувствует свой смертный час. Тут уж ничего не изменишь, так назначили боги. Плохо вот только умереть в пути. Хорошо, когда в последний час тебя окружают близкие…

Фарак дотянул до своего кочевья и здесь умер, как хотел, — в окружении сородичей и семьи.

Конники остались с Фарудом в становище, чтобы отдать последние почести своему предводителю, а караван, не задерживаясь, ушел дальше. Он состоял из тяжело нагруженных верблюдов и вьючных лошадей. Сопровождали его не менее двухсот конных и пеших. Антимах и Харитон отправились вместе с Зеноном: так было безопаснее. Банды грабителей едва ли решатся напасть на караван, охраняемый столькими воинами.

Даринка и Авда ехали на сарматских конях, накинув на головы капюшоны плащей, чтобы не привлекать к себе лишних взглядов, особенно когда караван проходил мимо кочевий. Степняки шумно спешили к каравану требуя, чтобы он остановился, и начинали торг, бесцеремонно разглядывая и ощупывая поклажу. Открытой враждебности к эллинам они не проявляли, тем более что на груди у купцов были тамгаобразные знаки[68], дающие им право на беспрепятственный проезд по степи, а на копье у головного воина развевался пучок белой конской гривы — знак Сегендша, пропуск и указатель пути. Однако степняки не прочь были стянуть у эллинов, что плохо лежит.

Караван задерживался, купцы включались в торг. Кочевники охотно перекупали у них изделия сегендшских мастеров, особенно седла, уздечки, гибкие плетеные арканы; женщин-сарматок интересовали украшения и малоазийские ткани. В обмен на них они давали скот, шкуры, рабов, деньги. Купцы торговали осмотрительно, с выгодой для себя. Из денег брали только серебро[69], не отказывались от скота: кормить в пути людей было их обязанностью.

Выглядели сарматские кочевья одинаково. Располагались на открытой местности недалеко от воды — у речек и озер. Большие, крытые войлоком четырех-, шестиколесные кибитки и войлочные юрты образовывали широкий круг. Здесь собирались старейшины, сходились праздные сарматские женщины из тех, чью домашнюю работу выполняли рабы; здесь принимали вестников, делились новостями, а по праздникам зажигали общий костер. Хозяйственная жизнь степняков проходила в кругу семьи. О степени благополучия семьи прежде всего свидетельствовали кибитка и юрта. Добротная, узорчато расшитая юрта или добротная кибитка, около которой всегда людно, — первый признак зажиточности хозяев. О бедности же говорила ветхая юрта и старая, с дырявым войлоком кибитка. Соответственно имущественному положению определялся общественный ранг сармата. Главную роль в жизни кочевья играли богатые степняки, владеющие рабами и самыми большими табунами коней. Как правило, в таких семьях было много мужчин, а мужчины — это пастухи, добытчики, воины, им принадлежало основное в кочевье: кони и скот; но и женщины у сарматов пользовались не меньшим влиянием: они — хранительницы домашнего очага и обычаев рода, и даже на совете старейшин они играли не последнюю роль.

Сбоку кибиток горели семейные костры, на них в котлах, подвешенных на металлические треноги, степняки готовили пищу; тут же, в золе костров, пекли хлеб — большие плоские лепешки. У богатых степняков было по нескольку кибиток — одна для женщин, другая для детей, третья для продовольствия и хозяйственной утвари. Мужчины большую часть суток проводили со стадами и табунами. Перекочевывая, сармат вез на новое место все свое имущество. Перекочевка совершалась легко и быстро. Запрячь в кибитки волов, погрузить утварь, посадить детей — на все это уходили считанные минуты. Волы как тягловый скот издавна служили кочевникам и обычно паслись вблизи становища.

Зато конские табуны располагались в степи широко и вольно. Присматривали за ними юноши и подростки. Сарматские мальчишки, едва начав ходить, уже не мыслили себя без коней. Взрослые рано учили их управляться с лошадьми; им самим в степи дел хватало: они доили кобыл, стригли овец и коз, шили седла и обувь. К вечеру глава семьи непременно возвращался в становище, ведя за собой лошадей, навьюченных тюками с шерстью и бурдюками со свежим кобыльим молоком; он также привозил барана или пригонял жеребенка, предназначенного в пищу. Скот кололи недалеко от костра, тут же снимали шкуру и выбрасывали внутренности — для собак. Днем над становищем висел рой мух и слепней, по ночам людям и животным досаждали комары. Сарматское кочевье было приметно издали — по конскому навозу, дыму костров, лаю собак, запахам скота, кумыса и сырых шкур.

В каждом кочевье была своя кузница. Обычно она располагалась вблизи воды. Десяток воткнутых в землю шестов, скрепленных перекладинами, камышовая или войлочная кровля, очаг из сырцовых кирпичей, наковальня на дубовом чурбаке, видавший виды горн — вот и вся кузница. Иногда рядом стояли две, а то и три кузницы — спрос на металлические поделки у степняков был немалый. Один Сегендш не мог удовлетворить потребности степи, к тому же до него неблизко, да и изделия его мастеров стоили слишком дорого. Мечи из особо прочных сталей, поясные ремни с бронзовыми, серебряными, а то и золотыми бляшками, воловьи панцири с металлическими нагрудниками, украшенные изображениями барсов и грифонов[70], терзающих добычу, были доступны лишь наиболее состоятельным кочевникам и являлись семейными реликвиями, передаваемыми от отца к сыну. В повседневном быту кочевники довольствовались тем, что производили в своих кочевьях. Здесь тоже ковали мечи, ножи, топоры, наконечники для стрел и копий. За всем этим необязательно было ехать в прославленный Сегендш — и свой мастер сделает как надо!

Кузнецами у кочевников нередко были рабы. Самым искусным из них сарматы подрезали на ноге сухожилие, чтобы они не смогли бежать из плена. Эти кузнецы с утра до вечера стучали молотом…

В одном становище к Остане, волоча ногу, подошел сухощавый, будто прокаленный на огне человек и спросил по-росски, нет ли кого из росских земель. Узнав, что есть и сразу трое, он с минуту остолбенело смотрел на них, и по его закопченному лицу потекли скупые слезы. Потом он ткнулся в ногу Остани и беззвучно затрясся сухим телом. А рядом с ним стоял другой закопченный человек, так же волочивший ногу, и спрашивал на своем наречии, нет ли кого с далекого Рейна. Замысловатые пути привели его, свева[71], в становище кочевников: был взят в плен ромеями, превращен в раба, попал в Рим, оттуда в Египет, там его перекупил сирийский купец и сделал галерным рабом. В Понте Эвксинском корабль захватили пираты; в числе других пленных его привезли на невольничий рынок в Феодосию, оттуда с новым хозяином-купцом он направился в Танаис, но в пути налетел шторм, судно затонуло, а ему удалось ухватиться за обломок мачты. Морс долго носило его, пока не прибило к берегу, где его подобрали сарматы. Они приставили его к кузнецу-россу и перерезали ему сухожилие, чтобы не вздумал бежать. Уже десять лет он жил с сарматами и за это время не встретил ни одного человека, говорящего на родном языке или на языках родственных ему племен. Встреча с Рашем потрясла его не меньше, чем встреча его собрата-росса с соплеменниками.

Кузнеца-росса звали Варул. Оправившись от потрясения, он принялся торопливо, сбивчиво рассказывать о себе, встреча с земляками, совсем недавно покинувшими росские края, была для него долгожданной радостью. Еще мальчишкой сарматы увезли его в степь. Уже четверть века он находился на чужбине и давно утратил надежду когда-нибудь вернуться на родину, где у него остались мать и сестры.

Он рассказывал, а слезы навертывались ему на глаза. Он не отходил от своих земляков все время, пока длился торг, а его собрат по несчастью не отходил от Раша.

Когда караван двинулся дальше, оба они продолжали стоять на месте и смотрели им вслед. Потом заковыляли прочь, волоча искалеченные ноги.

Глядя на них, Фалей задумчиво проговорил:

— Вот почему у Гомера бог-кузнец Гефест — хромой…

На другой день караван встретился с сарматским войском. Сначала вдали появился головной отряд, за ним показались густые массы конницы. Это было внушительное зрелище. Тяжеловооруженные воины ровной рысью двигались в сторону заходящего солнца. Тысячи бойцов, готовых по жесту военачальника ринуться на врага. Степь подтягивала свои войска к Данапру, ставила на пути пришельцев-готов барьер из конных воинов.

Караван ускорил шаг, спеша удалиться от войска, а купцы придержали своих коней, чтобы получше разглядеть знаменитую сарматскую конницу, некогда вытеснившую из степей скифов. Ее появление отозвалось в них радостью: степь шла на готов! Этот момент был полон особого смысла, он означал, что не сегодня-завтра решится судьба эллинских городов. Если сарматы и готы взаимно ослабят друг друга, эллины еще устоят против натиска варваров.

За себя купцы не боялись: раз сарматы шли на готов, то пока им не до эллинов.

Они не ошиблись. От войска отделилась группа конников, вскачь приблизилась к каравану, но, увидев знак Сегендша и охранные знаки на груди у купцов, повернула назад.

Степняки еще не рассматривали эллинов ни как врагов, ни как добычу.

Встреча с кузнецом-свевом потрясла Раша, но не менее глубокий след оставило в нем в те страшные минуты поведение его хозяина — росса. Раш, несомненно, разделил бы их судьбу, если бы стал собственностью степняков, и когда подошли богато разодетые сарматка и сармат, сопровождаемые свитой, и сарматка показала на него пальцем, он похолодел: она пожелала приобрести для себя раба-гота.

Эти двое своим одеянием выделялись из остальных степняков. На ней было длинное платье из ярко-синего шелка, ярко-красный шелковый пояс. Платье на груди было скреплено золотой булавкой, ворот, рукава и подол расшиты золотом, пояс украшен золотыми бляшками с зеленоватой эмалью. Из-под края платья выглядывали носки слегка изогнутых сапожек, расшитых золотом. На плечах у сарматки был плащ из двойного шелка — ярко-синего снаружи и огненно-красного с изнанки, — богато расшитый золотом и украшенный драгоценными камнями. На холеных руках блестели перстни и браслеты, шею украшала золотая гривна. Венчала эту чрезмерную роскошь золотая диадема, украшенная жемчужинами и бриллиантами. От диадемы на плечи и спину опускалось расшитое золотом покрывало.

Все в сарматке — одежда, драгоценности, манера вести себя — выдавало жену влиятельного племенного вождя.

На ее спутнике была рубаха и штаны из тонкого полотна, расшитого золотом; штаны вправлены в мягкие сапоги, широкий кожаный пояс украшен золотыми бляшками; на ножнах меча блестели золотые пластины с изображением грифонов, терзающих лань, на голове башлык, отороченный мехом горностая, на плечах богато украшенный плащ. Но, несмотря на свою роскошную одежду, сармат выглядел не так эффектно, как сарматка. Он был невысок, рыхл, с заплывшими от жира глазками и жидкой бородкой.

Сощурившись, степняк оглядел Раша и, видимо, остался доволен выбором жены. В эту минуту Раш горько пожалел о том, что послушался совета своего хозяина и не бежал из каравана еще в первую ночь. Теперь он в отчаянии ждал исхода торга. Сармат потребовал, чтобы росс уступил ему гота, и назвал свою цену за него. Останя ответил отказом. Сармат увеличил цену, Останя опять отказал ему. Этот торг привлек к себе общее внимание. Вокруг Остани, Раша и знатных сарматов образовалось кольцо зрителей. С каждой минутой нарастало внутреннее напряжение, которое могло плохо кончиться как для россов и гота, так и для эллинов. Степняки уже с назойливым любопытством приглядывались к Даринке и Авде. Здоровая, сильная чужеземка всегда считалась у них ценной добычей.

Сармат все яростнее настаивал на продаже Раша, а Останя твердо стоял на своем: раб не продается! Казалось, вот-вот дойдет до кровопролития. Но подъехал всадник с властным лицом и в одеянии, достойном вождя, не таком броском, как у первого сармата, но полном сурового достоинства — золото блестело только на поясе и ножнах меча, да на груди висела золотая пластина с изображением трехглавого дракона, символа высочайшей власти.

Позади него остановилось десятка два воинов — все на добротных конях.

Подъехавший быстро заговорил с покупателем-сарматом. Все голоса стихли — было очевидно, что эти двое играли здесь главную роль. В их резкой полемике несколько раз повторялись имена Фарака и Фаруда, при этом оба показывали на росса. Потом сармат-покупатель нехотя отступился от Раша. Его жена недовольно закусила губы, но тоже замолчала.

Зенон, наблюдавший эту сцену, поспешил увести караван от кочевья. Он в равной мере опасался и уступчивости, и неуступчивости Остани. Не так уж были надежны союзнические узы между эллинами и сарматами, чтобы подвергать их серьезному испытанию на прочность. Стоило россу уступить Раша кочевнику, и сарматы наверняка потребовали бы еще и женщин. Отказ грозил бы кровавой резней. К счастью, все кончилось благополучно. Этот эпизод подтвердил, что сарматы пока еще считались с эллинами, так как обстановка на западе была неясна. Если готы пойдут войной на сарматов, то эллины нужны были как союзники, а не враги. Вот почему сам каган не допустил готовой вспыхнуть резни, да и к сыну воеводы Добромила не следовало относиться, как к прохожему. Кто знает, может быть, он еще сослужит службу степи…

Раш теперь с откровенной благодарностью смотрел на своего хозяина-росса. В Сегендше он еще не понимал намерений Остани, а теперь убедился, что росс не продаст его сарматам, так как по-видимому, решил оставить себе. Что ж, неволя без рабства легче, чем неволя и рабство.

А Останя в те минуты будто ходил по лезвию ножа. Он разом мог потерять все: свободу, Даринку, жизнь. И когда гроза миновала, он почувствовал, что стычка с сарматом измотала его не меньше, чем ночная битва с готами.

Зенон понимал его состояние и приказал слуге принести россам амфору с вином, чтобы они подкрепили свои силы.

Купцы повеселели: молва о россе, сыне воеводы Добромила, разделившем с сарматами пищу, храбро сражавшемся вместе с ними против готов, а потом давшем отпор одному из влиятельнейших людей степи, опережала караван, летела от кочевья к кочевью. Никто из степняков больше не оспаривал у Остани право на раба-гота, раз сам каган вступился за него. Сарматы теперь смотрели на росса с любопытством, как на знаменитость, как на лицо, которому покровительствовала власть.

Это облегчало каравану путь, и на пятый день он беспрепятственно достиг лимана, глубоко врезавшегося в степь. Здесь, в гавани, стояли десятки эллинских судов. Едва вдали показался караван, они подняли якоря и направились к бревенчатому причалу, чтобы принять груз и людей. Перегрузка началась без промедлений — купцы не теряли ни минуты, спеша до ночи выйти в открытое море, где они будут недосягаемы для степи.

В вечерних сумерках корабли подняли паруса и двинулись по лиману к просторам Меотиды. За ночь лиман был пройден, и утром перед взглядами людей открылись морские дали. Здесь караван судов разделился: одни взяли южнее, на Пантикапей, остальные повернули на северо-восток, на Танаис. Дорогостоящую пушнину у Зенона с большой выгодой для него перекупили Антимах и Харитон, которые, в свою очередь, рассчитывали не менее выгодно продать ее на южнобоспорских и малоазийских рынках.

Верблюды и вьючные лошади остались на берегу. Погонщики пустили их на луга — в ожидании нового купеческого каравана. Несколько десятков верховых коней, в их числе кони Фалея и Остани, отправились дальше водным путем на специально оборудованных для них судах.

Решение плыть дальше, в неведомый Танаис, далось Остане нелегко: оттуда до росских земель было пугающе далеко. Смогут ли они из таких далей вернуться назад? Еще в степи его охватывало желание повернуть к Данапру. Будь он вдвоем с Фалеем, он так и поступил бы, но с женщинами риск был слишком велик, и Останя последовал за караваном: это обеспечивало всем четверым личную свободу, а пока есть свобода, остается надежда на возвращение домой. Зенон обещал доставить всех четверых в росские края, если ему опять доведется побывать там. А не доведется, их по просьбе Зенона доставит туда другой купец…

Просторы Меотиды поразили россов своей необъятностью. Даринка и Авда не скрывали страха перед морем, Останя с трудом не выдавал своей растерянности: суда эллинов выглядели жалкими скорлупками, гонимыми ветром по волнам. Вежа и Данапр были ручейками по сравнению с этой водной безбрежностью, и он не понимал эллинов, которые снисходительно называли ее Меотийским болотом…

Дул свежий ветер, корабль покачивало. От слабости и головокружения женщины опустились на палубу. Ненамного лучше их чувствовал себя Останя. Привычные же к морю эллины не замечали качки. Море и ветер только радовали их: водный путь быстрее и легче сухопутного. В степи каравану приходилось пересекать овраги и ручьи, а здесь всюду была вода — плыви в любую сторону! Конечно, на море немало своих трудностей, но эллинам к ним не привыкать. Если стихает ветер, приходится идти на веслах. Полный штиль — это малая беда. Большая — когда разразится шторм. Штормовое море немилосердно к людям, оно что сарматская степь — поглощает человека без следа. Но и со штормом люди не переставали бороться: они строили все более остойчивые суда и мужественно противостояли морской стихии. Не меньшая беда для купцов в море — пираты. В битвах с морем и пиратами погибало немало судов и людей, но море все равно влекло к себе неустрашимых моряков. В бурю им помогал мореходный опыт и надежные корабли, в штиль их выручали крепкие мускулы, в схватках с пиратами — мужество и меч.

Корабли легко неслись по волнам Меотиды. Эллины были здесь дома: Меотида составляла часть восточно-эллинского мира. По ее берегам, особенно на юге, находились эллинские селения, торговавшие с окрестными варварскими племенами. На малоазийских рынках и даже в центральных областях Римской империи восточные эллины славились как поставщики рыбы, мяса и хлеба. Рыбу они ловили и обрабатывали сами, хлеб и выращивали, и покупали у оседлых меотов, мясо приобретали у кочевников.

Среди меотийских селений особое положение занимал Танаис.

Ветер и погода благоприятствовали эллинам, однако встречи с пиратами избежать не удалось. Утром второго дня пираты напали на хвост каравана, но только потеряли два своих корабля. Многоопытные купцы приноровились к тактике морских грабителей. На караваны пираты обычно нападали из засады — из-за скал и островов. Захватив последний корабль или несколько кораблей, они поспешно удирали с награбленной добычей. Учитывая их тактику, владельцы судов стали вместо товара размещать на последнем корабле сильный отряд воинов, обязанных прикрывать караван с тыла. Пираты попадались на эту уловку, и тогда нападение становилось для них роковым. Пленным пиратам не было пощады: их рубили на месте или, по римскому обычаю, распинали на крестах, где они умирали в страшных мучениях.

С добычей — двумя пиратскими кораблями — караван продолжал путь и в полдень пятого дня вошел в устье реки Танаис.

Слева, на крутом берегу, высились мощные городские укрепления, суля людям покой и безопасность.

4

ТАНАИС

Город Танаис был северо-восточным форпостом Римской империи и первостепенным торговым пунктом восточно-эллинского мира. По военно-стратегическому значению и интенсивности торговли с варварами Танаис превосходил многие восточно-эллинские города. От Танаиса торговые пути вели во все стороны сарматской степи и дальше в предгорья Кавказа, к Ра и еще дальше на восток и на север, в туманные дали на краю земли, где много снега, мало солнца и где с севера на юг тянутся горы, населенные малознакомыми эллинам племенами. Танаис не довольствовался окрестными покупателями и их товарами, он сам упорно пролагал торговые пути в степь. Танаисские купцы были настоящими разведчиками восточно-эллинского мира. Они доставляли привозные товары из других имперских городов в отдаленные варварские земли.

От первопроходчиков-эллинов, более шестисот лет тому назад основавших в устье Танаиса одноименный город, потребовалось немало мужества и дерзости, чтобы отвоевать у степи право на существование. Шесть столетий степь накатывалась на город, и шесть веков он успешно противостоял ей. Постепенно кочевники осознавали, какую пользу можно извлечь из эллинских поселений, не прибегая к насилию. Города были очагами более высокой, чем у них, культуры, которая не замыкалась в себе, а искала пути проникновения в варварскую среду. Самим фактом своего существования Танаис будил у кочевников потребность торговать с ним. Степняки — сначала наиболее родовитые из них — оценили превосходные изделия горожан и не упускали случая приобрести для себя что-либо эллинское. Городские товары попадали к степнякам и как добыча во время набегов на эллинские селения, но набеги далеко не всегда оказывались удачны: эллины умели постоять за себя. Необходимы были иные связи города и степи. Предпосылки для этого имелись: эллины нуждались в сырье, в избытке имеющемся у окрестных варваров, а те, в свою очередь, были заинтересованы в эллинских товарах.

Так сложился многовековый торговый рынок, определивший взаимосвязь горожан и кочевников. Эллины получили возможность торговать по всей степи — сами кочевники охраняли их право на торговлю, а степняки — селиться в городах, смешиваясь с эллинами. Постепенно все восточно-эллинские города становились полуэллинскими-полуварварскими, особенно Танаис, глубоко вдавшийся в края кочевников. Проникновение варваров в эллинскую среду зашло так далеко, что даже династия боспорских правителей вышла из полуварварского рода[72], а быт эллинов, их культура и язык приобретали сарматские черты. Этот процесс коренился в существе тогдашнего рабовладельческого общества. Одряхлевшая, пресыщенная богатством и роскошью, пораженная неизлечимыми социальными недугами римская государственность пережила зенит своего могущества и клонилась к закату, а варвары были полны энергии. В стычках с имперскими войсками они осознали свои силы. Становилось очевидно, что Рим был нисходящим обществом, а мир варваров — восходящим. Приобщаясь к городской цивилизации, кочевники все с меньшей почтительностью судили об эллинах и ромеях и все с большей самоуверенностью судили о себе. Степь многому научилась у городов и, научившись, изготовилась поглотить их, как только пробьет час. Над Боспором нависли мрачные тучи — вот-вот блеснут молнии и сожгут многовековую эллинскую цивилизацию…

В эти предгрозовые дни караван судов прибыл в Танаис.

Город издали бросался в глаза: стены и башни будто вырастали из бугристого плато, придавая округе обжитой вид. За городскими стенами проживало множество людей, в окрестной степи паслись стада и широким полукругом зеленели возделанные поля. Танаис был сердцевиной края: из степных далей к нему тянулись караваны верблюдов и вьючных лошадей, из верховий реки Танаис и из Меотиды приходили корабли.

Караван, не убирая парусов, вошел в устье Танаиса, матросы налегли на весла, так как течение реки замедляло ход. Потом паруса были спущены, и суда по одному пристали к причалу, сложенному из необработанного серого камня. По краям каменную кладку скрепляли бревенчатые сваи, местами покосившиеся: весенние воды размывали причал, а городские власти не всегда справлялись с ремонтом пристани. Здесь уже стояло с десяток судов и вдвое больше — на якорях недалеко от берега. От пристани к городским воротам тянулась дорога, вдоль нее с обеих сторон высились стены из того же серого камня. Изнутри их усиливали врытые в землю столбы, скрепленные между собой перекладинами. За перекладины привязывали коней и верблюдов, а в случае необходимости на них могли стать воины, отражая возможный налет степняков на пристань. Тут же, в коридоре между стен, прилепились купеческие склады.

Обычно в порту не прекращалась деловая суета. Одни суда нагружались танаисскими товарами, чтобы направиться с ними в южные города, другие, наоборот, прибывали с юга полные товаров, предназначенных как для нужд танаисского населения, так и для торговли с кочевниками. Случалось, в порту скапливалось до сотни кораблей, прибывших отовсюду — из верховий реки Танаиса, из южнобоспорских и малоазийских городов, из северномеотийских поселений и ромейских гарнизонов, расквартированных по берегам Тавриды. Тогда одни спешили освободить свои трюмы от товаров, чтобы принять вместо них новые товары, другие запасались продовольствием, чтобы плыть дальше. От Танаиса не счесть торговых путей!

Но теперь танаисский порт был неузнаваем: ни одно судно не разгружалось. Корабли стояли готовые к отплытию, на нескольких из них шли плотницкие работы: надстраивались и усиливались борта, словно команды готовились к какому-то штурму или плаванию в особо бурных водах. У причала выстроились корабли иудея Самбиона. По мосткам непрерывной цепочкой двигались рабы: Самбион грузил свое имущество на корабли.

Самбион хотя и не принадлежал к могущественному фиасу[73], исповедующему культ бога Высочайшего, и сохранил приверженность к Яхве, купцы-судовладельцы считались с ним: у него был здравый рассудок и безошибочная интуиция, что немало значило в коммерческих делах. Из Танаиса Самбион выезжал редко. В городе ему принадлежали шорная мастерская, мукомольня и рыбокоптильня. За сырьем для своего производства Самбион далеко не ездил: оно само плыло ему в руки. Рыбокоптильня приносила Самбиону неплохие доходы, хотя и не относилась к числу крупных. Самые крупные принадлежали эллинам. Меотида и Танаис с его бесчисленными протоками изобиловали осетровыми, а эллины превосходно умели коптить рыбу. Танаисские копчения пользовались успехом как на восточных рынках, так и в самом Риме. На специально оборудованных судах эллины возили в столицу и живых осетров — зажиточные римляне платили за эту деликатесную рыбу огромные деньги. Самбион не мог конкурировать с эллинами, зато, оставаясь в Танаисе, он без всякого риска для себя неторопливо приумножал свой капитал. Поддерживая деловые связи с наиболее влиятельными из танаитов, он через них обеспечивал себя выгодными заказами. В городе, кроме его шорной мастерской, работали десятки эллинских, но он успешно конкурировал с ними. Он скупал шкуры и незамедлительно пускал их в дело. В его мастерской вырабатывались добротные кожи, из которых шили обувь, одежду, упряжь, нарезали пояса и портупеи. Готовые изделия он продавал на городской агоре. Хлеб — рожь и ячмень — он скупал у окрестных землевладельцев. В его мукомольне с утра до вечера скрежетали зернотерки, перемалывая зерно в муку, а на муку спрос был круглый год, особенно зимой, когда цены на продукты возрастали. Невысокий, худощавый, подвижный, Самбион успевал всюду; он безошибочно оценивал местный рынок, что обеспечивало ему постоянные прибыли. Купцы-эллины ревниво оберегали свои привилегии в городе, но они не раз рекомендовали Самбиона в коллегию, занимающуюся решением проблем внутреннего, городского рынка: он ловко улаживал спорные рыночные конфликты в интересах наиболее влиятельной части танаитского населения. Естественно, что эллины относились к нему как к равноправному партнеру, хотя он и не разделял их культ бога Высочайшего.

Что теперь Самбион грузил свое имущество на корабли, не осталось незамеченным: он никогда ничего не делал, предварительно не рассчитав каждый свой последующий шаг.

С кораблей Зенона выкинули мостки, команды высыпали на берег. После долгого трудного пути приятно было почувствовать себя в безопасности, почти дома: в Танаисе у многих были знакомые, друзья, родственники, а у некоторых и семьи. От городских ворот к пристани уже спешили женщины и дети. На женщинах были длинные платья полуэллинско-полусарматского покроя: свободно ниспадающие, с короткими рукавами или без рукавов, они не стесняли движений и подчеркивали легкость и стройность женских фигур. Волосы у женщин были стянуты яркими лентами, на ногах надеты сандалии или легкие полусапожки. Одежда девочек напоминала женскую, мальчики были в рубашках и коротких штанах.

Встречались шумно, радость смешивалась с плачем: треть команды не вернулась, полегла в битве с готами.

Останя, взяв с собой Раша, поспешил к кораблю с лошадьми. Оба коня благополучно перенесли морское путешествие, но заметно похудели. Увидев хозяина, Лось заржал, а в голосе у него, кроме радости, Останя уловил упрек. Конь будто говорил ему: «Зачем ты оставил меня здесь?»

— Ничего, ничего! — успокоил его Останя. — Теперь будем вместе.

Он вывел Лося на берег, Раш вывел Фалеева коня. Когда кони утолили жажду, Останя предупредил Раша:

— Будешь с лошадьми!

Раш догадался, чего от него хотел хозяин. К приказу он отнесся без всякого энтузиазма: ему не хотелось отдаляться от своих покровителей.

— Держи! — Останя протянул ему нож — тог самый, который до плена висел у Раша на поясе.

Гот принял нож с радостью: рабу не полагалось никакого оружия, поэтому с ним и никто не считался; мужчина с ножом — уже не раб, и к нему иное отношение.

Фалей, Даринка и Авда наблюдали за ними. Ступив на берег, женщины наконец почувствовали, как спадает многодневное напряжение, не оставлявшее их в пути. Присутствие женщин и детей подействовало на них успокаивающе. Сарматский плен больше не грозил им, а городские сарматы речью, манерами и одеждой заметно отличались от своих кочевых собратьев. Увидев, что Останя поручил готу лошадей, Фалей одобрил решение своего молодого друга. Останя знал, что Раш не воспользуется своим новым положением и не ускачет на доверенных ему конях. Как россы и эллины, он был наглухо заперт в полукольце сарматской степи. Сама обстановка рождала солидарность между ними. Каждый здравомыслящий человек стремился к союзу с близкими по судьбе людьми. На Раша во всем теперь можно было положиться, и Останя понял это еще в Сегендше, когда отказался продать его сарматам. Укрепляя дружбу с готом, Фалей выбрал из добычи, доставшейся им в ночной битве, меч и лук Раша, передал Остане, а тот возвратил их Рашу.

Безоговорочное доверие, оказанное готу россом и эллином, растопило последний ледок его настороженности к ним. На лице у Раша выступил слабый румянец. Великодушие тех, кто по законам войны имел на него право, как на раба, покорило его. Он принял меч обеими руками, склонил голову в знак благодарности и выпрямился, будто стал выше ростом: он снова был воином, могущим постоять за себя, и у него были здесь друзья!

Изменившейся походкой, уверенной и легкой, он направился к коням.

Подобное превращение пережил и Фалей, когда воевода Добромил возвратил ему свободу и меч. Фалей знал: то, что теперь произошло с Рашем, необратимо, он уже никогда не будет их врагом…

Тем временем Зенон и Самбион обменялись приветствиями и отошли в сторону от толпы, чтобы поговорить без помех, да и лишние уши были им ни к чему. Зенона интересовали городские дела, а Самбиона — окрестные. Вопросы друг другу они задавали прямые, а отвечали на них осторожно, почти уклончиво: спрашивать легче, чем отвечать да еще в такие неустойчивые времена.

— Ты подогнал к пристани все свои суда. Море неспокойно, Самбион.

Иудей понимал, что имел в виду эллин: в море бури и пираты, осмотрительный купец не снаряжает сразу все свои корабли.

— В Феодосии меня ждут дела.

Для Зенона не было тайной, что Самбион сам распространял слух о том, что намерен отдохнуть от Танаиса с его постоянным напряжением, исходящем от сарматской степи, и возвратиться в Феодосию, где жила его большая семья. Но еще лучше Зенон знал, что Самбион полон сил и энергии и что, хотя он избегал в делах чрезмерного риска, он обладал сильной волей и незаурядным мужеством. С его предприимчивостью в Феодосии негде развернуться. Самое подходящее место для таких людей, как он, — Танаис, здесь поистине неисчерпаемые возможности. Без чрезвычайной нужды Самбион никогда не оставил бы свои мастерские, приносившие ему неизменный доход.

Самбион оглядел захваченные у пиратов суда, будто между прочим проговорил:

— Это корабли Самбатиона, я отдал бы за них своих рабов.

Купец Самбатион, компаньон и единоверец Самбиона, погиб в море в схватке с пиратами.

— Разве в Феодосии тебе не понадобятся рабы?

— На новом месте будут новые рабы.

Дело принимало серьезный оборот: Самбион действительно закрывал свои мастерские, а это означало, что городские дела совсем плохи, раз предприниматель отказывается от своих рабов. Ведь они не только умножают достояние рабовладельца — в смутные времена они могут быть и опасны…

— Корабли нужны мне самому. Так что же в городе, Самбион?

На такой вопрос нечего было ждать прямого и ясного ответа, и Зенон не ждал. Ему только хотелось увидеть, как поведет себя многоопытный иудей. А тот засуетился, давая понять, что его ждут неотложные дела. Итак, в городе неладно. Пока Зенон плыл по Меотиде, в степи что-то изменилось, надо поскорее встретиться с братьями по фиасу!

Приказав матросам убрать мостки, Зенон заспешил в город, но, вспомнив о россах и Фалее, задержался: им следовало помочь. Толпа на пристани поредела, все потянулись в город, а эти четверо оставались на месте: их здесь никто не ждал, и приткнуться им было негде. Зенон подумал было, не поместить ли их на корабле, но тут же отбросил эту мысль: они заслуживали большего уважения. Он решил приютить их у себя в доме. Хорошие воины ценнее любого товара, а эти двое — из таких. Он предложил им свое гостеприимство, и они с готовностью приняли его. Их уже беспокоила неопределенность положения, в котором они оказались.

В порту Зенона встретили взрослый сын и две молодые женщины — обе эллинско-сарматского происхождения. Отец и сын пошли впереди, за ними последовали женщины, Фалей и Останя замыкали эту небольшую колонну.

Дождей не было много дней, степные травы заметно пожухли, а между каменных стен, тянувшихся к городским воротам, не росло ни травинки. Земля здесь была так выбита ногами людей и животных, что на всем пути от пристани до крепости обнажилась скальная основа, на которой стоял город.

От реки до городских ворот — около сорока саженей. Чем ближе люди подходили к воротам, тем выше и мощнее казались им крепостные стены и башни, сложенные из необработанного камня. Подступы к укреплениям преграждал широкий ров, наполненный водой. Ничего подобного Останя, Даринка и Авда еще не видели: перед ними была каменная громада — от одной угловой башни до другой не менее трехсот саженей. Тесаные прямоугольные блоки, вложенные в углы башен и стен, придавали крепостным сооружениям строгие четкие формы.

Ворота были распахнуты, за ними виднелись строения из того же серого камня, скрепленного глиной. Над воротами в стене выделялись две мраморных плиты. На одной был изображен скачущий на коне тяжеловооруженный сарматский воин.

— Там сказано, — пояснил Фалей, — что Трифон, сын Андромеда, возвел эти стены, а Мений, сын Харитона, провел ремонт ворот и башен. Но почему сарматский всадник, не знаю.

— Эллины, живущие здесь, предпочитают сарматское вооружение эллинскому, — подсказал Зенон. — Такая же плита вмонтирована над противоположными воротами, обращенными к степи. На коне не Трифон, а бог войны Арес, которому поклоняются и сарматы. Арес оберегает город от врагов и напоминает степнякам, что здесь много их соплеменников.

Необычный был этот город — полуэллинский, полусарматский.

— Эллины постоянно здесь не живут, — продолжал Зенон. — Для нас Танаис — только рынок, обменный и перевалочный пункт. Наши семьи в Пантикапее, в Фанагории, в Феодосии, в южнопонтийских городах и даже в Элладе, а в Танаисе мы находимся столько времени, сколько требуют дела. Но у нас здесь свои пристанища, которыми, кроме нас, могут пользоваться наши братья по фиасу, если нас нет в городе. Поэтому все здесь возводится на скорую руку, из необработанного камня.

— Но здесь немало женщин и детей!

— Эллины нередко женятся на сарматках, так же как и сарматы на эллинках. Семейные живут здесь подолгу, некоторые даже постоянно.

— А как сарматы оказываются в городе?

— Тут немало путей. Одни становятся предпринимателями и селятся здесь, другие приходят потому, что не поладили с сородичами, — обычно это младшие сыновья; третьих привлекают наши ремесла или наш образ жизни; бывают и такие, кого влекут сюда наши женщины…

— А Фарак с Фарудом?

— Фарак — кочевник, степняк по натуре, но он еще и деловой человек, поэтому он поддерживал постоянную связь с городом. Таков и Фаруд, хотя в последние годы он больше жил в городе, чем в степи. Вот как раз случай, когда степняк не поладил с родичами, ушел в город и здесь женился на полусарматке-полуэллинке. С братом он враждовал из-за главенства в роде. Пока Фарак был жив, Фаруду доставались второстепенные роли — он и поселился в Танаисе. Но со степью он не порвал, ремеслами в городе не занимался и часто уезжал к сородичам. Теперь, конечно, он останется в степи.

— А жена?

— Женой он не доволен: у нее от него только дочери, а он ждал сыновей.

Они прошли в ворота — пахнуло густыми запахами большого человеческого общежития: дымом, навозом, печеным хлебом, сыромятными кожами, свежеобструганными досками и смесью иных, нерасчленимых запахов. Изнутри город представлял собой лабиринт из каменных стен, обмазанных глиной. На первый взгляд, сориентироваться в нем было невозможно — настолько однообразными и хаотичными казались застройки. Но понемногу в этом хаосе проявился определенный план. От ворот в глубь города тянулась почти прямая улица, а по обе стороны от нее ответвлялись переулки. В стенах, ограничивающих улицу и переулки, было множество дверей, ведущих в скрытые от внешнего взгляда дворы. Улица вливалась в широкую, саженей в пятьдесят, площадь в центре города, мощеную булыжником, гладко отполированным за сотни лет множеством ног. Эта площадь, танаисская агора, была средоточием торговой, административной и общественной жизни Танаи са. С двух сторон агору обрамляли торговые лавки, с двух других — административные здания. Общественные строения и жилища богатых танаитов были двухэтажными: над серо-ржавой каменной кладкой высились деревянные надстройки. По сравнению с грубыми первыми этажами вторые выглядели легкими и изящными. То, чего здесь недоставало камню, — прежде всего чистоты и строгости линий — с лихвой возмещалось искусной плотницкой работой: ювелирно-изящные деревянные строения будто вырастали из тяжеловесной каменной основы. Однако тростниковые кровли двухэтажных жилищ больше гармонировали с каменными основаниями, чем с деревянными надстройками; лишь кое-где среди тростникового всевластия краснела черепица.

Самыми заметными в городе были дома эллинарха и архонта.

Когда-то население Танаиса резко разделялось на эллинов и не эллинов — на купцов и город; различались и районы их расселения: юго-западная сторона принадлежала купцам, а северо-восточная, обращенная к степи, — всем остальным. Соответственно этому разделению в городе были две главные административные должности: эллинарха, ведающего делами эллинов, и архонта, занимающегося делами остального городского населения. Эллинарх и архонт имели равные права и подчинялись пресбевту, наместнику Танаиса. Оба жилых района примыкали к агоре, где каждый был представлен своей администрацией. Со временем население города смешалось, но дома эллинарха и архонта, расположенные на противоположных сторонах площади, сохранились, служа своего рода украшением агоры. В одном теперь располагался пресбевт, в другом — городская администрация. Должности эллинарха и архонта давно утратили былое значение и фактически стали ненужными, а городское самоуправление сосредоточилось в руках пресбевта и подчиненной ему администрации. Пресбевт Танаиса, назначаемый царем Боспора из числа наиболее именитых купцов или избираемый гражданами города с согласия того же царя, представлял собой также и имперскую, римскую власть в Танаисе и в качестве такового являлся лохагом, военачальником танаисского гарнизона. Коллегии, непосредственно занимавшиеся торгово-производственными делами населения, периодически отчитывались перед пресбевтом…

Поручив гостей своему сыну, Зенон направился к дому эллинарха, где его ждал пресбевт Деметрий и влиятельнейшие люди города.

Дом эллинарха отличался от соседних строений бросающейся в глаза добротностью. Тесаные каменные блоки в основании и по углам стен и черепичная кровля придавали строгость, законченность и внушительность его формам. Каждый очередной эллинарх, а потом каждый пресбевт заботился о внешнем виде своей резиденции. Построен дом был вскоре после того, как боспорский царь Палемон разрушил Танаис, наказав горожан за попытку выйти из-под власти Пантикапея. С тех пор миновало более двух веков — город подчинился боспорскому царю, но из-за своего особого положения в империи пользовался правами, которых не было ни у одного восточного имперского города: административной, коммерческой и военной самостоятельностью. В пределах Танаиса и его окрестностей пресбевты обладали неограниченной властью. Естественно, что и их резиденция выглядела внушительнее других городских строений. Только дом архонта, где разместилась танаисская администрация, мог по своему внешнему виду соперничать с ней. Фасадом оба здания были обращены к агоре. Первый этаж представлял собой каменную стену с прочной дверью, ведущей в дом и во внутренний двор, второй этаж украшали небольшие застекленные окна.

С одной стороны к дому пресбевта примыкало караульное помещение, где круглосуточно находилось несколько десятков вооруженных воинов, с другой располагались склады, в которых хранились товары, предназначенные для внутригородского рынка.

Городская площадь использовалась предельно экономно: ни аршина не пропадало даром, все было подчинено единому ритму хозяйственной жизни. Пожалуй, ни в одном другом восточно-эллинском городе производственная деятельность не была такой напряженно-целеустремленной, как в Танаисе. Это был город без праздных людей. Деловому человеку здесь настоящее раздолье: любое начинание сулило ощутимые доходы. Рыбы в протоках Танаиса и в Меотиде — только лови и продавай, земли вокруг — только паши и сей. А если ты умен да ловок, заводи собственную мастерскую, сырья — сколько угодно. Не желаешь быть предпринимателем — иди на службу к купцу, он щедро оплачивает преданность и смелость. Как сколотишь нужную сумму, строй себе дом в Пантикапее или ином большом городе — и живи спокойно до конца дней своих. Оказавшись в Танаисе и ощутив энергичный деловой пульс города, человек невольно заряжался его силой и энергией, делающей его способным на смелые шаги. Зенону и его знакомым купцам нравился этот деловой танаисский стиль. Только познав его, человек по-настоящему понимал огромную разницу между дряхлеющей государственной системой Рима и молодым восходящим миром варварских народов: это они вдохнули энергию и задор в города Боспора, они поддерживали вторую молодость у многоопытных эллинов, переживших зенит своей великолепной славы…

Об этом думал Зенон, пересекая агору и входя в дом пресбевта, где уже собрались самые могущественные люди Танаиса. Как и он, все они состояли в фиасе бога Высочайшего. В ожидании начала совета они кучками сходились посреди зала, приветствуя друг друга и делясь последними новостями. После неприглядности и хаотичности городских улиц зал пресбевта представлялся образцом изящества и геометрической правильности. Искусные мастера-плотники немало потрудились здесь, чтобы придать помещению вид, достойный наместника. Не меньше их поработали здесь и живописцы, расписав стены и потолок сценами из античной мифологии. У передней стены, на небольшом возвышении, стояло кресло пресбевта, напоминающее трон. На высокой спинке кресла четко выделялся знак здравствующего боспорского паря Рискупорида V[74].

Пресбевт Деметрий стоя беседовал с купцом, недавно побывавшим в Ольвии. Деметрий был рослый пятидесятилетний человек с выразительным волевым лицом. В его волосах и бороде серебрилась седина. Одеяние на нем было эллинское — хитон, гиматий[75] и сандалии, что подчеркивало важность момента, на груди блестел золотой жетон со знаком боспорского царя.

Авторитет пресбевта Деметрия в Танаисе и за его пределами был огромен. Среди эллинских купцов он по праву считался первым по богатству, опыту и связям в деловом и политическом мире. Он свободно говорил на языках племен, с которыми вел торговые дела, и как никто другой мог расположить к себе вождей варваров. Искусство Деметрия общаться с ними высоко ценили как в Боспоре, так и в Риме. Именно по рекомендации римского сената боспорский царь Ининфимей[76] назначил Деметрия пресбевтом Танаиса — эту высокую должность Деметрий сохранил и при преемнике Ининфимея Рискупориде V.

Местом постоянного жительства Деметрия был Пантикапей, но основная его коммерческая деятельность проходила в Танаисе. Здесь он проводил не меньше времени, чем в Пантикапее, со своей семьей.

Город Танаис был немало обязан мудрости и щедрости Деметрия. Поддерживая добрососедские отношения со старейшинами окрестных кочевых племен, он тем самым способствовал торговле с ними и обеспечивал безопасность горожан. Когда же на границах Сарматии появились новые, воинственные племена, предпочитавшие меч и огонь языку торговли, Деметрий, тогда еще не пресбевт, а только богатейший из купцов Танаиса, на собственные средства восстановил обветшавшие восточные башни города и усилил соединяющие их стены. О его деяниях свидетельствовала мраморная плита, на которой были высечены знак боспорского царя, имена исполнителей — Деметрия и архитектора-римлянина Аврелия Антония — и указано время окончания работ: 236 год, в царство Тиберия Ининфимея. И позже, став пресбевтом, Деметрий не переставал заботиться об укреплении обороноспособности города. При нем были заново перестроены ворота и капитально отремонтированы крепостные стены с множеством оборонительных башен.

Эти работы способствовали безопасности городского населения, но не настолько, чтобы горожане сочли себя недосягаемыми для степи. За крепостными стенами оставался чужой, грозный мир, таящий в себе — особенно теперь — всякие неожиданности. Поэтому самые осведомленные в делах люди собрались у пресбевта, чтобы оценить обстановку в городе и за его пределами.

Зенон вошел, поприветствовал собрание. Его встретили по-дружески, пресбевт широким жестом предложил ему сесть на гостевое место, предназначенное для купцов, прибывающих в Танаис издалека и могущих сообщить отцам города важную информацию. Зенон сел рядом с купцом, побывавшим на берегах Ра и проделавшим нелегкий путь по реке Танаис.

Так как никого больше не ждали, Деметрий попросил всех сесть. Сам он, подождав, пока собравшиеся займут кресла, расставленные вдоль стен, и выразив легким поклоном свое уважение к могущественным людям Танаиса, известным также в других городах Боспора и за его пределами, сел на свое место, в кресло-трон.

— Я приветствую собравшихся здесь именитых людей Танаиса и Боспора, — заговорил он. — Обстоятельства побуждают нас тщательно оценить обстановку и принять соответствующее моменту решение. Прежде всего выслушаем наших братьев, возвратившихся из земель варваров.

Зенон рассказал о своем рейсе по Данапру и о возвращении в Танаис, задерживая внимание присутствующих на том, что прямо или косвенно могло отразиться на судьбах эллинских городов. Посыпались вопросы. Собравшихся интересовали взаимоотношения россов, готов и сарматов. Зенон изложил свое мнение по этому поводу, опираясь как на свои собственные наблюдения, так и на информацию, полученную от Фалея, Евстафия и от купцов Харитона и Антимаха.

Узнав, что с Зеноном прибыли россы, гот и эллин, много лет проживший среди россов, собрание пожелало взглянуть на них. Зенон тут же послал служителя передать сыну распоряжение пресбевта.

После Зенона говорил феодосийский купец, недавно побывавший в Ольвии. Он сообщил малоуспокоительные вести: город осаждают геты, а с севера вот-вот нагрянут готы. Пока в городе стоят римские войска, но сенат в любой час может отозвать легион на Истр, где не прекращаются набеги карпов, или на запад, где снова активизировались галлы и германцы…

Потом собравшиеся слушали купца, побывавшего на берегах Ра. Он рассказал: на Танаисе его суда подверглись неоднократным нападениям со стороны степняков, которые большими массами перекочевывают от Ра к Меотиде и по пути разрушают эллинские селения, убивают или захватывают в плен жителей. В свою очередь, их самих вынуждают к перекочевке на запад племена, движущиеся с востока к Ра и уже кое-где переправляющиеся на правый берег. Их называют гуннами. Восточная степь встревожена: на них надвигается огромная сила…

Вести были пугающие: с запада и востока к Меотиде двигались орды варваров. На севере пока было относительно спокойно, но и здесь замечена массовая перекочевка степняков в сторону Меотиды. Степь была чревата войной. Стиснутые с двух сторон пришельцами, сарматы наверняка объединятся с ними в один антиромейский союз…

Неутешительны были и городские дела, хотя на первый взгляд все в городе обстояло как нельзя лучше: крепостные стены и башни восстановлены, вода есть, продовольствия достаточно, дорога в порт защищена стенами, под прикрытием которых всегда можно получить подкрепление и снарядить суда за дополнительным продовольствием в близлежащие боспорские города или на речные острова, где паслись танаисские стада. Гарнизон Танаиса был невелик, но пятьсот — шестьсот воинов могли нанести с крепостных стен серьезный урон врагу, у которого не было осадной техники, а без нее степнякам город не взять. Казалось, в военном отношении можно было не тревожиться за судьбу Танаиса. Однако внутригородская обстановка не внушала оптимизма. В городе было около двух с половиною тысяч жителей, одна шестая из них — рабы. За вычетом их — рабы защищать Танаис не станут! — остается приблизительно две тысячи сто граждан. Чуть более половины из них — эллины, остальные — сарматы, меоты и лица других национальностей. Эллины, ромеи — ромеев было совсем немного, — фракийцы и малоазийцы будут сражаться до конца. Часть сарматского населения из тех, кто уже не отделял себя от эллинов, тоже будет защищать город, но другие сарматы, еще крепко связанные со своими степными сородичами, попытаются перебежать на сторону кочевников, чтобы сохранить себя и свои семьи. Таких наберется не менее пятисот человек. Таким образом, оставалось около полуторы тысячи горожан, о судьбе которых следовало позаботиться на совете у пресбевта. Половина из них — женщины и дети. С оружием в руках город будут защищать от степняков и их союзников внутри города пятьсот — шестьсот воинов. Не очень-то обнадеживающая перспектива…

Фалей и Останя вслед за сыном Зенона вошли в зал.

— Гот в степи с табуном, — сказал молодой эллин. — За ним послан человек.

— Обойдемся без него, — ответил пресбевт, — Продолжим наши дела.

Взгляды собравшихся были обращены на Фалея и Останю. Их история уже была известна собранию от Зенона.

— Как ты думаешь, сын Лавра Добромила, покорятся ли россы готам?

— Нет!

— А ты как считаешь, Фалей?

— Нет, не покорятся.

— Почему вы так уверены в этом? Готы уже ступили на земли россов и движутся по ним к Понту!

— Они ступили на окраинные земли. Путь в глубь росского края им наверняка преградили росские дружины, — возразил Останя.

— Значит, возможно, что дружины россов идут за готами?

— Да!

— Что же они предпримут после того, как освободят свои земли от готов?

— Они решат это на месте.

— Что все-таки по этому поводу полагает сын воеводы Добромила?

Остане не приходилось решать такие вопросы, он впервые почувствовал, как трудно думать за других и предугадывать действия множества людей, хотя они — его соплеменники.

— Думаю, они накажут готов за вторжение в росские земли, освободят пленных россов и вернутся домой.

Эллины переглянулись — ответ молодого воина был разумен и вытекал из природы россов. Но так ли россы поведут себя в этот раз? Не прельстит ли миролюбивых пахарей перспектива богатой военной добычи? Большое войско неохотно расходится по домам с пустыми руками. Все могло случиться в эти неустойчивые времена. Нанесут готам несколько чувствительных ударов, заставят их считаться с собой, познают соблазн военной добычи, и тогда случится худшее: готы, усматривавшие главный объект грабежа в имперских городах, заключат союз с россами и сарматами, и все они ринутся на эллинов…

— Как ты рассчитываешь возвратиться домой, Евстафий?

— Еше не знаю. Но по любой дороге можно пройти туда и обратно.

— Что ты будешь делать, если на город нападут кочевники?

— Эллины дали мне кров и пищу — я буду вместе с ними защищать его.

Ответ росса был воспринят с удовлетворением.

Приход Фалея и Остани на несколько минут отвлек собрание от тревожных городских проблем. Но вот пресбевт вернулся к ним, и Фалей с Останей покинули зал, вышли на улицу, следуя опять за сыном Зенона.

Не будь у них провожатого, они, пожалуй, заблудились бы в танаисском лабиринте. Здесь можно было сколько угодно бродить по переулкам и видеть одно и то же: неровные, обмазанные снаружи глиной стены с множеством плотно закрытых дверей, тростниковые кровли и деревянные вторые этажи. На стенах и дверях были указатели и надписи, но не посвященным в городские дела они мало о чем говорили. Переулки напоминали узкие кривые щели между каменными оградами, только вдоль крепостной стены тянулась довольно прямая улица. Кое-где ее сужали строения, вплотную прилепившиеся к стене.

Останя шел за молодым эллином и старался запомнить изгибы каменных улочек. Все вокруг было непривычно для него: теснота, камень, множество незнакомых людей, непонятная речь, запертые изнутри двери — раньше он и не представлял себе такое.

Наконец, эллин остановился у одной двери, несколько раз стукнул по ней висевшим сбоку деревянным молотком. За стеной злобно залаяли собаки, но тут же смолкли, почуяв молодого хозяина. Щелкнула отодвинутая щеколда. Дверь открыл вольноотпущенник-слуга, мускулистый мужчина средних лет.

Он пропустил эллина и гостей во двор и снова задвинул щеколду — дубовый брусок.

Двор тоже был вымощен камнем. С одной стороны вдоль стены тянулся крытый черепицей навес. Под навесом хранились запасы дров и сена, висела конская сбруя, темнел вход в помещение для скота. На противоположной стороне в стене были две двери, они вели в складские помещения, где хранились товары, предназначенные для продажи в городе или купленные у окрестных жителей. Остальные товары Зенон держал на нижнем складе, в порту, откуда их легко можно было перенести на корабли. Во дворе был оборудован туалет — колодец, служащий также для стока дождевой воды. Водосток колодца соединялся под землей керамической трубой с общегородской канализационной системой, имевшей выход в реку. Внутренние стены двора были сложены из того же необработанного камня.

Миновав хозяйственный двор, прошли в другой внутренний дворик, поменьше первого. Здесь были оборудованы колодец и открытый очаг. Из дворика одна дверь вела в жилище хозяев, другая — в помещение для вольноотпущенников-слуг, двух братьев с женами и детьми, постоянно живущих в Танаисе. У них было свое собственное небольшое хозяйство, за городом они возделывали участок земли, но основные их обязанности заключались в служении Зенону. Покровительство могущественного купца гарантировало им материальный достаток и личную свободу. Они были всецело преданы Зенону; он, в свою очередь, так же доверял им. Рабов Зенон держал вне своего двора, в специальном помещении. Они работали под присмотром вольноотпущенников или вовсе без присмотра: бежать из Танаиса было некуда. В степи они стали бы добычей кочевников и оказались в худшем рабстве, чем у эллинов, а в плавнях Танаиса, в сырых, кишащих гнусом и змеями местах, долго не продержишься. Морем тоже далеко не уйдешь — для этого нужна хотя бы лодка. В море подберет первый же купеческий или пиратский корабль, за чем последует новое рабство. Лучше уж оставаться в городе. Рабы здесь трудились в порту, в каменоломне, в мастерских. Среди них было немало умелых мастеров — плотников, кожевников, кузнецов, стеклодувов[77] и даже ювелиров. Они высоко ценились и нередко, если находили общий язык с хозяином, получали вольную, становились как знатоки своего ремесла его управляющими или компаньонами.

Такие вольноотпущенники жили при дворе Зенона. Сам он охотнее сотрудничал со свободными людьми, чем с рабами. Раб — плохой работник, и Зенон часто давал своим рабам вольную. Зато на вольноотпущенников он во всем мог положиться. Они присматривали за его жилищем и имуществом, служили на его кораблях, состояли в его дружине, получая за свою службу вознаграждение, достаточное для того, чтобы полностью избавиться от всякой нужды. А оно возрастало в зависимости от того, насколько успешно шли дела самого Зенона, поэтому все эти люди были заинтересованы в успехе каждого торгового рейса не меньше своего хозяина. В случае гибели дружинника его семья получала от Зенона денежную компенсацию, превосходящую двухлетний заработок погибшего. Такая система взаимоотношений между купцами и их помощниками, выработанная в процессе многолетней практики, превращала город в единый нерасчленимый людской организм, тесно связанный с варварским миром. Танаис жил, пока не иссякали соки, питающие его, то есть торговля со степью…

Жилище Зенона делилось на мужскую и женскую половины — лишь это сближало танаисское пристанище купца с солидными особняками где-нибудь в Пантикапее или Элладе. Все остальное свидетельствовало о временности пребывания хозяев в этих стенах: глиняная обмазка, печь из сырцовых кирпичей, скамья-кровать, служащая также и столом, грубоватая полка для посуды, ларь для вещей, глиняные светильники, дощатые полы с люком в подвал; окна, как это повсеместно было принято в городах, выходили во двор и снаружи прикрывались ставнями. После полного превратностей пути здесь приятно было несколько дней отдохнуть, встретиться с коллегами, ну а бытовые неудобства — пустяк по сравнению с великолепными возможностями танаисского рынка.

Молодой хозяин предложил гостям сесть. Даринка и Авда уже спешили к ним. Долгое отсутствие мужчин чрезвычайно встревожило обеих. Оказавшись среди чужих людей в глухих каменных стенах, они пережили немало тягостных минут и теперь не скрывали своей радости, видя Останю и Фалея.

— Что теперь будет? — спросила Даринка.

— Пока не знаем. Придет Зенон, что-нибудь прояснится.

Они сами хотели бы знать, что будет, и разделяли беспокойство женщин. Все они были заперты в стенах города, прижатого к реке степью.

Авда молчала, но всем своим существом тянулась к своему спасителю Фалею. Ему она была обязана свободой и, может быть, жизнью, он внушал ей безграничное доверие к себе. В ее глазах, когда она смотрела на него, вспыхивал огонек надежды и радости. Фалей тоже привязался к ней. Своей драматической участью она напоминала ему сестру Асту. Сам он ощущал постоянную потребность заботиться о близких людях, что по-своему уравновешивало в нем ту общепринятую жестокость по отношению к недругам, какую ему навязывало время. Он любил Асту, а когда она вошла в семью Добромилов, перенес свою привязанность и на них. К воеводе он относился как к заботливому отцу и мудрому старейшине. Ивон и Евстафий стали для него братьями. Он последовал за Евстафием в степь, потому что для него было естественно не оставлять близкого человека в беде. Встреча с соотечественниками обрадовала его, но свой долг он видел теперь не в том, чтобы остаться с ними, а чтобы возвратиться с росскими друзьями на свою новую родину, где остались его сестра и племянники.

Авда молча радовалась, что Фалей рядом с ней, сильный и смелый, а он, увидев, что девушке хочется услышать от него слова утешения и надежды, сказал:

— Осмотримся, а потом что-нибудь придумаем. Все будет хорошо, Авда.

Девушка ответила ему благодарным взглядом. Она понемногу стряхивала с себя оцепенение последних дней и на глазах хорошела, во многом оставаясь противоположностью Даринке. Даринка была смела, весела, энергична, порывиста, а Авда молчалива, печальна, робка — тем заметнее были в ней перемены, происходившие под влиянием Фалея.

Молодой хозяин приказал женщине подать вина. Та молча повиновалась. Она поставила перед мужчинами три чаши, расписанные с внутренней стороны орнаментом из виноградных гроздьев, сосуды с вином и водой, черпак с длинной ручкой. Потом принесла мясо, лепешки и, поклонившись, ушла на женскую половину.

Авду и Даринку хозяева за стол не пригласили. Фалсй пояснил:

— Здесь мужчины едят отдельно от женщин. Вам приготовлено в другом месте.

Они неохотно ушли на женскую половину, где их действительно ждало такое же угощение.

Эллин предложил гостям утолить голод и жажду — в повторном приглашении они не нуждались.

Они еще не кончили есть, когда залаяли собаки: пришел Зенон. Он тут же потребовал себе чашу и присоединился к застолью. Лицо у него было озабоченное. Все ждали, что он скажет.

Он съел немного мяса, выпил вина и только после этого сказал:

— Я прошу гостей вместе со мной подняться на первую башню.

Первая башня — юго-западная, угловая, самая важная: она прикрывала южные ворота и дорогу в порт.

— Мы готовы следовать за тобой, — ответил Фалей.

Вошли Даринка с Авдой.

Обращаясь к мужчинам, эллин добавил:

— Росские женщины очаровательны, ваши чувства к ним можно понять, но дело, которое нам предстоит, не должно касаться женщин. Им лучше остаться дома.

Он проговорил это легко, с улыбкой, изящно поклонившись славянкам, и вместе с тем серьезно, даже требовательно, но его нисколько не удивило, что женщины не пожелали остаться дома, а мужчины не пожелали оставить их одних.

Ничего больше не сказав, он пошел к выходу, предоставив гостям право поступить, как они найдут нужным. Все последовали за ним.

Юго-западная башня была самой мощной из городских крепостных сооружений. Углы из тесаных блоков подчеркивали строгость ее линий, бойницы глядели в три стороны. Внутренние помещения башни оказались невелики, зато наверху была широкая площадка, на которой могли разместиться десятка четыре воинов. Отсюда, из-за оборонительных зубцов башни, они могли обстреливать осаждающих. Дощатая кровля защищала от стрел кочевников, от дождя, ветра и солнца. Последнее имело немаловажное значение: выдержать по многу часов под палящим солнцем дозорным на башне было бы не под силу.

Вход в башню был свободен, внутренние помещения пустовали. Зенон и его гости поднялись наверх. Здесь находилось четверо воинов. Один спал на войлочной подстилке, остальные, разомлев от жары, лениво играли в кости. Они были босы, в рубахах и штанах. Оружие, обувь и доспехи в беспорядке лежали сбоку. Тут же стояли амфоры с вином и водой.

При виде гостей сторожевые прекратили игру, явно довольные, что те нарушили их монотонное времяпровождение.

Фалей оставался равнодушным к крепостным стенам и башням Танаиса: он видел мощные укрепления италийских городов, побывал на стенах Ольвии, а эти, наспех сложенные из необработанного камня, скрепленного глиной, едва ли могли быть преградой для хорошо организованного войска: ромейский легион, используя таран, прошел бы сквозь них в считанные часы… Но росские друзья Фалея никогда не видели городов, они с любопытством рассматривали укрепления, и им представлялось, что никакая сила не способна одолеть эту каменную твердыню.

Зенон и его спутники оглядели степь. С высоты башни взгляду открывались широкие просторы. На юге, за разлившимся, как море, Танаисом, темно-зеленой полосой тянулись речные плавни; на западе из светло-голубой дымки выглядывал противоположный берег Меотийского залива, на севере и на востоке за кровлей башен и стен синели степные дали. Река внизу была рядом — темно-синяя, густых оттенков вблизи и светлеющая дальше; она высвечивалась, голубела, серебрилась под бездонным небом, сливаясь с водами Меотиды, над которыми, будто птицы, парили корабли, распустив молочно-белые паруса. От необозримых пространств дух захватывало. Вдали степь казалась безжизненной, ближе к городу ее облик менялся: колосились хлеба, светлели ленты дорог, в низинах, где густела трава, паслись кони. Странно было видеть здесь, на краю земли, такие знакомые картины — возделанные поля, пасущиеся стада…

Спящий воин проснулся, торопливо встал.

— Фабр, по распоряжению пресбевта помощником лохага Танаиса назначается Фалей, сын купца Стратоника, — предупредил Зенон. — При императоре Максимине он командовал когортой.

Видя недоумение Фалея, он добавил:

— Об этом побеседуем внизу.

Они вернулись в жилище Зенона. Здесь хозяин предложил всем сесть и приказал слуге принести вина.

— Теперь о главном, — заговорил он, когда все выпили по чаше. — Поступили сведения, что в районе Сегендша готы столкнулись с сарматами и стали лагерем. Очевидно, их продвижение на восток, в сарматские степи, закончено. Известно также, что сарматы и готы не прочь заключить между собой союз, а это означает их совместное нападение на города. Обстановка, как видите, резко изменилась не в пользу эллинов. Степь поднялась, орды кочевников подтягиваются к Танаису. Пресбевт принял решение оставить город. В ближайшие дни эллины и все, кто захочет, покинут Танаис.

— Куда направятся эллины?

— В Пантикапей и оттуда в другие южные города. На приготовления к эвакуации уйдет несколько дней — это время город в любом случае должен продержаться. Вот почему, Фалей, мы просим тебя принять командование гарнизоном и обратить особое внимание на юго-западную сторону крепости: здесь выход в порт, к кораблям. Прошу извинить меня за то, что я не предупредил тебя о решении совета и не испросил у тебя согласия командовать ополчением. Время дорого, Фалей, пусть горожане поскорее узнают, что гарнизон возглавляет опытный воин.

— А что будет с нами? — допытывался Останя.

— То же: неизвестность, потом плавание по Меотиде и опять неизвестность. Не скрою: опасность угрожает и другим боспорским городам. Сейчас по всему побережью Меотийского болота хозяин — степняк…

— Если так — высади нас на берегу, чтобы мы могли кратчайшим путем добраться до дома!

— Кратчайший путь не всегда приводит к цели, но ты прав, сын воеводы Добромила: тут выбирать не приходится. Я высажу вас на северном берегу Меотийского залива, а дальше вы будете рассчитывать только на себя.

— А что предложил бы ты?

— Прежде всего — терпение и неторопливость. От иных предложений пока воздержусь — до тех пор, пока степняки не появятся у стен города.

— Не будет ли поздно, Зенон?

— Мы должны исключить любую ошибку в своих расчетах: речь идет о судьбе Танаиса. Случалось, кочевники подходили к городу, но, постояв у стен, уходили назад в степь, не причинив Танаису вреда. Если и в этот раз все будет так же, наш поспешный отъезд станет непростительной глупостью. Мы покинем город только в последний момент, убедившись во враждебных намерениях степняков. И потом, Евстафий, ты не знаешь степь. Когда кочевники собираются в огромные орды, они менее осторожны, и тогда легче становится пройти степью — не без риска, разумеется. Основное их внимание будет обращено на эллинские города — этим вы и воспользуетесь…

В голосе у Зенона послышались нотки усталости. Останя почувствовал глубокую симпатию к нему: умудренный жизнью эллин напомнил ему отца, а его положение было ненамного лучше, чем у его гостей. Он мог покинуть Танаис и плыть на своих кораблях домой, в Пантикапей, где у него была семья, вилла и обширное хозяйство, оставленное на попечение старшего сына и преданных ему людей, но путь туда был полон неизвестности, а опасности, которых он мог избежать здесь, в той же мере грозили ему и его близким там.

— Хорошо, Зенон, мы уйдем, как ты сказал, — когда придут кочевники и город будет оставлен.

— Договорились. А теперь за дело.

— Я хочу, чтобы с нами был Раш.

— Он вскоре будет здесь. Я спущусь в порт, а вам надо ознакомиться с крепостью. Женщинам лучше остаться дома — здесь они в безопасности.

Зенон ушел, сопровождаемый двумя рослыми воинами. Сын остался дома. Под его присмотром работники выносили из складских помещений тюки с тканями, осматривали, не попортились ли, складывали во дворе. Этот ценный товар уже не удастся продать в Танаисе — его следовало погрузить на корабли и вывезти в Пантикапей.

Раш вскоре и в самом деле появился: его привел вольноотпущенник Зенона. Увидев своих покровителей, он с облегчением вздохнул: с ними он не чувствовал себя одиноким. Свобода благотворно сказалась на нем: взгляд утратил угрюмость, походка стала легкой, и даже рана, казалось, перестала беспокоить его.

Женщина подала ему вино, мясо и хлеб — Раш с жадностью принялся есть. Когда он закончил, Фалей объяснил ему, что предстояло делать. Раш тут же приготовился следовать за своими друзьями.

Мужчины ушли. Даринка и Авда уже спокойно остались дома: здесь они действительно были в безопасности. Чтобы скоротать время, они принялись помогать женщинам у очага, зажженного во дворе. Здесь топилась печь, предназначенная для выпечки хлеба, а в обеденном котле варилось мясо.

Эти обыкновенные, понятные каждой женщине домашние хлопоты успокаивали славянок, сближали их с темноволосыми дочерьми Танаиса. Они были молоды, волнения последних дней улеглись, и даже Авда заулыбалась.

Фалей, Останя и Раш поднялись на юго-западную башню. Караульные сменились, а Фабр, начальник караула, был тут. Он поднял руку, приветствуя помощника лохага и сопровождавших его воинов, и караульные приветствовали их. Это были люди разных возрастов, отцы семейств, каждый имел за городом участок земли, где выращивал хлеб. Кроме того, они небезвыгодно для себя трудились в городских мастерских: один был гончаром, второй кожевником, третий кузнецом. Служба в гарнизоне давала им дополнительный приработок, к тому же не была обременительна: в порядке очереди ополченец раз в неделю обязан был отстоять в карауле. Днем ополченцы дежурили на верхних башенных площадках или на агоре, ночью патрулировали по городским улицам. В случае тревоги они голосом и частыми ударами в гонг поднимали жителей. Благополучие их семей зависело от безопасности города, поэтому танаисские власти всегда могли положиться на ополченцев. Конечно, с профессиональными солдатами их сравнить нельзя было, но к службе они относились добросовестно, с оружием обращаться умели. Назначение Фалея они приняли с почтительностью — как человека, превосходящего их солдатской выучкой и военным опытом.

Приступив к своим обязанностям, Фалей прежде всего распорядился, чтобы двери, ведущие в башни, запирались изнутри и отпирались только для того, чтобы впустить очередную смену караула и — в случае осады города кочевниками — защитников крепости. Фабр тут же выполнил приказание, заперев дверь в юго-западную башню.

Потом Фалей, Останя и Раш в сопровождении Фабра обошли по крепостной стене вокруг города, и всюду Фабр запирал изнутри вход в башни. Фалей приказал также усилить охрану городских ворот. Эти меры предосторожности были не лишни: в случае нападения кочевников на Танаис городские сарматы могли попытаться помочь своим степным собратьям — открыть им ворота или овладеть оборонительными башнями.

На следующий день Фалей провел смотр городского ополчения, разбил его на центурии и манипулы, назначил командиров и потребовал ото всех соблюдения строжайшей дисциплины. Он ввел также комендантский час и усилил контроль над всеми, кто проходил через городские ворота.

Решительные меры помощника лохага были восприняты в Танаисе по-разному. Торгово-ремесленная часть населения не скрывала своего удовлетворения: подчиненный твердой воле военачальника, город сразу ощутил себя крепостью, способной защитить себя. Однако та часть горожан, которая сохранила прочные связи с кочевыми сарматами, насторожилась. Новые городские правила затрудняли общение со степью и фактически ставили сарматов-горожан перед выбором: город или степь? Избрать город многие не решались: их связи с эллинами были недостаточно надежны, степь же гарантировала им безопасность, которую они усматривали в родстве с кочевниками. И они затаились в ожидании момента, когда можно будет позаботиться о себе и своих близких.

Оставалась еще одна категория людей, о судьбе которых отцы города думали в последнюю очередь или не думали вовсе, — рабы. Их было несколько сотен, они жили в отведенных для них помещениях; но городу они передвигались свободно, их руки и ноги не знали цепей и пут. Бежать из города им все равно не имело смысла, если не хотели сменить танаисское рабство на еще худшее — у кочевников. В городе у них была пища и кров, они могли рассчитывать на вольноотпущенничество и со временем стать полноправными гражданами. Однако большинство рабов было равнодушно к участи Танаиса: что бы с ним ни случилось, они останутся рабами. Правда, настроены они были неодинаково. Рабы-сарматы, проданные в рабство племенными вождями за неуплату долгов или иные прегрешения, надеялись на милость своих соплеменников, другие тяготели к эллинам, видя в них своих естественных покровителей, но многие ни на что и ни на кого не надеялись и были безразличны к происходящему вокруг.

Пресбевт Деметрий безоговорочно одобрил начинания Фалея и даже поднялся с ним на крепостные стены, скрепив своим авторитетом власть и авторитет своего помощника. Деметрия сопровождало немало сановных лиц Танаиса, среди них Зенон. Все они находили распоряжения Фалея разумными и необходимыми.

Появление Деметрия на крепостных стенах привлекло внимание горожан. Всем стало очевидно, что предстоят трудные времена, раз сам пресбевт обеспокоен обороноспособностью города. Танаис и без того жил полувоенной жизнью, постоянно приглядываясь к степи: не поднялась ли, не идет ли войной? А теперь уже никто не сомневался: поднялась, идет. Неспроста закрылись северные ворота, пустует городской рынок, прекратили работу мастерские, а во главе городского войска стал суровый эллин, прошедший ратную школу в римских легионах. Горожане начали готовиться к худшему, но еще мало кто знал, что длительной осады не будет…

Фалей и Деметрий были на крепостной стене, когда в степи появились кочевники. Они выехали на возвышенное место и с него разглядывали город. Простояв с четверть часа на месте, они скрылись из вида. Старейшины города признали в них сарматских воинов.

В этот день степняки больше не появлялись.

К вечеру в танаисский порт прибыло пять кораблей, принадлежавших эллинским купцам из левобережных поселений. Выглядели они не лучше, чем караван Зенона после ночной битвы с готами. В командах были убитые и раненые. Купцы принесли тревожную весть: орды кочевников движутся вдоль реки Танаис к Меотиде и скоро будут у стен города. На плотах из надутых воловьих бурдюков кочевники преградили путь каравану. Эллины прорвались, потеряв в битве со степняками шесть кораблей…

Ночь в городе прошла без происшествий, но спали горожане беспокойно: ожидание грозных событий гнало сон. За глухими стенами своих жилищ танаиты молились богам, прося у них заступничества в эти трудные времена.

Единого бога в Танаисе не было — боги здесь перемешались так же, как люди. От старых божеств осталось немного — одни имена. Арес, которого издавна почитали в Элладе и в Скифии, принял здесь облик сарматского воина, скачущего на степном коне; этот полуэллинский-полусарматский бог покровительствовал теперь купцам, потому что торговля была неразлучна с битвами. Не менее, чем Аресу, здесь поклонялись Афродите — женскому началу, особенно почитаемому среди сарматов. Но танаисская Афродита не блистала красотой. Из богини любви и красоты она превратилась в покровительницу семьи, рода и племени. В этой новой Афродите проступали черты воительницы, основательницы рода, отстаивающего свое право на существование среди других родов. Связанные с морем, эллины, конечно, не забывали и своего старого покровителя Посейдона: в храмовых подвалах Танаиса они зажигали светильники перед алтарем морского бога и произносили слова молитвы, прежде чем снова пуститься в плавание. Но старых богов в Танаисе осталось немного — не было даже громовержца Зевса. Вместо него появились сразу два божества — безымянный бог Высочайший и Иисус из Назарета. Рим, собравший под имперской крышей многочисленные народы, нуждался в новых, общих для всех богах. Бог Высочайший объединил в себе могущественнейших божеств разных народов и привлек к себе состоятельные слои Боспорского царства, а к Иисусу обратились все обездоленные, угнетенные Римом люди…

Танаиты молились богам, ворочались с бока на бок в своих постелях, гадали, что ждет их завтра, старались представить себе размеры надвигающейся беды. Как быть?

Что лучше — отправиться на кораблях неведомо куда и начать там жизнь заново или уйти к родичам в степь? И то и другое плохо. А может быть, вообще никуда не уходить, стать в ряды защитников города и до конца удерживать его? Может быть, и так — не впервые отбиваться от степи, глядишь, и опять пронесет беду… Подумать было о чем. Однако жизненный опыт подсказывал: против степи, если она поднялась вся, не устоять; раньше или позже кочевник накинет на загнанного танаита свой гибкий аркан и поволочит за собой. Степь огромна, кочевники неисчислимы, за племенем идет племя, их кибитки и табуны не объять — степь рождает их, как травы…

Единственным местом, где и ночью обычно не затихала работа, был танаисский порт: здесь почти круглосуточно разгружались и нагружались корабли, купцы заключали сделки, между складами и стоящими у причала судами сновали грузчики.

А этой ночью ни один корабль не разгружался и не было заключено ни одной сделки, хотя в порт вошел большой малоазийский караван. Предупреждая возможные в темноте столкновения судов, на кораблях, стоящих в гавани, вспыхнули огни. Все обошлось благополучно, малоазийцы разместились вдоль берега, бросили якоря. Огни погасли, освещался только причал. К утру и здесь притушили огни. Порт ненадолго задремал, отдыхая от деловой суеты, чтобы вскоре пробудиться и опять бодрствовать чуть ли не до новой утренней зари.

Едва выглянуло солнце, Танаис проснулся, будто боясь пропустить солнечный восход. Туман над рекой таял, а над городом поднималась дымная пелена: в жилищах загорались очаги, возвещая о начале нового хлопотливого дня. Через южные ворота к пристани и от пристани в город потянулись люди, по улицам застучали сандалии, где-то закричал проголодавшийся осел; на агоре привычно ударили в гонг — резкие металлические звуки, многократно отраженные крепостными стенами, были слышны всюду и напоминали танаитам о том, что торг начинается.

Но в это утро горожане не спешили на площадь, хотя новоприбывшие купеческие суда сулили им немало превосходных товаров. День начинался необычно: по приказу пресбевта все крепостные ворота, кроме южных, остались закрыты, а через южные люди проходили мимо вооруженных ополченцев, готовых в случае необходимости пустить в ход мечи. Непривычно пусто было на торговой площади: танаиты будто забыли о ней; странно выглядел порт: в нем стояло более пятидесяти кораблей, и ни один не разгружался!

Всюду — над городом, над окрестной степью, над рекой — нависло тревожное ожидание. Танаиты были ко всему привычные; опасность, постоянно угрожавшая им из степи, наложила свой отпечаток на их сознание и быт. Что бы они ни делали — сеяли хлеб, обжигали глиняную посуду, выделывали кожи или восстанавливали крепостные стены, — они не расставались с оружием. Степняки налетали внезапно, и горожане были всегда готовы дать им отпор. Летучие отряды кочевников обычно нападали на них вне крепостных стен и вскоре снова скрывались в степных просторах — с добычей или без нее. Надо было лишь вовремя заметить их, не дать захватить себя врасплох. Теперь же степняков еще не было, а город уже приготовился к худшему — к признанию своего бессилия перед ними. На Танаис надвигалась вся степь — неторопливо и грозно, сознавая свою силу пред узкой полосой эллинско-ромейского мира.

Осады город не страшился: осадной техники у кочевников не было, а без нее крепость взять трудно. Танаис мог бы долго противостоять степи, только это противостояние не имело смысла. Город существовал лишь благодаря торговле со степью. Торговля была той кровеносной системой, которая поддерживала интенсивный пульс в боспорских городах. Какое-нибудь степное племя могло враждовать с городом, нападать на танаитов вне крепостных стен, но торговля от этого не прекращалась: другие племена обеспечивали стойкий рынок. Теперь на Танаис шли все племена. Не исключено, что они еще одумаются, вернутся к здравому смыслу, то есть к необходимости торговать, а не воевать с ними, эллинами, но будет уже поздно. Дни Танаиса и, быть может, других боспорских городов сочтены: наступала пора пожаров, разрушений, кровавого разгула смерти. Когда сквозь ужасы снова проглянет здравый рассудок, уже не будет ни Танаиса, ни эллинов, ни торговых путей, соединяющих людей разных культур, а на месте прежних сарматских кочевий окажутся пришельцы из-за восточной реки, для которых весь мир — только объект грабежа и разрушений…

А признаки близящейся беды становились все очевиднее.

Утром из Танаиса выехали конные разъезды, чтобы осмотреть окрестности и заодно подогнать к крепости городской табун.

С одним из разъездов отправились Фалей, Останя и Раш — на сарматских конях, несколько десятков которых постоянно находились в городе.

День обещал быть знойным. Поднимающееся солнце очистило небо от облачных пятен и уже с утра припекало. Дождей давно не было, степь высыхала, к острому запаху полыни примешивались соленые запахи моря.

Разъезд миновал городское кладбище. Среди могильных холмиков выделялись свежие — смерть была частой гостьей в Танаисе. Дальше начинались возделанные поля. Хлебам явно не хватало живительного дождя. Ехали не спеша, вглядываясь в складки степи: кочевники изобретательны и ловки, могли напасть из засады.

Табуна на месте не оказалось — широкий след от множества копыт вел в степь. Разъезд двинулся по нему дальше. Верстах в семи от города наткнулись на тяжело раненого пастуха, он лежал на земле в луже крови.

Узнав своих, он попросил воды. Ему дали напиться, но вода не могла спасти его. Перед смертью он сказал:

— Они схватили пастухов и угнали табун. С ними был Фаруд…

Фаруд… Значит, это еще не пришельцы из степных глубин, но весть все равно дурная. Фаруд, у которого в Танаисе жена и три дочери, вряд ли поднял бы руку на собственность города, если бы не был уверен в полной безнаказанности. Выходит, не сомневался, что дни Танаиса сочтены, и пора брать свою долю добычи…

В этом табуне были кони Остани и Фалея. Хорошо, что Раша успели отозвать в город. Если бы этого не сделали, он бы наверняка разделил участь умирающего пастуха.

Фалей намеревался ехать дальше, но Останя, подумав, как ловок и хитер Фаруд, предупредил его:

— Дальше нельзя! Возвращаемся!

Они повернули коней, на рысях двинулись по направлению к городу и вовремя: из оврага, верстах в двух от них, выскочили всадники, человек пятьдесят, поскакали наперерез, чтобы перехватить разъезд. Началась бешеная скачка. Разъезду удалось уйти от преследователей под защиту городских стен. Пропустив его в город, караульные подняли мост через ров и закрыли ворота.

Второму разъезду тоже удалось укрыться от степняков в городе, но третий кочевники настигли на виду у горожан. Четверо пали в короткой безнадежной схватке, остальные успели проскочить в ворота. Караульные пропустили их, а поднять мост не успели, и десятка три степняков ворвались в город, где оказались в западне. Рубились они отчаянно, но были перебиты до последнего.

Война города и степи началась с переменным успехом. Горожане потеряли табун, пастухов и десяток воинов, но и одержали над степняками небольшую победу.

Через два дня после этих событий в степи показались орды кочевников. Они сплошным потоком накатывались на город и в версте от него останавливались, огибая крепостные стены. Горожане высыпали наверх и с тревогой смотрели в степь. Такое великое множество кочевников представлялось неправдоподобным. Перед Танаисом были уже десятки тысяч людей и коней, а поток не прекращался. Он возникал в степных далях, укрупнялся, ширился, занимал все больше обозримой взглядом степи. Скрип кибиток сливался с окриками погонщиков, мычанием волов, конским ржанием. Запах людского и конского пота вытеснил все иные запахи. Мириады мух и слепней висели в пыльном воздухе, в небе кружили полчища воронов.

Оба крыла — западное и восточное — плотной массой людских тел и конских крупов скатывались к реке. Кони жадно припадали к воде, люди пили пригоршнями, споласкивали лица, лили на голову и грудь и нехотя освобождали тесное пространство берега тысячам других людей и коней.

Город был охвачен огромными, все утолщающимися людскими клещами. Казалось, степняки заполнят собой ров, перехлестнут через стены и зальют город. Ничего подобного Танаис еще не видел. В изустных преданиях горожан сохранилась память о боспорском царе Палемоне, разрушившем Танаис два с лишним века тому назад, но тогда и укрепления были не такие, и жителей в городе было меньше, и войск у Палемона тоже было немного.

Кочевникам потребовалось полдня только для того, чтобы набрать речной воды, напоить коней и волов. Потом движение в их стане упорядочилось, и стало заметно, что это огромное скопление людей состояло из отдельных сообществ — племен и родов, которые располагались на некотором расстоянии друг от друга. А все вместе они превратили степь в гигантский людской муравейник с его малопонятной, на первый взгляд, но полной смысла жизнью, где все слилось в один нерасчленимый массив — кочевой мир: люди, кони, волы, кибитки, блеск оружия, яркие одежды женщин, развевающиеся на ветру драконы, скачущие взад-вперед всадники. Этот пестрый стан занял всю обозримую степь.

Враждебности к городу кочевники пока не проявляли, но это не утешало горожан. Чувствовалось: орды подчинены какой-то центральной воле, а она в любую минуту могла послать их на штурм города. Что это случится и случится скоро, было вне сомнения. Столько людей не могли долго пребывать в бездействии на одном месте, потому что степь, и без того пострадавшая от засухи, уже была вытоптана вокруг на много верст, и скоту вскоре нечего будет есть. Ордам, хотят они того или нет, придется сняться с места в поисках пастбищ.

Штурм ожидался с минуты на минуту, и исход его был предопределен численностью степняков. У них не было осадных орудий, но такому множеству людей они и не понадобятся: если каждый бросит в ров по одному камню, в считанные минуты образуется переход. Степнякам даже не надо будет взбираться на стены, они взойдут на них по груде камней; им также ничего не стоило отрезать город от порта, от кораблей…

Горожане с беспокойством следили за передвижениями в стане кочевников. Конных там оставалось уже немного — степняки спешились, увели лошадей в близлежащие лощины. Перед западными, северными и восточными воротами на расстоянии, недосягаемом для стрел, выросли добротные войлочные юрты. Над каждой из них развевался красочный дракон — символ высочайшей власти. Фигуры из плотного шелка надувались ветром так, что казались живыми. Против западных ворот извивалась когтистая змея с раскрытой пастью, перед северными реял трехглавый дракон, у восточных — летящий грифон. Это были знаки племенных союзов, во главе каждого стоял каган. Три кагана привели к Танаису свои полчища и готовили их к штурму города. Около каждой юрты стояли оседланные кони, у каждого коня — воин. Время от времени кто-нибудь вскакивал в седло и мчался к соседней юрте или вдоль изготовившихся к штурму войск.

Сверху, с крепостных стен, отчетливо просматривались приготовления кочевников. Последние надежды горожан на благополучный исход встречи со степью рассеялись: степняки пришли не с миром, а с войной. Они плотным полукольцом легко одетых бойцов охватили город и порт. Кожаные и металлические шлемы виднелись среди непокрытых голов, панцирей ни у кого не было: тяжелые доспехи только мешали бы. Вооружение тоже было легкое — мечи и щиты, как у идущих на штурм ромеев…

Степь приготовилась к атаке, но каганы не торопились начать битву. Их расчет был коварен и прост: они знали, что эллины не отдадут город без боя, а раз они будут защищать его, то и корабли не покинут порт, пока в городе люди. Главной целью каганов был не город, а корабли, а их в гавани было уже более семидесяти. Овладев кораблями, они могли переправить свои войска через Меотиду для нападения на другие боспорские города, к которым долго идти сушей. На кораблях, кроме того, находились товары; захватить корабли значило также взять множество рабов. Важно было дотянуть до ночи, а под покровом темноты в воды Танаиса будут спущены тысячи плотов на надутых воловьих бурдюках, и тысячи бойцов одновременно нападут на эллинские суда. Чтобы замысел удался, надо было не спугнуть эллинов до наступления темноты.

Но степняки недооценили предусмотрительность Деметрия и танаисских купцов. Большинство жителей уже перебрались на корабли, взяв с собой самое необходимое — одежду и пишу, а корабли стояли так, что в любой момент могли поднять якоря и одновременно покинуть гавань.

К вечеру в городе оставались лишь воины ополчения, рабы и сарматы из числа тех, кто тяготел к степи. Воины находились на крепостных стенах; рабы, ошалев от неожиданной свободы и не зная, что с ней делать, разбрелись по улицам; сарматы были озабочены лишь тем, как вырваться из города и присоединиться к кочевникам.

Южные ворота оставались открытыми, и в них группами и поодиночке устремлялись последние из тех, кто предпочел эллинов степнякам. Они торопливо сбегали к реке и поднимались на первый попавшийся корабль. Примеру горожан последовали и самые благоразумные из рабов. Остальные рабы метались по улицам города: день гибели Танаиса стал для них днем ликования. Да и как не возрадоваться кончине этого проклятого города! Здесь торговали людьми, как рыбой и мясом, отсюда их увозили в другие города империи, где превращали в рабочий скот, в говорящие инструменты. Рабская доля была хуже собачьей, с рабом считались не более, чем с волом. Это невыносимое существование начиналось с танаисского рынка, где, перед тем, как купить раба, у него осматривали зубы и ощупывали мышцы…

Рабы врывались в жилища, набрасывались на вино, пищу, женщин и, удовлетворив свои первые желания, принялись крушить мастерские, в которых работали, и хозяйские дома, вход куда был им запрещен. Опьяненные вином и свободой, охваченные жаждой разрушения, они неистовствовали на площади, разбивали амфоры с оливковым маслом и нефтью о камни мостовой и стены административных зданий. Они буйствовали, как умалишенные, справляя таким образом день своего освобождения, совпавшего с гибелью города. Останавливать их не имело смысла — воины на стенах лишь настороженно поглядывали на рабов, опасаясь, как бы они в своем безрассудстве не попытались отворить ворота. Положение защитников города было незавидное: снаружи выстроились армады степняков, внутри бесчинствовали рабы, а у северных ворот сгрудились городские сарматы, требуя, чтобы их выпустили из Танаиса.

Останя и Фалей находились на юго-западной башне. Отсюда им хорошо были видны городские улицы, лагерь степняков и готовые к отплытию корабли. Общая беда, нависшая над городом, не могла заглушить их беспокойство о Даринке и Авде, которые могли стать добычей обезумевших рабов, и когда Зенон предложил им укрыть женщин на корабле, Останя тотчас сопроводил их в порт. Оставив с ними Раша, он вернулся в город. Даринка попыталась было задержать его, новая разлука пугала женщин. Успокаивая их, Останя сказал:

— Корабли без нас не уйдут. Мы вернемся!

Зенон подтвердил его слова: корабли не выйдут в море, не взяв воинов. Не такое сейчас время, чтобы пускаться в путь без надежной дружины, а Евстафий и Фалей были превосходными бойцами. Он хотел бы удержать их около себя, да не мог: обещал помочь им вернуться в росские земли, а слово купца ценно, лишь когда крепко. Он сдержит свое обещание, высадит их на берегу Меотиды…

Степь притихла, застыли воины на стенах, в порту без движения стояли корабли. А в городе буйствовали разгулявшиеся рабы, тревожно выли собаки да ревел брошенный кем-то осел.

От юрты с трехглавым драконом отделились два всадника — один поскакал к юрте со змеем, второй — к юрте с грифоном. Вскоре оба вернулись назад. Потом к северным воротам приблизилась группа всадников, от них повернула вдоль рва к западным. Впереди на Лосе ехал Фаруд. Держался он непринужденно, так как был уверен, что его жизни опасность не угрожает. Он не ошибся: для горожан важнее было узнать намерения степняков, чем наказать вероломного сармата, угнавшего городской табун. Воины на стенах ждали, что он скажет.

Фаруд спокойно разглядывал защитников города, многих узнал, заметил Останю с Фалеем, но и вида не подал, что заметил: временный союз с ними кончился — началась война, а на войне поступки людей подчинены законам борьбы, перед которыми меркнет все прочее. Таков обычай степи. Сармат или дружит, или враждует — середины для него нет.

— Фабр! Позови Деметрия, я буду говорить с ним от имени великих каганов!

— Деметрий у себя дома — за него я! — ответил Фалей. — Говори!

На лице у Фаруда не дрогнул ни один мускул, когда он услышал, что сказал Фалей.

— Слушай волю каганов! Если хочешь остаться в живых, немедленно открой ворота. Каганы будут ждать лишь до тех пор, пока течет песок! Если не откроешь, город будет разрушен, а жители убиты!

Не ожидая ответа, он поскакал назад, сопровождаемый своими спутниками. Когда он спешился у юрты, великий каган жестом приказал ему стать в стороне. Другим жестом он послал всадников сообщить союзникам-каганам, что ультиматум эллинам передан. Великий каган был доволен: эллинский флот стоял на месте, а солнце уже коснулось края земли. Еще полчаса, и эллины уподобятся волчатам, которых охотник сует в мешок…

Великий каган приказал, чтобы принесли часы. Их подали без промедления. Он резким движением перевернул их и поставил перед собой на разостланную на земле конскую попону. Отсчет времени начался. Великого кагана охватило возбуждение, как во время охоты на быстроногую лань, — скоро, теперь уже скоро он схватит эллинов за горло!

Нельзя было терять ни минуты. Фалей взглянул на пристань — пресбевт Деметрий, Зенон и еще несколько сановных лиц города стояли у причала и смотрели на юго-западную башню. Фалей помахал им рукой со щитом. Это был условный знак: «Ультиматум получен. Сейчас начнется штурм!» В ответ Деметрий несколько раз поднял и опустил руку: «Все на корабли!»

— Все на корабли! — приказал Фалей, и его приказ меньше, чем за полминуты облетел крепостные стены.

Воины устремились к южным воротам — кто по стенам, кто вниз по башенным ступеням и потом улицами города. А город уже во многих местах был охвачен пламенем — оно играючи перебрасывалось с крыши на крышу, набирало силы. Сгрудившиеся у северных ворот сарматы — тут были мужчины, женщины и дети — подняли отчаянный крик: город вот-вот превратится в одно сплошное пламя, а ворота по-прежнему были заперты; по улицам метались обезумевшие рабы с горящими факелами в руках и поджигали все, что могло гореть.

Миновала минута, вторая, третья… Стены и башни города опустели, воины спешили к пристани, забегали по сходням на корабли. Сарматы у северных ворот обнажили мечи и полезли на стены, чтобы силой пробиться в степь, но увидев, что на башнях, охраняющих ворота, никого нет, кинулись отодвигать засов.

Фалей, Останя и Фабр уходили последними. Когда Фабр ступил на лестницу, ведущую с башни вниз, ему в плечо угодила стрела. Фабр вскрикнул, его меч выпал из руки в дымную черноту. Фалей прикрыл Фабра и вместе с ним поспешил за Останей. К воротам они прорывались с обнаженными мечами, потому что путь им преграждали рабы. Город теперь напоминал гудящую огненную печь. Рушились деревянные надстройки, перекрытия и стены жилищ, снопы искр бешеным фейерверком взлетали вверх. Последнее, что они заметили, покидая обреченный город, был обезумевший от страха и боли осел. Он выскочил из переулка, будто облитый пламенем, ударился о стену, перевернулся и тут же был погребен под рухнувшей кровлей…

Через десять минут после объявления ультиматума Останя, Фалей и Фабр были на палубе корабля.

Суда снимались с якорей, брали курс на Меотиду.

Рабы, устрашенные делом рук своих, опомнились и заметались в огненной западне, ища спасения. Одни ринулись в распахнутые ворота, другие полезли на стены, прыгали с них в ров и, выбравшись из него, спешили к реке, но корабли уже отдалились от берега. Спасения не было. Отчаявшиеся люди бросались в воду, хватались за доски и бревна, надеясь спастись от страшных степняков. Третьи устремились в северные ворота, чтобы смешаться с городскими сарматами, найти у них спасение и покровительство.

Песочные часы уже отсчитали роковое время, уже из северных ворот высыпали последние горожане, но великий каган не давал приказа своим воинам: штурмовать огненное пекло было бессмысленно. Город пал, Танаиса больше не существовало, но лавров победителя великий каган не завоевал. Эллины уплывали, увозя на своих кораблях то, что должно было стать добычей степняков. Осмотрительные торговцы ускользнули от него.

Великий каган бросил несколько отрывистых слов — по рядам степняков пробежал ток. Десятки тысяч рук вскинули перед собой тугие луки и десятки тысяч стрел заполнили пространство между войском кочевников и судами эллинов. Звук от спущенных тетив слился в один продолжительный, несущий смерть скрежет. Луки опустились, а стрелы, описав в вечернем небе гигантскую дугу, канули в воды Танаиса.

Корабли эллинов были недосягаемы для степняков.

Великий каган бесстрастно смотрел на удаляющийся флот. Его обветренное лицо и редко мигающие глаза были спокойны, но в душе степного властителя бушевала буря. У него непобедимое войско, стрелы его воинов могли омрачить солнечный свет и били на сотни саженей, но в проклятой реке от одного берега до другого было не менее двенадцати верст. Как преградить ее? И все-таки он доберется до эллинов, достанет их и за морем, отплатит подлым торгашам за их хитрость…

Гнев властителя искал выход, и когда к кагану подвели сотню рабов из Танаиса, его ноздри кровожадно затрепетали. Первой его мыслью было изрубить их на куски: вид крови и искромсанных людских тел приятен очам победителя и устрашает подданных. Но победителем-то великий каган не был, и это выводило его из себя.

Он встал, подошел к пленным. Они были испуганы и тряслись от страха — все, кроме одного, переднего. Этот был еще совсем мальчишка и смотрел на великого кагана скорее восторженно, чем боязливо. Каган устремил на него немигающий взгляд, а мальчишка продолжал улыбаться. В глубине холодной души кагана что-то дрогнуло, словно ее обдали теплом. Мальчишка напомнил ему сына, погибшего в межплеменной схватке: тот же взгляд, та же улыбка, та же доверчивость…

Каган потребовал кумыса. Приказ исполнили бегом. Каган показал, чтобы наполнили чашу и поднесли мальчишке.

Тот жадно выпил чашу и опять заулыбался кагану, и в душе у сурового степняка снова дрогнуло.

— Этого — ко мне!

— А их?

— Пусть живут…

Рабы поднимали головы, еще не веря, что им дарована жизнь. Военачальники нередко срывали свое недовольство на пленных, и если бы их убили — это никого бы не удивило. Спасибо мальчишке, он спас себя и их.

День догорал. Пыльный оранжевый шар солнца тонул на краю земли, небо вокруг него тоже было оранжевое и пыльное. А в противоположной стороне пылал Танаис, и в небе над ним стоял колеблющийся кроваво-красный ореол. Это зрелище приковывало к себе взгляды, в нем было нечто роковое, полное тревожного смысла: город напоминал гигантский погребальный костер, на котором сгорал, отлетал в небытие многовековой уклад танаисской жизни. Ночью догорит все, что может гореть, а завтра по приказу каганов кочевники сровняют город с землей, и кончится, порастет былью великий Танаис. Степной ветер засыпет его песком и пылью, на месте прежних жилищ и улиц поднимется полынь, и время бесследно похоронит его — до тех пор, пока далекие потомки не вспомнят, что был некогда такой город — Танаис, и не отыщут его древние останки…

Смеркалось. В вечерних сумерках пылающий Танаис окрасился в зловеще-кровавые тона. Слава Гермесу-Меркурию[78], он спас жителей города, но великая драма произошла: неразумие ополчилось на разум, люди на людей, и, хотя кровь при этом не пролилась, зло и слепой гнев породили всеуничтожающее пламя, заставили людей покинуть обжитые места и плыть неведомо куда.

Корабли вошли в Меотийский залив, а люди продолжали смотреть на горящий Танаис. Пламя, казалось, висело в небе.

— Высади нас на берег, Зенон! — потребовал Останя.

Зенон ответил не сразу, да и что сказать человеку, готовому на безрассудно-отчаянный шаг? Впрочем, сейчас все безрассудно: гибель Танаиса, надежды на Пантикапей, который вот-вот тоже разделит участь Танаиса; безрассудно приставать к берегу, рискуя быть схваченным кочевниками, безрассудно отдаляться от каравана, рискуя наткнуться на пиратов, безрассудно рассчитывать впятером, с женщинами, пересечь сарматскую степь. Но в одном молодой росс был прав: медлить нечего, надо действовать. А высадиться лучше всего неподалеку от стана кочевников: здесь у них слабое место, здесь они наиболее беспечны…

Зенон поделился своими соображениями с Деметрием. Пресбевт ответил не сразу, его угнетали те же мысли, что и Зенона. Плыть-то, собственно, было некуда. Наступали времена, когда каждый эллин поневоле должен был искать себе убежище от бед. Только где? Гибель Танаиса предвещала скорую кончину остальных боспорских городов. В римских провинциях не прекращалось брожение, готовое вылиться в кровопролитную войну против слабеющей империи. Ольвия и Феодосия с трудом отбивались от наседающих на них варваров, Эллада истекала кровью от варварских вторжений и бесчинств солдатни, а завтрашний день не сулил ей ничего, кроме новых бед. Спокойного места на земле больше не было. В Пантикапее пресбевта ждали те же проблемы, что не покидали его в Танаисе, он опять, уже с семьей, будет готовиться к бегству куда-нибудь. Если выбирать меньшее из зол, ему, может быть, все-таки следовало бы отправиться в Элладу, только и там нечего рассчитывать на безмятежное существование. Рим пожинал, что посеял, — ненависть к себе и опустошительные набеги варваров, смотрящих на войну с ним не только как на возможность обогатиться, но и как на дело чести… Росс Евстафий, его друг Фалей, их женщины и вольноотпущенник-гот заслуживали уважения и помощи: в смутные времена, когда весь мир лихорадило и уже нелегко было определить, где добро и где зло, где опора под ногами и где пропасть, они знали, что им делать: вернуться к близким людям. У них на этот счет не было сомнений и колебаний.

— Что ж, высаживай…

Деметрий отдал приказ судам сбавить ход. Ничего необычного в его распоряжении не было: ночью люди должны отдыхать, а кораблям незачем идти на всех парусах, тем более, что это опасно…

Деметрий сказал на прощанье:

— Мне жаль расставаться с вами, в Пантикапее вам нашлись бы подходящие должности. Но вольному воля. Передайте воеводе Добромилу, что мы желали бы по-прежнему торговать с россами.

Он умолчал о том, что сначала им надо миновать степи, в которых хозяйничали сарматы и готы, а что он умолчал об этом, но передал просьбу к воеводе Добромилу, было воспринято Останей и его спутниками как знак их успешного возвращения на родину.

— Мы передадим воеводе Добромилу твои слова, — пообещал Останя.

До северного берега залива было не очень далеко. Повинуясь дружным усилиям гребцов, корабль вышел из строя каравана и, пройдя половину расстояния до берега, замедлил ход. Дальше Останя и его друзья отправились на лодке. После корабля лодка показалась им совсем маленькой и ненадежной. Волнуемая водами Меотиды, она приближалась к берегу медленно и долго.

Когда до земли оставалось не более пятидесяти сажен, матросы опустили весла. Все в лодке молчали, прислушиваясь к ночи. Волны мягко прокатывались вдоль бортов, изредка — то близко, то дальше — всплескивала крупная рыба. С берега не доносилось ни звука. Вдали над Танаисом пламени уже не было — виднелась только подрагивающая красноватая полоса.

— Как будто никого, — сказал Останя.

— Как будто, — отозвался Фалей.

Матросы опять налегли на весла. Высадив пассажиров, они тут же повернули назад к кораблю.

Берег был низкий и твердый. Сначала на него ступили мужчины, потом женщины. Дальше пошли цепочкой — впереди Останя и Фалей, за ними Даринка и Авда, замыкал колонну Раш.

5

НА ВОЛЧЬИХ ТРОПАХ

От этой ночи зависело многое, надо было удалиться от Меотиды и оторваться от орды. Потом, может быть, им станет легче. Впрочем, как знать…

Маленький отряд был хорошо вооружен и подготовлен к долгому пути. У мужчин к поясу, кроме мечей и ножей, были пристегнуты длинные тонкие арканы: они могли пригодиться при переправах через реки. Еще у мужчин были щиты, копья и луки. У Даринки тоже был лук — она умела пользоваться им и в Загорье успешно состязалась с парнями в стрельбе из него. В стычке с небольшим отрядом степняков путники вполне могли постоять за себя.

Добротные, из двойной ткани плащи, подаренные Зеноном, защищали от ночной прохлады; мяса, хлеба, рыбы и вина им хватит дня на три-четыре, соли и муки — не меньше чем на две недели.

С моря дул свежий ветер, а степь безмолвствовала, будто никаких орд и не существовало. Останя шел впереди. Заблудиться в темноте он не боялся: пока над головой мерцает Лось, сбиться с направления невозможно. Неподвижная звезда никогда не обманывает путника. Если стать к ней лицом, перед тобой будет север; тогда за спиной будет юг, по правую руку — восток, а по левую — запад. Земли россов лежали между севером и западом. Оставалось только мысленно разделить пополам угол между севером и западом и идти по этой линии.

Однако постоянно выдерживать северо-западное направление было не просто: путь осложняли овраги и речки. Они то тянулись в том же направлении — тогда отряд шел вдоль них, — то круто изгибались, и тогда надо было решать, что делать, — перебираться на противоположную сторону или идти вдоль них в надежде, что они опять повернут на северо-запад. Не раз, перебравшись на другой берег, путники, к своей досаде, снова обнаруживали перед собой ту же речку, сделавшую петлю. Эти преграды утомляли их, замедляли движение, а надо было спешить, летняя ночь коротка. Созвездие Лося уже разворачивалось на небосводе, время бежало, а они, казалось, были еще совсем недалеко от Меотиды. Не застигнут ли их здесь днем передовые разъезды кочевников? У мертвого Танаиса орде нечего делать, она, по-видимому, двинется навстречу готам — возможно, даже через эти места…

Мысль об этом торопила их дальше, и, когда надоевшая им речка осталась наконец позади, Останя решительно повел маленький отряд открытой степью. Идти стало легче, зато на пути было множество степных птиц. Они с шумом взлетали в ночное небо, пугаясь людей. Окажись неподалеку кочевники, они непременно обратят внимание на этот шум…

Местность начала снижаться, впереди затемнели заросли, повеяло прохладой. Все сразу почувствовали усталость. Ночь была на исходе. Пожалуй, верст двадцать они все-таки прошли. Немного для росского воина, который за короткую ночь мог, не останавливаясь, пройти до сорока верст, но и немало для отряда с женщинами, идущего по незнакомой, изрезанной оврагами и речками степи. Можно было надеяться, что орда уже не зацепит их своим северным крылом. Они еще не знали, что находились на пути сарматского войска, которое направлялось к Сегендшу, до основания разрушенного готами…

Впереди скользнули какие-то тени. По знаку Остани все замерли на месте.

— Что? — забеспокоилась Даринка.

— Волки…

Перед ними была волчья семья — волчица, четверо крупных волчат и волк. Они тоже спускались к реке. Впереди осторожно шла волчица, за нею, цепочкой, волчата. Волк держался сзади, принюхиваясь к утреннему ветерку. Что-то тревожило зверя. Врагов в степи у волков немного: тигры, обитающие в речных долинах, беркуты, способные убить и унести даже крупного волчонка; из скалистой гряды, вытянувшейся на северо-восток от Меотиды, сюда мог забрести барс. Но волков вряд ли сейчас тревожил какой-то крупный хищник. Там, где живут волки, тигру и барсу нечего делать: волки умеют постоять за себя. Скорее всего, их тревожили люди — где-то неподалеку были кочевники!

Ветерок дул от волков, и они не почувствовали путников. Волчица подошла к воде, напилась, потом вошла в реку и поплыла. Волчата, преодолев нерешительность, последовали за ней. Волк ступил в воду последним. На противоположном берегу они отряхнулись и исчезли в зарослях.

Без нужды волки всей семьей никогда не переплывают реки, а эта была не мала — сажен двадцати в ширину. Значит, противоположный берег неспроста показался им надежнее этого. Надо было тоже перебираться туда и поскорее, пока не стало совсем светло.

Брода не было. Заплыв на середину реки, Останя измерил глубину, но не достал дна. Тут-то им и пригодились арканы: связанные вместе, они облегчили и ускорили переправу. Останя накинул один конец связки на корягу и поплыл через реку, вытягивая за собой арканный шнур. Правый берег был круче левого и зарос кустарником. Закрепив здесь второй конец связки, Останя поплыл назад. Тем временем все приготовились к переправе. Обувь, одежда, сумки с продовольствием, оружие и доспехи были сложены в плащи и увязаны, так что получилось несколько узлов.

Даринка, как и Останя, хорошо плавала — помощь ей не требовалась, а Авда не скрывала своего страха перед рекой. Веревка помогла ей преодолеть робость. Останя и Фалей плыли рядом готовые поддержать ее, если потребуется. Раш переправлялся последним. Когда его спутники достигли противоположного берега, он снял с коряги петлю, захлестнул ею узлы, дал знать, что можно тянуть, и поплыл сам. Останя вытащил узлы из воды, все принялись одеваться.

От купания у них будто прибавилось сил. Останя вывел группу из приречных зарослей и здесь заметил волчьи следы — волки уходили в ту же сторону. Можно было не опасаться встречи со степняками — волчья тропа давала им уверенность, что людей впереди нет.

Сначала волки неторопливо бежали вдоль кустарников, потом по лугу; там, где следы становились реже — волки ускоряли бег, — поторапливались и люди. Потом след повернул в степь. Путники остановились, решая, как быть. У реки можно было укрыться в зарослях, а в степи, под палящим солнцем, долго не выдержишь. Почему же волки ушли в степь, а не остались у воды, где уютно и прохладно? Волки поступили необычно, а они звери умные, осторожные, в их поведении всегда есть логика, выработанная ими в нелегкой борьбе за существование. Мужчины вглядывались в отодвигающийся горизонт и ничего подозрительного не замечали.

Но вот ветерок донес до них слабый запах дыма и коней: за скатом поля, куда повернула река, был лагерь степняков! Сомнения отпали разом. Группа устремилась по волчьему следу, еще заметному на росной траве.

След тянулся по неприметным, на первый взгляд, низинкам — волки превосходно использовали рельеф местности и безошибочно угадывали возможную опасность для себя, — потом по размоине, соединяющейся с оврагом. Здесь волки бежали трусцой — верный знак того, что опасности нет. Но в овраге они не задержались. Пробежав с версту, они переправились через ручей, журчавший на дне оврага, поднялись в степь и залегли в кустарнике у начала нового оврага, рассчитывая, очевидно, на дневной отдых.

С этого места они убежали огромными скачками, почувствовав приближение людей.

— Здесь и остановимся, — предложил Останя.

Только волки могли выбрать такое удобное место: отсюда далеко просматривалась степь, а в случае опасности можно было незаметно скрыться в одном из оврагов.

Люди устало опускались на землю и вскоре засыпали. Перед сном Останя тщательно оглядел округу. Всюду, куда доставал взгляд, спокойно паслись дрофы. Успокоенный, он лег рядом с Даринкой. Спящая, она выглядела беспомощной и слабой. Он прикоснулся к ее лицу губами, она не проснулась. Он с удовлетворением подумал, что сумел вырвать ее из рук степняков. Совместно пережитое еще сильнее сблизило их, теперь до скончания своих дней они пойдут рядом…

Для человека нет ничего дороже чувства удовлетворения от того, что живешь по чести и совести, поэтому Останя подумал, что несправедливо обошелся с семьей волков. Им люди наверняка были обязаны жизнью: волки вывели их из опасной территории и уже собирались отдохнуть после долгого бега, а он вместо благодарности за помощь согнал их с облюбованного места. «Нехорошо получилось, — подумал засыпая. — Отныне я никогда и нигде не буду охотиться на волков, никогда не подниму на них руку…»

Останю разбудил полуденный зной. Солнце палило так, словно намеревалось испепелить степь. Он открыл глаза и тут же вскочил: они спали слишком долго, всякое могло случиться! Но увидев, что Фалей не спит, успокоился: если его старший друг не проявлял беспокойства, значит, все в порядке. Остальные тоже проснулись, разморенные зноем. Всем хотелось пить, укрыться в тени деревьев — кусты не давали достаточной защиты от солнца.

— Что будем делать? Ждать ночи?

Женщины приводили себя в порядок, расчесывали волосы. Брачный наряд Даринки заметно пострадал за время их нелегких странствий, но она по-прежнему была хороша в нем, а в ее синих глазах поблескивали солнечные искорки.

— Сейчас бы переплыть через какую-нибудь речку!.. — улыбалась Даринка.

Кареглазая Авда только молча взглянула на Фалея — она во всем полагалась на мужчин, и прежде всего на своего покровителя.

Раш проговорил несколько слов на своем ломаном наречии.

— Я согласен с ним, — сказал Фалей. — Он предлагает идти днем. Сделаем так: осмотримся и пойдем. Остановимся, опять осмотримся и дальше — так всю дорогу.

На том и порешили. Днем идти лучше, чем ночью. Ночь хотя и скрывает идущего от чужих взглядов, но и затрудняет путь. В темноте каждая лощинка кажется оврагом, и почти невозможно предвидеть, что впереди — река, болото или стан кочевников. Днем такая неопределенность исключена, надо лишь смотреть в оба.

Маленький отряд спустился в овраг. Здесь утолили жажду и голод. Потом поднялись вверх, оглядели степь и, вытянувшись цепочкой, пошли на северо-запад.

Степь только на первый взгляд казалась открытой. В действительности открытых мест в ней столько же, сколько закрытых: лощин, речек, оврагов и низинок. Надо было уметь пользоваться ее складками так, как это делали обитатели степей. Кочевник с конем укроется в степи не хуже, чем житель северных мест в лесу. Здесь достаточно перевалить через лоб поля, чтобы стать невидимым для наблюдателя. Звери отлично понимали это, особенно волки. Увидеть в степи волка удается не всякому: эти умные хищники умели быть невидимками, а сами видели все. Главное здесь — вовремя заметить опасность, первым увидеть врага, и тогда лови ветер в поле!

Понемногу привыкая к степи, познавая ее характер, путники почувствовали себя увереннее. Кочевников нигде не было видно, хотя следы кочевий были — конский навоз, колеи от кибиток, темные пятна от костров. Покинутое кочевье опасений не вызывало: степняки возвращались на прежние места не раньше, чем там вырастала новая трава. Куда они ушли, можно было лишь предполагать: если не соединились с ордой, то стали в долинах рек, где достаточно корма для скота. В какой-то мере степь сама указывала маленькому отряду путь. К счастью, кочевники им пока не встретились. Это радовало и настораживало их. Степь не безлюдна, и если они никого не заметили, то не заметили ли их самих?

Это предположение подтвердилось неожиданным образом: солнце уже клонилось к горизонту, когда Останя припал к земле и дал знак идущим сзади соблюдать предельную осторожность. Впереди высился покатый холм. У основания его, в низине, покрытой редким кустарником, темнела свежевыкопанная земля, а у края земляного пятна отчетливо различались следы ног, тоже свежие. Отсюда к холму вела полоска вытоптанной травы. Все выглядело так, будто здесь сверху вниз носили в корзинах землю. Останя был в недоумении: зачем кому-то понадобилось рыть в степи потайной ход?

Фалей же с одного взгляда понял, в чем дело.

— Охотники за могилами, — сказал он. — Надо уходить, они хуже кочевников…

Из рассказов отца и других бывалых людей Останя знал, что кочевники устраивали своим умершим вождям пышные погребения и насыпали на их могилах огромные холмы земли. Обычай степняков снабжать мертвых оружием, украшениями и пищей, а также хоронить вместе с ними жен, наложниц и слуг воспринимался россами как чрезвычайно нелепый и бессмысленно жестокий. Россы сжигали убитых и умерших соплеменников. Души усопших вместе с дымом погребальных костров улетали в ирий, а жены и дети умерших продолжали жить на земле. Это было естественно и правильно: живые должны жить. А тут, в степи, вместе с мертвыми вождями погребали множество людей и коней, которых предавали насильственной смерти. Этот обычай представлялся Остане черной пропастью, разделяющей россов и степняков. Теперь он понимал, что такой страшный обычай появился у кочевников потому, что над ними господствовала одна личность, воля которой — закон для всех, а так у них сложилось оттого, что они вынуждены постоянно держаться вместе и подчинять свои личные желания воле рода, кочевья, племени; эта вынужденная общность — залог их относительной безопасности в степи. Отсюда контраст между бессилием единичного человека и всесилием степного кагана, осуществляющего волю общности; оттого и такие погребения, где под горой земли покоится носитель неограниченной власти, и после своей кончины влияющий на судьбы людей…

Грабители захоронений представлялись Остане в двояком виде: разрывая могилы степных властителей, они по-своему восставали против жестокой власти и тем самым, по его мнению, застуживали сочувствия; но они тревожили мертвых, служа тем самым силам зла. Не случайно они трудились в сумерках и по ночам, чтобы никто их не видел. Зрелище людских останков не отвращало их, они спокойно могли пользоваться имуществом мертвеца. Эти люди были чужды Остане, чужды вольной росской душе, свободной от поклонения вещам и чрезмерной власти и не выносящей тесноты земляных могил. Едва ли среди россов нашлись бы такие, кто решился разрыть могилу, взять из нее вещи мертвеца и пользоваться ими в быту. Только злые чаровницы осмеливались на такие черные дела, раскапывая могилы пришлых людей, чтобы отрезать для своих волхвований прядь волос у мертвеца, лоскут одежды или взять на кончике иглы трупного яду…

Предостережение Фалея насторожило его. Он понял: грабители ни во что не ставили человеческую жизнь; это закаленные в кровавых делах преступники, готовые из-за золота убить кого угодно…

Группа повернула в сторону, спустилась в лощину, ускорила шаг, обходя курган, и наткнулась на стреноженных коней. Мужчины непроизвольно обнажили мечи, Авда испуганно вскрикнула, зазвенела тетива Даринкина лука. В стороне кургана раздался крик боли, впереди, у коней, выросли трое вооруженных мужчин, еще двое спешили сверху.

Останя кинулся на помощь Даринке, Фалей и Раш встретили троих. Битва была короткой. Даринка не дрогнула и второй стрелой поразила еще одного грабителя, а Останя поверг на землю третьего. Потом они поспешили на помощь Фалею и Рашу, но помощь не понадобилась. Если бы грабители знали, с кем столкнулись, они поостереглись бы. Желание завладеть женщинами привело их к роковому концу. Фалей первым же выпадом поразил одного грабителя, мгновенно повернувшись, пронзил другого, а Раш покончил с последним.

Все это время Авда, замерев от ужаса, стояла на месте. Когда все кончилось, у нее случился нервный припадок. Даринка поспешила успокоить ее.

Победа над грабителями была полной. Мужчины осмотрели поверженных врагов — двое были еще живы. Фалей заговорил с ними на эллинском, потом на ромейском языке. Они молчали — или не понимали ни слова, или уже были не в состоянии говорить. Оставался шестой, раненный Даринкой. Он удирал вверх по склону, надеясь где-то там спрятаться или предупредить других сообщников, если они были.

— Седлайте коней! — приказал Фалей Рашу. — Мы за ним!

Фалей и Останя кинулись за грабителем. Они настигли его у темной дыры, ведущей внутрь кургана, но схватить не успели. Оставляя за собой кровавый след, он нырнул в дыру и нашел в ней смерть: то ли второпях сбил подпорки, поддерживающие земляной свод, то ли их вовсе не было — земля просела и похоронила его. Наружу торчали лишь видавшие виды сапоги.

— Его убили навьи, — сказал Останя.

— Он заслужил такую смерть, — добавил Фалей.

Они больше не сомневались: грабителей было шесть, и все погибли. Зло обрело заслуженный конец.

Они спустились в лощину. Кони были оседланы и навьючены — отряд стал конным и мог теперь проходить в день не менее пятидесяти верст. Надо было только по-новому распорядиться временем и приспособиться к степи: конный заметнее пешего, он выигрывает в скорости, но проигрывает в маскировке.

Наконец-то можно было освободить руки от копий, доставлявших мужчинам в пути немало неудобств, — их и кое-какое снаряжение, взятое у грабителей, приторочили к свободному, шестому коню.

Свежие лошади бодро шли в темноте, всадникам тоже было не до сна — победа подняла у них настроение, и всем хотелось одного: лететь вперед на крыльях удачи.

Лишь под утро сделали привал. Коней напоили, расседлали, стреножили и пустили пастись около ручья, где росла сочная трава. Женщины тут же уснули, мужчины по очереди бодрствовали и присматривали за лошадьми.

Солнце уже высоко висело над степью, когда опять сели на коней. Все уже достаточно оценили преимущества конного передвижения. Осмотрев окрестности и наметив себе место для последующего осмотра, они решительно устремлялись вперед. В их положении это был наиболее разумный способ движения. Так ехали до полудня. Переждав в лесистом овраге жару, опять ехали — до наступления вечерних сумерек. Убедившись, что на конях вполне можно было передвигаться и днем, остановились на ночевку.

Теперь решились развести небольшой костер. Останя и Фалей подстрелили двух птиц, а Раш наловил рыбы. Взмутив воду в небольшом озерце, он опустился на колени и принялся ощупывать руками илистое дно. Не более чем за четверть часа он выбросил на берег десятка три карасей.

Костер зажгли в укромном месте. Женщины напекли лепешек, рыбу и птиц также испекли в горячей золе. Поужинав, все, кроме караульного, уснули.

Фалей, дежуривший последним, поднял отряд на заре: решено было выехать пораньше, а днем, в самую жару, подольше отдыхать. В путь собрались быстро, настроение у всех было бодрое: позади осталось не менее ста пятидесяти верст. Если и впредь все пойдет так же, через неделю они достигнут росских земель. Правда, до них еще пугающе далеко — пожалуй, верст четыреста…

В этот день, кроме птиц, сусликов, лисы и ланей, они не видели никого.

Вечером, преодолев верст пятьдесят, они остановились на берегу реки, еще не зная, что она впадает в Данапр. Перед сном выкупали усталых лошадей и искупались сами. Раш опять наловил рыбы — теперь он шарил под берегом, среди корней деревьев, и таким образом поймал несколько рыбин.

На следующий день опять отправились с восходом солнца. Полдня ехали без всяких неожиданностей. Степь распахивала перед ними все новые дали, нещадно палило солнце, от жары одинаково страдали и кони, и люди. К полудню сделали привал в тени деревьев, а когда зной начал спадать, продолжили путь. Вскоре перед ними предстало странное зрелище. На участке шириной с версту степь была выжжена, а вокруг этого темного пятна стояли воткнутые в землю шесты с травяными пучками наверху. Своим невеселым видом они приковывали к себе внимание путника и молчаливо предупреждали: «Стой! Здесь что-то не так!» Еще не зная, в чем дело, всадники почувствовали неясную тревогу. Людей нигде не было, зато выжженный участок был усеян вороньем, облепившим человеческие останки. Что же здесь произошло? Битва, после которой пожирателям падали досталась обильная пища? Но для чего кому-то понадобилось огораживать участок этими мрачными вехами?

После довольно продолжительного молчания Фалей сказал:

— Тут чума.

Он круто повернул коня, остальные последовали за ним, огибая страшное место, а оно продолжало притягивать к себе взгляды. Еще недавно здесь было кочевье, теперь на месте кибиток чернели обугленные головни, рядом валялись обеденные котлы, посуда, сбруя; тут же поблескивало оружие, белели человеческие скелеты. Смерть здесь не пощадила ни взрослых, ни детей — от многолюдного становища остался пепел и тлен.

Всадники ехали мимо этого открытого кладбища и, несмотря на дневную жару, чувствовали, как по телу пробегает холодок. В степи свершилось нечто необъяснимое, непостижимое — не битва, смысл которой можно было бы понять, а что-то таинственное, неведомое, невидимое; оно истребило сотни людей, выжгло травы и оградило побоище знаками смерти, напоминающими черные факелы.

Фалей резко сдержал коня: за краем выжженной степи струился дымок и двигался человек. Здесь еще оставались люди! Почему же они не бежали от этого мрачного места?

Всадники обогнули лагерь смерти и опять взяли северо-западное направление. Мертвое кочевье было теперь наполовину скрыто от них, а костер, шалаш и человек около него оказались недалеко. Человек передвигался медленно, неровно, заметно прихрамывая. Из зарослей, тянувшихся вдоль ручья, вышел еще один человек. Он нес хворост, волоча одну ногу. Все подумали о калеках-кузнецах, которых встретили на пути из Сегендша. Неужели это было то самое кочевье, где знатный сармат требовал, чтобы Останя продал ему Раша? Выходило, Останя избавил тогда Раша не только от рабства, но и от смерти…

Кроме несчастных кузнецов, у лагеря смерти никого не было.

Останя взглянул на своих спутников. Все молчали. В глазах у женщин была тревога, как перед всем непонятным и грозным. Рашу явно не терпелось поспешить к кузнецу-свеву, говорившему на близком ему наречии. Его можно было понять: у них лишняя лошадь, на ней оба кузнеца могли вырваться из плена. Фалей смотрел холодно и строго — не столько смотрел, сколько ждал, как поведут себя его нетерпеливые спутники.

От бывалых людей Останя слышал об опустошительных морах, выкашивающих целые племена и народы, но он не очень верил в подобные истории: у россов таких болезней не было. Они страдали от простуды, от малярии, от ран; болезни у них чаще поражали отдельных людей и реже — многих, но никогда не уносили в ирий целые села и племена. Не больше Остани знал о чуме Раш. В его лесных северных краях о ней даже не слышали. Она опустошала города империи с их многочисленным населением, но еще ни разу не побывала у готов. Теперь, наблюдая за людьми у костра, горящего жарким летним днем, оба они подумали о том, что перед ними два несчастных земляка, которым надо помочь. Почувствовав настроение друг друга, они одновременно тронули коней, но властный голос Фалея заставил их натянуть поводья.

— Не сметь! Тому, кто окажется там, назад пути нет. Я убью каждого, кто сделает туда десяток шагов! — Никогда еще голос Фалея не был так суров. Видя, что оба воина повинуются ему, Фалей добавил: — Вы не знаете, что такое чума. Поеду я: я знаю, как поступить в данном случае. Всем оставаться на месте.

Никто не возразил ему. Он тронул коня, пустил рысью. Все теперь следили за ним. Кузнецы — а это были они — заметили всадника. Один, у костра, привстал, другой, с хворостом, остановился. Оба не скрывали удивления: только сумасшедший мог добровольно желать смерти.

Шагах в двадцати от костра Фалей придержал коня. Он узнал обоих кузнецов, хотя узнать их теперь было не просто. Они еще больше похудели и почернели, глаза у них слезились, волосы на голове и бороды были всклокочены.

— Что здесь случилось?

Услыша родную речь, росс вздрогнул и непроизвольно шагнул к Фалею.

— Стой на месте, Варул, или я поверну назад! Что случилось?

Росс мазнул по лицу ладонью. Весь он был высохший, угловатый, жалкий.

— Сюда пришла розовая смерть. Заболели женщина и мужчина, потом заболела их семья и родичи. Тогда каган велел окружить кочевье знаками смерти. Никому нельзя было выйти за них. Воины кагана постреляли всех, кого не убила смерть, а нас двоих оставили, чтобы мы сожгли юрты, кибитки и все остальное. Мы так и сделали. Идти нам все равно некуда, а от смерти не уйдешь. До вчерашнего дня она отказывалась от нас — видать, боялась огня или приберегала нас к концу. Думали уж, пройдет мимо, а сегодня она пришла за нами.

Подтверждая его слова, свев у костра схватился за грудь и мучительно закашлялся, выплевывая розовую пену.

— Видишь, она уже в нем, завтра к утру умрет, а за ним моя очередь, если огонь не отгонит ее, — равнодушно, будто о чем незначительном, говорил кузнец. — И пора уж, устал…

— Далеко до следующего кочевья?

— Степь теперь пустая на день пути. Так бывает всегда, если приходит розовая смерть.

— Нужна ли тебе лошадь?

Росс покачал головой.

— Зачем тому конь, кто уже не нуждается ни в чем? Поклонись за меня росской земле и скажи людям, что Варул из Ополья умер на чужбине с мыслью о ней.

— Передам, Варул! Как зовут твоего товарища?

— Его имя Дорн!

Услыша свое имя, свев поднял голову, в его глазах, искаженных болью, проглянула тоска.

— Прощай, Варул! Прощай, Дорн!

— Прощай, добрый человек! — Росс стоял выпрямившись, тощий, широкий, бессильно опустив большие руки. — Подожди, стой! — вдруг спохватился он и заспешил к шалашу.

Конь Фалея нетерпеливо перебирал ногами: запахи разлагающихся людских останков тревожили его, в воздухе висел рой мух и слепней. Фалею самому не терпелось ускакать в степь, вдохнуть чистый воздух, почувствовать дуновенье свежего ветра.

Наконец Варул вышел из шалаша, держа в руках сверкающую на солнце диадему. Фалей узнал ее — еще недавно она украшала гордую голову знатной сарматки, потребовавшей, чтобы муж купил ей раба-гота…

— Возьми, добрый человек — чего ей зря пропадать? Смерти в ней нет, ее очистил огонь!

— Нет, Варул, ее место здесь! Сожги ее! Прощай!

Он поскакал назад, а за спиной у него мучительно кашлял умирающий свев.

Отряд двинулся дальше. Фалей на ходу рассказал своим спутникам, что увидел и узнал.

Удалившись от лагеря смерти верст на пятнадцать, остановились на ночлег. Здесь Фалей тщательно вымыл в ручье своего коня и вымылся сам. Спутники последовали его примеру.

Вопреки предположению Варула степь оказалась не безлюдной. Половину следующего дня ехали беспрепятственно, но после полуденного привала заметили отряд всадников, скачущих в том же направлении. И издали в них можно было узнать тяжеловооруженных сарматских воинов. Их было не менее ста, а за ними двигалось большое войско.

Сарматы тоже заметили отряд. Видно было, как они скучились, глядя на цепочку всадников, торопящихся в сторону Данапра. Потом от головного отряда отделился конник, поспешил к главным силам…

Теперь уже незачем было соблюдать осторожность — они были обнаружены. Отряд ускорил шаг, сарматы позади тоже шли на рысях, не ускоряя и не замедляя бег. В степи, под палящим солнцем, иначе нельзя. В скачке здесь побеждает тот, кто разумнее распределит свои силы.

Отряд безостановочно уходил на северо-запад, а за ним, на том же расстоянии, будто привязанные к нему невидимой нитью, следовали сарматы. Это тревожило беглецов, ставило в трудное, по существу безвыходное положение: окажись на пути болото, овраг или река — и степняки настигнут их. Вся надежда была на темноту: быть может, тогда удастся оторваться от преследователей.

Останя посматривал на женщин — Даринка держалась на коне свободно, а Авда была не очень умелой наездницей, скачка стоила ей немалых сил. К счастью, расстояние между беглецами и степняками не уменьшалось…

В вечерних сумерках достигли небольшой реки. Через нее переправились вброд. За рекой, уже в темноте, двинулись шагом. Усталые лошади тянулись к траве, густой и сочной: засуха не коснулась этих мест. Над речной долиной сгустился туман, в воздухе гудели комары, от которых доставалось и людям, и коням.

На ходу посоветовались, что делать. Кони нуждались в отдыхе едва ли не больше людей. На отдохнувших лошадях и завтра можно будет продолжить многочасовую гонку, а на усталых далеко не уедешь. О привале у реки не могло быть речи: комары покоя не дадут и степняки близко.

Отряд повернул на север, в степь, и верстах в семи от реки спешился в лесистой лощине. Здесь беглецы стреножили коней, поужинали и уснули, выставив караульного.

Останя дежурил первым. Поднявшись вверх по склону, он различил далеко на юге множество тусклых огней: степняки тоже остановились на ночлег. Сзади зашуршала трава — Останя узнал Даринку. Она опустилась рядом с ним и доверчиво прильнула к нему. Он почувствовал волнение от ее близости. Все случившееся в последние недели стало испытанием их чувств друг к другу, и этот трудный экзамен они выдержали. Их не разлучили ни козни Темной Вивеи, ни сарматский плен, ни кровопролитные битвы, ни опасности, упорно угрожающие им. Ничто уже, кроме смерти, не разлучит их. Они любили друг друга, и в этот ночной час в сарматской степи для них не существовало ни степняков, ни неизвестности.

На рассвете, закончив приготовления к пути, Останя и Фалей с возвышенного места оглядели окрестности. Из-за края земли выглянуло солнце, раздвинув сузившиеся на ночь степные пространства. Вдали пробуждался сарматский лагерь. Степняки седлали коней, покидали бивак. Это было огромное войско. Вдали за ним блеснули пятна воды, косые солнечные лучи высветили какое-то строение, напоминающее выщербленный гребень. Так ведь это Сегендш! Кто-то разрушил его! Сарматам не помогли ни рвы, ни насыпь, ни крепостные стены!

Оба подумали о готах. Значит, немалая у них сила, если справились с первым сарматским войском и с Сегендшем. Не на них ли опять шла тяжелая сарматская конница?

События принимали неожиданный оборот. Возможно, сарматы приняли беглецов за готский разъезд. Если это так, они едва ли будут искать их в степи и прямиком устремятся туда, где, по их расчетам, находились готы…

Вернувшись к своим спутникам, Останя и Фалей рассказали, что видели, не скрыв предположений о готах. У Раша заблестели глаза: соплеменники были близко! Зато для остальных готы были не лучше степняков.

Отряд продолжал двигаться на север, отдаляясь от опасного соседства с сарматами. Теперь ехали медленно, рассчитывая каждый шаг. До Данапра было уже недалеко, они приближались к естественной границе Сарматии. Еще несколько дней пути, и можно будет переправиться на Правобережье, а там и росские края…

Но они недооценивали степняков. Сарматы не отказались от преследования, а лишь изменили тактику погони, действуя, подобно охотнику за дичью, который прибегает к уловкам, чтобы заполучить желанную добычу. Им ничего не стоило разгадать вечерний маневр беглецов: след от реки вел в степь. Заметив это, они спокойно устроились на ночлег. Они знали, что на измученных конях беглецы далеко не уйдут, только вконец измотают себя и лошадей, и тогда днем их запросто можно будет схватить. Преследование осложнится, если беглецы дадут отдых коням, но и в этом случае им все равно не уйти: местность изобиловала ручьями и оврагами…

Сарматская конница направлялась к Сегендшу, разрушенному готами. Первое сарматское войско — то самое, которое повстречалось сухопутному каравану купца Зенона, — попыталось остановить пришельцев и отбросить за Данапр. Битва с небольшими перерывами длилась весь день — сарматы потерпели тяжелое поражение. И вот теперь новое, во много раз большее сарматское войско шло на помощь разбитому первому. Беглецы оказались у него на пути. Естественно предположив в них готскую разведку, наблюдающую за передвижением главных сарматских сил, каган приказал отряду воинов уничтожить ее, чтобы она не успела предупредить своих о приближении сарматской конницы.

Возглавлял отряд преследователей не кто иной, как Фаруд. Приказ кагана был короток и ясен: настичь и изрубить. Фаруд еще издали различил в беглецах трех мужчин и двух женщин. Ему не надо было ломать голову над тем, кто это, он понял, что перед ним его старые знакомые — трое россов, эллин и гот. Судьба причудливо соединила его с ними, но она же и расторгла эту связь: степь поднялась на города, он оказался в одном лагере, они — в противоположном. Война развязала ему руки. С началом войны против эллинов росс и его спутники лишились покровительства степи, потому что стали на сторону эллинов и предпочли пленного гота сарматам. Отказавшись продать гота, росс Евстафий не погрешил против законов степи: он имел право распорядиться своей собственностью по своему усмотрению; но когда он возвратил готу свободу и оружие и сделал его своим другом, он нарушил степной закон: приблизив к себе врага степняков, он тем самым перешел в стан врагов и освободил Фаруда от обязанностей перед ним. Приказ кагана означал смертный приговор россу, ничто уже не могло спасти его. С ним, с его приятелем эллином и готом покончено. Женщин Фаруд пощадит: сарматы не убивают женщин, особенно таких, как эти две. Он заключит их в свою кибитку. Законы степи до поры до времени сковывали его волю, а теперь ничто не мешало ему действовать по своему желанию: брат-соперник мертв, из родичей и соплеменников никто не рискнет отобрать у него добычу, и даже если сам каган будет претендовать на одну из женщин, Фаруд волен оставить себе, кого хочет, а оставит жену росса…

Едва забрезжил рассвет, Фаруд увел своих воинов в степь и вскоре приблизился к лощине, где ночевали беглецы. Они уже покинули место ночлега и направлялись на север. До них было не более, чем полторы версты. Фаруд хлестнул коня и рванулся им наперерез.

Острое чувство близкой опасности побудило Останю взглянуть в сторону. От неожиданности он вздрогнул: преследователи будто выроста из земли, до них было менее версты. В то же мгновенье он узнал переднего всадника, скачущего на Лосе…

Маленький отряд, только что чувствовавший себя в относительной безопасности, резко ускорил бег. Испуганная Авда чуть было не упала с лошади. Все понимали: дела плохи. Достаточно будет на минуту задержаться у первого попавшегося препятствия, и степняки схватят их. Еще лучше знали это сарматы. В их неторопливости было нечто насмешливо-снисходительное по отношению к беглецам. Они не понукали коней, даже когда расстояние между ними и преследуемыми увеличилось: они были уверены, что беглецы никуда от них не уйдут и что чем энергичнее те будут нахлестывать лошадей, тем скорее выбьются из сил.

Фаруд злорадствовал, близился час его торжества. Он сотрет с себя пятно плена и воздаст своим недавним победителям тем же. Это будет сладкая месть. Гота он изрубит тут же, а росса и эллина сделает рабами. Каган не осудит его за то, что он оставит их в живых: они не готы. Его месть будет долгой: он завладеет их женщинами, а у них самих перережет на ноге сухожилие — пусть тогда кичатся силой и гордостью…

Эти мысли опьяняли его, он забыл о Лосе и допустил непоправимый просчет.

В минуту опасности трусливый человек от страха теряет рассудок, а у смелого мысль работает с неуловимой быстротой, в доли мгновенья оценивая множество спасительных вариантов.

Останя поравнялся с Фалеем — они на ходу договорились, что делать. Оба мыслили одинаково: при первом же удобном случае попытаться обмануть преследователей, выиграть у них хоть немного времени и оторваться от них. Останя предложил Фалею скакать дальше с обеими женщинами, а сам он с Рашем постарается задержать степняков и потом увести их за собой в другую сторону.

Фалей предложил поменяться ролями, но спорить было некогда, да и риск в обоих случаях был одинаков. Надо было немедленно действовать: впереди показалась полоса деревьев — лощина или овраг. Нельзя было терять ни минуты.

Останя предупредил Даринку и Авду, чтобы не отставали от Фалея, а Фалей сообщил о замысле Рашу. Гот сразу одобрил этот план, и в его смелых глазах зажглись задорные искорки.

Полоска деревьев впереди укрупнялась; для беглецов она могла означать и удачу, и гибель, смотря по тому, что это — лощина с пологими склонами или глубокий овраг.

Впереди оказалась неглубокая лощина.

— Спустишься — скачи вправо! — крикнул Фалею Останя и начал сдерживать бег коня.

Раш последовал его примеру. К зарослям они подъехали чуть ли не шагом. Раш тоже узнал Лося и, кажется, начал догадываться о намерениях Остани.

Сарматы неторопливо, уверенно приближались, уже издали слышалась угрожающая поступь тяжеловооруженных всадников, впереди которых красовался на Лосе Фаруд.

Останя резко свистнул — так он подзывал Лося, когда хотел, чтобы тот скакал к нему во весь опор. Лось встрепенулся, поднял голову. Останя свистнул еще раз — Лось резко метнулся вбок, и опешивший Фаруд вылетел из седла. Подскакали и сгрудились конники, Фаруду помогли подняться с земли. Несколько степняков кинулись ловить Лося — стрелы Остани и Раша поразили передних и задержали остальных.

Лось скатился вниз по склону, устремившись на зов своего хозяина. Останя дождался его, вскочил в седло и увидел спешащую к нему Даринку. Досаду и радость от того, что она присоединилась к нему, захлестнуло чувство ответственности за нее, но на слова времени не было.

Они поскакали влево по лощине, потом поднялись в степь. Раш вел за собой освободившегося Останина коня.

Падение Фаруда, гибель двух степняков и возникшая из-за этого пауза изменили положение беглецов. Расстояние между ними и сарматами увеличилось, а Авда и Фалей оказались вне опасности.

Посрамленный Фаруд неистовствовал. Неслыханное дело: степняк не удержался в седле! Но бешенство — плохой помощник, а одна ошибка влечет за собой другую. Солнце уже обжигало степь, воины Фаруда задыхались от жары в своих панцирях, в то время как легко одетые беглецы чувствовали себя гораздо лучше. Когда же они выехали на открытое место и Фаруд увидел, что их всего трое, он завыл от злобы: хитрый росс не только вернул своего коня, но и обманул степняков! Эллин с другой женщиной исчезли, просочились сквозь пальцы, как песок, их уже не догнать, они успели отдалиться не менее чем на десять верст…

Теперь все помыслы Фаруда были направлены на сына воеводы Добромила, гот и даже славянка перестали иметь для него какое-либо значение, он всем своим существом жаждал наказать росса, сумевшего вырваться из готовой захлопнуться западни.

Но понемногу бешенство Фаруда утихало, сменялось злорадством: росс и его спутники сами устремились в ловушку! Вскоре перед ними будет болото, они возьмут вправо и упрутся в реку. Пока они будут раздумывать, как выбраться из западни, он их и схватит…

Оттого что Останя, Даринка и Лось опять были вместе, опасности, окружавшие их, будто уменьшились. По существу так и было: возвращение Лося, маленькая победа над степняками и отсутствие неумелой наездницы Авды, которая затрудняла движение группы, придало им сил. Теперь-то они потягаются с хитрым Фарудом! Спокойно и уверенно держался Раш: рядом были друзья, а где-то впереди, уже недалеко, находились его соплеменники, способные противостоять любому врагу. Они нанесли поражение сарматскому войску, разрушили Сегендш и наверняка раскинули свой лагерь в этих краях, богатых птицей, зверем и рыбой. Раш с радостным волнением думал о жене, уже отчаявшейся когда-нибудь увидеть его, о маленьком сыне, о матери, отце, брате и сестре. Как там у них? Все ли благополучно?

Драматические события последних недель оставили в нем глубокий след. Раш будто прозрел, стал лучше видеть, слышать и понимать, а его мысль утратила недавнюю легковесность. До ночной битвы на борту эллинского корабля, где он попал в плен, он если и размышлял о чем, то о самых простых вешах: о добыче, ради которой устраиваются походы и битвы, о возвращении с победой, о воинской славе, о праве решающего голоса на советах воинов, о встречах с Хельгой… О том, что стояло за битвами ради добычи, он никогда не задумывался. И к чему? Готы — люди действия, всякие фантазии им чужды, неспроста свои альтинги[79] они проводят по ночам, чтобы не занимать светлое время, которое дается им для того, чтобы действовать мечом. Такой образ жизни был прост, удобен и избавлял Раша и его соплеменников от бремени размышлений. Раш жил текущим днем и надеялся на завтрашнюю добычу. А теперь за походами и битвами он видел больше, чем добыча, довольство и слава. Оказалось, что готы не безгрешны: стремясь к добыче, они несли беды людям, не причинившим им зла, а люди эти были ничуть не хуже готов. Они жили по своим законам, так же дорожили свободой и честью, так же ценили в человеке мужество, достоинство и верность. Для Раша настоящим откровением было познание того, что люди, говорящие на разных языках, могут быть друзьями, если они честны, справедливы, ценят свободу и доверяют друг другу. Общаясь с россом и эллином, Раш открыл для себя много такого, что раньше ему и в голову не приходило. Он понял, что война не делает людей лучше и не может быть основой взаимоотношений племен. Меч должен обнажаться не ради добычи или господства над другими людьми, а только ради свободы, жизни и чести — лишь тогда пролитая в битве кровь приносит добрые плоды.

Росс и эллин многому научили Раша. Он познавал новый, необычный в своей привлекательности человеческий мир. Они никогда не давали согласия на то, что считали дурным и бесчестным, не унижали других людей и не стремились встать над ними, зато были щедры на помощь, дружбу и любовь. Чтобы спасти женщин, они вдвоем отправились в сарматскую степь; их не страшили ни расстояния, ни многочисленность врагов. Оба были непревзойденными в битвах бойцами, обладали здравым рассудком и никогда не действовали сгоряча — таким на советах готских старейшин принадлежало бы решающее слово…

Лось легко бежал по степи. Даринка не отставала от Остани, Раш держался сзади. Трава густела, под копытами зачавкало — беглецы достигли болотистых мест. Сплошной стеной потянулись заросли тростника, местами среди них поблескивала вода. Здесь было раздолье птице, рыбе и зверю. В воздухе висели тучи комаров — потревоженные, они во множестве поднимались из травы и набрасывались на людей и коней. Всадники взяли вправо, где было суше, но путь им преградила река. Они поскакали по берегу, а коридор между рекой и болотом продолжал сужаться, образуя западню. Сзади уже показались степняки, они спешили захлопнуть ловушку. В этот раз у них были все основания надеяться на успех.

Останя на скаку вглядывался в речное русло. Неровное течение свидетельствовало о капризности реки. Ширина — не менее пятидесяти сажен. Даже если они успеют переплыть через нее — это не поможет: сарматские луки бьют далеко…

Останя смотрел на реку, а Даринка и Раш смотрели на него: пора переправляться, медлить нельзя! Останя встрепенулся: впереди был брод! Спасительный выход им снова указывали волки!

Все взглянули, куда показал Останя: почти на середине реки цепочкой шли волки — волчица, трое волчат и волк. Именно шли, а не плыли! Появление людей заставило их покинуть укромный угол между рекой и болотом, где у них было логово. Звери знали брод через реку и воспользовались им!

Всадники поспешили вперед. Волки уже приближались к противоположному берегу. Они то шли, то плыли, но уверенно, в одном направлении. Достигнув берега, они скрылись в кустах.

Останя заметил место, где волки вышли на берег, соскочил с коня и принялся искать начало волчьего брода. Раш помогал ему. Потом они сняли обувь, приторочили к седлу и вошли в воду, ведя за собой коней.

У берега дно было вязкое, дальше потвердело, кони перестали увязать. Останя с Лосем шел впереди, за ним Даринка, Раш вел двух лошадей. Останя несколько раз сбивался с мели и терял под ногами дно — тогда он плыл рядом с Лосем, пока снова не находил брод, а Даринка тут же брала правее или левее, где было мельче. Чтобы не сбиваться с брода вслед за Останей, Даринка и Раш выдерживали дистанцию в пять саженей.

Переправа оказалась легкой и скорой. Они поспешили прочь от реки. Проскакав верст пять, они дали коням передышку и с кургана оглядели окрестности. Преследователей не было видно. Удовлетворение от победы над степняками омрачалось отсутствием мудрого эллина и Авды. Расставаясь, Останя и Фалей условились идти дальше врозь и встретиться лишь на росской земле, в Вежине. Искать друг друга в степи, рискуя быть схваченными кочевниками, было неразумно, и все-таки Останя посматривал по сторонам, надеясь где-нибудь заметить Фалея, хотя знал, что эллин вряд ли позволит кому-либо обнаружить себя.

Теперь продвигались медленно: где-то рядом был Данапр, а вместе с ним возросла вероятность встречи как с сарматами, так и готами. В приданапрских землях сосредоточивались два огромных войска, противостоящих друг другу. Степь здесь просматривалась вдоль и поперек. Там, где Останя, Даринка и Раш двигались чуть ли не на ощупь, кочевники знали все тропы. Беглецам рано было торжествовать победу: степняки опять вышли на их след. Разгоряченные скачкой сарматы — их теперь было во много раз больше! — яростно нахлестывали коней, и по их свисту и улюлюканью было очевидно, что они намерены покончить с беглецами без промедления. Казалось, они состязались между собой, кто быстрее настигнет добычу. Степь помогала им, до поры до времени скрывая их в своих складках, и всеми средствами затрудняла беглецам путь — жгучим солнцем, бескрайностью своих просторов, нелегкой проходимостью оврагов и рек…

Беглецы опять отдались во власть коней. Лось, чувствуя беспокойство своего хозяина, высоко выбрасывал вперед стройные ноги, а низенькие степные кони ровно и неутомимо бежали рядом со своим великолепным вожаком. Ручей, оказавшийся на пути, сократил расстояние между преследователями и преследуемыми, но он же и увеличил его, как только степняки начали переправу. Видя, что беглецы опять удалялись от них, сарматы пустили вдогонку десятки стрел, но, к счастью, ни одна не долетела до цели.

Далеко впереди блеснула полоска воды: Данапр! Еще немного, и Сарматия останется за спиной беглецов. Они все-таки преодолели сотни степных верст! Но Данапр не сулил им спасения…

Новое препятствие — размоина в степи, и сарматы опять приблизились к ним, схватились за луки. Стрелы еще не долетали, но звон тетив говорил о том, что конец погони близок. В версте от размоины — молодой лес, последняя надежда беглецов.

Останя хлестнул Лося. Конь обиженно вздрогнул — так хозяин никогда не обращался с ним! — и стремительно понесся к лесу. Даринка и Раш не отставали от него. В этот момент все разглядели впереди частокол копий — не копья будто, а густые всходы хлебных злаков, неторопливо выпрямляющихся после ливневого дождя.

Копья угрожающе наклонили свои металлические острия-колосья, а за ними показалось множество шлемов, лиц, плеч, рук.

Останя резко остановил коня, соображая, что делать. Лось встал на дыбы, а около него поднялся на дыбы конь Даринки. Обостренным слухом Останя уловил голоса впереди и нарастающий вой сзади. В то же мгновенье Раш двинулся к лесу, поднял руку и закричал на своем непонятном наречии. Копья на опушке раздвинулись, образовали просвет, в который устремился Раш. Останя последовал за ним, не разумом, а скорее инстинктом понимая, что этот коридор между копьями — их единственное спасение.

Когда Останя и Даринка достигли леса, копья позади опять сомкнулись, и опять не рассудком, а чувством Останя уяснил, что опасность временно миновала и что барьер, оградивший их от степняков, — это соплеменники Раша…

Проскакав в лесочке десятка два саженей, Останя сдержал коня. Лось шумно дышал, роняя хлопья пены; рядом, склонившись к шее коня, тяжело дышала Даринка: скачка отняла у нее много сил. Раш уже стоял на земле и что-то возбужденно говорил окружающим его людям. Понемногу Останя пришел в себя, обрел ясность мысли. Он соскочил на землю, помог Даринке. В ту же минуту вой и крики слились в одно непередаваемое неистовство битвы. Страшно кричали раненые кони, дико рычали схватившиеся насмерть люди, звенели мечи…

Потрясенная пережитым, Даринка прильнула к Остане, вздрагивая всякий раз, когда предсмертные крики людей и коней были слишком страшны. Эта ее чисто женская незащищенность окончательно отрезвила его. Он снова был внутренне собран и готов к действию.

Готы защитили их от степняков, но Останя и Даринка стали пленниками готов, а плен — всюду плен, только Останя никогда не смирится с ним. Видя, что готы, окружавшие Раша, сели на коней и что Раш тоже был в седле, Останя мягко отстранил от себя Даринку:

— Стой здесь!

Он провел ладонью по крутой, горячей шее Лося, провел еще раз, прося его снова собраться с силами, и вскочил в седло.

Сарматы, окруженные готами, бились отчаянно. Оставив щиты и копья, они взялись за свои длинные мечи и рубились как одержимые. Гогы со всех сторон напирали на них, а строй сарматских конников от этого только уплотнялся. Казалось, их нельзя было победить: строй оставался несокрушимым, и перед ним множились тела убитых готов. Сарматы сражались конными, готы — пешими. Отчаяние сарматов и ярость готов не уступали одно другому, но исход битвы был предопределен: отряд степняков таял, как кусок льда под лучами солнца. Степняки погибали как воины: ни один не дрогнул, не искал спасения в бегстве, не прятался за спины соплеменников, а в гуще сражающихся, то здесь, то там, появлялся Фаруд, и его меч и круп коня были в крови.

Наступил тот особый момент в битве, когда не меньшее, чем победа, значение имели честь и доблесть. Сарматы терпели поражение, но никто не мог упрекнуть их в слабости или трусости, а готы побеждали, но едва ли могли гордиться победой над сарматами — победой тысячи пеших над четырьмястами конных. Для полной победы готам надо было еще доказать индивидуальное превосходство над степняками — превосходство в силе, воинском мастерстве и бесстрашии.

Пробил час единоборств. Отряд конных готов двинулся на поле боя — пехота расступилась перед ними, образовав широкий круг. Воины переводили дух и, видя, что битва вступает в свою завершающую фазу, забывали об усталости и ранах: сейчас честь столкнется с честью, сила с силой, умение с умением, и только после этих единоборств определится победитель.

Сарматы, увидев готскую конницу, опустили мечи. В руках у них опять появились щиты и копья.

Готские всадники осадили коней, образуя ровные ряды, изготовившиеся к последней схватке. Всадник против всадника, копье против копья, меч против меча.

На поле битвы установилась тишина, которую нарушали лишь стоны тяжелораненых.

Лось вынес Останю из леса.

— Фаруд мой! Вызываю тебя, Фаруд!

Это был голос воеводы, и все готы и сарматы повернули головы на этот голос, но еще никто из них не понимал, чего хотел росс.

Останя вынесся за передний край готов, поднял меч.

— Фаруд, вызываю тебя!

Теперь его поняли. По рядам готов пронесся шум голосов и стих.

Фаруд принял вызов. Он отбросил копье и поднял меч. Глаза у него блеснули: наконец-то он сквитается с этим неуловимым россом, сумевшим не раз унизить его, поставить на грань позора!

А Останя с холодной решимостью смотрел на коварного сармата, на совести у которого было немало росской крови. Это он вторгся с отрядом головорезов в земли россов, грабил и лил кровь, хватал и уводил в плен молодых женщин и мужчин; он выступал под личиной союзника, когда ничего иного ему не осталось, и он же превратился в опаснейшего врага, когда сила опять оказалась на его стороне. По его вине Останя разлучен с Фалеем, а маленький отряд беглецов пережил столько бед. Этот человек причинил много зла, насилие для него было привычно в отношениях с людьми, он не заслуживал права на жизнь. Такое право имеет лишь тот, кто сам защищает жизнь, — так поступали россы, поклоняющиеся великим богам справедливости: всеобъемлющему Роду, матери-земле Макоши и покровительнице счастья вечно юной Ладе…

Готы и сарматы затаили дыхание, следя за поединком.

Бой был короток. Фаруд погнал своего коня навстречу сопернику. Лось, почувствовав, как напряглось могучее тело его властелина, звонко заржал и ринулся вперед. Кони вздыбились, сшиблись, лязгнули мечи и Фаруд вместе с конем рухнул наземь. Останя снова поднял Лося на дыбы, вскинул вверх мускулистую руку с мечом, вызывая на битву следующего сармата, но никто из степняков не двинулся с места. Один схватился было за лук, чтобы издали поразить победителя, — тотчас сотни готских луков нацелились изрешетить сармата. Степняк опустил руку. Останя повернул коня — готы расступились перед ним и, пропустив его, снова сомкнули ряды. Уже на опушке леса он услышал шум возобновившейся битвы: конные пошли на конных…

Даринки на месте не было. Обеспокоенный, он оглянулся — она ехала за ним, сквозь бледность на лице у нее проступал румянец, а синие глаза светлели, оттаивали от пережитого ею волнения и страха.

Он понял, что она все видела и что там, на поле, между готами и сарматами, она тоже была рядом с ним. Он повернул Лося к Данапру, Даринка последовала за ним.

Шум битвы позади затихал.

6

ГОТЫ

Утолив жажду, они сбросили с себя одежду, зашли по грудь в воду, смыли с себя следы долгого пути. Потом они выкупали коней, вывели их на берег и снова вошли в воду. Уже давно они не испытывали такого удовольствия от купания.

Даринка и в воде не отходила от Остани. Он был ее любовью, ее опорой и защитой. Все, что она пережила за последние недели, было неотделимо от него. Он самоотверженно защищал ее, не давал ей впасть в отчаяние. Когда, казалось, противостоять беде человек вообще был не в состоянии, Останя сражался еще яростнее. Его не останавливали ни путевые невзгоды, ни многочисленность врагов. Она знала, что он никогда не оставит ее в беде, и это придавало ей сил в самых безнадежных обстоятельствах. Она опасалась только, что смелость и беспокойство о ней побудят его к чрезмерному риску, что может плохо кончиться для обоих. Тревога за любимого человека обязывала ее действовать. Как многие росские жены, она в трудный час становилась рядом с мужем: она вместе с ним сражалась с грабителями могил, скакала на коне и переносила все тяготы пути; и сегодня, когда он выехал на поединок с Фарудом и стал между готами и сарматами, она была рядом с ним. Она первая натянула тетиву луку, видя, что коварный степняк готовится пустить в него стрелу. Страх за мужа заставил ее забыть о себе. Все, что выпало им в этот их свадебный месяц, они разделили пополам, и эти испытания связали их между собой прочнее всяких уз.

Подходили готы, останавливались в некотором отдалении от реки и смотрели на купающихся — на широкоплечего, узкого в бедрах мужчину и стройную молодую женщину. После кровопролитной битвы, закончившейся полным уничтожением сарматского отряда, это зрелище завораживало взгляд, представлялось слишком необычным. Было в нем нечто такое, что обязывало к почтительному молчанию даже самых нескромных из зрителей. Человек из чужого племени, пришелец, только что повергший наземь самого сильного из сарматских воинов, и женщина, только что бесстрашно стоявшая с луком в руках перед радами степняков, безмятежно купались в Данапре, будто были не в готском лагере, а у себя дома. Оба были прекрасно сложены, а в их отношениях друг к другу преобладала нежность. Суровые готы, жизнь которых проходила в непрерывных войнах, невольно почувствовали безыскусственную прелесть и красоту этих чисто человеческих отношений, говорящих разуму и сердцу больше, чем иные слова.

Потом мужчина и женщина оделись, привели себя в порядок, оседлали коней и, ведя их на поводу, пошли рядом. Саженях в пяти от готов они остановились.

Готы, конные и пешие, образовали широкий полукруг, в середине которого находился только что подъехавший конунг Вульрих, крепко скроенный воин средних лет. Рядом с ним стоял Раш. Внешне готы мало чем отличались от россов — после темноволосых степняков светлые и рыжеватые волосы готов бросались в глаза. Вооружение у них было пестрое: щиты и готские, и росские, и сарматские, мечи тоже разностильные, копья — длинные — с такими копьями пехота могла успешно противостоять вражеской коннице, луки — средней величины, доспехи металлические и кожаные, с пластинчатыми нагрудниками или без них. По всему видно было, что война для готов — дело привычное.

Конунг громко и внятно произнес несколько слов. Переводчик повторил его вопрос по-росски.

— Твое имя, воин?

— Евстафий, сын воеводы Лавра Добромила.

Когда переводчик передал его ответ по-готски, раздался шум голосов.

— Кто женщина, находящаяся с тобой?

— Эта женщина — моя жена!

— Как ты оказался в сарматской степи?

Тут Останя был вынужден подробно рассказать всю историю их вынужденных приключений.

Его речь не раз сопровождалась шумом голосов.

— Чего ты хочешь, сын воеводы Добромила?

— Возвратиться в края отцов!

— Ты забываешь, что готы и россы находятся в состоянии войны.

— Этого я не забываю! Но не россы пришли к готам, а готы ступили на земли россов!

— Что ты будешь делать, когда вернешься в свои края?

— Жить!

— Поднимешь ли ты свой меч против готов?

— Готы спасли мне и моей жене жизнь — я никогда не подниму свой меч против них, если они сами не побудят меня к этому!

Опять раздался шум.

— Можем ли мы идти своим путем? — спросил Останя.

— Всему свой час. Ты узнаешь об этом до завтрашнего утра. Тебя и твою жену проводят в лагерь.

Конунг встал, давая понять присутствующим, что официальная часть закончена. Готы толпами поспешили к реке — смыть с себя и со своих коней пот и кровь, а Останя подумал, что и россы, окажись они сейчас на месте готов, вели бы себя точно так же: переговариваясь, поругиваясь, посмеиваясь, спешили бы к воде, на ходу снимая с себя доспехи и одежду. Разница была бы только в наречии, на котором они говорили…

Около россов остались Раш, переводчик и несколько воинов. Распоряжался здесь суровый гот средних лет. Во время разговора конунга с Останей он стоял по правую сторону от готского вождя. На его доспехах и ножнах меча темнели следы крови, свидетельствуя, что он доблестно сражался в только что закончившейся битве.

Это был герцог Галс, начальник северной заставы готов, на которую вышли преследуемые сарматами Останя, Даринка и Раш. Галс бросил несколько слов Рашу — Раш возразил ему не менее резко. Глаза у герцога потемнели от гнева, он проговорил еще что-то — Раш снова возразил ему. Ничего больше не сказав, герцог вскочил в седло, хлестнул коня, догоняя свиту конунга.

Останя, Даринка и сопровождающие их готы тоже сели на коней. Раш возглавил группу, держась позади свиты. Переводчик поехал рядом с россами.

— О чем они спорили? — спросил Останя.

— Герцог потребовал, чтобы ты и твоя жена сдали оружие. Раш не согласился с ним. Он сказал, что вы не пленные, а союзники и имеете право на оружие.

— А герцог?

— Он сказал, что готы и россы — не союзники, а враги. Тогда Раш напомнил ему старый готский обычай: чужеземец, спасший гота и затем сражавшийся вместе с ним против общего врага, это — друг! Раш сказал, что тебя и твою жену защищает старый закон готов, нарушить который не имеет права даже конунг. И еще он сказал, что берет тебя и твою жену под свою защиту.

— Разве Раш наделен большей властью, чем герцог?

— Раш — воин, на его стороне закон готов, а герцог Галс не забывает, что на альтинге решающее слово принадлежит совету воинов, а не выборному вождю. Герцог не стал настаивать на своем, но он предупредил Раша, что тот будет отвечать за вас перед готами, если вы попытаетесь бежать или прольете кровь готов.

— Нам оставят оружие и коней?

— Да. Этого добился Раш. Он говорил с конунгом, и Вульрих согласился с его доводами.

— Почему же Галс хотел обезоружить нас?

— У него с Рашем личные счеты. Раш женат на Хельге, дочери Галса. Все считали, что Раш убит во время нападения на эллинские корабли. Нашлись свидетели, которые уверяли, что своими глазами видели, как он погиб. А так как его сочли мертвым, то Хельгу сочли вдовой. Тогда Галс снова выдал ее замуж — за Улфилу. Улфила — из могущественного рода и давно добивался Хельги. Галс спешил породниться с сильным родом и заставил свою дочь стать женой Улфилы. Родичи Раша были против этого брака, они хотели оставить Хельгу у себя — по закону готов Хельга могла стать женой одного из братьев Раша, — тогда сын Раша остался бы в роде своего отца. Но род Раша, еще недавно один из сильнейших в племени, был потрепан в битвах с россами и сарматами, а брат Раша еще слишком молод для женитьбы, и Галс вытребовал Хельгу к себе, чтобы породниться с Улфилой. А теперь вернулся Раш…

— Что же теперь будет?

— Будет большая драка. Хельга — законная жена Раша, но и брак с Улфилой заключен не без оснований: никто ведь не думал, что Раш жив. Теперь не обойдется без суда и кровопролития.

— Между Рашем и Улфилой?

— Это в лучшем случае. А в худшем — если род пойдет на род. Но род Раша потерял в битвах много сильных воинов. Вероятнее всего, Хельга достанется Улфиле. К тому же этого хочет Галс.

— А Хельга — что она?

— Ее согласия никто не спросит. За нее будут сражаться — таков обычай.

По-росски переводчик говорил легко, но с незнакомым Остане и Даринке акцентом.

— Ты росс?

— Да. Мы жили у Вистулы. Готы напали на наше село и увели в плен много сельчан, меня тоже. Я был еще мальчишкой, меня взяли вместе с сестрой и матерью. Мы стали рабами, но жилось нам не очень трудно, мы только отдавали часть своего урожая хозяину. Потом мать умерла, сестра стала женой гота, а меня взял к себе в ученики Одарих: у меня оказались способности к языкам.

— Кто такой — Одарих?

— Одарих — великий готский певец. Он говорит на всех наречиях, знает предания многих племен, его слушают на альтингах, его слово значит не меньше, чем решение совета воинов.

— Много ли у готов пленных россов?

— Много: тысячи.

— Что они делают?

— Женщины присматривают за скотом, носят дрова, убирают в лагере, а мужчины выполняют самую тяжелую работу: возводят лагерные укрепления.

— Как тебя зовут?

— С детства меня прозвали Мовой, потому что я легко усваиваю чужую речь. Я говорю по-готски, по-галльски, по-италийски, по-эллински, а совсем недавно научился языку сарматов. Настоящее мое имя — Феодул, сын Александра…

К концу дня всадники достигли устья реки, впадающей в Данапр. Ее пересекли по мосту, составленному из речных эллинских судов. Они выстроились в ряд, борт к борту, а сверху с одного судна на другое были перекинуты широкие мостки. Кони ступали по слегка прогибающемуся под их тяжестью настилу поперек целой флотилии судов. Этот живой мост, настоящее чудо военной техники эллинов и ромеев, с не меньшим искусством был смонтирован готами. Он сводил на нет водные препятствия: мостовые-рабочие — а среди них было немало пленных эллинов — в считанные минуты выстраивали в ряд речные суда, скрепляли их между собой прочными канатами и мостовыми настилами. Войско, располагавшее судами, беспрепятственно преодолевало любые реки. Корабельный мост так же легко разбирался, и тогда мостовые суда превращались в транспортные и перевозили по воде на любые расстояния тысячи бойцов…

Останя с любопытством разглядывал это удивительное сооружение. Настил, канаты и якоря надежно удерживали корабли в общем ряду.

Сразу за мостом начинался лагерь. По нему ехали долго. Уже стемнело и вызвездило, а конца лагерю не было. Всюду горели костры, слышались голоса людей, мычали коровы, блеяли овцы, ржали лошади, всюду постукивало, позвякивало, поскрипывало, и, казалось, перед этой людской бесконечностью смирилась сама степь.

Наконец Мова сказал:

— Приехали. Здесь родичи Раша, будете с ними. В полночь вас отведут на альтинг.

— Куда?

— На собрание воинов.

Он ушел, с россами теперь оставался один Раш. Перед ними горели два костра, за которыми темнели повозки, пасущиеся кони и неподвижные кучки коров и овец. У костров сидели мужчины, женщины и дети.

Ночь была теплая, дул легкий ветерок, пахло дымом костров, скотом, жареным мясом, коровьим молоком. На звездном небе сияла новорожденная луна.

Всадники спешились. Не отпуская повод своего коня, Раш вошел в полосу, освещенную пламенем костра. Раздались удивленные, радостные возгласы. Раша обступили — на шум отозвались соседи и, узнав, в чем дело, спешили увидеть и поприветствовать воскресшего из мертвых Раша. Но радостное возбуждение длилось недолго; вскоре голоса смолкли, вытеснились озабоченностью: возвращение Раша означало неизбежный конфликт с родом Улфилы, надо было готовиться к трудной борьбе.

У Раша приняли коня, он подсел к костру, несколько минут говорил — Останя и Даринка видели его освещенное огнем костра лицо. Потом к ним подошли двое юношей, взяли у них коней, расседлали и отвели на луг, а Раш представил своих спутников родичам. Глава рода предложил им место у костра и пищу.

В лагере уже знали о поединке росса с вожаком сарматского отряда, и имя сына воеводы Добромила передавали из уст в уста. Родичи Раша тоже знали о происшедшем, и теперь они с холодным любопытством наблюдали за гостями.

Останя не заблуждался на свой счет: готы соблюдали закон гостеприимства, но друзьями гостей не считали и не могли считать, несмотря на заступничество Раша: в битвах с россами погибло немало воинов гота. Останя и Даринка чувствовали себя на положении пленников, у костра им было неуютно, и они даже обрадовались, когда за ними пришли, чтобы сопроводить на альтинг. Раш и самые опытные воины рода отправились вместе с ними. От других костров в том же направлении тоже шли вооруженные воины.

Перед лесной опушкой воины образовали широкий полукруг — место на опушке предназначалось для вождей племен, конунга, герцогов и других именитых людей. Когда Останя и Даринка пришли к опушке, здесь уже стояла стена воинов, а новые воины все прибывали. В лунном свете поблескивали наконечники копий, щиты, шлемы, металлические нагрудники, рукояти мечей.

Необычное это было сборище: несмотря на присутствие множества людей, ничто не нарушало тишину, будто здесь были не люди, а тени с копьями, тихо колышущимися в лунном свете. Отдельных лиц не было видно — была людская масса, составляющая единое целое из голов, тел, щитов и копий.

Заполнялась и лесная опушка — на ней стали самые знатные из готских воинов. Тысячи копий заволновались, как трава под ветром: собравшиеся требовали начинать совет.

Резко, пронзительно запели сигнальные трубы, призывая воинов к вниманию: альтинг открыт! От знатных готов отделился один, стал так, что его было видно отовсюду, и заговорил. По голосу Останя и Даринка узнали Вульриха — голос звучал четко и был далеко слышен в тишине ночи. Казалось, кроме этого твердого сильного голоса, в ночи никого и ничего не было.

— О чем он? — тихо спросил Останя.

— Он говорит, — так же тихо ответил Мова, — что степь на восток от Данапра на много дней пути выжжена солнцем, что там чума и что готам незачем двигаться дальше на восток, а пора повернуть на юг, к Понту, и на юго-запад, где много ромейских городов…

Слова Мовы заглушил шум: копья дружно поднялись вверх, тысячи уст выдохнули имя грозного готского бога войны — «Дона-арр!»

— Готы одобрили предложение конунга, — пояснил Мова.

Вульрих продолжал говорить, и опушка леса опять вздрогнула от тысячеустого возгласа.

— Он сказал, что великий каган предложил готам мир и союз и что с сарматами готы больше не воюют…

Конунг снова заговорил. Останя насторожился: в речи Вульриха прозвучало его имя и имена росских воевод.

— О чем он, Мова?

Переводчик ответил не сразу. Он напряженно слушал, и лишь когда конунг умолк, а тишина на опушке леса стала еще глубже, зашептал:

— Он сказал, что дружины россов заперли степь между Данапром и Г'ипанисом и что готам невыгодно находиться в состоянии войны с ними. К россам продолжают подходить новые отряды из внутренних росских земель, а готы рассчитывают только на наличные силы. Готам надо спешить на юг, а они вынуждены держать перед россами крупные отряды, что замедляет общее движение готов…

— Почему он называл меня?

Мова не успел ответить, в круг вошел Раш и взволнованно заговорил, несколько раз упомянув имя сына воеводы Добромила. По рядам воинов будто пронесся порыв ветра — поднялись, заволновались копья, древки глухо застучали по щитам: готы одобряли слова Раша.

— Что он сказал?

— Что ты и твой друг эллин вели себя достойно друзей…

А потом говорил герцог Галс, и его речь тоже одобрили. По тому, как забеспокоился Мова, Останя почувствовал неладное.

— Он сказал, — торопливо зашептал Мова, — что готы и россы — враги, что россы пролили немало готской крови и не заслуживают снисхождения, что тебя никто не просил вызывать сармата на поединок и что ты, победив его, тем самым оскорбил готов, лишив их возможности самим восторжествовать над врагом…

После герцога говорили другие воины, и мнения резко разделились. Одни требовали отнестись к сыну воеводы Добромила как к пленному, другие настаивали на соблюдении старых законов готской чести, предписывающих уважать достойного врага, отличать врага от друга и быть справедливым, судя о человеке…

Собрание заволновалось: в противоположных мнениях Раша и Галса отражался глубокий внутриплеменной конфликт между правами личности и волей племенных вождей.

Свободолюбивые готы не мирились с тиранией. На общеплеменных альтингах они смещали и выбирали своих вождей — лишь самый достойный мог стать герцогом или конунгом. Случай с Рашем не был исключителен — нечто подобное стучалось и с другими. Бывало, что воин попадал в плен к врагу, и о нем долго не было никаких вестей. Но через какое-то время — спустя несколько месяцев, а то и лет — он возвращался домой: бежал или был выкуплен сородичами. Нередко после такого долгого отсутствия он не находил дома жены: она выходила замуж за другого. С этим ничего уж нельзя было поделать: хотя в битвах погибало немало воинов, женщина, если она молода и хороша собой, не оставалась одинокой. Как правило, такие ситуации были безнадежно запутаны, невозможно было разрешить их к удовлетворению обеих сторон. Жена, вторично вышедшая замуж, имела детей от нового мужа, и как бы ни разрешался конфликт, от него страдали как женщины и дети, так и оба мужа — старый и новый. Самые нетерпеливые брались за мечи, но к добру это не приводило: один убивал в поединке другого, обрекал детей на сиротство и навлекал на себя месть рода убитого. В итоге начиналась межродовая вражда, заканчивавшаяся или общей резней, или уходом одного рода из племени.

Это в случаях, когда первый муж отсутствовал долго и неверность его жены оправдывали время и обстоятельства. А у Раша ситуация была еще острее и безнадежнее: он отсутствовал около месяца и за этот срок лишился жены, сына и чести. С каждым из присутствующих могло произойти нечто подобное, поэтому многие готы приняли сторону Раша. Но и у Улфилы было немало сторонников: ведь он тоже не погрешил против законов племени. Он женился на вдове, никто не сомневался в этом…

На несчастную Хельгу ни у кого не поднималась рука. Что женщина? Без мужа она бессильна против воли отца, тирании родичей и соплеменников. Если кто и сыграл во всей этой злополучной истории роковую роль, так это герцог Галс. Жажда власти затуманила ему рассудок, он мечтал стать конунгом и торопился заручиться поддержкой рода Улфилы: своей отцовской волей он вынудил дочь вступить в новый брак.

Опять говорили воины. Они вступали в круг и громко и внятно выражали свое мнение, одни спокойно и твердо, другие — заметно горячась. В посеребренной лунным светом людской массе чувствовалось огромное внутреннее напряжение.

— О чем они теперь? — допытывался Останя.

— Требуют переизбрания Галса.

У герцога тоже были сторонники, они энергично поддерживали его. Тогда конунг объявил о голосовании. Против Галса выступило большинство собравшихся. Галс был смещен с должности, а новым герцогом выбрали одного из родовых старейшин. Это была победа Раша, однако конфликт исчерпан не был. По сути дела, он только начинался. Два сильных рода — Галса и Улфилы — сочли себя ущемленными, это грозило распрями в племени и в лагере в целом: у обеих сторон были свои приверженцы, и они не намеревались оставаться безучастными наблюдателями.

В том, как легко и быстро собрание заменило одного герцога другим, Останя не без причины усмотрел возможную опасность для себя и Даринки: совет воинов обладал огромной властью и был скор как на поддержку, так и на расправу. Настороженно относясь к россам, он мог вынести решение, последствия которого оказались бы непоправимы.

А тревожиться было отчего: конунг опять заговорил о россах, и в его речи снова прозвучало имя Евстафия.

— Они требуют тебя!.. — предупредил Мова. — Выходи в круг!

Останя шагнул вперед, Даринка последовала за ним.

— Пусть женщина останется на месте, — посоветовал Мова. — Мужчины завистливы…

Но Даринка не осталась. Среди этого огромного сборища мужчин она чувствовала себя в безопасности только рядом с Останей. Даже Раша поблизости не было. Она опасалась, что в такой массе людей ее запросто разлучат с мужем.

Став рядом с ним, она физически ощутила на себе множество взглядов. По рядам готов, как один долгий вздох, пронесся тысячеустый возглас восхищения, в котором тоже таилась опасность для них обоих.

Но вот опять установилась неестественная тишина. Готы ждали, что последует дальше.

Мова тоже выступил вперед, чтобы переводить росскую речь на язык готов.

— Ты сын воеводы Добромила и брат воеводы Ивона?

— Да!

— Кто женщина, стоящая рядом с тобой?

— Моя жена. Мы вступили в брак согласно обычаям нашего племени.

— Как вы оказались вдали от росских земель?

— Сарматы схватили мою жену — я последовал за ними в степь, чтобы освободить ее из плена.

— Почему ты вызвал сарматского вождя на поединок?

— Фаруд мой личный враг. Я считал своим долгом и правом вызвать его!

— Ты проливал кровь готов?

— На эллинском корабле, на который напали готские воины, я обнажил меч, чтобы защитить себя и своих женщин. Разве готские воины на моем месте вели бы себя иначе?

Речь Остани с каждым словом звучала тверже.

— Что ты делал бы, если бы оказался не в сарматской степи, а в войске своего отца или своего брата?

— Не россы ступили на землю готов, а готы ступили на землю россов. Готы жгли росские селения, убивали жителей, уводили в плен молодых людей. Если бы я остался на родине, я обнажил бы меч против любых пришельцев!

Угрожающий гул голосов пронесся вдоль опушки и затих.

— Что побудило тебя возвратить Рашу оружие и свободу?

— В беде люди обязаны помогать друг другу. Я был свободен, но в любую минуту мог стать пленником сарматов, а Раш считался моим пленником. Какой смысл был в том, чтобы губить его? Раш — смелый воин, надежный человек — мы стали друзьями. Или вас удивляет, что росс может дружить с готом? Мы такие же люди, как вы, у нас тоже есть отцы, матери, братья и сестры, мы любим своих жен, дорожим свободой и честью, — разве у вас иначе? Я возвратил Рашу свободу, потому что сам люблю ее! И разве это плохо, что мой недавний враг стал моим другом, так же как бывший враг моего отца и моего брата эллин Фалей стал нашим другом? Люди, говорящие на разных языках, могут обойтись без войны!

Он говорил, а вокруг стояла тишина, неизвестно что таящая. Скорее чувством, чем разумом Останя понял, почему готы устраивают свои собрания ночью. В темноте не видно выражения лиц и внешних отличий говорящего, зато ничто не мешает видеть смысл речей каждого! Готы молчали, потому что слышали нечто исключительное в своем роде: можно обойтись без войны! Это звучало ошеломляюще необычно, опрокидывало привычные представления о том, что война — необходимость, источник богатства племени, что без войны существование готов лишалось смысла: готы родятся и мужают на войне, война несет им победы над другими племенами и на войне раскрывается могучий готский дух… А росс, одним ударом сокрушивший сильнейшего из сарматских воинов, утверждал, что люди могут обойтись без войны!..

Останя замолчал, и с минуту на опушке леса стояла тишина. Потом кто-то спросил:

— Почему же россы воюют с готами и не уводят свои дружины назад?!

— Россы взялись за оружие, чтобы защитить себя, но они вложат мечи в ножны, если готы сделают то же!

После него говорили старейшины. Они предложили прекратить войну с россами, обменяться с ними пленными, заключить с ними союз…

В ответ на их предложения загудели голоса, заколыхались копья, но в отклике воинов не было ни решительного одобрения, ни протеста. Готы размышляли над предложениями вождей, и последнее слово еще не было сказано.

В таком случае право принять окончательное решение предоставлялось совету готских старейшин, которые соберутся в первой половине следующего дня.

Загремели фанфары, тысячи рук вскинули вверх мечи и копья, и от одного общего возгласа вздрогнула ночь.

Останя и Даринка всем телом ощутили эту страшную силу готских воинов, собранных в один кулак, — такие могли потеснить сарматов… Но в глубине души у обоих уже крепла гордая мысль: готы столкнулись с россами и признали в них несгибаемую силу! От этой мысли они почувствовали себя увереннее среди готов: где-то на северо-западе от готского лагеря, за Данапром, грозно стояли росские дружины, способные перемолоть готскую силу, а они двое достойно представляли здесь своих соплеменников!

Альтинг кончился, воины разошлись быстрее, чем сходились сюда. На месте остались россы, Раш, его родичи и Мова. Конунг, проходя мимо, несколько минут разговаривал с Рашем.

— Родичи Раша отвечают за вашу жизнь перед собранием воинов, — пояснил Мова. — Если с вами что случится, они понесут суровое наказание. Ваша судьба и судьба россов, оказавшихся в готском плену, решится завтра.

К костру Останя, Даринка и Раш возвращались в окружении родичей Раша: люди Галса и Улфилы не дремали, ночью могло случиться всякое.

Но остаток ночи прошел без происшествий.

Завернувшись в плащи, Останя и Даринка уснули сбоку костра. Проснулись они, когда солнце было уже высоко в небе. Женщины давно встали, а мужчины еще подремывали: утро после альтинга приравнивалось к празднику, когда воины могли выспаться, набраться сил для дневных дел.

Весть о готовящемся обмене пленными уже облетела все уголки гигантского лагеря. В самом обмене ничего особенного не было — необычны были только его размеры: предстояло обменять тысячи людей. Роды, готовясь выкупить своих сородичей, заботились о замене им — из числа пленных врагов. Мужчина обменивался на мужчину, женщина на женщину, дети на детей. Правда, это соответствие соблюдалось не строго — на практике обе стороны нередко договаривались о различных комбинациях обмена. Дороже всего ценились сильные мужчины и здоровые молодые женщины. Если одна из сторон находила обмен неравным, то другая в дополнение к людям давала какие-нибудь товары и скот. Если у рода своих пленных не было, он занимал их или покупал у другого рода, чтобы потом обменять на своих родичей. Захудалый род не всегда мог выкупить своих людей, зато у богатого, сильного рода такая возможность была всегда. Но готы редко прибегали к обмену пленными на договорных началах. Чаще они предпочитали действовать мечом: захватывали как можно больше пленных и вынуждали противника к безоговорочному обмену.

Однако в этот раз к обмену вынудили их самих — подобного случая не помнил и великий Одарих: россы наглухо заперли пути в северные степи. Готы всюду натыкались на сильные росские заставы. В готский плен теперь попадали единицы, россы же угоняли в свой тыл немало готских женщин и детей, а в стычках захватывали и готских воинов. Готам не оставалось ничего другого, как обменяться пленными на договорных началах…

Днем стали лучше видны гигантские размеры готского лагеря. Вся степь от края до края была покрыта людьми, повозками, скотом. Лагерь перекидывался через Данапр и уходил в заданапрские дали. Шли пешие, сновали конные, резвились подростки, всюду кучками собирались мужчины и женщины, обсуждая последние новости. На первый взгляд все здесь представлялось хаотичным, в действительности же было подчинено единой воле — совету воинов. Хотя решение об обмене пленными еще не было утверждено вождями, лагерь готовился к обмену.

Прискакал конный связной: Раша, Евстафия и Даринку требовали к себе готские вожди. Вызвали также и Хельгу с Улфилой — весть об этом понеслась от костра к костру: назревали тревожные события.

Останя и Даринка опять шли окруженные родичами Раша и их сторонниками. Это шествие возбуждало любопытство готов. Прохожие останавливались, смотрели на род Раша и на россов, ставших в лагере знаменитостями, или шли рядом, предчувствуя события, которые хотелось было увидеть своими глазами.

В ту же сторону, к лесу, направились воины родов Галса и Улфилы. Они всем своим видом показывали, что не потерпят никого, кто станет у них на пути. Но на пути у них никто не становился: встречные уступали им дорогу или приветствовали их. Похоже было, что отсутствие препятствия даже начинало раздражать воинов Улфилы и Галса, явно жаждущих проявить себя. Поэтому, когда они увидели род Раша и присоединившихся к нему воинов из других родов, они нарочито громко и весело заговорили между собой и начали сближаться таким образом, чтобы, соединившись двумя родами, преградить путь роду-сопернику.

Но старейшины предусмотрели возможный конфликт — по их приказу от леса стремительно вытянулись две цепи тяжеловооруженных всадников. Они образовали коридор, внутри которого оказался род Раша, а вне — по обеим сторонам — соперничающие с ним роды.

Только один раз род Раша вынужден был остановиться: когда перед ним встали несколько воинов и среди них — прославленный Зигурд. Все были из нейтральных родов и никак не связаны с Галсом и Улфилой. Они поприветствовали род, но с пути не сошли, давая понять, что хотели бы перекинуться несколькими словами с Рашем и взглянуть на россов.

У родичей Раша не было оснований обострять отношения с герцогом Зигурдом. Скорее, наоборот: дружеское общение с непобедимым воином, подвиги которого воспевал сам Одарих, было полезно роду. Множество готов наблюдали за этой мимолетной встречей. Зигурд — из тех бойцов, о которых слагали легенды. Во всех решающих битвах, когда войско готов стояло перед вражеским войском, Зигурд вызывал на поединок сильнейшего из врагов и насмерть поражал его. Среди готов мало кто решился бы сразиться с Зигурдом, хотя силы и мужества им было не занимать. Во всех походах Зигурда неизменно выбирали герцогом, но он ни разу не был конунгом и не стремился стать им: у конунга немало обязанностей, в том числе хозяйственных, а хозяйственных дел Зигурд не любил: он был прирожденный боец и сторонился всяких будничных хлопот.

Обычно Зигурд со своими воинами находился в авангарде готского войска и первым среди герцогов вступал в сражения со встречными племенами. На минувшем альтинге его не было: он оставался на юго-восточной заставе, прикрывавшей готский лагерь от сарматской конницы. К солдатской жизни Зигурд привык с детства. Он превосходно чувствовал себя среди опасностей — они возбуждали его, придавали его повседневному бытию особый, приподнятый смысл. Война была его жизненной стихией, и если бог войны Донар пожелал бы воплотиться в земном человеке, то это был бы Зигурд. Популярность Зигурда среди готов была огромна. Воины, идущие рядом с ним в битву, готовы были за него в огонь и воду, зная, что он не оставит их в беде. Он был и надежным товарищем, и предусмотрительным, не делающим промахов военачальником.

Как только степняки предложили готам мир и союз и война на востоке прекратилась, Зигурд покинул заставу и отправился на северо-запад, где назревали решающие битвы с россами. Прослышав о могучем россе, одним ударом меча сразившим сарматского предводителя, он решил взглянуть на этого чужака, оказавшегося в готском лагере. В популярности всякого другого сильного бойца он бессознательно усматривал посягательство на свою славу.

Приветствуя родичей Раша, Зигурд интересовался вовсе не ими, а россом и его подругой, о которой распространилась молва как о прекрасной воительнице, достойной стать спутницей самого Донара.

Обменявшись несколькими словами с Рашем, он взглянул на россов. Остане он напомнил Фалея: та же стать, та же ярко выраженная мощь во всем теле, та же достигшая расцвета мужская зрелость.

Во взгляде, который Зигурд бросил на Останю, не было ни тени враждебности, а только любопытство. Он будто спрашивал: «А таков ли ты, как о тебе говорят?» Когда же он увидел Даринку, он забыл об Остане: славянка была прекрасна. Зигурд, казалось, остолбенел, разглядывая ее. Она стояла спокойно, глядя ему в глаза, и лишь когда он шагнул ближе, качнулась к Остане, а Останя заслонил ее собой, стал перед Зигурдом. Взгляд гота столкнулся с твердым взглядом росса и сразу потемнел, стал жестким, как камень…

Все притихли: случилось непредвиденное, в конфликт вмешался Зигурд. У этого великого воина была слабость: он чрезмерно увлекался женщинами и готов был ради них на самые рискованные выходки. Ничто не останавливало его на этом пути. С вдовами и одинокими он не церемонился, с пленными тем более, зато соблюдал известную осторожность с женами соплеменников, чтобы его похождения не очень бросались в глаза. К мужьям-неудачникам он относился по-приятельски, и ему прощалось многое, что никогда не прощалось другим. Любовные похождения по-своему укрепляли его репутацию храбреца…

Теперь чувства Зигурда воспламенила красивая славянка, и все поняли, что события приняли неожиданный оборот…

Останя смотрел в потемневшие глаза гота, и ему казалось, что этими холодными глазами на него смотрит все то зло, которое упорно стремилось уничтожить его и которому он все время противостоял.

Зигурд произнес несколько слов — его приятели заулыбались, но Раш и его родичи молчали.

— Что он сказал?

— Это Зигурд, самый сильный воин готов… — Мова уклонился от ответа.

— Что он сказал?! — Останя чувствовал необходимость оградить себя и Даринку от наглости гота.

— Не связывайся с ним… Он сказал, что наконец-то его ждут приятные удовольствия. Он имел в виду твою жену…

— Переведи ему слово в слово! — потребовал Останя, глядя в темные зрачки Зигурда. — Про тебя говорят, что ты доблестный воин. Может быть, это и так. А у нас говорят, что доблесть несовместима с подлостью. Подлый не может быть доблестным, а ты — подлец!

— По-твоему, смотреть на красивую женщину — подлость?

— Ты держишься так нагло потому, что я — один, а за тобой — войска готов! Я хотел бы увидеть тебя перед росскими дружинами — я вызвал бы тебя на смертельный поединок!

Когда смысл его слов дошел до Зигурда, гот слегка побледнел — это было признаком его сильнейшего гнева, — а руки его спутников потянулись к мечам.

— Зачем же ждать особого случая — ты и сейчас можешь узнать, что такое меч Зигурда!..

— Берегись: боги с тем, кто прав!

Зигурд нехотя отошел в сторону: едва родичи Раша увидели, что дело идет к поединку между Зигурдом и россом, они выхватили из ножен мечи: род отвечал за безопасность россов, и воины рода готовы были изрубить всякого, кто угрожает их подопечным.

Все двинулись дальше — по коридору между рядами всадников, поддерживающих порядок в лагере. Видя, как забеспокоилась Даринка, предчувствуя новые беды, Останя сказал:

— Не бойся. Скоро мы увидим своих, готы не хотят дальнейшей войны с россами.

«А этот… Зигурд?» — хотела было спросить Даринка, но проглотила вопрос и только молча взглянула на Останю. В этот момент она будто заново открыла его для себя. Что он смел и силен, она знала давно, но только сейчас заметила, как он возмужал и посуровел за последние недели непрерывного смертельного риска и напряжения всех ду¬шевных и физических сил; в его красивой, гордо посаженной голове и во всей фигуре было нечто несгибаемое, от него исходила спокойная добрая сила, которая радовала и покоряла ее. Даринка как-то сразу поверила, что все кончится благополучно — так, как сказал он, ее Останек, который и в этом страшном лагере не растерялся, сохранил ясность ума и даже предвидел события.

Она шла рядом с ним, она чувствовала его сильную руку, и готы уже не страшили ее. Он добавил:

— Все будет хорошо…

Зигурд теперь на ходу перекликался с Улфилой и Галсом, и готы обратили внимание на то, что он поддерживал приятельские отношения с противниками Раша. «С кем же он? — недоумевали. — Скорее всего, ни с кем — какой для него интерес?»

Еще никто не знал, что великому готскому воину предстояло сыграть в недалеких уже событиях чрезвычайную роль.

Готские старейшины расположились на опушке леса. Зигурд присоединился к ним. Взвились штандарты герцогов — в середине и выше их штандарт конунга. Сигнальщики подняли фанфары — на каждой флажок конунга: красный меч на синем поле. Над притихшей толпой — теперь здесь было много женщин — понеслись пронзительные звуки, отдаленно напоминающие призывный клич великана-лося, вызывающего соперника на поединок. Отсюда, с опушки леса, далеко открывалась степь, и всюду, куда ни обращался взгляд, были готы. Голос фанфар предупреждал это огромное скопление людей: «Внимание, суд начинается!»

Речи были кратки. После конунга говорили Раш и Улфила, потом говорили судьи, а перед ними и перед зрителями стояла, опустив голову, молодая женщина с ребенком на руках. Вся она была отчаяние и покорность: сейчас решится ее судьба — ее или возвратят первому мужу или оставят со вторым. Но как бы с ней ни поступили, счастья ей уже не знать. Она любила Раша, но, покорившись воле отца, стала женой нелюбимого Улфилы. Мужчины-готы не спрашивали о желаниях женщины и не придавали особого значения ее чувствам — так было, так есть. Если ее возвратят Рашу, отец отречется от нее, а Раш приобретет смертельных врагов в лице Улфилы и отца. А если ее оставят с Улфилой, ее уделом будет страдание: Улфила — собственник, он будет мстить ей за любовь к Рашу. Каково бы ни было решение суда, одно несомненно: ее жизнь зашла в тупик…

Когда судьи высказались, конунг, посоветовавшись с ними, произнес приговор.

— В соответствии с обычаями великого народа готов суд пришел к следующему решению: обе тяжущиеся стороны — род Раша и род Улфилы — правы, каждая по-своему. Раш и его сородичи предъявляют законные права на Хельгу, дочь Галса, и на сына Хельги; Раш и его сородичи правы, утверждая, что новый брак Хельги, заключенный по требованию ее отца, был слишком поспешен. Отец Хельги, старейшина Галс, нарушил обычай готов, предписывающий женщине, потерявшей мужа, вторично выходить замуж не раньше чем через год после смерти мужа. Здесь же по настоянию Галса новый брак был заключен через три недели, после того как пронеслись слухи о смерти Раша. В этой поспешности виноват старейшина Галс: он обязал дочь нарушить обычай. За этот поступок он понес заслуженное наказание: готы лишили его звания герцога.

Но Галса и Улфилу нельзя обвинить в умышленном посягательстве на права и честь Раша. Его считали убитым, это подтвердили воины, участвовавшие вместе с ним в битве. Галс и Улфила действовали хотя и слишком поспешно, но не злокозненно.

Приговор суда таков: пусть Хельга сама сделает выбор между Рашем и Улфилой. Как она решит, так и будет.

На опушке леса установилась напряженная тишина. Множество глаз смотрело на Хельгу. Как она поступит, кого предпочтет — отца своего ребенка или Улфилу?

Когда смысл приговора дошел до сознания Хельги, несчастная женщина подняла голову, окинула присутствующих невидящим взглядом, потом поцеловала сына, опустила его на землю, поклонилась судьям, поклонилась Рашу и, выхватив из складок платья нож, вонзила себе в сердце.

Все это произошло так неожиданно, что зрители будто оцепенели. Один Раш кинулся к ней, вырвал у нее из груди нож, отбросил, подхватил се на руки. Кровь залила грудь Хельги, текла на Раша, но он не замечал ее. Страшная смерть жены потрясла его.

Очнувшись, готы хлынули к Рашу. Прижимая к груди Хельгу, он пошел прочь от места суда, за ним с маленьким внуком на руках пошел его отец. Люди расступались перед ними, и никто даже не обратил внимания на то, что род Раша смешался с родом Улфилы. Смерть Хельги примирила их, устранила причину ссоры. Быть может, судьи именно на это и рассчитывали?

А совет готских старейшин продолжался, и зрители оставались на месте.

— Требуют тебя! — предупредил Мова.

Останя вышел из толпы, стал перед конунгом и герцогами. Даринка не отставала от него. Смерть Хельги и ужаснула ее, и по-своему укрепила ее силы, подсказав, что делать женщине в крайнем, самом безнадежном случае, чтобы отстоять свою честь. Она стояла рядом с мужем, не смущаясь под взглядами множества людей. Смерть Хельги защитила ее от всякого недоброжелательства. Очевиднее стали добро и зло: Хельга своей трагической судьбой провела черту между ними, и эту черту уже не просто было переступить. Даже Зигурд, жадно разглядывавший славянку, смирял в себе мутное, плохо управляемое чувство: уже нельзя было дать себе волю, не перейдя грань, отделяющую доблесть от подлости… Но муж славянки раздражал его.

Немногие решались открыто бросить Зигурду вызов — это были смелые и сильные воины: одни из них завидовали его славе и пытались восторжествовать над ним, другие были из тех, кого он каким-нибудь образом обидел, — этих ему было жаль. Он принимал их вызов и побеждал всех, одного за другим. Со временем он уверовал в свою непобедимость, пока не столкнулся с россом, в котором почувствовал достойного соперника. Еще никогда, пожалуй, он так сильно не желал восторжествовать над кем-либо, как над этим россом, молва о котором широко распространилась среди готов. Но Зигурд не забывал, какой славой овеяно и его собственное имя. О нем пели в далеких северных селениях, на него равнялись готские воины, на примерах из его военной практики готские вожди учились организации боя. Такая слава обязывала его к благоразумию, и он заставлял себя спокойно наблюдать происходящее.

Конунг через переводчика заговорил с Останей.

— Евстафий, сын воеводы Добромила! Совет готских вождей решил заключить мир с россами и обменяться с ними пленными. Согласен ли ты содействовать нам в переговорах с росскими воеводами?

— Да! Но при одном условии: со мной поедет моя жена!

Нетрудно было догадаться, что в планах готов ему и Даринке отводилась не очень завидная роль: повлиять на росских воевод, чтобы они были уступчивее в переговорах с готскими вождями. Готы рассчитывали, что отец и брат, увидя их в готском плену, не станут упорствовать…

Конунг посовещался с герцогами, сказал:

— Объявлять войну или заключать мир — не женское дело. Женщина останется здесь!

Предотвращая возможную неуступчивость россов, готы оставляли у себя Даринку заложницей.

— Повторяю условие: моя жена будет со мной!

Воцарилась тишина. Быть может, в другое время сопротивление росса привело бы к драматическим последствиям для него и его жены, а теперь перед глазами у готов стояла трагическая смергь Хельги, являясь прямым укором для непреклонных мужчин. Огромная толпа напряженно молчала, вожди совещались между собой. Наконец конунг повернулся к россу.

— Твоя жена поедет с тобой.

По толпе пронесся вздох облегчения.

Потом в круг вступил высокий седобородый человек с арфой в руке, сел на приготовленное ему место, с минуту сидел неподвижно, будто погрузившись в размышления, затем коснулся пальцами струн и неторопливо, звучным речитативом начал сказывать какое-то предание. Все затихли, завороженные этим голосом. Даже не зная, о чем шла речь, россы почувствовали волнение: голос певца был на редкость благозвучен: он то мечтательно повествовал о чем-то, то скорбел, то наливался грозой, и тогда казалось, что над людьми вот-вот заблещут молнии…

— О чем он? — в речи сказителя Останя улавливал часто повторяемое имя Хельги. Мова ответил не сразу: взволнованный, он будто оглох и ослеп. И на лицах у других готов была печать глубокого волнения и особого внутреннего озарения. Даже Зигурд опустил голову, покорясь власти великого искусства Одариха. Голос певца проникал в сердца слушателей, многие женщины плакали.

Когда Одарих закончил, у него у самого в глазах были слезы. Толпа все еще смотрела на него, чего-то ждала, и только когда он встал и поклонился слушателям, все начали тихо расходиться.

— Он пел о Хельге, которая своей смертью предотвратила кровавую резню между родами, — пояснил Мова, — он пел о красоте, мудрости и самоотверженности женщины, ценою своей жизни исправившей последствия поспешных действий мужчин; он пел, что Хельга — великая героиня готского народа, что она навсегда стала покровительницей готов и своей смертью разрушила козни бога раздоров Локи… Он пел о том, чтобы готы никогда не забывали законы мудрости, потому что забвение их ведет в пропасть…

Мова говорил, а в глазах у него блестели слезы.

— Мова, а тебе не хочется вернуться к россам?

— У меня здесь сестра и племянники, а там нет никого.

— Там твои соплеменники.

— Они не знают меня.

— А ты расскажи им о себе, как… Одарих.

— Как Одарих, никто не может: его устами вещают боги…

— Может быть, они благосклонны и к тебе?

— Не знаю… Я только ученик Одариха.

Вожди закончили совещаться, конунг повернулся к Остане.

— Твоя жена будет обменена последней — когда будет обменен последний гот!

Останя насторожился и, почувствовав еще неясную угрозу себе и Даринке, непроизвольно взглянул на Зигурда. Их взгляды встретились, по лицу у гота пробежала насмешливая улыбка. Так вот в чем дело: готские старейшины шли на уступку знаменитому воину!

— Разве моя жена — пленная?

— Не забывай, росс, что ты в готском лагере!

— Моя жена покинет его первая!

— Она покинет его в обмен на последнего гота.

Упорство росса начало раздражать конунга, в голосе у него зазвучала угроза. Останя взглянул на переводчика, но тот промолчал. Готы не очень-то считались с сыном воеводы Добромила, но это не испугало Останю: недалеко от готского лагеря стояли соплеменники, и пока они не вложили мечи в ножны, готы не посмеют расправиться с ним. Хотели они того или нет, он и его жена были неприкосновенны. Их судьба зависела не только от готов, но и от росских дружин, которым готы вынуждены были предложить мир.

— Не бойся, — успокоил он жену. — Они не посмеют причинить нам зло.

Седобородый Одарих отделился от готских вождей и направился к россам. Остановившись перед ними, он заглянул им в глаза. У него был высокий лоб, спокойный доброжелательный взгляд, большие тяжелые руки — в молодости он был могучим воином. Он и теперь еще был прям и силен.

— Это правда, что ты отправился в сарматскую степь, чтобы освободить из плена жену? — проговорил он на правильном росском наречии.

— Да. Так было.

Глаза певца озарила улыбка, в которой растопилась настороженность Остани и тревога Даринки.

— Судьба продолжает испытывать вас, но она не всесильна. Вас оберегают боги, с вами старый Одарих. Не тревожьтесь, принимайте условия вождей.

Он отошел от них и стал в стороне. Он ни во что не вмешивался, но замечал все. Он видел, какие взгляды бросал на прекрасную славянку Зигурд, и не сомневался, что молодую пару еще ждут нелегкие испытания. В прошлом один из самых доблестных готских воинов, Одарих многое пережил. Умудренный годами и опытом, он знал цену верности и самоотверженности и своим внутренним, далеко провидящим зрением угадывал конечное торжество разума, доброй воли и любви…

Еще раз, издали, он улыбнулся россам и пошел к коню. Великий Одарих, которого знали не только в готских пределах, но и далеко вне их, никому не отдавал отчет в своих поступках. Он появлялся там, где назревали важные события. Его видели перед готскими войсками накануне решающих битв, его голос звучал на альтингах; он посещал тяжелораненых воинов, когда они нуждались в добром слове. Обычно его сопровождали ученики — молодые воины из тех, кого природа наделила даром слова, голоса, памяти и воображения. Он передавал им множество преданий, готских и иноплеменных, чтобы они, в свою очередь, передали их дальше, своим потомкам, когда его самого уже не будет среди живых.

Самым способным среди них был Мова. Боги наделили его прозрением тайн, скрытых для обыкновенных людей, — он по-своему пел старые предания и исполнял новые, свои…

Одарих довольно легко поднялся в седло, поправил за спиной арфу, свое главное оружие, взглянул на учеников. Все были с ним, кроме Мовы. Он остался с россами, умница Мова. Так и должно быть. Глаза и уши Мовы — все равно что глаза и уши Одариха. Мова знает, что делать…

По тому, что множество людей двигалось в одном направлении — на северо-запад, можно было заключить, что именно там назревают самые важные события. Туда шла пехота, ехали конные, спешили тысячи пленных россов. Там, за Данапром, наступит конец их плена, они встретятся с соплеменниками и вместе с ними отправятся на родину, к оставшимся там близким. Надежда на возвращение домой наполняла их радостью, которую многие старались скрыть, опасаясь обмануться в своих ожиданиях. Но самые наблюдательные из пленных не сомневались, что обмен действительно состоится: готы, а среди них было немало женщин, готовились явно не к битве.

Останя и Даринка ехали в свите конунга, состоявшей из герцогов и нескольких десятков простых воинов. Зигурд со своими приятелями держался неподалеку. Даринка чувствовала на себе взгляды гота, а у Остани крепла неприязнь к этому самоуверенному человеку. Мова понимал сложность ситуации и по-своему старался поддержать соплеменников, отвлечь их от тревожных мыслей. Но они не могли избавиться от беспокойства: хитроумные условия готских вождей, по которым Даринка оставалась в их власти, давали повод для тревоги.

До Данапра ехали долго, и они опять удивлялись огромности готского становища. У реки задержались, пропуская вперед пехоту, а Мова успел побеседовать с Одарихом, который прибыл сюда раньше конунга. Присутствие мудрого певца подействовало на россов успокаивающе.

Через Данапр переправлялись по мосту, покоящемуся на судах, поставленных поперек реки. Он заметно прогибался в середине речным течением, но якоря, канаты и настил удерживали суда на месте. Восхищала изобретательность и мастерство мостовиков, они запросто перегородили могучий Данапр, сделали его берега легко доступными для людей, повозок, конницы и скота. На мосту было немало эллинов, захваченных готами вместе с их кораблями; звучала здесь и сарматская, и росская речь — все работы выполнялись пленными под надзором готов. Мостовики-россы с тоской и завистью смотрели на идущих мимо соплеменников, которых ожидала свобода.

— Разве готы обменивают не всех? — поинтересовался Останя у Мовы.

— Обменивать будут человека на человека. Если у готов останется больше пленных, чем у россов, излишек они оставят себе. Тут уж ничего не поделаешь, так поступают и другие племена.

На берегу Останя случайно заметил среди пленных знакомых женщин. Пленниц-славянок степняки тогда оставили в Сегендше, а теперь все они оказались в готском лагере! Это обрадовало Останю: освобождая из плена Дарину и Авду, они с Фалеем пообещали тогда не забыть и об остальных женщинах. Значит, час их освобождения близился — неясна была лишь участь мостовиков, но Останя позаботится и о них!

— Мова, почему они потребовали, чтобы моя жена находилась в лагере до тех пор, пока не будет обменен последний гот?

— Это можно понимать и как их предусмотрительность: удерживая ее до конца обмена, они тем самым побуждают россов обменять всех готов. Но на всякий случай пусть росские воеводы придержат у себя несколько пленных — если потребуется платить за… вас.

— Мы не пленные!

— Вы во власти готов, а они вполне разумно рассчитывают, что после обмена пленными россы предпочтут… пожертвовать оставшимися у готов соотечественниками, чем продолжать из-за них войну.

— Россы никогда не пойдут на это! — вспыхнул Останя, а по телу у него пробежал холодок: в словах Мовы содержался слишком очевидный смысл. Любой здравомыслящий воевода из двух зол выбирает меньшее и жертвует меньшинством ради большинства. Так, отец предоставил пленников Фаруда их участи, чтобы преградить путь еще большему злу, которое несли россам готы… Но Останя не намерен выбирать между двух зол: зло всегда одно, всегда зло. Он не смирился с ним тогда, не смирится и теперь. А теперь положение не хуже: не россы, а готы начали переговоры о мире, и они должны будут принять условия россов. Он сделает все, чтобы приняли! Да и в конце концов коварство готских вождей едва ли сильнее их порядочности. Старейшины готов — разумные люди, среди них — великий певец Одарих…

За Данапром опять ехали по готскому лагерю — казалось, ему не будет конца. Но вот повозки поредели, женщин и детей стало меньше, чем мужчин, потом не стало вовсе. Потянулась полоска леса, и сразу за ней выросло ограждение — настоящая крепостная стена из врытых в землю бревен, остриями направленных на северо-запад. Здесь пролегала граница готского лагеря, за ней была нейтральная полоса, а дальше — в двух-трех верстах от готской стены — располагались россы!

Их было мало, досадно мало! Паслось несколько коней, по лбу поля рысью ехали два всадника, за задней лошадью трусил жеребенок — он-то никак не вязался с войной. Невольно закралось сомнение: неужели бесчисленные готы, побудившие самих сарматов искать с ними союз, всерьез считались со своими северными противниками? Не ловушка ли это — обмен пленными? Что стоило готам вывести из лагеря один-два конных отряда и схватить беспечных россов?

Останя и Дарина обменялись недоуменными взглядами. Чтобы рассеять тревогу жены, Останя сказал:

— Это только дозор, а дружины отсюда не видно.

Он знал, что дело обстояло именно так, как он сказал, но сейчас им обоим, убедившимся в том, как огромны силы готов, больше всего хотелось увидеть могучий строй росских воинов, а вместо него перед ними вытянулась реденькая цепочка людей и коней — несколько десятков человек… Знал Останя и о том, что отец, Ивон, Войслав и Бронислав — не простаки, они умели расположить свои дружины так, что враг оставался в неведении о них, а сами были начеку, все видя, слыша и находясь в готовности к битве. И все-таки он не мог преодолеть в себе чувство внезапной усталости, словно обманулся в своих ожиданиях и надеждах. Так же чувствовала себя Даринка.

Зато у готов зрелище росской беспечности вызвало веселое оживление. Не требовалось переводчика, чтобы понять смысл их насмешек. Среди горьких минут, пережитых когда-либо Останей, эти вот, когда готы потешались над россами, были для него из самых горьких. А громче всех смеялся Зигурд, и это отрезвило Останю. В душе у него как-то сразу окрепла уверенность в том, что росские воеводы, выставив перед готами небольшой конный дозор, рассчитывали именно на их самоуверенность, чтобы усыпить их бдительность и в нужный час неожиданно предстать перед ними во всей своей грозной силе! «Да, так и будет. Смейтесь, пока смеется, потом вам будет не до смеха…»

Его взгляд опять скрестился с взглядом Зигурда, и гот перестал ухмыляться, ощутив в сопернике силу, которую нельзя было не принять всерьез. «Так-то… — удовлетворенно подумал Останя. — Смеется тот, кто смеется последним…»

Он наклонился к Даринке:

— Все будет хорошо!

По знаку конунга запели фанфары, резкие предупреждающие звуки заполнили все пространство. Не услышать их было невозможно. Встрепенулись птицы, загудели людские голоса, затопала пехота, замерли на месте пленные. Казалось, весь мир ждал этого сигнала, возвестившего начало великих событий…

Останя, затаив дыхание, ждал ответа на зов труб. Он и не заметил, как рядом с ним оказался Одарих.

— Не торопи события, сын Лавра Добромила, — проговорил певец. — Злой Локи все равно не победит тебя!

Едва раздался сигнал, россы впереди сбросили с себя недавнюю беспечность. На лоб поля выскочил всадник, и в полуверсте от него, слева и справа, появилось по всаднику, и в полуверсте от них тоже показались всадники, и за ними, еще дальше, выросли всадники…

Они остановились, глядя на готский лагерь, а за ними в небо потянулись дымы сигнальных костров.

Из ворот готского лагеря уже валила пехота и растекалась вдоль крепостной стены — бесконечным колючим ручьем. За пехотой высыпала конница и тоже растягивалась вдоль ограды, уплотняя сплошную массу тяжеловооруженных воинов. Сила готов была огромна — найдется ли таран, способный проломить этот тяжкий щит?

Топот, лязг оружия и голоса заглушили все другие шумы, но вот по рядам готов, словно ток, пронеслась резкая команда, и огромное войско сразу затихло, отчего стало еще грознее. В этой необычной тишине, наполненной дыханием десятков тысяч людей и коней, послышалось отдаленное конское ржание и глухой шум, напоминающий приближение ливневого дождя. Потом впереди, по всему полю, от края и до края, показался лес копий, за ними сплошная масса шлемов, щитов и коней — они вырастали из земли и неторопливо, ровно приближались. В их поступи было нечто пугающее — это несметное воинство, вся эта масса копий, остроконечных шлемов, розовых щитов, блещущих на солнце металлических нагрудников, являло собой неизмеримую мощь. Россы! Вот та сила, которая способна проломить готский шит! На глаза у Остани и Даринки навернулись слезы, Мову зрелище этой великой силы будто парализовало. Пределов у нее не было — слева и справа она сливалась с горизонтом, в глубину была неисчерпаема…

В версте от готов эта лавина остановилась, заняв все видимое пространство поля.

Готские вожди больше не смеялись. Некоторое время они стояли, будто забыв о цели своего появления здесь. Потом конунг поднял руку:

— Пора.

— Поехали, Евстафий, — проговорил Одарих и тронул своего коня за конунгом.

Лось вынес Останю из рядов готов, но отчаянный крик Даринки заставил Останю оглянуться, натянуть поводья: Зигурд перекрыл ей путь. Останя развернул коня, чтобы скакать ей на помощь. Одарих предвидел это и стал у него на пути.

— С ней ничего не сделают! Помни о главном. Вперед!

— Я вернусь, Даринка! Не бойся! — крикнул Останя и пустил Лося навстречу трем всадникам. В одном он узнал Ивона.

Ивон тоже узнал Останю, и на лице у него отразилось недоумение: каким образом его брат оказался в стане врагов? Неужели перешел на их сторону?

Всадники сблизились. Всего три сажени отделяли Останю от соплеменников, но эти сажени превратились для него в непреодолимую преграду: только теперь он по-настоящему осознал всю неприглядность своего положения: он, вооруженный, представлял здесь войско готов, сражающихся с его соплеменниками. Однако, осознав это, он понял, что делать.

— Ивон! — он поспешил заговорить, опережая конунга. — Готы оставили Даринку заложницей, а меня обязали участвовать в переговорах!

Одарих повторил его слова по-готски — для конунга. Тот удовлетворенно кивнул: очевидно, готы заранее рассчитали, что переговоры с россами начнутся именно так, с сообщения Евстафия о том, что его жена — заложница у готов!

Складка на переносице у Ивона наполовину разгладилась.

— Как ты оказался у них?

— Уходили от степняков и попали к готам.

Складка совсем разладилась.

— А Фалей?

— Мы вынуждены были разделиться на две группы — он пошел другой дорогой. Об этом позже, брат! Это — конунг Вульрих, а это — Одарих. У них есть предложения к россам!

Оба войска напряженно следили за ними. Конунг заговорил — Одарих повторял его слова на языке россов.

— Готы предлагают россам прекратить военные действия друг против друга и обменяться пленными — человек на человека. После этого готы уходят своим путем к Понту, а россы не препятствуют им. Россы вольны возвратиться в свои земли или, если пожелают, идти вместе с готами — на правах союзников! — Одарих поклонился, давая понять, что изложил все.

— Мы доведем ваши предложения до росского войска! — ответил Ивон.

Обе группы разъехались в противоположные стороны.

Через четверть часа оба войска узнали условия переговоров, а еще через четверть часа от каждой стороны на нейтральную полосу потянулась цепочка людей. В середине поля обе цепочки соединились и через некоторое время потекли дальше — россы к россам, готы к готам: мужчина за мужчину, женщина за женщину, ребенок за ребенка.

Людские ручейки текли долго — не одна тысяча людей переместилась из лагеря в лагерь. То был небывалый в истории готов и россов обмен пленными. Казалось, встречным ручейкам не будет конца. А потом один ручеек иссяк, и это было так неожиданно, словно произошло нечто непредвиденное. Так в действительности и было: последнего гота перевели из одного стана в противоположный, последний росс присоединился к своим соплеменникам, а в готском лагере еще осталось множество россов, так и не дождавшихся освобождения.

Два огромных войска по-прежнему стояли друг перед другом, и в отношениях между ними витала неизвестность. Готы ждали заключения мира, когда можно будет наконец снять с себя доспехи, броситься в воды Данапра, насладиться прохладой и безопасностью. Того же хотели россы, но к ожиданию отдыха у них примешивалось недовольство расчетливыми готами, которые заблаговременно, будто лесными орехами, запаслись пленными, чтобы при обмене получить преимущество перед россами.

Ивон, Добромил и Войслав обменяли последних готов, которых на всякий случай придержали у себя, — еще несколько десятков россов обрели свободу, но многие по-прежнему ждали помощи от своих соплеменников.

Останя подъехал к готским вождям, крикнул:

— Последний гот обменен, моя жена свободна! Таков был уговор!

Мова перевел его слова на язык готов. Вожди переглянулись, Зигурд усмехнулся:

— Она — пленная, а у россов нет больше ни одного гота, чтобы обменять на нее!

Неизвестно, как закончилась бы эта сцена, если бы на середину нейтрального поля не выскочил всадник. Он призывал готов к вниманию. За ним выехали двое мужчин и женщина. В одном Останя узнал Фалея! Второй мужчина и женщина были готы.

Останя поскакал им навстречу: Фалей, его друг, был жив и здоров, присутствие Фалея всегда сулило ему удачу, и теперь Фалей нес ему избавление: двух пленных готов!

— Берите их за мою жену! — воскликнул Останя. — Она свободна!

— Ошибаешься, сын воеводы Добромила! — возразил конунг. — Условия были таковы: твоя жена станет свободной, лишь когда будет обменен последний гот. Но кто убедит нас, что эти — последние? За них мы отдадим мужчину и женщину, но мы не знаем, последние ли они!

Одарих со стороны наблюдал за происходящим, и губы певца произносили не то слова новой песни, не то молитвы.

Еще два росса поспешили пересечь нейтральное поле и смешаться с соплеменниками.

Время тянулось мучительно долго. Что делать? Отказаться от мира с готами и в страшной битве с ними обречь на смерть тысячи воинов или примириться с тем, что множество россов навсегда останутся рабами готов?

Эти трудные вопросы будоражили росских воинов, рождали в них гнев. Мир при условии, что тысячи соплеменников будут обречены на рабство, означал ущемление росской чести. Дружины заволновались, напружинились…

Многоопытные Войслав и Добромил не спеша направились к молодому Ивону, который своей предусмотрительностью не уступал им обоим. Воеводы обменялись несколькими словами и убедились: все они думали одинаково. Тотчас к дружинам поскакали связные — предупредить о готовности к битве. Воеводы выехали на середину нейтрального поля, навстречу им выехали готские вожди. Останя последовал за ними. Отцу и брату не надо было о чем-либо спрашивать у него, и без того видно было, что с Даринкой беда.

Росские и готские вожди стали друг перед другом.

— Вы не желаете дальнейшей войны с нами и предлагаете нам мир, — заговорил воевода Лавр Добромил. — Россы примут предложение готов при одном условии: готы освобождают из плена всех захваченных ими россов. Bcex! И немедленно. Если это условие нe будет соблюдено, россы будут преследовать готов до понтийских вод!

Конунг Вульрих ждал этот ультиматум, он попросил время, чтобы обдумать его.

Ответ готов последовал скоро: они были готовы к ультиматуму и рассчитывали именно на него. Одарих сообщил воеводам мнение готских вождей.

— Готы предлагают решить спор, как подобает воинам, — малой кровью в честном поединке. Готы выставляют своего бойца, вы выставляете своего. Пусть они сразятся перед двумя войсками. Если победит гот, пленные останутся у готов, а оба войска уходят своей дорогой — без войны. Если победит росс, готы отдают всех пленных, уходят своим путем, а россы — своим, без войны!

Добромил взглянул на воевод, молча спрашивая их мнение.

— Пусть будет так! — сурово, с огромным внутренним напряжением проговорил Войслав. — Всех пленных поставить на виду!

— Будет так! — сказал Ивон.

— Так! — заключил Добромил, окончательно скрепляя решение воевод.

Связные опять поскакали вдоль войск сообщить воинам условия поединка.

Росские воеводы оттянулись к своим дружинам, готские вожди возвратились к себе.

Останя сместился с середины поля ближе к россам и ждал, что последует дальше. После того как объявили условия поединка, обе стороны притихли: никто не решался взять на себя чрезвычайную ответственность за судьбы тысяч людей. Но вот из рядов россов выступил воин в ромейских доспехах — по рядам россов пронесся шум, многие узнали Фалея; вслед за ним то там, то здесь вышли еще несколько воинов. Все три воеводы тронули вперед коней. Останя бросал на них ревнивый взгляд и ждал. Наконец, от готских вождей отделился всадник. Он, Зигурд, непобедимый готский воин, о котором при жизни слагали песни. Останя больше ни о чем не думал. Он видел только испуганное лицо Даринки и лица других пленников, ждущих избавления, молящих о помощи.

Воины, принявшие вызов готов, уже приближались сюда, самые бесстрашные, самые сильные из россов, каждый мог стать против Зигурда, но Останя не мог им позволить это.

— Зигурд — мой! Зигурд — мой! — загремел его голос, и по мощи этого голоса россы поняли, что их судьба в надежных руках.

Лось встал на дыбы, заржал, почувствовав железную волю седока, нервно заходил на месте.

Десятки тысяч глаз наблюдали за этим поединком, десятки тысяч сердец замерли в ожидании его — смертельного, неотвратимого, решающего.

Два горячих коня понеслись навстречу друг другу, оба вскинули передние ноги, сшиблись и рухнули наземь вместе с продырявленными щитами и сломанными копьями. Оба бойца мгновенно вскочили на ноги и выхватили из ножен мечи. Зигурд ухмыльнулся — его меч неуловимо блеснул на солнце и наткнулся на блеснувший меч Остани. Зигурд был непобедимый боец, но он не знал, что учителем Остани был боец, не знавший поражений в единоборстве и познавший самые сокровенные тайны рукопашного боя. Новый выпад Зигурда, новый ответный удар Остани. Зигурд заметно раздражается, сопротивление противника выводит его из себя, он опять атакует — Останя отбивает выпад, устремляется вперед сам и страшным, неотразимым ударом сражает врага…

Раздается гром голосов, тысячи копий и мечей взлетают вверх.

— Свобода! Свобода! — гремит половина поля, а с другой стороны уже устремились на ничейную полосу задыхающиеся от радости пленные — мужчины, женщины, дети…

Останя вскочил на оправившегося от падения коня и погнал его на готских вождей. Они расступились перед ним, а Даринка уже спешила ему навстречу. Он пропустил ее и, круто повернув Лося, поскакал рядом, к стене росских воинов. Они раздвинулись перед ними, давая им дорогу.

Все вокруг еще гремело, но шум понемногу затихал, уступая место радостным голосам. Всюду лилась росская речь.

Готские войска снимались с места и уходили за лагерную ограду, будто просачивались сквозь нее. Они больше не опасались россов, как и россы больше не опасались готов. Война между ними кончилась. Разумеется, при случае готы и россы не откажут себе в честолюбивом удовольствии помериться силами в мелких стычках, но это уж в порядке вещей, так повелось исстари. Но готы уже не обрушат свои полчища на россов, а росские дружины уже не ринутся им навстречу: война окончилась. Бед она принесла немало: крови пролито, будто дождя, не перечислить людей, души которых преждевременно отлетели в ирий, не обойти селения, от которых остались только пепелища.

Но россы отстояли, сохранили себя. Росская земля поднялась на врага, ощетинилась мечами и копьями и вытолкнула из своих пределов орды пришельцев. Слава Роду, покровителю храбрых и справедливых, слава воинам, не дрогнувшим в битвах!

Россы смотрят, как готские вожди отдают последние почести храбрейшему из храбрых готов — Зигурду, погибшему в честном поединке с Евстафием, сыном Лавра Добромила, как кладут на носилки из копий и мечей, поднимают на плечи и несут к воротам лагеря. Пал бесстрашный воин, скоро с пламенем и дымом его душа улетит в Валгаллу[80], и там он восстанет вновь — для воинских потех и славы, а пробьет час, и он вернется к готам, снова сядет на своего вороного коня и ударит на врагов…

Седобородый Одарих проводил взглядом поверженного Зигурда и, сопровождаемый учениками, повернул коня в сторону ликующих росских дружин. Воеводы встретили его. Он поклонился победителям, потом взял в руки арфу, тронул пальцами струны и звучным голосом начал новый сказ — о двух великих народах, которые сумели победить войну; он пел о могучем воине Зигурде, не знавшем поражений во многих битвах, но побежденном неустрашимым росским воином Евстафием Доброславом, вставшим за правое дело. Боги всегда с теми, кто прав, боги покровительствуют тому, кто не забывает о чести, совести и справедливости, не разменивает богатство человеческой души на призрачное величие богатства и власти; он пел о том, что отныне готы не причинят россам зла, — пусть и россы не чинит зла готам…

Он замолчал, и молчали росские воины — слова мудрого певца тронули их души и сердца.

Он закинул арфу за спину, сказал:

— Старый Одарих не прощается с вами, он оставляет вам своего лучшего ученика Феодула, сына Александра. Он росс и по закону, только что утвержденному богами, принадлежит вам. Его голос сладкозвучнее моего. Готы зовут его Мовой. Он возвращается на родину, к своим соплеменникам, к вам. Он споет вам старые готские предания и сложит сказ о том, как готы и россы вложили мечи в ножны; он споет о подвиге Хельги, ценой своей жизни предотвратившей кровавые распри между родами, расскажет о великой дружбе, любви и самоотверженности Евстафия Доброслава и Дарины Прекрасной, споет о подвигах росских воинов и мужестве готов. Он будет петь о великой радости жить на земле и о непобедимом стремлении человеческих сердец друг к другу…

Одарих повернул коня и поехал к готскому лагерю. Уже в воротах он оглянулся — тысячи рук поднялись, прощаясь с ним.

7

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Войслав, Добромил и Ивон Мудрый ехали вдоль строя росских дружин. Четвертого воеводы, Бронислава, не было: он увел свою дружину за Тирас, к голубому Истру. Неистовый воевода опять обрел вкус к нескончаемым битвам и набегам. Напрасно Войслав и Добромил отговаривали его от неоправданно рискованного похода — упрямый Бронислав увел часть воинов, заразив их жаждой добычи и приключений.

Евстафий, Дарина, Фалей, Авда и Мова ехали навстречу воеводам. О доблести Евстафия и Фалея, освободивших женщин из сарматского плена передавали из уст в уста, а подвиг Евстафия, совершенный на виду у всего росского войска, принес ему славу. Дружины с ликованием приветствовали героя.

— Слава Евстафию Доброславу! — гремело повсюду.

Отец и сын обнялись, потом обнялись брат с братом и Войслав с Евстафием. Так же они встретили Фалея.

Глаза женщин сияли радостью. Беды пронеслись, как страшная гроза, сопровождаемая громовыми раскатами и пожарищами, а после гроз и ливней земля и небо очистились, и засияло солнце: жизнь возвращалась в свои берега.

Росские дружины отошли от готского лагеря и через день пути разделились: Ивон Мудрый отправился на юг, а Войслав с Добромилом повернули на северо-запад, домой.

Объясняя свое решение, Ивон сказал:

— Хочу посмотреть на мир — дойти до моря, взглянуть на эллинские города, на ромейский военный строй, на припонтийские племена.

Лавр Добромил не удерживал сына. Пусть посмотрит — воеводе надо многое знать и понимать. Об одном только предупредил сына:

— Помни, Ивон: меч обнажай не корысти ради.

Ивон кивнул, соглашаясь с отцом, и начал прощаться с близкими и друзьями.

Неожиданно для Остани Фалей сказал:

— Я иду с ним.

Останю кольнуло ревнивое чувство, но тут же смягчилось, растворенное в ясности: то же Фалей сказал, когда Останя решил отправиться в сарматскую степь. Если бы не Фалей, он бы не выжил. Эллин не оставил его одного, потому что знал, как трудно придется ему в степи. А теперь он уходил с Ивоном, так как брата ожидало в походе немало опасностей и бед. Конечно, Останс будет недоставать Фалея, но он ничего не сказал своему другу. Что слова? Друзья молча обнялись.

Решение Фалея отправиться с Ивоном встревожило Авду.

— Я вернусь, — пообещал ей Фалей. И сказал для всех присутствующих: — Авда — моя жена!

Это сообщение означало, что отныне Авда была под покровительством росских законов как жена воина, находящегося в походе.

Дружина Ивона отделилась от остальных, повернула на юг. Пошли с ним в большинстве своем молодые дружинники из тех, кого манили к себе неведомые края, приключения и подвиги. О возможной смерти на чужбине никто из них не думал, хотя и не всем суждено будет вернуться домой.

Ивон и Фалей уходили последними. Останя напомнил Фалею:

— Если встретите Зенона, Деметрия и других эллинских купцов, скажите им, пусть едут торговать с нами. Так ведь, отец?

— Так, сын. Пусть едут.

Дружины Добромила и Войслава стояли на месте, пока воины Ивона не скрылись вдали. Прощание всегда нелегко, особенно такое — через день после победы. С Ивоном Мудрым уходили друзья, сыновья, братья. Удастся ли свидеться опять? Времена трудные, все пошатнулось — границы племен, обычаи, быт и представления людей; много соплеменников погибло, пропало без вести, много стало вдов и сирот, много сожжено жилищ и сел, убито и угнано скота. Все надо было начинать сызнова — быт, жизнь, а тут еще уходили в неведомые дали молодые, полные сил мужчины. Дай-то им бог…

Три дня дружины и недавние пленники готов двигались вместе на северо-запад, вдоль Данапра. Это был праздничный путь: дружины с победой возвращались домой. Домой, но не обязательно на прежние места. Обстановка изменилась, россы копытами своих коней промерили степные просторы, своими руками добыли победу, и теперь никто не посягнет на их право селиться там, где они найдут нужным.

На четвертый день Войслав увел свою дружину на запад, к Гипанису, а с седьмого дня россы начали отсчитывать версты своих степей.

Конные отряды по пятьдесят, а то и по сто воинов останавливались на берегах речек, на лесных опушках, у понравившихся им зеленых лощин и сняв с себя воинские доспехи, брались за топоры, чтобы возвести заставу за заставой — на сотни верст к югу от тех, прежних, и появлялись новые Сторожевки, Карауловки, Богатырки, Дозорки… Вскоре здесь вырастут дома с дворовыми пристройками, появятся молодые семьи и побегут по тучным степным землям дороги и тропинки. В новых селениях родятся дети, а для новорожденных Сторожево или Караулово будет уже не заставой, далеко вдающейся в степь, а родиной, тесно связанной со всей росской землей.

Люди на заставах — один к одному: каждый дерзок и смел, каждый скачет на коне, как скиф, каждый готов постоять за себя, а все вместе готовы постоять за землю росскую…

Сеть застав перекрыла степь от Данапра до Гипаниса, на взгорьях поднимались сигнальные вышки, чтобы в любой час оповестить глубинные селения, если с юга надвинется враг.

Время стремительно уносилось в завтрашний день. Все здоровое, жизнестойкое росло, набирало силу, давало крепкие молодые ростки…

По мерс того как дружина поднималась вверх по Данапру, она таяла, воины расходились по своим селениям, от которых остались пепелища. Но где-то в окрестностях скрывались бежавшие от готов близкие, надо было найти их и начинать жизнь заново.

У одного пепелища Останя задержался.

— Это Ополье, мать?

— Ополье, сынок, — ответила старуха, разглядывая всадников.

То самое село, о котором тосковал в сарматском плену кузнец Варул. Пришел час исполнить его предсмертную просьбу.

— Ты знала Варула, мать?

— Как не знать, добрый молодец! — старуха подняла увлажнившиеся глаза на могучего молодого всадника. — Сын он мой. Пропал, сарматы в полон увели. Иль видал его? Жив ли сынок-то?

— Видал, мать. Добрый был воин. Бежал из плена и сложил голову в битве с готами. Кланялся тебе! — пожалел Останя одинокую старуху, пережившую готское нашествие, неправду ей сказал, чтобы укрепить се дух перед смертью.

— Спасибо, добрый молодец, за весточку, теперь и умру спокойно. Живи долго, сынок…

Авда ехала рядом с Даринкой. Дорогой она беспокойно оглядывалась, надеясь увидеть своего брата. В конце концов Останя решил сказать ей правду. Авда долго и безутешно плакала. На всем белом свете у нее теперь остался только один близкий человек — Фалей, да и тот был далеко.

Воевода Добромил оставил у Данапра еще одну заставу, а сам со своими людьми повернул к дому.

Вот и родные места. Вежа. Воины напоили лошадей, умылись. Но вперед, дальше!

Перед Загорьем спешились. Полная печали картина: пепелища, тишина. Ни людей, ни собак, ни птиц — только мелькнула одичавшая кошка, да та торопливо скрылась в бурьяне. Где же люди? Неужели никого не осталось? Да нет, вот они! Спешат из леса, надеясь увидеть среди них братьев, отцов, сыновей. Даринка издали узнала своих: живы! Она бросилась к ним навстречу, братья и сестры подбежали к ней, мать, плача, обняла ее, а отец будто не заметил дочери, прошел, прихрамывая, мимо, остановился перед воеводой и его сыном, поясно поклонился им.

— Прости за прошлое, сынок, забудь, что было, — сказал зятю.

Останя обнял родителей жены, и только после этого Урбан привлек к себе старшую дочь, счастливую встречей с близкими.

Подошла рано поседевшая женщина с ребенком на руках, поклонилась воеводе. Он узнал се: это она горько упрекала его в бездействии, когда он собирал дружины перед пылающим Волховом.

— Не попомни, воевода, что зря осуждала тебя: помутилась с горя рассудком…

Воевода берет на руки ребенка, целует его, возвращает женщине, кланяется ей:

— И ты прости меня, мать, если что было не так. Живи, расти сына, беды кончились!

Вежино сохранилось наполовину: готы только зацепили его и прошли мимо, огибая колючий строй росских бойцов. Брониславова сторона выгорела полностью, а Добромилова уцелела. Вежинцы высыпали навстречу воинам, их радость смешивалась с горем: с Добромиловой стороны вернулось не более половины мужчин, с Брониславовой не вернулся никто. Немало воинов еще осталось на чужбине, немало полегло в битвах с готами. Счастье, как всегда, оказалось капризным: улыбнулось одним и отвернулось от других.

А меньше всех повезло Брониславам. Сгорел дом со всеми пристройками, убиты оба старших сына — Нарс и Акила, скончался от болезни младший, Агна с двумя дочерьми возвратилась к родителям. Мрачная Вивея одиноко жила на пепелище, целыми днями сидела в полутемном погребе, словно боялась выйти на белый свет. Чем она жила, никто не знал, потому что она ни к кому не ходила и никого не хотела видеть. Даже Коротуха покинула ее. Свершилось мудрое предначертание богов: кто желает людям зла, тот сам становится жертвой этого зла…

Заметив возвращающихся домой воинов, Вивея покинула пепелище и, опираясь на палку, вышла к дороге. Худая, темная, с беззубым ртом, преждевременно постаревшая, она молча смотрела на воинов Добромила.

— Здравствуй, мать Вивея! — поприветствовал ее Добромил.

Она будто очнулась от оцепенения, подошла ближе, подняла свои погасшие глаза.

— А Бронислав?

— Он ушел далеко, к Истру.

— А мои? А наши? — посыпались вопросы.

— И они с ним.

Вивея же ни о чем больше не спросила и ничего не сказала. Она повернулась и пошла прочь, медленно, плавно — будто тень в своей длинной темной одежде. Она шла мимо пепелищ, уже затягиваемых травой, и теперь никто больше не боялся ее, никто больше не обращал на нее внимания. До наступления темноты она сидела в погребе, как неживая, а ночью покинула пепелище, поплыла в поле, вступила в лес и долго шла, не замечая комаров, облепивших ей руки и лицо. Вот и то место, та поляна, где лежали останки чужого человека и где еще витала его темная душа.

Вивея нащупала руками еле заметный могильный холмик, чтобы вырвать пучок травы и повторить грозные слова заклинания, но язык уже не повиновался ей, а сознание затягивал туман. У нее так и не хватило силы встать.

Вежинцы наткнулись на нее через несколько дней, ища разбредшийся по лесу скот. Только по платью и темным с проседью волосам узнали, что это Вивея. Вороны оставили от нее рваную одежду, кости и волосы. Останки Мрачной Вивеи тут же предали земле, а место, где поселилась ее злая душа, с тех пор стали звать Вивеевой поляной.

Апрелька и Боянка издали узнали отца и брата и бросились им навстречу. Воевода подхватил дочь, усадил перед собой на коня, Останя подхватил братишку. Гордые и счастливые, брат и сестра тоже въехали в село как победители. У порога отчего дома их встретила счастливая Васена.

Апрелька соскочил с коня сам, Добромил опустил на землю дочь. Потом отец и сын не спеша сошли с коней.

— Ну что стоишь, мать? — ласково упрекнул воевода. — Ивон приедет позже, у него еще много дел. Встречай гостей, готовь угощение!

ЭПИЛОГ

Миновало десять лет — мгновенье на счетах времени, но немало в жизни человеческой. Из пепелищ возродились села, росская земля оправилась от готского нашествия, заживила нанесенные ей раны. Опять людно становилось в селениях, опять на лугах паслись стада и конские табуны. Выросло и возмужало новое поколение — те, кто в годы нашествия был мальчишками и девчонками. И опять из окрестных сел сошлись на Красной горке парни и девушки, чтобы исполнить гимн в честь вечной Лады. Живой венок двигался вокруг матери жизни, и одним из его цветков была звонкоголосая Ивка, дочь Урбана и Любавы.

Ой, диди Ладо,

Ой, мамо Ладо,

Все, что на свете,

От тебя, Ладо!

Ты всех сильнее,

Семена твои всхожи.

Приди, диди Ладо,

Соедини нас!

Тут же русоволосые парни. Один из них — вихрастый Апрелька, широкий в плечах, узкий в поясе, веселый и дерзкий; он переглядывается с синеглазой Ивкой, младшей сестрой Да рины Прекрасной, и щеки у девушки загораются, как утренняя заря.

Ой, диди Ладо.

Славная мамо Ладо!..

Немало бойких парней искали благосклонности красавицы Ивки, а сердцем она потянулась к веселому сыну Лавра Добромила, — видно, чувствовала в нем бесстрашие и доброту. Так решила Лада, покровительствующая всему честному и доброму.

Немало свадеб сыграют в этот день в росских селениях, немало споют песен, а с наступлением темноты зажгутся праздничные костры и заструятся вокруг них вечно юные хороводы. Слава Ладе! Славно жить на земле!

Лавр Добромил вышел из дома, прикрыл глаза от солнца: не едут ли молодые и гости? Борода у воеводы побелела, спина заметно ссутулилась — ничего не поделаешь — все растет, зреет, а потом старится и умирает. Но о смерти старый воевода не думает — он всю жизнь ходил рука об руку с ней, да и чего о ней думать! О жизни надо печься, а смерть придет сама собой. Конечно, теперь Лавр Добромил не вскочит, как прежде, в седло, не поведет в битву дружину, не врубится первым во вражеские ряды: не те годы, зато оба его старших сына в расцвете сил — надо будет, не хуже его поведут росских воинов на защиту родной земли!

Глаза у воеводы зоркие, видят далеко: не едут, рано еще. Воевода смотрит на светлую, всю в солнечных искрах Вежу. Сыновья закончили проверять сети и возвращаются домой. Ивон на веслах, Евстафий стоит на корме, внуки весело переговариваются с ним. Евстафий сбросил с себя одежду, прыгнул в воду, внуки тоже посыпались с бортов. Глаза у воеводы мутнеют от набежавшей радостной слезы. Боги покровительствовали его семье, все в ней благополучно. Из отчаянно-трудного положения победителем вышел Евстафий, заслужив почетное имя Доброслава, из дальнего похода вернулся Ивон — Ивон Мудрый. Повидал молодой воевода и море, и эллинские города, и скифов с таврами, оценил и ромейский военный строй, и тяжкую поступь сарматской конницы, и мощь готской пехоты. Лавр Добромил доволен старшим сыном: не из праздного любопытства, не добычи ради ходил по берегам Понта, а учения ради, и теперь едва ли среди россов найдется более мудрый старейшина, чем Ивон. Но в глубине души — воевода и сам не хотел бы признаться в этом — его больше тянуло к среднему сыну, к Евстафию. Ивон казался взрослее своих лет, он был основателен и серьезен, а в Евстафии продолжал жить неугомонный мальчишка, склонный к веселым шалостям. Не было в нем того неизменного постоянства, которое подчинило бы его душевные побуждения какой-то одной склонности: он мог отвлекаться от дела, браться за другое, но все у него выходило естественно и непринужденно. Радость жизни била в нем через край, и все он схватывал на лету — скачки ли, пляски, приемы рукопашного боя, плотницкое или кузнечное ремесло. Особо же радовало воеводу умение сына жить и ладить с людьми: как в зеркале узнавал в нем себя. Как тут не порадоваться — не зря жил на свете… Богато одарила Евстафия природа, а самое главное — сделала счастливым. Не здесь ли разница между сыновьями? Что ни говори, а женой Ивона стала не Агна, а Аста. Ничего против Асты у воеводы не было: Аста — женщина достойная, но первое чувство сына принадлежало не ей. Казалось бы, что из того? Жизнь все равно выправилась, повернулась к Ивону тихой радостью, и все-таки она недодала ему счастья — вот и посерьезнел до срока. Зато Евстафий немалому научился на примере старшего брата, поспорил с судьбой, победил ее, не позволил ей умалить свое счастье, оттого в нем до сих пор и жил веселый мальчишка, и неслучайно внуки так тянутся к нему…

Ивон подогнал лодку к берегу, привязал, вынес корзины с рыбой, постоял было, дожидаясь купающихся, а потом сам сбросил с себя одежду и кинулся в воду, разбрасывая вокруг радужные брызги. Дети и племянники тотчас облепили его, насели ему на спину. «Нет, и он тоже еще мальчишка…» — глаза у воеводы опять мутнеют от набежавшей слезы.

Воевода перевел взгляд на столы, около которых хлопотали женщины. Распоряжалась здесь Васена — как всегда, спокойно, без суеты. Добромил с нежностью смотрит на жену. Когда-то она была первой красавицей в Вежине — от той красоты немало сохранилось. Пусть волосы у нее поседели, а лицо покрыли морщинки, зато сколько от нее исходит тепла, ясности и доброты! Она никому не отказывала в помощи, ни о ком не сказала дурного слова — не оттого ли в ней эта душевная щедрость, перешедшая от нее к детям и внукам? Без Васены Добромил и представить себе не мог свою жизнь. Васена была его надежным тылом в жизненной битве. А когда-то Бронислав приложил немало усилий, чтобы Васена досталась ему. Не досталась: и она его не пожелала, и он не позволил Брониславу увести ее. Бронислав не мог простить Добромила. Завидовал, неистовствовал, бросался из одной крайности в другую, пока не взял Вивею — не жену, а, скорее, союзницу в своей неприязни к счастливой чете Добромилов: люто ненавидела Темная Вивея Васену за то, что та привязала к себе Брониславово сердце — потому и была мегерой, жаждущей уничтожить счастливую соперницу. Какая уж тут любовь! Вот и подался Бронислав на чужбину, казавшуюся ему милее отчего дома, где властвовала Вивея и не было места ни ласке, ни любви. Наизлом пошла его жизнь — ни семья, ни родина не радовали, ожесточилась душа и кинулась в солдатские кутежи; нашествие готов стало для него очередной отдушиной, и когда он почувствовал, что конец ее близок, он ушел к Истру, где не прекращались схватки между варварами и легионами империи. Там и сложил буйную голову. Кончился род Брониславов, сраженный безрассудством и злом. Остались дочери Агны, но они едва ли унаследовали дух Брониславов: не лежала у них душа к Мрачной Вивее.

Думал об этом Добромил и смотрел на Васену. Она почувствовала его взгляд, подняла голову и, будто зная его мысли, а может быть, и в самом деле зная, ответила спокойным понимающим взглядом, в котором слились неизменная преданность ему, удовлетворение прожитой жизнью, легкая грусть о далекой молодости и радость за детей и внуков.

Добромил переводит взгляд на невесток. Они были поразительно непохожи, славянка и эллинка, и в то же время похожи: их роднило душевное удовлетворение, радость и счастье материнства. Правда, в больших темных глазах Асты, на самом дне, оставалась печаль: ее радость была неполной. Аста дождалась мужа, но из дальнего похода не вернулся ее брат Фалей: погиб в жестокой битве с таврами, прикрывая Ивона. Его душа вместе с душами павших росских воинов отлетела в солнечный ирий. Долго горевала Аста, потеряв последнего родного человека, и в глазах у нее ожила исчезнувшая было печаль. Но Ивон вернулся благодаря Фалею, дети росли здоровыми и жизнерадостными, семья Добромила стала ее семьей. Свекор и свекровь заменили ей отца и мать, а Евстафий был для нее вместо брата. Живые — живут, и Аста понемногу пересилила беду и опять ощутила радость жизни.

Ну а счастье Дарины ничто не омрачало. Она была уже матерью трех сыновей и двух дочерей, и для всех у нее находились ласковые слова. В часы досуга она нередко рассказывала детям о том, как их отец сражался с сарматами и как он в единоборстве победил знаменитого готского воина Зигурда, освободив из плена множество россов…

Старый воевода любовался своими невестками и временами ловил себя на мысли, что ему слишком уж повезло…

Была здесь и Авда, в судьбе которой он принял самое близкое участие. Бедной женщине выпала трудная доля: в детстве потеряла родителей, росла вдвоем с братом, потом попала в сарматский плен, потеряла брата, а став женой Фалея, потеряла и мужа.

Возвратившись в Загорье, она не захотела покинуть пепелище: несчастная цеплялась за память о близких и на что-то надеялась. Тогда Добромил созвал своих бывших воинов, и они построили ей дом — в честь воинских заслуг Фалея. Когда у нее родилась дочь, она, как пожелал в свое время Фалей, назвала се Ксенией — по имени его матери. Потом она обратила внимание на сироту-мальчишку, потерявшего всех близких, взяла его к себе и заменила ему мать. Так миновало три года. О новом замужестве она и слышать не хотела, но жизнь брала свое. Авда была молода и хороша собой. Ореша, племянник Добромила, статный молодой воин, зачастил к ней в Загорье. Был он весел, смышлен, надежен в битве и в дружбе — за то и отличал его воевода Добромил, верил ему, как сыну. Приглянулась Ореше Авда, чуть ли не каждый день бывал у нее. Она и его не приняла бы, да был он рядом с Фалеем в той последней битве в Тавриде, и она снова и снова просила его рассказать, как погиб муж. Ореша с восхищением отзывался о могучем эллине, и это его чувство сблизило ее с ним. Она стала женой Ореши и переехала к нему в Вежино. Время понемногу смягчило ее боль, новые заботы отвлекали ее от мыслей о брате и Фалее. Она все чаше улыбалась и понемногу забывала впечатления страшных дней в сарматской степи.

— Едут, едут! — закричали дети.

По селу с серебристым звоном мчалась свадебная тройка, а за ней тянулся свадебный поезд. Перед домом Добромила возница остановил разгоряченных коней, Апрелька и Ива сошли с коляски, ступили на разостланные на земле домотканные ковры, поклонились родителям, после чего получили их благословение. Потом старый воевода пригласил молодых и гостей за столы. Не успели усесться, как опять зазвенели бубенцы: приехала Бояна со своим мужем и его родными, ступила на землю, статная, светлая, счастливая, поприветствовала родителей, расцеловала жениха и невесту. Добрые, крепкие побеги дала семья Добромила, долги, шумны праздники у россов — гулять так гулять! Радуйся, человек, живи, дыши, вбирай в себя счастье и мудрость жизни! Холоден и туманен век того, кто не знает вкуса свободы, радости и любви!

Вечерами на высоком берегу Вежи загорались праздничные костры, начинались хороводы, и далеко над рекой плыли песни.

А на третий день люди расступились перед сладкозвучным певцом Мовой.

Легок и скор Мова, он всюду, где люди. Он ходил по росской земле, нигде подолгу не задерживаясь, и всюду его принимали как самого дорогого гостя, потому что Мова — память, глаза, сердце и уши народа; под звуки гуслей он оживлял минувшие времена и сквозь них видел времена сущие и грядущие.

Мова поклонился хозяевам, поклонился молодым, поклонился гостям, потом коснулся пальцами струн и начал сказывать бывальщину. Затихли слушатели, боясь пропустить хоть одно слово.

Ой, ты, солнце, солнце красное,

Ой, земля, ты мать-кормилица,

Ой, ты, время быстрокрылое, —

Будьте вы мои свидетели.

Ой, ты, полюшко бескрайнее,

Ой, ты, неба синь бездонная,

Ой, ты. Лада нежноглазая, —

Будьте вы мои свидетели.

Ой, вы, травы ароматные,

Ой, вы, кони быстроногие,

Ой, вы, други на жизнь и смерть, —

Будьте вы мои свидетели.

Что слова мои — не дым, не туман,

Не рассеются, не забудутся,

Потому что не придуманы,

А живут и дышат правдою…

В голосе певца оживали памятные всем события — нападение степняков на росскис села, готское нашествие, война с готами, подвиги росских воинов и доблестнейшего из них — Евстафия Доброслава…

Необъятны леса росские,

Неоглядны степи сарматские,

Да нагрянул враг, сила грозная,

Затопил собой дали светлые,

Как плотиною, степь перекрыл…

Впереди скакали конные,

Длиннорукие, длинноногие,

И на все, что им встречалося,

Налегали стаей волчьею.

Кто с мечом вставал —

Падал, кровью залитый,

Безоружен кто —

Гнали в рабство душное…

Запылали костры дымные,

Полетела весть черным-черна:

«Враг идет многоног, многорук —

Не щадит ни старого, ни малого!..»

Всколыхнулись леса дремучие,

Гнев взошел на лугах некошеных,

Под ногами коней воды вспенились —

Собирались дружины росские…

Были битвы лютые, безоглядные,

Грудью в грудь бойцы сходилися,

И гудела земля окровавленная

Под копытами коней бешеных…

Мова пел о том, как готы запросили у россов мира, как два огромных войска стали в широком поле друг против друга, как росские воеводы потребовали, чтобы готы отпустили на родину всех пленных россов, и как судьба множества людей решалась в поединке между готским богатырем Зигурдом и росским бойцом Евстафием, сыном Лавра Добромила, и как Евстафий победил Зигурда, освободив из плена тысячи соплеменников…

Пальцы певца уже мягче перебирали струны, бывальщина подходила к концу.

Много воинов в битвах падало,

Степные маки их кровью налиты.

В песнях звонкоголосых жаворонков

Чистые души их к нам обращаются.

Время летит быстрокрылой птицею —

Все в нем восходит, все завершается,

Но и оно, всесильное, вечное,

Не сокроет подвига Доброславова.

Примечания

1

Останя, Останек — производные от греческого имени Евстафий (твердо стоящий). Заимствование праславянами греческих имен свидетельствует о давних исторических связях праславян с древними греками. Реконструируя жизнь праславян, автор опирался на этнографические, археологические и исторические источники — особенно на фундаментальные исследования академика Бориса Александровича Рыбакова. — Здесь и далее — комментарии автора.

2

Лада — древнее праславянское божество весны, свадеб, брака. Диди-Ладо — великая Лада.

3

Убрус — полотенце с вышитыми на нем изображениями языческих божеств.

4

Ляля (Леля) — как и Лада, древнейшее славянское божество оживающей и рождающейся природы. К Ладе относится как дочь к матери. От Ляли — весенний девичий праздник ляльник, когда девушки выбирали Лялю и исполняли вокруг нее заклинательные обряды.

5

Эллин — житель Эллады, грек.

6

Максимин (Гай Юлий Вар) стал императором в 235 г. Убит в 238 г. взбунтовавшимися солдатами 2-го Парфянского легиона.

7

Фракийцы — племена, жившие на северо-востоке Балканского полуострова и на северо-западе Малой Азии (геты, бессы, даки, одрисы).

8

Истр — река Дунай.

9

Во времена империи ромеями называли как собственно римлян, так и греков (эллинов) из восточно-римских провинций. Впоследствии ромеями называли жителей Византии — главным образом греко-римского происхождения.

10

Понятие варвары используется в значении «не римляне».

11

Центурия, манипул, когорта — подразделения римского легиона, утвержденные в соответствии с военными реформами Мария (консулом Марий стал в 104 г. до н. э.). Центурия насчитывала 100 воинов, две центурии составляли манипул (200 воинов), три манипула составляли когорту (600 воинов), десять когорт составляли легион (6000 воинов).

12

Ольвия — крупнейший античный город в северо-западном регионе Понта Эвксинского (Черного моря). Основан в VI в. до н. э. в устье Гипаниса (Южного Буга). Разрушен в IV в.

13

Карпы — дакийское племя. Обитало в долинах рек Серета и Прута.

14

Ольвеополит — житель Ольвии.

15

Рифейские горы — Карпаты; Вистула — река Висла; Борисфен-Данапр — река Днепр.

16

Одр — река Одер.

17

Гиперборейцы — здесь: северяне, выходцы с севера.

18

Сарматы — общее название ираноязычных племен, расселившихся с III в. до н. э. по IV в. в степях от Тобола до Дуная. Наиболее могущественные из сарматских племен — аланы, языги, роксоланы, сираки и аорсы.

19

Ра — название Волги у античных авторов первых веков н. э.

20

Танаис — река Дон, а также одноименный город, располагавшийся недалеко от устья Дона.

21

Зимние святки приходились на период от 26 декабря до 6 января.

22

Упыри (вампиры) — древнейшие праславянские, даже протославянские духи зла — в противоположность берегиням, духам добра.

23

Навьи — души мертвецов-врагов, чужих людей, недоброжелателей, а также погибших неестественной смертью (утопленников, убитых молнией, съеденных волками и т. п.).

24

Александр Север, Марк Аврелий (208–235 г.) — римский император (с 222 г.), последний из династии Северов. Убит солдатами Максимина, ставшего после этого императором.

25

Преторианская (императорская) гвардия использовалась как для личной охраны императоров, так и для полицейской службы.

26

Сирийский поход Александра Севера приходился на 230–231 гг.

27

Мегера — здесь: злая, сварливая женщина. В греческой мифологии богиня гнева и мстительности.

28

Род (Сварог, Стрибог, Святовит) — главное, всеобъемлющее, очень древнее праславянское божество, вобравшее в себя всех богов; повелитель мира, творец Вселенной и всего сущего на земле.

29

Макошь — очень древнее славянское божество земли, плодородия, жизненных благ, покровительница урожая и женского труда. Изображалась с рогом изобилия в руке.

30

Волос (Велес) — древнейшее праславянское божество богатства («скотий бог»), а также подземного мира.

31

Ирий (вырий) — край мертвых. Праславяне представляли его себе садом, залитым солнцем. Туда после их смерти улетали души.

32

Киммерийцы — племена, населявшие северные причерноморские степи в начале I тысячелетия до н. э. В VIII в. до н. э. вытеснены оттуда скифами.

33

То есть в VIII–III вв. до н. э.

34

Аланы — ираноязычное сарматское племя I–II вв. н. э.

35

Имеются в виду цветы тысячелистника.

36

Конунг — у древних германцев (и скандинавов) правитель и военный вождь. Выбирался из родовой знати.

37

Гипанис — река Южный Буг.

38

Рось — правый приток Днепра. Междуречье Роси и Днепра издавна было важнейшим регионом праславянского мира, а впоследствии стало ядром Киевской Руси.

39

Боевая стрела, выпущенная из лука, пролетала в среднем 300 метров.

40

Большой Лось — созвездие Большой Медведицы.

41

Сажень — старая русская мера длины, равная 2,13 м.

42

Масленица — праславянское празднество встречи весны, сопровождающееся веселыми играми; приходилось на пору весеннего равноденствия (22–24 марта). Свое название получило по имени Масленицы, соломенного чучела, символизирующего зиму. Чучело (зиму) публично сжигали, отмечая тем самым победу весны (тепла) над зимой (холодом).

43

Крада — ритуальный погребальный костер.

44

Домовина — здесь: гроб, выдолбленный из дубовой колоды.

45

Тризна — состязания воинов, сопровождающие погребение праха. Здесь имеется в виду не соблюдение ритуала с целью воздать честь павшим, а состязания на воинскую доблесть в битве с готами.

46

Дажьбог — сын Сварога (Рода, Стрибога, Святовита), бог света и солнца, податель благ, покровитель праславянских воевод, а впоследствии — покровитель русских князей.

47

Пантикапей (теперь г. Керчь) — столица Боспорского царства (Боспора), крупного рабовладельческого государства, располагавшегося главным образом на Керченском и Таманском полуостровах. Боспор был северо-восточной окраиной античного мира и просуществовал около девятисот лет (от V в. до н. э. до IV в. н. э.).

48

Меотида — Азовское море.

49

Крупнейшие города Боспора: Пантикапей, Феодосия, Мирмекий, Тиритака, Нимфей, Китей, Киммерик, Фанагория, Горгиппия (Анапа), Танаис.

50

То есть еще до III в. до н. э.

51

Саки — ираноязычные скотоводческие племена. Обитали в северо-восточных районах Средней Азии и Восточном Туркестане в I тысячелетии до н. э. — первых веках нашей эры.

52

Массагеты — собирательное название группы ираноязычных племен Закаспия и Приуралья.

53

Пресбевт — наместник боспорского царя и высший представитель имперской власти в г. Танаисе.

54

Тавро-скифы — в названии отразилось смешение двух народностей (I–IV в. н. э.). Тавры — древнейшее население Южного Крыма. От них произошло название полуострова Крым — Таврика, Таврида.

55

Синоды, или фиасы — религиозные союзы, объединившие почитателей определенных божеств. Возникли во II–III вв. Самый влиятельный в Боспоре синод исповедовал культ бога Высочайшего и объединял главным образом боспорскую знать.

56

Хитон — греческая нижняя одежда в виде рубашки.

57

Венедское море — Балтийское море.

58

Агора — центральная площадь, на которой была сосредоточена деловая и общественная жизнь античного города.

59

Тирас — река Днестр.

60

Пифос — яйцевидной формы глиняный сосуд для хранения вина, зерна или воды. В высоту был до двух метров, обычно вкапывался в землю.

61

Перун — бог грозы, молнии и грома у праславян. Под разными именами почитался еще рядом индоевропейских племен в 3 тысячелетии до н. э. и естественно переходил в поклонение божеству войны. Впоследствии, в период становления государства Руси (в IX–X вв.) Перун стал богом княжеско-дружинных верхов, покровителем славянских князей.

62

Арес — божество войны у эллинов, скифов и сарматов.

63

Донар — бог грозы, молнии, грома и войны у древних германцев.

64

Тира — греческий город, располагался в северо-западном регионе Черного моря, недалеко от устья Тираса.

65

Итиль — река Волга.

66

Меоты — племена, обитавшие на побережье Меотиды (Азовского моря).

67

Каган — титул китайско-монгольского происхождения. С VI в. был официально принят правителями Тюрского каганата (552–745 г.). Здесь допущение: не исключено, что этот титул властителя наряду с титулами «шах» и «шахиншах» (перс. — «царь царей») бытовал и у сарматских племен.

68

Тамгаобразный знак — эмблема знатных семей, свидетельствующая о принадлежности к власти и означающая особые права и привилегии.

69

Основным металлом, из которого чеканились деньги, было серебро. Но в денежном обращении были так же медные и латунные монеты — их ценность намного уступала серебряным.

70

Грифон — крылатое мифологическое чудовище с головой орла и туловищем льва.

71

Свевы — западногерманское, прирейнское племя.

72

Её первый правитель — Савромат I — царствовал в 93–123 гг.

73

Фиас — (синод) считался одной семьей, возглавляемой «отцом», а члены фиаса называли друг друга братьями. Вновь принятые фиаситы назывались приемными братьями.

74

Рискупорид V вступил на боспорский трон в 239 г.

75

Гиматий — греческий плащ.

76

Ининфимей царствовал в 234–239 гг.

77

Танаис — единственный из северо-восточных городов в I–III вв., где было стекольное производство.

78

Гермес, в римской мифологии Меркурий считался покровителем торговли и купцов.

79

Альтинг — у древних германцев (скандинавов) совет воинов, на котором решались общеплеменные дела и выбирались конунги и герцоги.

80

Валгалла — в древнегерманской (скандинавской) мифологии величественный чертог бога войны, куда переносятся павшие в бою. Там они предаются воинским состязаниям, после которых пируют, сидя за столом вместе с самим богом.

Content

Михаил Маношкин
РОССКИЕ ЗОРИ

К читателю

1 «ОЙ, ДИДИ-ЛАДО»

2 НАШЕСТВИЕ

3 СТЕПЬ

4 ТАНАИС

5 НА ВОЛЧЬИХ ТРОПАХ

6 ГОТЫ

7 ВОЗВРАЩЕНИЕ

ЭПИЛОГ

Примечания