Харлан Кобен

Победитель

Harlan Coben

WIN

Copyright © 2021 by Harlan Coben

This edition is published by arrangement with Aaron M. Priest Literary Agency and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© И. Б. Иванов, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Дайане и Майклу Диссеполо с любовью и благодарностью

Глава 1

Мяч, который решит исход чемпионата, медленно движется к корзине.

Меня это не колышет.

Остальная публика на стадионе «Лукас ойл» в Индианаполисе следит за мячом, разинув рты.

Я не слежу.

Я смотрю через поле. На него.

Разумеется, я сижу в первом ряду, вблизи от центральной линии. Справа от меня знаменитость: актер, играющий Супергероя в фильмах компании «Марвел». Он в черной, до жути облегающей футболке, позволяющей демонстрировать бицепсы. Место слева занимает звезда рэпа Понтовый Папаша, чей частный реактивный самолет я купил три года назад. Его глаза скрыты под солнцезащитными очками собственного бренда. Мне нравится Шелдон (так на самом деле зовут Понтового Папашу): и он сам, и его музыка, но сегодня он сильно переигрывает с ликованием, переходит черту, за которой начинается лесть. От его энтузиазма меня бросает в дрожь.

Теперь о том, во что одет я. На мне голубой костюм в тонкую полоску, сшитый в ателье на Сэвил-роу, бедфордширские туфли бордового цвета, сделанные на заказ Бэзилом, лучшим сапожником лондонской обувной фирмы «Дж. Дж. Клеверли». Добавьте к этому шелковый розово-зеленый галстук от Лилли Пулитцер (ограниченная серия); платочек от «Эрме» выглядывает из нагрудного кармана точно на нужную длину.

Словом, на прикиде я не экономлю.

Для тех, кто не уловил подтекста, добавляю: я богат.

Мяч, путешествующий по воздуху, решит исход «Мартовского безумия», как называют баскетбольный чемпионат среди мужских команд колледжей. Странная штука, если задуматься. Вся эта кровь, пот и слезы, все эти выработки стратегии, поиск талантов и их подготовка, нескончаемые броски в одиночку где-нибудь в проезде у дома, упражнения на обводку противника, последовательные передачи… Добавьте к этому силовую тренировку с отягощениями, пробежки с рывками, пока не свалитесь с ног, годы, проведенные в затхлых спортзалах на всех уровнях, начиная с соревнований в старшей школе, турниров по мини-баскетболу, звездных гастрольных туров по линии Организации католической молодежи, турниров Ассоциации американских университетов… думаю, вы уловили мысль. И все это ради обыкновенного оранжевого мяча, который, подчиняясь законам элементарной физики, сейчас летит, вращаясь, к жерлу корзины.

Если мяч не попадет в корзину, выиграет команда Дьюкского университета. Если попадет – команда Университета штата Южная Дакота, и тогда их ошалевшие от радости фанаты повалят на поле. Супергерой «Марвела» (я об актере, сидящем справа) учился в этом университете. А Понтовый Папаша и ваш покорный слуга грызли гранит науки в Дьюкском. Оба моих соседа напряглись. Буйная толпа притихла. Время замедлило бег.

Вроде бы я должен болеть за игроков своей альма-матер, но исход меня не волнует. Я вообще не принадлежу к каким-либо фанатам. Мне всегда было наплевать, кто победит в состязании, если я или кто-то из моих близких в нем не участвует. Но почему других это так волнует? Я часто задаю себе этот вопрос.

Пока все замерли, я, не теряя времени, внимательно наблюдаю за ним.

Его зовут Тедди Лайонс. Он один из избыточного числа помощников тренера команды Южной Дакоты. Роста в нем шесть футов и восемь дюймов. Мускулистый недотепа, выросший где-нибудь на ферме. Большому Т. – он любит, когда его так называют, – тридцать три года. Нынешнее место работы – четвертое в его послужном тренерском списке. Насколько я знаю, он неплохо владеет тактикой, но лучше всего ему удается поиск талантливых парней.

Над стадионом звучит сигнал. Время матча истекло, хотя результат чемпионата по-прежнему под большим вопросом.

Установилась такая тишина, что слышно, как мяч ударяет в обод корзины.

Понтовый Папаша хватает меня за ногу. Мистер Супергерой «Марвела» протягивает руки, предвкушая победу и задевая трицепсом мне грудь. Мяч ударяет в обод корзины, потом еще раз и еще. Кажется, этот неодушевленный предмет дразнит толпу, прежде чем решить, кому остаться в живых, а кому умереть.

Я по-прежнему слежу за Большим Т.

Когда мяч скатывается с обода и падает на поле – что называется, промазал так промазал, – секция, где обосновались фанаты Дьюка, взрывается радостными воплями. Периферийным зрением вижу сникших болельщиков Университета Южной Дакоты. Не люблю словечко «удрученный» – странное оно какое-то, – но сейчас оно к месту. Болельщики сникли, сдулись и сильно удручены. Кое-кто даже рухнул со скамеек. У кого-то на глазах слезы. Поражение их команды стало реальностью.

А вот Большой Т. совсем не удручен.

Супергерой «Марвела» прячет свое обаятельное лицо в ладонях. Понтовый Папаша лезет ко мне обниматься.

– Вин, мы выиграли! – орет он и тут же добавляет: – Правильнее сказать, мы выигрываем, Вин[1].

Я хмуро смотрю на него. Моя мрачность подсказывает Папаше, что я ожидал большего.

– Да, ты прав, – вздыхает он; из-за оглушающего гвалта на поле я едва его слышу, и он наклоняется ко мне. – Ох и попразднуем же мы сегодня!

Понтовый Папаша выбегает на поле и вливается в неистовую толпу. Туда же спешат и другие зрители, опьяненные победой. Вскоре Папаша исчезает среди ликующих фанатов. Кто-то хлопает меня по плечу, приглашая пойти с ними. Но я сижу не шелохнувшись.

Снова смотрю в сторону скамейки, где сидел Тедди Лайонс, но он исчез.

Ничего, скоро появится.

Через пару часов я снова вижу Тедди Лайонса. Он неспешно движется в мою сторону.

И вот тут передо мной возникает дилемма.

Я намереваюсь, как говорится, сделать больно Большому Т. Без этого никак. По-прежнему не знаю, насколько это будет больно, но ущерб его физическому здоровью я нанесу значительный.

Это уже не моя дилемма.

Моя дилемма – как это сделать.

Нет, я не боюсь, что меня схватят. Эта часть операции была спланирована. Большой Т. получил приглашение на вечеринку Понтового Папаши. И сейчас он идет, как ему кажется, ко входу для ВИП-персон. Но это не так. Вечеринка происходит совсем в другом месте. Оглушительная музыка, доносящаяся из коридора, – просто маскировка.

Большой Т. идет на склад, где, кроме него и меня, – никого.

Я в перчатках. И при оружии, что делаю всегда, хотя оно мне не понадобится.

Большой Т. приближается, а потому я возвращаюсь к своей дилемме: ударить без предупреждения или, что называется, дать ему шанс?

Речь вовсе не о нравственности, честной игре и прочем в том же духе. Мне абсолютно все равно, какие понятийные ярлыки человечество клеит на те или иные поступки. Я успел побывать во многих передрягах. Когда влезаешь в драчку, правила быстро испаряются. Кусайся, лягайся, бросайся песком, используй все, что сгодится в качестве оружия. Настоящие сражения ведутся ради выживания. Там нет призов и похвал за спортивное поведение. Там есть победитель и есть проигравший. Вот и все. А мухлюешь ты или нет, никого не волнует.

Короче говоря, у меня нет угрызений совести. Застать этого одиозного типа врасплох и попросту вломить ему. Если снова вспомнить просторечье, я не боюсь применить грязный прием. По сути, я так и собирался сделать: застать его врасплох. Ударить битой, ножом или рукояткой пистолета. И дело с концом.

Тогда почему план вдруг становится дилеммой?

Потому что мне недостаточно переломать ему кости. Я хочу сломить его дух. Если такой кусок мяса, как Большой Т., проиграет во вроде бы честном поединке со щуплым «старичком» типа меня (я действительно старше его, гораздо худощавее и симпатичнее, о чем говорю без ложной скромности) – словом, если он потерпит поражение от такого явного «хиляка», как я, к физической боли добавится боль унижения.

Вот чего я хочу для Большого Т.

Он уже в нескольких шагах от меня. Я принимаю решение и выхожу навстречу, преграждая ему путь. Большой Т. останавливается и хмурится. Несколько секунд он смотрит на меня. Я улыбаюсь ему. Он тоже улыбается.

– Я вас знаю, – говорит он.

– Да неужели?

– Вы были сегодня на матче. Сидели в первом ряду.

– Грешен, – отвечаю я. – Сидел.

Он протягивает мне свою мясистую лапу:

– Тедди Лайонс. Все зовут меня Большим Т.

Я не пожимаю его руку. Смотрю на нее так, словно это выпяченная собачья задница. Большой Т. на секунду замирает, после чего опускает руку и делается похожим на мальчугана, которого обидели и который ждет утешения.

Я снова улыбаюсь ему. Он откашливается.

– С вашего позволения… – начинает он.

– Не позволяю.

– Что?

– Тедди, ты туговато соображаешь? – со вздохом спрашиваю я. – Я тебе не позволяю. Нет для тебя позволения. Теперь врубаешься?

Он вновь начинает хмуриться.

– У вас проблема? – спрашивает он.

– Хм… А какой бы ответ ты выбрал?

– Не понял.

Я мог бы сказать что-нибудь вроде: «Нет, это у ТЕБЯ проблема». Или: «У меня? Да ни за что на свете». Но я не люблю банальное остроумие.

На физиономии Большого Т. появляется замешательство. С одной стороны, ему хочется попросту отпихнуть меня, но с другой – он помнит, что я сидел в ложе для знаменитостей, а значит, могу оказаться важной шишкой.

– Послушайте, – наконец говорит Большой Т., – я иду на вечеринку.

– Никуда ты не идешь.

– Это как понимать?

– Нет здесь никакой вечеринки.

– Что значит нет никакой вечеринки?

– Она в двух кварталах отсюда.

Он упирает свои мясистые руки в боки. Поза тренера.

– А это что за место?

– Я велел дать тебе неверный адрес. Смущает музыка? Это для маскировки. Охранник, который пропустил тебя на входе якобы для ВИП-персон? Он работает на меня и ушел сразу же, едва за тобой закрылась дверь.

Большой Т. дважды моргает, затем подходит ко мне. Я не отступаю ни на дюйм.

– Что происходит? – спрашивает он.

– А то, Тедди, что я собираюсь начистить тебе задницу.

Теперь он улыбается во весь рот.

– Ты? – спрашивает он, забыв про учтивость.

Его грудь шириной почти с фасадную стенку поля для сквоша. Тедди подходит ко мне вплотную, нависает надо мной и смотрит с уверенностью большого, сильного мужика, с которым, по причине его габаритов, никто не лез в драку и даже не решался задеть. Это и есть ключевой, но совершенно дилетантский маневр Большого Т.: морально давить противников своей массой и смотреть, как они сдуваются.

Разумеется, я сдуваться не собираюсь. Я вытягиваю шею и смотрю ему прямо в глаза. И теперь, впервые за все время нашей короткой встречи, вижу, как на его лице появляется тень сомнения.

Я не мешкаю.

Попытка испугать меня подобным образом была ошибкой. Она облегчила и упростила мой первый удар. Я складываю пальцы правой руки вместе наподобие наконечника стрелы и бью ему по горлу. Оттуда доносится булькающий звук. Одновременно ногой вламываю по правому колену. Из собранных данных мне известно, что он дважды перенес операцию на передней крестообразной связке.

Слышится хруст.

Большой Т. падает, как подрубленный дуб.

Я поднимаю ногу и сильно ударяю его каблуком.

Он вскрикивает.

Я снова бью. Он снова вскрикивает.

Наношу третий удар. Молчание.

Избавлю вас от остальных подробностей.

Через двадцать минут я появляюсь на вечеринке Понтового Папаши. Охранник проводит меня в заднее помещение, куда допускаются люди только трех типов: хорошенькие женщины, известные личности и толстые кошельки.

Мы празднуем напропалую до пяти часов утра. Затем черный лимузин отвозит Папашу и вашего покорного слугу в аэропорт. Частный реактивный самолет уже заправлен и ждет.

Понтовый Папаша дрыхнет весь обратный перелет до Нью-Йорка. Я принимаю душ – не удивляйтесь, в моем самолете есть душ – и переодеваюсь в серый в елочку деловой костюм фирмы «Китон», которых производят не более пятидесяти в год.

Мы приземляемся. Нас уже ждут два лимузина. Папаша устраивает сеанс затяжных рукопожатий и объятий. Такая у него манера прощаться. Наконец лимузин увозит его в Алпайн, где у него поместье. Я сажусь в другой и еду к себе в офис на Парк-авеню. Сорокавосьмиэтажное здание Лок-Хорн-билдинг принадлежит нашей семье со времени его постройки в 1967 году.

Прежде чем подняться в свой кабинет, я останавливаю лифт на четвертом этаже. В здешних офисах долгое время помещалось спортивное агентство, возглавляемое моим близким другом. Но несколько лет назад он закрыл свой бизнес. Помещения долго пустовали, поскольку во мне продолжала теплиться надежда. Я был уверен, что мой друг передумает и вернется.

Он не вернулся. И у нас появились новые арендаторы. Это Фишер и Фридман, чья контора имеет длинное название: «Юридическая фирма по защите прав жертв». На их веб-сайте – познакомившись с ним, я и предоставил им помещение, – дана более конкретная информация:

Мы поможем вам въехать по яйцам всем абьюзерам,

маниакальным поклонникам,

двуногим козлам, троллям,

извращенцам и психопатам.

Неотразимо. Я стал пассивным партнером-инвестором этой фирмы, как когда-то был таковым у спортивного агентства.

Стучусь в дверь.

– Входите, – слышится голос Сейди Фишер.

Приоткрываю дверь и просовываю голову:

– Заняты?

– У социопатов сезон обострения, – отвечает Сейди, не поднимая головы от монитора. – Жертв прибавилось.

Она, конечно же, права. Потому я и вложился в их фирму. Мне импонирует их работа по защите жертв домогательств и избиений, но одновременно я вижу, как растет число общественно опасных мужчин, которым сперма ударяет в голову.

– Я думала, вы отправились в Индианаполис на матч, – говорит она, наконец отрываясь от экрана.

– Я там побывал.

– Ах да, у вас частный самолет. Иногда я забываю, насколько вы богаты.

– Неправда. Не забываете.

– Верно. Итак, что случилось?

Модные очки и розовый брючный костюм, облегающий, с глубоким вырезом, делают ее похожей на темпераментную библиотекаршу. Мне она объясняла, что одевается так намеренно.

Когда Сейди только начала представлять в судах интересы женщин, подвергшихся сексуальному домогательству и насилию, ей было настоятельно рекомендовано одеваться консервативно, выбирая унылую, бесформенную одежду. Это придавало «невинности» ее облику. Но Сейди понимала, что такие наряды лишь усиливали чувство вины у ее подзащитных.

И что она сделала? Прямо противоположное.

Я не знаю, как начать разговор, и потому говорю:

– Слышал, одна ваша клиентка попала в больницу. – (Это привлекает внимание Сейди.) – Как вы думаете, уместно ли послать ей что-нибудь?

– Что, Вин?

– Цветы, шоколадные конфеты…

– Она находится в палате интенсивной терапии.

– Тогда, может, мягкую игрушку. Воздушные шары.

– Шары?

– Просто какой-нибудь знак внимания от нас.

Сейди вновь поворачивается к монитору:

– Наша клиентка жаждет единственного, чего мы вряд ли сможем ей дать: справедливости.

Я открываю рот, собираясь ответить, но решаю промолчать, выбирая мудрость и осмотрительность вместо бравады и стандартных слов утешения. Уже собираясь выйти, я вдруг замечаю в приемной двоих – мужчину и женщину. Оба устремляются ко мне.

– Виндзор Хорн Локвуд? – спрашивает женщина.

Прежде чем они успевают предъявить свои жетоны, я догадываюсь: это люди из правоохранительных органов.

Сейди тоже догадалась. Она мгновенно поднимается с места и подходит ко мне. У меня чертова куча адвокатов, но их услугами я, естественно, пользуюсь в деловых целях. В личных делах мне всегда помогал упомянутый спортивный агент, он же юрист. Я ему всецело доверял. Но теперь, когда наши пути разошлись, Сейди инстинктивно взяла его роль на себя.

– Виндзор Хорн Локвуд? – вновь спрашивает женщина.

Это мое имя. Если быть точным, мое полное имя звучит так: Виндзор Хорн Локвуд III. По имени видно, что я принадлежу к династии тех, кого называют «старые деньги». Я и выгляжу соответственно: румяное лицо, светлые с проседью волосы, тонкие патрицианские черты и величественная осанка. Я не скрываю, кем являюсь. Да и с чего бы мне скрывать?

«Неужели я вляпался с Большим Т.?» – проносится у меня в голове. Я опытен в подобных делах. Даже очень опытен. Но и мне свойственно допускать ошибки.

Сейди уже почти рядом со мной. Я жду, даю ей возможность задать свой вопрос:

– А кто им интересуется?

– Спецагент ФБР Карен Янг, – представляется женщина.

Янг – чернокожая. На ней облегающая кожаная куртка коньячного цвета. Под курткой – темно-синяя рубашка, застегнутая на все пуговицы. Слишком уж модный прикид для спецагента.

– А это – мой партнер, спецагент Хорхе Лопес.

Лопес одет более традиционно. Костюм цвета мокрого асфальта, унылый красно-коричневый галстук.

Оба предъявляют нам жетоны.

– Чем вызван ваш приход? – спрашивает Сейди.

– Мы хотели бы поговорить с мистером Локвудом.

– Это я поняла, – с долей язвительности произносит Сейди. – О чем?

Янг улыбается и прячет жетон в карман:

– Об убийстве.

Глава 2

Мы заходим в тупик. Янг и Лопес намерены меня куда-то увезти, причем без объяснений.

Сейди категорически против. Наконец я вмешиваюсь, и мы приходим к некоему соглашению. Я поеду с ними, но меня не будут ни допрашивать, ни даже расспрашивать без присутствия адвоката.

Сейди, которая куда мудрее своих тридцати лет, это не нравится. Она отводит меня в сторону и говорит:

– Они так и так будут вас расспрашивать.

– Знаю. Это не первое мое столкновение с властями.

Не второе, не третье и… но Сейди подобное не касается. Я не собираюсь упираться, но и ее «адвокатская поддержка» мне не нужна. На это у меня три причины. Во-первых, Сейди должна ехать в суд, и мне неловко ее задерживать. Во-вторых, если дело касается Тедди Лайонса – Большого Т., – Сейди незачем об этом знать, особенно прямо сейчас. И в-третьих, это убийство вызывает у меня любопытство. Я чувствую себя на редкость уверенным. Попробуйте привлечь меня к ответу.

Я покидаю офис и сажусь с ними в машину. Мы едем в северном направлении. Машину ведет Лопес. Янг сидит рядом с ним. Я устроился на заднем сиденье. Странно, но я почти физически ощущаю беспокойство обоих. Оба пытаются вести себя профессионально, и это им удается, но под слоем профессионализма я ощущаю некое подводное течение. Убийство явно не из категории обычных. Есть в нем какая-то закавыка. Спецагенты пытаются это скрыть, но их волнение действует как феромон, и мой нос улавливает соответствующий «запах».

Обработку меня Лопес и Янг начинают с традиционной молчанки. Теоретически это очень простой прием: большинство людей не выносят молчания и любым способом пытаются его нарушить, порой говоря такое, что потом может быть поставлено им в вину.

И теперь парочка спецагентов пробует эту тактику на мне. Чувствую себя почти оскорбленным.

Разумеется, я не поддаюсь на их уловку. Разваливаюсь на сиденье, сцепляю пальцы и смотрю в окно машины, словно турист, впервые приехавший в этот большой дрянной город.

– Мы знаем, кто вы, – наконец произносит Янг.

Я сую руку в карман пиджака и нажимаю кнопку на мобильном телефоне. Теперь наш разговор записывается, и запись пойдет прямиком в облачное хранилище на случай, если мои новые друзья из ФБР обнаружат, что я вел запись, и предпочтут ее стереть или сломать мобильник.

Я всегда готов к неожиданностям.

Янг поворачивается ко мне:

– Я сказала, что мы знаем, кто вы. – (Я продолжаю молчать.) – В свое время вы работали на ФБР.

Итак, они знают о моих связях с Федеральным бюро расследований. Это меня удивляет, хотя я и не показываю своего удивления. Я действительно работал на ФБР сразу после окончания Дьюкского университета, однако моя работа была строго засекречена. Кто-то им рассказал, причем кто-то наверху. Еще одно доказательство, что убийство не из обычных.

– Слышали о вашей успешной работе, – говорит Лопес, встретившись со мной взглядом в зеркале заднего вида.

Быстро же они перешли от игры в молчанку к лести. Я по-прежнему не говорю ни слова.

Мы едем по Сентрал-Парк-Вест – улице, на которой я живу. Вероятность того, что убийство как-то связано с Большим Т., значительно уменьшается. Во-первых, я знаю, что Большой Т. жив, хотя и не сказать, чтобы невредим. Во-вторых, если бы федералы хотели допросить меня по инциденту с ним, мы бы отправились на юг, в их штаб-квартиру на Федерал-плаза, 26. Но мы едем в противоположном направлении, приближаясь к «Дакоте», фешенебельному жилому дому на углу Сентрал-Парк-Вест и Семьдесят второй улицы.

Принимаю это к сведению. Сейчас я живу один, значит жертва не из числа дорогих мне людей. Возможно, суд выдал ордер на обыск моей квартиры и нашел какой-то компромат, который они собираются использовать против меня. Но это тоже маловероятно. Один из швейцаров «Дакоты» сразу бы сообщил мне о вторжении. И потом, сработала бы скрытая сигнализация и мне на мобильник поступил бы сигнал. К тому же я не отличаюсь беспечностью и не держу у себя дома ничего такого, что могло бы навлечь подозрение властей.

К моему удивлению, Лопес везет меня мимо «Дакоты». Мы едем дальше. Проехав шесть кварталов, мы приближаемся к Музею естественной истории. Замечаю две служебные машины нью-йоркской полиции, стоящие напротив «Бересфорда», еще одного знаменитого довоенного многоквартирного дома на Восемьдесят первой улице.

Лопес внимательно разглядывает меня в зеркале заднего вида. Я смотрю на него и хмурюсь.

Униформа швейцаров «Бересфорда», похоже, навеяна формой советских генералов конца тысяча девятьсот семидесятых. Лопес подъезжает к тротуару и останавливается. Янг поворачивается ко мне:

– У вас есть знакомые в этом доме?

В ответ я молча улыбаюсь.

– Хорошо, тогда я прошу вас выйти из машины, – качая головой, говорит она.

Лопес справа, Янг слева – в таком порядке мы входим в мраморный вестибюль и идем к приветливо распахнутым дверям лифта. Кабина отделана деревянными панелями. Когда Лопес нажимает на кнопку верхнего этажа, я понимаю, что мы отправляемся в «разреженный слой атмосферы», выражаясь фигурально, буквально и, главным образом, финансово. Один из моих сотрудников, вице-президент «Лок-Хорн секьюритиз», владеет в «Бересфорде» классической шестикомнатной квартирой на четвертом этаже, из окон которой открывается ограниченный вид на парк. Он заплатил за нее более пяти миллионов долларов.

– Вы хоть догадываетесь, куда мы едем? – спрашивает меня Янг.

– Вверх, – отвечаю я.

– Забавный ответ.

Я хлопаю ресницами, изображая скромность.

– Мы едем на самый верхний этаж, – поясняет она. – Вы когда-нибудь там бывали?

– Полагаю, что нет.

– Вы знаете, кто там живет?

– Полагаю, что нет.

– А я-то думала, богачи знакомы друг с другом.

– Это стереотипное мнение и вдобавок ошибочное.

– Но ведь вы все-таки уже бывали в этом доме?

Я предпочитаю молчать. В этот момент двери лифта со звоном открываются. Я думал, мы попадем прямо в прихожую роскошной многокомнатной квартиры. В панорамных квартирах выход из лифта часто устраивается внутри. Однако мы оказываемся в темном коридоре. Обои здесь тканевые, насыщенного красно-бурого цвета. Дверь справа распахнута, за ней видна чугунная винтовая лестница. Лопес идет первым. Янг кивком предлагает мне следовать за ним. Я подчиняюсь.

Все окружающее пространство забито хламом.

По обеим сторонам ступенек громоздятся шестифутовые стопки старых журналов, газет и книг. Я замечаю журнал «Тайм» – номер за 1998 год. Нам приходится идти боком, иначе не протиснуться сквозь узкий проход.

В воздухе разлито удушающее зловоние.

Конечно, это словесный штамп, но вполне уместный: запах разлагающегося человеческого тела не сравнить ни с чем. Янг и Лопес прикрывают нос и рот. Я этого не делаю.

«Бересфорд» имеет четыре башни – на каждом углу здания. Мы выходим на площадку северо-восточной башни. Обитатель – теперь уже бывший – самого верхнего этажа одного из самых престижных жилых зданий Манхэттена был первостатейным скопидомом и барахольщиком. Мы продвигаемся с большим трудом. Четверо криминалистов, одетых соответствующим образом и с пластиковыми шапочками на голове, штурмуют завалы хлама, пытаясь заниматься своим делом.

Труп уже помещен в черный пластиковый мешок. Меня удивляет, что его до сих пор не увезли, но здесь странности подстерегают на каждом шагу.

Все еще не понимаю, зачем я здесь понадобился.

Янг показывает мне фотографию. Скорее всего, это и есть убитый. Глаза закрыты, простыня натянута до самого подбородка. Он немолод. Кожа землистого цвета. Я бы предположил, что ему семьдесят с небольшим. Лысина на макушке. Остатки давно не стриженных волос целиком закрыли уши. У него длинная, густая, курчавая борода грязновато-белого цвета, отчего кажется, что в момент фотосъемки он ел барашка.

– Вы его знаете?

Я решаю говорить правду.

– Нет. – Я возвращаю снимок. – Кто он?

– Жертва.

– Благодарю, об этом я уже догадался. Как его звали?

Агенты переглядываются.

– Мы не знаем.

– Вы спрашивали владельца квартиры?

– Мы считаем, что убитый и был владельцем, – отвечает Янг.

Я жду продолжения.

– Это помещение в башне около тридцати лет назад купило какое-то общество с ограниченной ответственностью через офшорную компанию-«невидимку».

Офшорная компания, следов которой не установить. Это мне очень хорошо знакомо. Я часто пользуюсь подобными финансовыми инструментами, и не столько для уклонения от налогов, хотя в этом есть побочная выгода. В моем случае, как и в случае нашего покойного барахольщика, такие меры больше направлены на сохранение анонимности.

– Как насчет удостоверения его личности? – спрашиваю я.

– Пока не обнаружено.

– А обслуживающий персонал дома…

– Он жил один. Все, что заказывал, доставлялось к двери. В коридорах верхних этажей нет видеокамер, а если и есть, персонал в этом не признается. Плата за жилье аккуратно поступала от ООО. Швейцары прозвали его Отшельником. По их словам, он таковым и был. Из дому выходил редко, а когда выходил, пользовался тайным подвальным выходом. Управляющий обнаружил его тело утром, когда запах стал проникать на нижний этаж.

– И никто в доме не знает, что он за птица?

– Те, кого успели опросить, не знают, – ответила Янг. – Но мы продолжаем поквартирный обход.

– И тут возникает вполне очевидный вопрос.

– Какой?

– Зачем вы меня сюда привезли?

– Чтобы показать спальню. – Янг ждет моего ответа, но я молчу. – Идемте с нами.

Мы поворачиваем направо. В окнах мелькает круглая громада планетария Музея естественной истории. Слева – Центральный парк во всей его красе и величии. Из окон моей квартиры тоже открывается впечатляющий вид на парк, но «Дакота» имеет всего девять этажей, а мы находимся на двадцать третьем.

Меня нелегко удивить, но, едва переступив порог спальни и поняв, почему я здесь оказался, я замираю от удивления. Мне не шевельнуться. Я падаю в прошлое, словно изображение передо мной – это временной портал… Я превращаюсь в восьмилетнего мальчишку, украдкой пробирающегося в дедовскую гостиную фамильного особняка Локвуд-мэнор. Остальные члены моей обширной семьи по-прежнему находятся в саду. На мне черный костюм. Я один стою на узорчатом паркетном полу. Это было еще до крушения семьи, а может, оглядываясь на прошлое с высот настоящего, – это самый момент появления первой трещины. День похорон деда. Гостиная, его любимая комната, густо обрызгана каким-то дезинфицирующим средством со сладковатым запахом, но оно не могло заглушить знакомый, успокоительный запах табака дедовской трубки. Я наслаждаюсь этим запахом. Потом робко протягиваю руку и трогаю кожаную обивку его любимого кресла, почти ожидая, что сейчас появится дед в своем кардигане, шлепанцах и с трубкой в руке. Постепенно мое восьмилетнее «я» набирается смелости, и я усаживаюсь в кресло с подголовником. Садясь, я, подражая деду, устремляю взгляд на стену над камином.

Я знаю, что Янг и Лопес следят за моей реакцией.

– Мы поначалу думали, что это подделка, – говорит Янг.

Я продолжаю смотреть, как смотрел в свои восемь лет, сидя в дедовском кресле.

– Поэтому мы пригласили искусствоведа из Мета, – продолжает Янг; «Мет» – жаргонное словечко, обозначающее Метрополитен-музей. – Она хочет переместить портрет в музейную лабораторию и провести ряд проверок, чтобы убедиться окончательно. Но она и так достаточно убеждена, что вещь подлинная.

В отличие от остальной башни, спальня барахольщика поражает чистотой, порядком и утилитарностью. Кровать у стены застелена, простая, без изголовья. На прикроватной тумбочке только очки и книга в кожаном переплете. Теперь я знаю, зачем меня сюда привезли: чтобы увидеть единственную вещь, висящую на стене.

Картину маслом кисти Яна Вермеера с простым названием «Девушка за вёрджинелом».

Да, это Вермеер. Да, эта картина.

Она, как и большинство из дошедших до нас тридцати четырех полотен Вермеера, невелика по размерам: полтора фута в высоту и фут и четыре дюйма в ширину. Но она захватывает и покоряет своей неотразимой простотой и красотой. Эту «Девушку» почти сто лет назад купил мой прадед. Картина висела в гостиной Локвуд-мэнора. Ее стоимость по нынешним ценам превышает двести миллионов долларов. Мои предки не были коллекционерами. Мы владели всего двумя шедеврами: упомянутой картиной Вермеера и «Чтением» Пикассо. Двадцать с лишним лет назад моя семья передала оба полотна для временной экспозиции в Локвудской галерее Зала основателей в кампусе Хаверфордского колледжа. Возможно, вы читали о дерзком ночном ограблении. За годы, прошедшие после исчезновения картин, в СМИ постоянно мелькали ложные сообщения об их местонахождении. Так, картину Вермеера якобы недавно видели на яхте ближневосточного шейха. Ни одно сообщение – некоторые я проверял лично – не подтвердилось. Высказывались предположения, что кража обеих картин – дело рук преступного синдиката, ранее похитившего тринадцать полотен из Музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне. В числе похищенных были картины Рембрандта, Мане, Дега и одна вещь Вермеера.

И в том и в другом случае ни одна из украденных картин не была обнаружена.

Вплоть до этого дня.

– Ваши соображения? – спрашивает Янг.

На стене гостиной в доме деда я повесил две пустые рамы: напоминание о похищенных картинах и обещание, что фамильные шедевры когда-нибудь вернутся.

Похоже, обещание наполовину выполнено.

– А картина Пикассо? – спрашиваю я.

– Пока не видели, – отвечает Янг. – Но вы же понимаете: здесь еще смотреть и смотреть.

«Чтение» гораздо крупнее: пять футов в высоту и четыре в ширину. Будь картина здесь, скорее всего, ее бы уже нашли.

– Еще соображения? – интересуется Янг.

Я указываю на стену:

– Когда я смогу забрать картину домой?

– Оформление займет какое-то время. Вы же знаете правила.

– Я знаю известного искусствоведа и реставратора из Нью-Йоркского университета. Его зовут Пьер-Эмманюэль Кло. Я бы хотел, чтобы с картиной работал он.

– У нас есть свои специалисты.

– Нет, спецагент, у вас их нет. Вы же сами говорили, что утром наобум позвали первого искусствоведа, который встретился вам в Мете.

– Едва ли наобум.

– Я прошу немного, – продолжаю я. – Упомянутый мной человек обладает необходимыми знаниями для обращения со старинной живописью и ее атрибуции. Если понадобится, он способен реставрировать шедевр. Специалистов его уровня во всем мире можно пересчитать по пальцам.

– Мы подумаем, – отвечает Янг, стараясь вернуть разговор в нужное ей русло. – Можете еще что-нибудь сказать?

– Этого старика задушили или ему перерезали горло?

Спецагенты снова переглядываются, потом Лопес откашливается и начинает:

– Откуда вам…

– Простыня натянута под самый подбородок, – перебиваю его я. – Вы же показывали мне фотографию. Предполагаю, это было сделано, чтобы скрыть травму.

– Давайте не будем этого касаться, – встревает Янг.

– Можете назвать время наступления смерти? – спрашиваю я.

– И этого тоже не будем касаться.

Иными словами, я числюсь у них в подозреваемых.

Вот только не понимаю почему. Уж если бы я прикончил старика, то забрал бы картину с собой. А может, и не забрал бы. Допустим, мне хватило ума убить его и оставить картину на месте, чтобы ее нашли и вернули моей семье.

– Есть у вас еще какие-либо соображения, которые могли бы нам помочь? – спрашивает Янг.

Я не заморачиваюсь с банальной теорией, по которой Отшельник был вором, кравшим картины. Бóльшую часть украденного он сбывал, а полученные деньги пускал на то, чтобы скрываться от правосудия. Создал анонимную офшорную компанию, купил апартаменты. Вермеера он оставил себе. Возможно, любил эту картину или ее было очень трудно продать. Не хотел попадаться на горяченьком.

– Итак, до сегодняшнего дня вы никогда здесь не были, – продолжает Янг, тон у нее нарочито непринужденный; я молчу. – Мистер Локвуд, я к вам обращаюсь.

Интересная штука получается. Они твердо уверены, что у них есть доказательства моих прежних визитов в эту башню. Но я здесь никогда не был. Ясно мне и другое: они решились на нестандартный трюк и привезли меня на место преступления, чтобы выбить из колеи и расколоть. Если бы они следовали нормальному протоколу расследования убийства и отвезли меня к себе на допрос, я был бы начеку, выстраивая стратегии защиты. Скорее всего, я бы потребовал присутствия адвоката по уголовным делам.

Неужели они думают, что я попался в их сети?

– От имени моей семьи я выражаю благодарность за обнаружение картины Вермеера. Надеюсь, теперь вскоре найдется и украденная у нас картина Пикассо. А сейчас я намерен вернуться к себе в офис.

Янг и Лопесу это не нравится. Янг смотрит на Лопеса и кивает. Тот выходит из спальни.

– Один момент, – говорит Янг.

Она лезет в папку, достает другой снимок и показывает мне. Я снова удивлен.

– Мистер Локвуд, вы узнаёте это?

– Называйте меня просто Вин, – предлагаю я, чтобы выиграть время.

– Хорошо, Вин. Вам это знакомо?

– Вы же видите, что да.

– Если не ошибаюсь, это ваш фамильный герб?

– Да, это он.

– Нам понадобится много времени, чтобы тщательно осмотреть квартиру жертвы, – продолжает Янг.

– Допустим, – отвечаю я, не понимая, куда она клонит.

– Но кое-что мы уже нашли. Помимо картины. В шкафу этой спальни. – Янг улыбается, а у нее, оказывается, приятная улыбка. – Всего один предмет.

Я жду.

В спальню возвращается Лопес. Вслед за ним входит криминалист с чемоданом из крокодиловой кожи, украшенным металлическими накладками. Я мгновенно узнаю этот чемодан, но не верю своим глазам. Бессмыслица какая-то!

– Вы узнаёте этот чемодан? – спрашивает Янг.

– Вы считаете, я должен его узнать?

Но я уже узнал его. Много лет назад тетушка Плам заказала такие чемоданы для всех мужчин семьи. Все они украшены фамильным гербом и монограммами с нашими инициалами. Когда она вручила мне подарок, я изо всех сил постарался не нахмуриться. Мне тогда было четырнадцать. Я не возражаю против дорогих и роскошных вещей. А вот против вещей вульгарных, на которые напрасно потрачены деньги, возражаю.

– На чемодане есть монограмма с вашими инициалами.

Криминалист наклоняет чемодан, и я вижу безвкусную монограмму а-ля барокко с инициалами ВХЛ3.

– Это ведь ваши инициалы? ВХЛ3 означает Виндзор Хорн Локвуд Третий?

Я не шевелюсь, не произношу ни слова и вообще ничем не выдаю своего состояния. Пусть мои слова не покажутся вам излишне мелодраматичными, но находка перевернула мой мир.

– Итак, мистер Локвуд, у вас есть желание рассказать нам, каким образом ваш чемодан очутился здесь?

Глава 3

Янг и Лопес хотят объяснений. Я начинаю с абсолютной правды: этот чемодан я не видел много лет. Сколько? Здесь память меня подводит. Я повторяю, что много. Более десяти? Да. Более двадцати? Я пожимаю плечами. Могу ли я хотя бы подтвердить, что чемодан действительно принадлежит мне? Нет. Вначале я хочу пристально его рассмотреть, открыть и взглянуть на содержимое. Как я и думал, Янг это не нравится. Не могу ли я ограничиться внешним осмотром и подтвердить, что чемодан мой? Я извиняюсь и отвечаю, что никак не могу. Лопес напоминает про мои инициалы и фамильный герб. Да, герб и инициалы действительно мои, но это не значит, что кто-то не мог сделать точную копию чемодана. Зачем кому-то это понадобилось? Чего не знаю, того не знаю.

Вот так.

Через какое-то время я спускаюсь по винтовой лестнице, захожу в укромный уголок и отправляю эсэмэску своему помощнику Кабиру с просьбой немедленно послать машину к «Бересфорду». Незачем возвращаться обратно в сопровождении федералов. Помимо этого, я прошу его подготовить вертолет для срочного полета в Локвуд, семейное поместье в Мейн-Лайне, пригороде Филадельфии. Обстановка на дорогах между Манхэттеном и Филадельфией непредсказуема. В такое время поездка туда может занять часа два с половиной. На вертолете я доберусь за сорок пять минут.

Мне нельзя терять время.

Черная машина дожидается меня на Восемьдесят первой улице. Взлетная площадка находится на Тридцатой, у Гудзона. Пока едем туда, я звоню на мобильный своей двоюродной сестре Патрише.

– Излагайте, – как всегда, произносит она.

– Хитрюга, – говорю я и невольно улыбаюсь.

– Прости, братец. Все о’кей?

– Да.

– Я тебя уже чертову пропасть времени не слышала.

– А я тебя.

– И чем я обязана удовольствию слышать твой голос?

– Я еду к вертолетной площадке, затем полечу в Локвуд. – (Патриша молчит.) – Мы можем встретиться?

– В Локвуде?

– Да.

– Когда?

– Через час.

Она медлит с ответом, что вполне объяснимо.

– Меня не было в Локвуде, когда…

– Знаю.

– У меня назначена важная встреча.

– Отмени ее.

– Просто взять и отменить? – (Я жду.) – Вин, что происходит? – (Я продолжаю ждать.) – Понятно. Если бы ты хотел сказать по телефону, то сказал бы.

– До встречи через час, – говорю я и отключаюсь.

Мы летим над мостом Бенджамина Франклина, переброшенным через реку Делавэр, естественную границу между Нью-Джерси и Пенсильванией. Минуты через три в поле зрения появляется Локвуд-мэнор, совсем как в начале какого-нибудь фильма. Не хватает лишь музыкального сопровождения. Вертолет «Огаста Уэстленд AW169» пролетает над старыми каменными стенами, зависает над поляной и опускается на лужайку возле постройки, которую мы по-прежнему зовем новой конюшней. Лет двадцать пять тому назад я снес старую, построенную еще в XIX веке. Сам этот шаг был тошнотворно-сентиментальным с моей стороны, что мне не свойственно. Я убедил себя, что полный снос старой конюшни и строительство новой растормошит в мозговом хламе память.

Не растормошил.

Когда я впервые привез в Локвуд своего друга Майрона – мы тогда были первокурсниками и приехали в середине семестра на каникулы, – тот покачал головой и сказал: «Похож на Уэйн-мэнор». Естественно, речь шла о Бэтмене. Фильмов о нем полно, но я имею в виду изначальный телесериал с Адамом Уэстом и Бертом Уордом; единственный Бэтмен, которого мы признавали. Я понял смысл слов Майрона. Наш особняк имеет свою ауру, свое великолепие и размах, но бэтменовский Уэйн-мэнор выстроен из красного кирпича, а Локвуд – из серого камня. За прошедшие годы к основному зданию с обеих сторон пристроили по крылу. Это сильно изменило облик Локвуда, хотя пристройки были сделаны со вкусом и не нарушают общего стиля. Они светлее и комфортабельные, там есть кондиционеры, но архитектор явно перестарался. Они лишь копии. А мне нужны старые камни, старое пространство Локвуда. Я должен ощущать сырость, плесень, сквозняки.

Но теперь я бываю здесь только наездами.

Меня вышел встречать Найджел Дункан, давнишний дворецкий нашей семьи и по совместительству семейный адвокат – вот такая причудливая смесь. У него лысая макушка, которую он тщательно прикрывает остатками волос, и двойной подбородок. Он предпочитает одеваться во все серое. На нем серые спортивные штаны с логотипом Университета Вилланова, завязанные на объемистом животе, и такая же серая толстовка с капюшоном и надписью «Penn» на груди.

– Миленький у тебя прикид. – Я награждаю его хмурым взглядом.

– Мастеру Вину предпочтительнее видеть меня во фраке? – Найджел отвешивает изящный поклон.

Найджел считает себя остроумным.

– Никак у тебя на ногах конверсы от Чака Тейлора? – Я указываю на его кеды.

– Да. Шикарная обувка.

– Если ты в восьмом классе.

– Ай! – морщится он и добавляет: – Мы тебя не ждали, мастер Вин.

Он постоянно дразнит меня, называя «мастером». Я позволяю.

– Сам не ожидал, что прилечу.

– Все в порядке?

– В полнейшем.

Иногда кажется, что у Найджела английское произношение, но в нем ни капли английской крови. Он родился в этом поместье. Его отец работал на моего деда, как сейчас сам Найджел работает на моего отца. Но его жизненный путь не повторяет судьбу Дункана-старшего. Мой отец оплатил его учебу в Пенсильванском университете и юридическом колледже. С одной стороны, он хотел дать Найджелу больше жизненных перспектив, чем имеет обычный дворецкий, а с другой – связал по рукам и ногам обязательством до конца дней оставаться в Локвуде, продолжая семейную традицию.

К вашему сведению: богатые великолепно умеют пользоваться щедростью для получения желаемого.

– Ты останешься на ночь? – спрашивает Найджел.

– Нет.

– Твой отец еще спит.

– Не надо его будить.

Мы идем к дому. Найджелу хочется узнать причину моего визита, но подобных вопросов он не задает.

– А знаешь, твоя одежда сливается с камнями здания, – замечаю я.

– Потому я и ношу серое. Это камуфляж.

Я бросаю мимолетный взгляд на конюшню. Найджел это замечает, но не подает вида.

– Вскоре сюда подъедет Патриша, – говорю я.

Найджел останавливается и поворачивается ко мне:

– Речь о твоей двоюродной сестре?

– О ней.

– Надо же.

– Ты проводишь ее в гостиную?

Я поднимаюсь по каменным ступеням и вхожу в гостиную. Здесь до сих пор чувствуется слабый запах трубочного табака. Я знаю, что такое невозможно. Почти сорок лет здесь никто не курил трубку. Мозг лишь создает ложные картины, звуки и еще чаще – запахи. Однако я на самом деле чувствую этот запах. Возможно, запахи могут сохраняться десятками лет, особенно те, которые нам дороги.

Я подхожу к камину и смотрю на пустую раму, висящую на месте украденной картины Вермеера. «Чтение» Пикассо находилось на противоположной стене. Общая стоимость «Локвудской коллекции» составляла триста миллионов долларов всего за две картины.

За спиной слышится стук каблуков по мраморному полу.

Кеды старины Чака Тейлора такого звука не производят.

Найджел откашливается. Я продолжаю стоять спиной.

– Прикажешь доложить о ее прибытии?

Я поворачиваюсь и вижу ее. Мою двоюродную сестру Патришу.

Ее взгляд обходит гостиную и только потом останавливается на мне.

– Странно вернуться сюда, – произносит она.

– Это было слишком давно, – говорю я.

– Я того же мнения, – добавляет Найджел.

Мы оба смотрим на него. Он понимает намек:

– Я буду наверху. Зовите, если понадоблюсь.

Выходя, он закрывает массивные двустворчатые двери, и те издают зловещий стук. Какое-то время мы с Патришей стоим молча. Ей, как и вашему покорному слуге, за сорок. Наши отцы были родными братьями. Виндзор Второй и Олдрич оба были светлокожими и светловолосыми, опять-таки как ваш покорный слуга. Но Патриша пошла в свою мать Алину, бразильянку родом из города Форталеза. В семье разразился скандал, когда дядя Олдрич вернулся из затяжного благотворительного турне по Южной Америке и привез с собой двадцатилетнюю красавицу. У Патриши короткая изысканная стрижка. Она приехала в синем платье, простом и одновременно шикарном. У нее сверкающие миндалевидные глаза. Обычное выражение ее лица… не хочется пользоваться штампом «стервозное»; нет, оно захватывающе меланхоличное и удивительно красивое. Добавлю, что у нее привлекательная, телегеничная фигура.

– Так что случилось? – спрашивает Патриша.

– Вермеер нашелся.

– Серьезно?

Чувствуется, новость ее ошеломила.

Я рассказываю про барахольщика, башню в «Бересфорде» и убийство. Я не отличаюсь ни утонченностью, ни тактом и сейчас собираюсь с силами, чтобы сказать главное. Патриша пристально смотрит на меня, и я снова падаю во временной портал. В детстве мы часами лазали по окрестностям Локвуда. Мы играли в прятки. Катались на лошадях. Плавали в пруду и озере. Играли в шахматы и нарды и овладевали премудростями игры в гольф и теннис. Когда на Локвуд накатывали волны напыщенности и угрюмости, а такое случалось сплошь и рядом, Патриша просто смотрела на меня и закатывала глаза, отчего я невольно улыбался.

За свою жизнь я признался в любви всего одному человеку. Всего одному.

Это признание не было адресовано какой-то особой женщине, которой удалось разбить мне сердце. Мое сердце ни разу не разбивалось и даже не щемило. Нет, я признался в любви своему платоническому другу Майрону Болитару. Короче говоря, в моей жизни не было великой любви, только великая дружба. То же могу сказать и о своих родных. Мы связаны кровными узами. У меня сердечные, откровенные и, пожалуй, даже идеальные отношения с отцом, родными, двоюродными и троюродными братьями и сестрами, тетями и дядями. А вот с матерью у меня не было вообще никаких отношений. С тех пор как мне исполнилось восемь, я не видел ее и не общался с ней, пока она не умерла. Мне тогда уже было за тридцать.

Вот таким окольным путем я рассказываю вам о том, что Патриша всегда была моей самой любимой родственницей. Мое отношение к ней не изменилось и после того, как между нашими отцами возник разлад. Потому-то она с подросткового возраста перестала бывать в Локвуде. Даже после ужасной трагедии, сделавшей этот разлад непоправимым и, к величайшему сожалению, вечным.

Выслушав мои объяснения, Патриша говорит:

– Все это ты мог сообщить мне и по телефону.

– Да.

– Значит, есть что-то еще? – (Я мешкаю с ответом.) – Вот черт!

– Что?

– Вин, ты мнешься, что на тебя совсем не похоже… или дело гораздо хуже? – Патриша делает шаг в мою сторону. – Выкладывай, что там еще?

– Чемодан тети Плам.

– А чемодан тут при чем?

– У барахольщика нашли не только Вермеера. У него был и чемодан.

Мы стоим молча. Моей сестренке Патрише нужно время, чтобы переварить услышанное. Я ей не мешаю.

– Что значит «у него был и чемодан»?

– То и значит. Среди вещей барахольщика оказался чемодан.

– Ты его видел?

– Видел.

– И они не знают, кто этот барахольщик?

– Не знают. Они не установили его личность.

– Ты видел его тело?

– Я видел фотографию его лица.

– Опиши. – (Я выполняю ее просьбу.) – Это мог быть кто угодно, – говорит она, когда я заканчиваю словесный портрет.

– Знаю.

– Лицо ничего не значит, – добавляет Патриша. – Он всегда надевал лыжную маску. Или… или завязывал мне глаза.

– Знаю, – более мрачным тоном повторяю я.

Раздается бой напольных часов в углу. Мы молчим, пока они не отзвонят.

– Но есть шанс. В смысле, даже вероятность…

Патриша направляется ко мне. До того мы стояли в разных концах гостиной, но теперь нас разделяет не больше ярда или двух.

– Человек, укравший картины, также…

– Я бы не торопился с выводами.

– Что люди из ФБР знают о чемодане?

– Ничего. На основании герба и монограммы они решили, что он мой.

– Но ты же им не сказал?

– Разумеется, нет, – скорчив гримасу, отвечаю я.

– Так. Постой, они подозревают тебя? – (Я пожимаю плечами.) – Когда они пронюхают о подлинном значении этого чемодана… – начинает Патриша.

– Да, мы оба окажемся под подозрением.

Для тех, кто еще не догадался, поясняю: моя двоюродная сестра и есть та самая Патриша Локвуд.

Возможно, вы знаете ее историю, поскольку смотрели программу «60 минут» или аналогичные. Для тех, кто не знает, сообщаю: Патриша Локвуд руководит сетью приютов «Абеона» для бездомных и подвергшихся насилию молодых женщин, девушек и девочек-подростков. В разных источниках ее подопечных именуют по-разному. Она – сердце, душа, движущая сила и лицо, кстати очень телегеничное, одного из самых известных и высокорейтинговых благотворительных проектов в нашей стране. Она заслуженно получила десятки наград от гуманитарных организаций.

Так с чего же начать?

Я не стану углубляться в семейный разлад и рассказывать, как наши отцы поссорились. Это грустная история о сражении двух братьев, где мой отец – Виндзор Второй – победил своего брата. Я не хочу говорить об этом еще и потому, что уверен: со временем отец и дядя обязательно помирились бы. Подобно множеству богатых и бедных семей, наша тоже имеет историю размолвок и примирений.

Ничто так не связывает людей, как кровь, и нет субстанции взрывоопаснее, чем она.

Примирение отца и дяди стало невозможно из-за вмешательства «великого завершителя» – смерти.

Расскажу о случившемся: без эмоций, только факты.

Двадцать четыре года назад двое в лыжных масках убили моего дядю Олдрича Пауэрса Локвуда и похитили мою двоюродную сестру Патришу, которой тогда было восемнадцать лет. В дальнейшем ее вроде бы видели в тех или иных местах. Чем-то это напоминало историю украденных картин. Но все сведения вели в тупик. Была даже одна записка, якобы от похитителей, с требованием выкупа, однако быстро выяснилось, что кто-то попросту решил заработать на трагедии нашей семьи.

Патриша как сквозь землю провалилась.

Нашлась она через пять месяцев в Национальном парке штата Пенсильвания. Туристы, расположившиеся около водопада Глен-Оноко, услышали истеричные женские крики. Через несколько секунд из леса выскочила Патриша и помчалась к их палатке.

Голая, покрытая коростой грязи.

Пять месяцев…

Еще через неделю федералы установили местонахождение небольшого сарая для хранения живицы. Из нее делают скипидар, который можно купить в любом хозяйственном магазине. Именно там Патришу держали в плену. На земляном полу валялись кандалы, которые ей удалось разбить камнем. Там же стояло ведро для справления естественных надобностей. И больше ничего. Вот такая тесная сараюшка: семь на семь футов. Снаружи она была выкрашена в зеленый цвет и практически не выделялась на фоне листвы. Сарай нашла собака из кинологического отряда ФБР.

Место пленения Патриши окрестили Хижиной ужасов, особенно после того, как криминологическая лаборатория обнаружила ДНК еще девяти молодых женщин, девушек, девочек – называйте как хотите – в возрасте от шестнадцати до двадцати лет. Вплоть до сегодняшнего дня удалось найти только шесть тел. Все они были закопаны поблизости.

Похитителей так и не поймали. Даже их личности установить не удалось. Они просто исчезли.

Физическое состояние Патриши не вызывало опасений. При похищении с ней обращались жестоко, однако сломанный нос и ребра успели зажить. Но окончательное восстановление заняло какое-то время. К активной жизни Патриша вернулась, полная сил и имея перед собой ясную цель. Разрушительную энергию пережитой психологической травмы она перенаправила на помощь другим. Деятельное сострадание к женщинам, подвергшимся насилию и брошенным на произвол судьбы, стало для нее живым, дышащим, осязаемым делом.

Мы с сестрой никогда не говорили о тех пяти месяцах. Она не поднимала тему, а я не из тех, кто лезет к людям в душу.

Патриша начинает мерить шагами гостиную.

– Давай отойдем назад и посмотрим на это с рациональной точки зрения.

Я жду, давая ей возможность взять себя в руки.

– Назови дату кражи картины.

Я называю: восемнадцатое сентября и добавляю год.

– Значит, за семь месяцев до… – Она продолжает ходить. – До папиной гибели.

– Ближе к восьми.

Необходимые вычисления я проделал еще в вертолете.

Патриша останавливается и вскидывает руки:

– Вин, что за чертовщина происходит? – (Я пожимаю плечами.) – По-твоему, подонки, укравшие картины, затем вернулись, убили отца и похитили меня?

Я вновь пожимаю плечами. Я делаю это очень часто, но с определенным шармом.

– Вин!

– Расскажи подробно, как все было.

– Ты серьезно?

– Серьезнее не бывает.

– Не хочу, – непривычно тихим, робким голосом отвечает Патриша. – Я двадцать четыре года старалась не касаться тех событий. – (Я молчу.) – Ты понимаешь? – (Я по-прежнему молчу.) – Завязывай со своим таинственным молчанием!

– Федералы наверняка спросят, можешь ли ты опознать убитого барахольщика.

– Не могу. Я тебе уже говорила. И какая им разница? Он ведь мертв, правда? Даже если этот лысый старик и был одним из похитителей, его больше нет. История закончена.

– Сколько человек тогда вломилось в ваш дом?

– Двое. – Патриша закрывает глаза.

Когда она снова их открывает, я пожимаю плечами.

– Вот черт! – произносит она.

Глава 4

Мы решаем до поры до времени ничего не предпринимать. Вернее, так решает моя двоюродная сестра, поскольку это ее жизнь может полететь вверх тормашками, а не моя. Но я соглашаюсь. Она хочет подумать и понять, что еще можно разнюхать, пока нам не начали задавать вопросы. Ведь эту дверь, однажды открыв, уже не закроешь.

Я захожу к отцу, но он по-прежнему спит. Я не бужу его. Бóльшую часть времени он находится в осознанном состоянии, а иногда нет. Я вновь сажусь в вертолет и покидаю Локвуд. Через спецприложение назначаю свидание женщине на девять вечера. Она скрывается за псевдонимом Аманда. Я пользуюсь псевдонимом Майрон, поскольку настоящий Майрон ненавидит это приложение. Как-то я спросил его почему. Майрон пустился в длинные объяснения глубинного смысла любви, привязанности, единения, когда просыпаешься и осознаешь, что человек рядом с тобой – часть твоей жизни. У меня остекленели глаза.

Видя мою реакцию, Майрон покачал головой:

– Объяснять тебе смысл романтической любви – все равно что учить льва читать. Результата не будет, зато кто-нибудь может пострадать.

Мне нравится это приложение. Кстати, у вас его нет и вам его никак не заиметь.

Через час я вхожу в свой кабинет. Мой помощник Кабир уже там. Кабир – двадцативосьмилетний американец из сикхов. У него длинная борода. Он носит чалму. Возможно, мне не стоило бы упоминать об этом, поскольку он родился в Штатах и зачастую его поведение даже превосходит стереотипы большинства знакомых мне американцев, но, как говорит сам Кабир: «Наличие чалмы всегда вынуждает объяснять, почему она у тебя на голове».

– Сообщения есть? – спрашиваю я.

– Куча.

– И важные тоже?

– Да.

– Через часик займемся.

Кабир подает мне пластиковую бутылку, но внутри не вода, а холодный напиток, содержащий последнюю модификацию молекул НАД[2], замедляющих старение. Этим напитком меня снабдил один гарвардский геронтолог. Лифт спускает меня в подвал, в мой частный тренажерный зал. Там есть полный набор штанг и гантелей, увесистый боксерский мешок, боксерская груша, манекен для отработки борцовских приемов, деревянные мечи (боккены), резиновые пистолеты, манекен вин-чунь[3] с деревянными руками и ногами. Словом, вы поняли.

Я тренируюсь каждый день.

Я практиковался с лучшими в мире инструкторами по единоборствам. Владею всеми известными вам боевыми методиками: карате, кунг-фу, тхэквондо, крав-мага, несколькими вариантами дзюдо и множеством других, о которых вы не слышали. Я целый год провел в камбоджийском городе Сиемреап, изучая кхмерское боевое искусство бокатор, что переводится как «удары по льву». Перевод грубый, зато хорошо передает смысл. Учась в университете, я два лета жил в окрестностях южнокорейского города Чинхэ, занимаясь с мастером субак-до – древнего корейского боевого искусства. Ох как непросто было найти этого мастера и уговорить заниматься со мной. Я изучаю удары, опрокидывания противника, болевые приемы, захваты, хотя и не люблю их, точки пережатия, бесполезные в настоящем сражении, силовые единоборства, групповые атаки и владение всевозможным оружием. Я метко стреляю из пистолета, неплохо управляюсь и с винтовкой, но она требуется мне редко. Я упражнялся с ножами, мечами и всеми видами холодного оружия. Будучи большим поклонником филиппинского боевого искусства арнис, гораздо больше я почерпнул у нашего спецподразделения «Дельта» с их элитным набором разных стилей.

В зале я один, поэтому снимаю с себя все, кроме гибрида трусов-боксеров (знающим понятно), и начинаю с нескольких традиционных ката[4]. Я двигаюсь быстро, а между подходами устраиваю трехминутные раунды с грушей. Лучший кардиологический кондиционер. В юности я тренировался по пять часов в день. Сейчас стараюсь заниматься не менее часа. В основном работаю с инструктором, поскольку не перестаю учиться. Но сегодня, как вы уже знаете, я один.

Все это, конечно же, доступно мне благодаря деньгам. Я могу отправиться в любую точку земного шара или пригласить к себе любого эксперта на любой срок. Деньги дают вам время, доступ, новейшие технологии и новейшее оборудование.

Не правда ли, я рассуждаю почти как Бэтмен?

Если помните, единственной суперсилой Брюса Уэйна было его фантастическое богатство.

Так и у меня. И да, мне нравится быть таким, какой я есть.

Я обливаюсь потом. Меня это подстегивает, и я прибавляю темп. Я всегда подхлестывал себя сам, обходясь без внешних обстоятельств в качестве движущей силы. Единственным моим партнером по тренировкам был Майрон, но и то потому, что он хотел научиться, а не потому, что мне требовалась мотивация.

Я делаю это ради выживания и чтобы поддерживать форму. Я делаю это, потому что мне нравится. Нет, не все подряд. Мне нравится физическая сторона занятий. А разные там «да, сенсей» и прочие патриархальные штучки, на соблюдении которых настаивают некоторые школы боевых искусств, не для меня. Я ни перед кем не склоняюсь. Уважение – да. А вот кланяться – нет. И то, чем я владею, я применяю… на ум сразу приходят банальности вроде «только для самообороны». Это вранье того же уровня, что и обещания вроде «чек поступит по почте» или «не волнуйся, я подсоблю». Нет, свои умения я применяю для сокрушения врагов вне зависимости от того, кто выступил агрессором (обычно это я).

Я люблю насилие.

Очень люблю. Говорю это не ради оправдания в глазах других. Я оправдываю эту склонность в себе. Сражение, драка, потасовка не являются для меня крайним средством. Я ввязываюсь в драки везде, где только можно. Я не пытаюсь избегать бед. Я их активно ищу.

Закончив дубасить мешок, я выполняю жим лежа, затем приседаю с отягощениями. Когда я был помоложе, у меня существовали дни силовых нагрузок отдельно на руки, грудь и ноги. Но когда мне перевалило за сорок, я понял: лучше не злоупотреблять подъемом тяжестей и больше их варьировать.

Тренировка завершена. Я иду в парилку сауны, хорошенько разогреваю тело, затем встаю под ледяной душ. Тело подвергается управляемым стрессам, что активирует спящие гормоны. На меня это действует великолепно. Когда я выхожу из душа, меня ждут три костюма. Я выбираю однотонный синий и возвращаюсь в офис.

– Эта история взорвала Twitter, – говорит Кабир, показывая мне свой мобильник.

– Что там пишут?

– Только то, что на месте преступления нашли картину Вермеера. Мне поступил шквал звонков от СМИ. Все хотят получить комментарий.

– И даже порножурналы?

Кабир хмурится:

– Что такое порножурнал?

Вот она, современная молодежь.

Я закрываю дверь кабинета. Вид у моего кабинета солидный. Стены отделаны деревянными панелями. На особом столике стоит старинный деревянный глобус. Одну стену украшает картина со сценой охоты на лису. Я гляжу на картину и представляю, как смотрелся бы здесь Вермеер. У меня звонит мобильник. Смотрю на номер.

Мне стоило бы удивиться. Этого человека я не слышал лет десять, с тех самых пор, как он сообщил, что отходит от дел. Но почему-то я не удивлен.

– Излагайте, – говорю я, поднеся телефон к уху.

– Не верится, что ты до сих пор так отвечаешь на звонки.

– Времена меняются, а я нет.

– Ты тоже меняешься. Держу пари, твои ночные туры остались в прошлом.

Ночной тур. Когда-то я надевал самый дорогой и модный из своих костюмов и глубокой ночью отправлялся бродить по самым криминальным улицам. Я шел и насвистывал, стараясь, чтобы все видели мои светлые волосы, белую, как алебастр, кожу и румяные щеки. У меня тонкокостное телосложение. Издали я кажусь щуплым и хрупким. Словом, лакомый кусочек для любого уличного молодца. Только оказавшись рядом со мной, эта публика убеждалась, что у меня под одеждой плотно сжатая пружина. Но к тому моменту уже бывало слишком поздно. Меня считали легкой добычей, еще и потешались вместе с дружками, а потом… заднего хода нет.

И хотели бы убраться, но я им не давал.

– Да, остались, – отвечаю я своему собеседнику.

– Видишь? И ты меняешься.

Мои ночные туры прекратились несколько лет назад. Однажды мне наскучила возня с противниками, перед которыми у меня всегда было преимущество. Теперь я выбираю свои цели более тщательно.

– Как поживаешь, Вин?

– Отлично, ПТ.

Должно быть, сейчас ПТ лет семьдесят пять, если не больше. Это он в свое время предложил мне немного поработать на Федеральное бюро расследований. Он же был моим куратором. О нем известно лишь немногим агентам, но каждый новый глава ФБР и каждый новый президент обязательно встречались с ним в свой первый рабочий день. Некоторых людей в нашем правительстве считают теневыми фигурами. ПТ настолько теневой, что кажется, будто его вообще не существует. Он практически ничем себя не обнаруживает. Живет он где-то близ Куантико, однако даже я не знаю, где именно. И его настоящего имени я тоже не знаю. При желании мог бы узнать, но, хотя мне и нравится насилие, играть с огнем я не люблю.

– Как прошел вчерашний баскетбольный матч? – спрашивает ПТ, но я молчу. – Решающая игра для НССА. – (Я продолжаю молчать.) – Да расслабься, – усмехается он. – Я смотрел игру по телевизору, только и всего. Видел тебя в первом ряду, рядом с Понтовым Папашей.

Услышанное заставляет меня усомниться.

– Кстати, мне нравятся его штучки.

– Чьи?

– Понтового Папаши. Мы же о нем говорим? Песенка, где он противопоставляет сук, вырывающих мужчине сердце, сукам, вырывающим яйца. Слышал? Хорошо уловил. Поэтично.

– Я ему передам, – говорю я.

– Ты меня очень обяжешь.

– Когда мы общались в прошлый раз, вы сказали, что отправляетесь на пенсию.

– Так оно и было, – отвечает ПТ. – И продолжается.

– И тем не менее…

– И тем не менее, – повторяет он. – Вин, у тебя надежная линия?

– Можно ли утверждать наверняка?

– Да, при современной технологии нельзя. Насколько я знаю, ФБР сегодня обнаружило кое-что, принадлежащее тебе.

– За что я им благодарен.

– Однако там не все так просто.

– А разве когда-нибудь бывает просто?

– Никогда, – со вздохом соглашается он.

– И этого достаточно, чтобы нарушить ваш пенсионный покой?

– Тебе ведь это что-то говорит, правда? Догадываюсь, у тебя есть причина, чтобы не торопиться помогать им.

– Я просто осторожен.

– А ты можешь перестать осторожничать к утру? Я сейчас перефразирую. – Его тон ничуть не изменился; ничего, что улавливало бы ухо. – К утру переставай осторожничать. – (Я не отвечаю.) – Я встречусь с тобой в Тетерборо, на борту самолета, в восемь утра. Будь на месте.

– ПТ!

– Да.

– Вы установили личность жертвы?

Из динамика доносится приглушенный женский голос. ПТ просит меня обождать и кричит женщине, что вскоре освободится. Может, жена? Поразительно мало я знаю об этом человеке.

– Тебе знакомо выражение «это личное»? – спрашивает он, вернувшись к разговору.

– Когда вы нас обучали, то подчеркивали, что в этой работе нет ничего личного.

– Я ошибался, Вин. Очень ошибался. Итак, завтра в восемь утра.

Он отключается.

Я приваливаюсь к спинке кресла, закидываю ноги на стол и прокручиваю в голове наш разговор. Стремлюсь найти какие-то нюансы или скрытый смысл. И не нахожу. Вполне обыденный разговор. Раздается стук в дверь: один раз, пауза, затем два раза. Дверь открывается, появляется голова Кабира.

– Вас хочет видеть Сейди. Голос у нее… какой-то печальный.

– Возглас удивления, – отвечаю я.

Сажусь в лифт и спускаюсь вниз. В приемной юридической фирмы Сейди меня приветствует секретарь тире помощник юриста, недавний выпускник колледжа Тафт Бакингтон III. Отец Тафта, которого все мы зовем просто Таффи, состоит вместе со мной в гольф-клубе «Мерион». Мы с Таффи часто играем в гольф. Юный Тафт встречается со мной глазами и предостерегающе качает головой. В фирме Фишер и Фридман всего четверо юристов – все женщины. Как-то я сказал Сейди, что для лучшего имиджа стоило бы взять на работу хотя бы одного мужчину.

Мне понравился ее простой, но смачный ответ:

– Ни за какие дерьмовые коврижки!

Мужчина все-таки появился, но в должности секретаря тире помощника. Думайте об этом что хотите.

Увидев меня возле стола Тафта, Сейди кивает в сторону своего кабинета. Мы входим, и она тут же закрывает дверь. Я сажусь. Она продолжает стоять. Когда-то этот кабинет занимал Майрон. От него Сейди достался письменный стол. Когда она заключала договор аренды, стол оставался в кабинете, и она спросила, можно ли его купить. Я позвонил Майрону и спросил, сколько он хочет за свой бывший стол. Как я и ожидал, он ответил, что денег не возьмет. Мне как-то неуютно находиться здесь, поскольку, кроме стола, весь остальной интерьер изменился. Место небольшого холодильника, где Майрон хранил запас шоколадных напитков, заняла тумбочка с принтером. Со стен исчезли постеры бродвейских мюзиклов. А в Северной Америке едва ли найдется мужчина, который любит мюзиклы больше, чем Майрон. Разве что Лин-Мануэль Миранда[5]. Кабинет Майрона был эклектичным, ностальгическим и разноцветным. При Сейди помещение стало минималистским, с преобладанием белых тонов, и слишком типичным. Ей не нужны никакие отвлекающие акценты. Как-то она сказала, что атмосфера кабинета предназначена для клиентов, а не для юриста.

– Мне разрешили рассказать вам об этом, – начинает Сейди. – Это чтобы вы понимали. Дело перестало быть сугубо конфиденциальным, касающимся только юриста и клиента. Скоро вам станет ясно. – (Я ничего не говорю.) – Вам известно о моей клиентке, находящейся в больнице?

– Вроде бы.

– Что «вроде бы»?

– То, что у вас есть клиентка, находящаяся в больнице.

Кстати, это неправда. Я знаю больше.

– Откуда вы узнали?

– Подслушал разговор в вашей приемной.

Это тоже вранье.

– Ее зовут Шэрин, – продолжает Сейди. – Фамилию пока называть не буду. Она вам ничего не скажет, как, впрочем, и имя. А ее история – просто материал из учебника. Во всяком случае, начало. Шэрин учится в большом университете и готовится к защите диплома. Там она знакомится и начинает встречаться с мужчиной, работающим на престижной должности. Начинается все просто замечательно. Многие подобные истории начинаются так. Мужчина обаятелен. Льстит ей. Супервнимателен. Говорит об их грандиозном будущем.

– Мужчины всегда так себя ведут.

– Пожалуй, да. Было бы нечестно клеить ярлык психопата на каждого мужчину, который посылает вам цветы и окружает вниманием. Но это уже начальный сигнал.

– Конечно, – киваю я, – не все чрезмерно внимательные бойфренды – психопаты, но все психопаты оказываются чрезвычайно внимательными бойфрендами.

– Отлично сказано, Вин.

Я пытаюсь выглядеть скромным.

– Как бы то ни было, их роман начинается просто идеально. Опять-таки слишком много подобных историй начинаются именно так. Но затем появляются странности, число которых постоянно растет. В группе Шэрин есть студентки и студенты. И ее бойфренду… я буду называть его Тедди, поскольку этого мерзавца так зовут… Словом, наличие студентов ему не нравится.

– Он ревнует?

– В энной степени! Тедди начинает задавать Шэрин кучу вопросов о ее друзьях мужского пола. В действительности это больше напоминает допросы. Однажды она просматривает на своем ноутбуке историю поисков и обнаруживает: кто-то – в данном случае Тедди – выискивал сведения о ее однокурсниках. Тедди начинает неожиданно появляться в университетской библиотеке, где она занимается. Говорит, что хотел сделать ей сюрприз. В одно из таких появлений он приносит бутылку вина и два бокала.

– В качестве банального прикрытия, – говорю я. – Ложный романтический шаг.

– Вот именно. Как всегда в подобных случаях, поведение ухажера становится все более собственническим. Если Шэрин задерживается на занятиях дольше обычного, Тедди впадает в уныние. Ей хочется пойти с друзьями на вечеринку в кампус. Тедди, работающий помощником тренера, настаивает, что пойдет вместе с ней. У Шэрин появляется ощущение, что вокруг нее смыкаются стены. Тедди занимает собой все ее пространство. Если она недостаточно быстро отвечает на его эсэмэски, Тедди устраивает истерику. Винит ее в обмане. Однажды вечером Тедди настолько сильно хватает Шэрин за руку, что на коже остаются ссадины. Чаша терпения Шэрин переполнена. Она решает расстаться с Тедди. И вот тогда-то он становится психопатом-преследователем.

Сочувствующий слушатель из меня никудышный, но я изо всех сил стараюсь выглядеть таковым. Я киваю во всех нужных местах рассказа, напускаю на себя встревоженный и даже испуганный вид. Мое обычное выражение лица (вы уж простите за повторное использование этого штампованного выражения) или равнодушное, или высокомерное. Сейчас я усиленно пытаюсь выглядеть внимательным. Это дается мне нелегко, но я считаю, что добиваюсь нужного эффекта.

– Тедди появляется без предупреждения, умоляет Шэрин вновь пустить его в свою жизнь. Трижды ей приходилось звонить в службу девятьсот одиннадцать, поскольку Тедди барабанил в ее дверь. И каждый раз – после полуночи. Он умоляет ее поговорить с ним, говорит, что она ведет себя нечестно и жестоко, не желая выслушать его. Тедди плачет, говорит, как он тоскует по ней, и в конце концов убеждает Шэрин, что она, – здесь пальцы Сейди изображают кавычки, – «обязана» дать ему шанс объяснить свое поведение.

– И она соглашается на встречу? – спрашиваю я, по большей части оттого, что слишком долго молчал.

– Да.

– А вот этого я никогда не понимал.

Сейди подается вперед и склоняет голову вбок:

– Как бы вы ни пытались, Вин, вам этого не понять по причине вашей мужской природы. Природная обусловленность женщин – заботиться и доставлять удовольствие. Мы ответственны не только за себя, но и за всех, кто находится в нашей орбите. Мы верим, что ублажать мужчину – наш долг. Мы думаем, что изменим жизнь в лучшую сторону, если немного пожертвуем собой. Но ваши слова вполне справедливы. Первое, о чем я всегда говорю своим клиентам: если вы готовы прекратить отношения, прекращайте. Рвите их и не оглядывайтесь назад. И никаких «обязательств» перед Тедди у Шэрин не было.

– И Шэрин вернулась к нему?

– Ненадолго. Вин, не надо качать головой. Дослушайте до конца. Психопаты так себя и ведут. Манипулируют своими жертвами и пудрят им мозги. Они вызывают у вас чувство вины, подают все так, будто это вы виноваты. Они буквально засасывают вас обратно в отношения.

Я по-прежнему не понимаю этого, но мое «не понимаю» к делу не относится.

– Период их совместной жизни оказался недолгим. Шэрин быстро поняла, что к чему, и снова ушла. Перестала отвечать на его звонки и сообщения. И вот тогда-то Тедди показал себя во всей своей психопатической красе. Втайне от нее он оснастил ее квартиру подслушивающими устройствами. Установил клавиатурные перехватчики на ее компьютеры. Снабдил ее телефон программой слежения. Далее он начинает бомбардировать Шэрин анонимными угрозами. Он похитил всю адресную базу ее электронной почты и стал рассылать потоки злобной клеветы о ней ее друзьям и родным. Мало того, он начинает писать электронные письма якобы от имени Шэрин и троллить ее профессоров и однокурсников. Одно из таких писем – опять-таки от имени Шэрин – он отправляет жениху ее лучшей подруги и сообщает тому об измене невесты. Выдумывает целую скандальную историю, случившуюся в баре, которой на самом деле не было.

– В воображении ему не откажешь, – говорю я.

– Вы не знаете и половины его художеств. Он заваливает Шэрин посланиями якобы от ее друзей, где «они» пишут, какая же она дура, что рассталась с таким замечательным и заботливым Тедди.

Я хмурюсь:

– Воображение есть, хотя и жалкого свойства.

– Не то слово. Эти мужчины… простите, я не хочу выглядеть сексисткой, но это почти всегда мужчины. Закомплексованные лузеры, что делает их невероятно опасными.

– Шэрин обращалась в полицию?

– Да.

– И там, насколько понимаю, ей не помогли.

Глаза Сейди вспыхивают. Она в своей стихии.

– Вин, для того и существуют фирмы вроде нашей. Закон в его нынешнем виде не может помочь ни одной Шэрин в мире. Начнем с того, что закон не поспевает за технологиями. Тедди прячется, пользуясь сетями VPN, одноразовыми мобильниками и фейковыми электронными адресами. Невозможно доказать, что именно он преследует Шэрин. Потому наша работа и имеет такую важность.

Я киваю, прося ее продолжать.

– Вторичный уход Шэрин ничуть не умерил прыти Тедди. Он посылает снимок обнаженной Шэрин ее бабушке, которой девяносто один год. Он записывает видео, полное ложных утверждений о Шэрин: дескать, она ненавидит евреев, склонна ко всем видам извращенного секса, является белой националисткой и так далее. И достигает результата. Когда его припирают к стенке, он утверждает, что Шэрин его подставила и оклеветала. То есть он решил с ней расстаться, чего она никак не смогла вынести и таким вот способом пытается его вернуть.

Я качаю головой.

– Вот тогда Шэрин и узнала о существовании нашей фирмы.

– И давно это было?

– В феврале.

Я жду.

– Да, знаю. – Сейди сглатывает. – Прошло много времени.

– И?..

– Мы пытались ей помочь. Мы провели изыскания и узнали, что Тедди вел себя подобным образом еще с тремя женщинами. Возможно, их было больше. Это одна из причин, почему он менял места работы, перебираясь из колледжа в колледж.

– А в колледжах знали о его «особенностях»?

– Там принято защищать своих. И потому каждый раз он соглашался тихо уйти, а администрация соглашалась держать язык за зубами. В одном случае… может, их было больше, дело удалось замять с помощью денег, и жертва подписала обязательство о неразглашении.

Я хмурюсь еще сильнее.

– Со своей стороны мы делаем для Шэрин все, что можем. Мы выхлопотали для нее временное защитное предписание против домогательств Тедди. Я посоветовала ей записывать все, что она помнит, все поступки Тедди и, начиная с этого момента, вести дневник всех его действий. Такие записи играют ключевую роль. Мы обратились в полицию, где наше обращение официально зарегистрировали. Но, как я уже говорила, потому работа нашей фирмы так важна. У полиции нет опыта в компьютерной криминалистике.

Я откидываюсь на спинку и скрещиваю ноги.

– До сих пор все это звучит как классическое дело, какими занимается ваша фирма.

– Вы правы, – печально улыбается Сейди. – Тедди – ходячее учебное пособие по психопатам. Этим он сильно напоминает моего бывшего.

Абьюзер, мучивший Сейди, тоже повысил свою «квалификацию», но сейчас не время говорить об этом. Я прислоняюсь к спинке и жду. Общее направление этой истории мне уже понятно, но Сейди продолжает дополнять его подробностями. Пока не знаю, куда это ее приведет.

– Кончается тем, что Шэрин бросает университет, так и не защитив диплом, поскольку Тедди продолжает ее преследовать. Она переезжает на север, поступает в другой университет. Однако Тедди снова ее находит. Как я уже говорила, мы разыскали других его жертв, но ни одна не хочет выступать с заявлением. Так он их запугал. А затем Тедди избирает новую практику: прокси-харассмент.

Сейди умолкает и смотрит на меня. Наверное, ждет моего вопроса, и потому я повторяю:

– Прокси-харассмент?

– Вы знаете, что это такое?

Знаю, но качаю головой.

– С этой целью Тедди от имени Шэрин размещает ее профили на Tinder, Whiplr и других более одиозных сексуальных приложениях, связанных с БДСМ и прочими видами извращений. Он постит ее фотографии. Ведет беседы, притворяясь Шэрин, назначает свидания с целью секса. У дверей квартиры Шэрин чуть ли не круглые сутки появляются странные мужчины, ожидающие секса с ней, ролевых игр и прочих развлечений подобного толка. Некоторые, получив отказ, приходят в ярость. Обвиняют, что она «дразнит им яйца», и награждают отборной руганью. Тедди трудится не покладая рук. А затем… – Сейди умолкает.

Я жду.

– Затем Тедди, опять-таки от имени Шэрин, проникает на подпольный сайт и начинает флиртовать с одним парнем. Это длится шесть недель. Шесть недель, Вин! Представляете, какое фанатичное упорство? «Шэрин», – пальцы Сейди снова изображают кавычки, – подробно рассказывает парню о своих фантазиях, связанных с жестоким изнасилованием. «Шэрин» сообщает ему, как все должно быть обставлено. На нее должны напасть, защелкнуть наручники и затолкать в рот кляп. Тедди даже сообщает парню, где можно купить эти, с позволения сказать, аксессуары. Потом он назначает время, когда парень должен сыграть с нею в ролевую игру с изнасилованием.

Я сижу не шелохнувшись.

– Все это время парень думает, что общается с Шэрин. Неделями он слышит, что от него ждут жестоких действий. Он должен избить ее, связать и пригрозить ножом. Тедди даже сообщает ему пароль: «пурпур». «Не останавливайся, – от имени Шэрин наставляет его Тедди, – пока не услышишь от меня это слово».

Сейди отворачивается и моргает. Меня охватывает злость. Руки сжимаются в кулаки.

– Вот так Шэрин и попала в больницу. Ее состояние… оставляет желать лучшего.

И опять для меня здесь нет ничего неожиданного. Я предполагал такой исход. Только не знаю, как себя вести, поскольку до сих пор не понимаю паники Сейди, и осторожно спрашиваю:

– Полагаю, Тедди и сейчас прячет свою личину? – (Сейди кивает.) – Значит, полиция не могла его сцапать.

– Верно.

– И он сухим вышел из воды?

– Нам так казалось.

– Казалось?

– Фамилия Тедди – Лайонс. Тедди Лайонс. Вам знакомо это имя?

– Вроде где-то слышал. – Я стучу указательным пальцем по подбородку.

– Он помощник тренера баскетбольной команды Университета Южной Дакоты.

– Серьезно? – Я стараюсь не переиграть.

– Мы недавно получили сообщение. Вчера поздно вечером, после важного матча, Тедди подвергся нападению. Они сделали из него отбивную, серьезно повредив внутренние органы.

Они. Сейди сказала «они». Вывод: я по-прежнему вне подозрения.

– У него сломаны кости, – продолжает Сейди. – Внутреннее кровотечение. Серьезное повреждение печени. Врачи утверждают, что на полное восстановление здоровья рассчитывать не приходится.

Я изо всех сил стараюсь не улыбнуться, но мне не удается.

– Какая досада, – говорю я.

– Да. Как вижу, это всех расстроило.

– А вам с чего расстраиваться?

– Вин, он был у нас на крючке.

В ее глазах за стеклами очков полыхает адский огонь. Я вижу страсть, преданность делу. Этим в свое время Сейди расположила меня к себе и своей фирме. Она человек действия, а не разговоров. Здесь мы с ней похожи.

– Что значит «был у вас на крючке»? Вы же говорили, он выскользнул сухим из этой истории.

– После случившегося с Шэрин я вновь обратилась к другим жертвам Тедди. И они наконец согласились дать показания. И Шэрин была готова выйти на публику. Конечно, это явилось бы травмой для всех. Тедди уже и так многое у них отнял.

– Хм… – Я снова откидываюсь на спинку стула и скрещиваю ноги.

Я вообще не задумывался о последствиях. Редко о них задумываюсь. Но… нет, нет, а вот тут Сейди ошибается.

– Похоже, избиение Тедди им только помогло.

– Нет, Вин. Совсем не помогло. Когда преодолеваешь страх… В конце, когда встаешь лицом к лицу с твоим истязателем и даешь ему сдачи, это вызывает катарсис. После выписки Шэрин из больницы мы собирались устроить большую пресс-конференцию. Вы только представьте: четыре жертвы, которые стоят на ступенях законодательного собрания штата и рассказывают свои трагические истории. Двое членов ассамблеи были готовы выступить вместе с нами. Это бы разрушило репутацию Тедди. Но что еще важнее: убедительные рассказы жертв способствовали бы принятию законопроекта, черновик которого был создан здесь. – Сейди постучала по столу. – Члены ассамблеи намеревались представить законопроект губернатору.

Я жду.

– А теперь, – вздыхает Сейди, – бах – и все пропало!

– Почему? – спрашиваю я.

– Что почему?

– Почему жертвы Тедди не могут рассказать свои истории?

– Потому что их рассказы уже не вызовут ожидаемого отклика.

– Чепуха! Непременно вызовут.

– Вы забыли, что минувшим вечером Тедди подвергся нападению?

– Ну и что?

– А то, что теперь он превратился в жертву самосуда.

– Вы не знаете этого наверняка, – говорю я. – Возможно, он снова попробовал свои фокусы, но нарвался совсем на другую женщину.

– И она измолотила его до состояния кровавого месива?

– Если не она, то ее родственники. – Я щелкаю пальцами. – А может, нападение вовсе не было связано с его делишками.

– Бросьте.

– Что?

– Мы проиграли. Война будет продолжаться, но это сражение мы проиграли. Нам требовались симпатии публики. А теперь наш монстр находится в коме. Кто-нибудь напишет в Twitter, что его избили жертвы. Мать Тедди скажет, что эти презренные женщины оклеветали ее милого малыша, превратив его в мишень. Дело, Вин, не только в фактах. Мы должны склонить общественное мнение на свою сторону.

Я думаю над ее словами, затем без особого, как мне кажется, энтузиазма говорю:

– Мне жаль.

Поясняю: я ничуть не сожалею о том, как обошелся с Тедди. Мне жаль, что я не потерпел до упомянутой пресс-конференции. Сейди оптимистично смотрит на вещи. Я, как ни печально, нет. Закон никогда бы не прищучил Тедди. У него возникли бы неприятности, возможно, он потерял бы работу и за все это стал бы мстить самым чудовищным образом. Он бы поливал грязью Шэрин и остальных женщин; он бы все поставил с ног на голову, объявив жертвой домогательств себя, и очень многие поверили бы ему. Потому-то Сейди и борется за принятие закона.

Я верю в Сейди Фишер. Когда-нибудь ее усилия дадут результаты. Но не сегодня.

Часы показывают половину девятого. Через полчаса у меня свидание, которое без особых проблем можно отменить.

– Не желаете ли чего-нибудь выпить? – спрашиваю я Сейди.

– Вы серьезно?

– Неплохой способ утешиться.

Сейди качает головой:

– Вин, я знаю, что вы стараетесь проявить доброту.

– Но?

– Но вы кое-что упускаете из виду.

– Разве коллегам возбраняется посидеть за выпивкой?

– Не сегодня, Вин. Сегодня мне нужно поехать в больницу и рассказать Шэрин о случившемся.

– Возможно, новость ее обрадует, – говорю я. – Тедди уже не причинит ей вреда. Сознание этого должно ее успокоить.

Сейди открывает рот, готовясь мне ответить, но тут же закрывает. Вижу, она разочарована во мне. Похлопав меня по плечу, она идет к двери.

Я проверяю приложение. Моя программа знакомств для богатых так глубоко законспирирована в Темной Паутине, что создание фальшивого профиля, наподобие тех, что создавал Тедди, исключено. Даже если бы кто-то и попытался, они бы сломались на последующих мерах безопасности. Мне поступило сообщение:

Пользовательница Аманда вас ждет.

Итак, моя партнерша на этот вечер уже находится в квартире для свиданий. Незачем томить ее ожиданием.

Глава 5

Приложение предлагает несколько тайных путей к квартире.

Сегодня мы воспользуемся тем, что находится на Пятой авеню, в универмаге «Сакс». Прославленный «Сакс» занимает отрезок Пятой авеню между Сорок девятой и Пятидесятой улицей. В его подвальном этаже расположен элитный ювелирный отдел под названием «Склеп». В дальнем конце есть неприметная дверь. Прежде там была раздевалка для персонала. Дверь заперта, но приложение позволяет открывать ее специальным брелком. Войдя туда, нужно спуститься в подземный переход. Он ведет в подвальный этаж небоскреба на Сорок девятой улице, близ Мэдисон-авеню. Лифт поднимается только до восьмого этажа. Там кабина останавливается, и вы проходите сканирование по радужной оболочке глаза. Если вы тот, кто вы есть, и прошли проверку, двери открываются, и вы попадаете в роскошную квартиру.

Хорошо быть богатым.

Чтобы стать пользователем этого приложения, нужно иметь чистый доход выше ста миллионов долларов. Ежемесячные взносы непомерно высоки, особенно для таких, как я, кто часто пользуется этими услугами. Суть их проста: сводить богатых людей с другими богатыми людьми для секса. Никаких нитей, тянущихся из реальной жизни. Все устроено по высшему разряду, как в элитном бутике. Но главной целью встречающихся является секс.

У приложения нет названия. Большинство клиентов состоят в браке, а потому жаждут предельной конфиденциальности. Некоторые из них – публичные персоны. Есть геи и иные представители ЛГБТК-сообществ, боящиеся огласки. Некоторые, вроде меня, – просто богатые люди и ищут секса без привязанностей и последствий. Годами я выбирал себе женщин на одну ночь в барах, ночных клубах и на всякого рода торжествах. Иногда я и сейчас так делаю, но когда тебе перевалит за тридцать пять, такое начинает казаться излишне рискованным. В моем сомнительном прошлом я нанимал проституток. Было время, когда каждый вторник я заказывал порцию дим-сум и женщину из «Благородного дома», как называлось заведение в Нижнем Ист-Сайде. Это была моя версия «китайской ночи». Тогда я верил, что проституция является древнейшей и, сообразно названию заведения, благородной профессией. Оказалось, что нет. Занимаясь кое-какими расследованиями за пределами Штатов, я узнал о современной работорговле, включая и поставки секс-рабынь. С тех пор я перестал заказывать проституток.

Как и в боевых искусствах, мы учимся, развиваемся, совершенствуемся.

Прекратив контакты с упомянутым заведением, я попробовал некогда модный «секс по дружбе», но проблема в том, что от друзей уже по определению тянутся ниточки. Друзья приходят вместе с привязанностями. Мне этого не хочется.

Сейчас я по большей части пользуюсь услугами приложения.

Аманда сидит на кровати. Из одежды на ней только турецкий махровый халат с атласной отделкой – собственность квартиры для свиданий. Бокалы наполнены розовым шампанским «Ла гранд дам» фирмы «Вдова Клико». В серебряной чаше – клубника, покрытая шоколадной глазурью. Первоклассный музыкальный центр способен воспроизвести музыку всех стилей и направлений, удовлетворяющих вашему вкусу. Выбор музыки я обычно оставляю за женщиной, хотя сам предпочел бы тишину.

Мне нравится слушать то, что говорит моя партнерша.

Аманда встает и с улыбкой направляется ко мне, неся бокал шампанского. Майрон всегда говорит, что сексуальнее всего женщина выглядит в махровом халате и с мокрыми волосами. Прежде я несерьезно относился к подобным высказываниям, предпочитая особый черный корсет и соответствующий пояс для чулок, но сейчас мне кажется, что слова Майрона не лишены смысла.

Мы учимся, развиваемся, совершенствуемся.

Сегодняшний секс великолепен. Обычно так и бывает. А когда нет, секс все равно остается сексом. Есть старая шутка о мужчине, носящем парик, который может быть хорошим или плохим, но все равно остается париком. Это применимо и к сексу. Я часто слышал, что секс с незнакомками вызывает скованность. Со мной такое бывает редко. Отчасти потому, что я очень опытен в любовных утехах. Путешествуя по миру, я учился не только боевым искусствам. Однако секрет прост: нужно находиться в состоянии здесь и сейчас. Я заставляю каждую женщину чувствовать так, будто она единственная в мире. Это не игра. Если ты фальшивишь, любая женщина сразу ощутит фальшь. Пока мы вместе – эта женщина и я, – есть только мы двое. Остальной мир исчезает. Я полностью сосредоточен на нас.

Мне нравится секс. Я занимаюсь им много и часто.

Майрон разводит философию насчет того, как секс может быть бóльшим, чем телесное соитие; как любовь или романтическая привязанность усиливает телесные ощущения. Я слушаю и думаю, кого он пытается убедить: меня или себя. Мне не нравится ни любовь, ни романтическая привязанность. Мне нравится заниматься определенными телесными делами со взрослыми представительницами противоположного пола, делая это по обоюдному согласию. Все остальное ничуть не усиливает мои сексуальные ощущения. Наоборот, только портит их. Сам по себе половой акт чист. Так зачем пачкать его чем-то внешним? Быть может, секс – величайшее в мире совместное переживание. Да, я могу насладиться изысканным обедом, хорошим шоу или общением с близкими друзьями. Мне нравятся гольф, музыка и искусство.

Но идет ли хоть что-то из этого в сравнение с вечером секса?

По-моему, нет.

Потому-то мне нравились проститутки. Это была прямая сделка, в которой я и девушка по вызову оба что-то получали. В конце встречи никто не был никому что-либо должен. Я и сейчас стремлюсь к таким отношениям. Мне нравится покидать квартиру свиданий, сознавая, что моя партнерша получила столько же, сколько и я. Мне это хорошо удается. Чем больше женщина удовлетворена, тем меньше я чувствую себя перед ней в долгу. К тому же у меня громадное эго. Я не занимаюсь тем, к чему не способен. Я очень хороший игрок в гольф, очень хороший финансовый консультант, очень хороший драчун и очень хороший любовник. Если я чем-то занимаюсь, то хочу быть лучшим.

Когда мы заканчиваем – я стремлюсь, чтобы ее оргазм наступал раньше, – мы просто лежим на кремовых шелковых простынях фирмы «Малберри» и пуховых подушках. Мы оба глубоко дышим. Я прикрываю глаза. Она наполняет бокалы розовым шампанским и один протягивает мне. Я позволяю ей скормить мне клубничину в шоколадной глазури.

– А мы уже встречались, – говорит она.

– Знаю.

Такое бывает довольно часто. Настоящее имя этой женщины Битси Кэбот. У сверхбогатых хоть и свой круг общения, но он не безграничен. Странно, если бы я не знал большинство женщин в нем. Наверное, Битси несколькими годами старше меня. Я знаю, что она курсирует между Нью-Йорком, Хэмптонсом на Лонг-Айленде и Палм-Бич. Еще я знаю, что она замужем за богатым управляющим хедж-фондом, но мне не вспомнить его имени. А вот зачем ей это, я не знаю. Да мне и все равно.

– Это было у Радклиффов, – говорю я.

– Да. Минувшим летом они устроили просто фантастическое торжество.

– На то была веская причина.

– Конечно.

– Корделия умеет закатывать праздники, – говорю я.

Быть может, вы думаете, что мне не терпится одеться и уйти, что я никогда не ночую в подобных местах, дабы избежать любых привязанностей. Но вы ошибаетесь. Если она попросит меня остаться, я останусь. Если нет, уйду. Мне все равно. Я одинаково хорошо сплю вдвоем с ней или один. Кровать вполне комфортабельная, и это самое главное.

Она не намерена просить меня остаться, но и желания поскорее выпроводить меня у нее тоже нет.

Главное преимущество ночевки: если мы остаемся, утром меня ждет впечатляющее повторение секса без необходимости подыскивать себе другую партнершу. Вот такой приятный бонус.

– А ты каждый год бываешь на этом торжестве? – спрашивает она.

– Если оказываюсь в Хэмптонсе. Ты входишь в какой-то подготовительный комитет?

– Да. В тот, что занимается угощением.

– И кто всем этим заправляет?

– Рашида. Знаешь ее? – (Я качаю головой.) – Божественная женщина. Могу прислать ее контакты.

– Спасибо.

Битси наклоняется и целует меня. Я улыбаюсь, пристально глядя ей в глаза.

Она встает с кровати. Я слежу за каждым ее движением. Ей это нравится.

– Сегодня я получила настоящее удовольствие, – говорит она.

– Я тоже.

Еще одна особенность, которая может вас удивить: я не испытываю проблем с повторными встречами, поскольку в этом море не бесконечное количество рыбок. Я честен в своих намерениях. Если я чувствую, что женщины хотят от меня большего, я прекращаю отношения. Всегда ли это проходит так гладко, как я говорю? Конечно не всегда. Но я стремлюсь следовать этому правилу и получать то, что нужно мне.

Какое-то время я лежу неподвижно. Нежусь в отзвуках нашего секса. Два часа ночи. Время, проведенное с ней, и мне доставило настоящее удовольствие. Я бы не отказался встретиться еще раз, а то и два. И тут я представляю, как бы я всю оставшуюся жизнь занимался любовью только с Битси Кэбот. Не обязательно с ней. Просто с одной и той же женщиной. От этой мысли меня пробирает дрожь. Простите, но я этого не понимаю. Майрон сейчас женат на яркой, восхитительной женщине по имени Тереза. Они любят друг друга. Если надежды Майрона осуществятся, он никогда не познает тело другой женщины.

Мне этого не понять.

Битси уходит в ванную, возвращается уже одетой. Я по-прежнему лежу в постели, подперев голову руками.

– Поеду-ка я домой, – говорит она, словно я знаю, где находится ее дом; я сажусь на кровати. – До свидания, Вин.

– До свидания, Битси.

На этом наша встреча кончается, как кончается все хорошее.

Наутро я вызываю такси, чтобы ехать в аэропорт, на встречу с ПТ – моим давним начальником из ФБР.

Раньше я обожал водить машину. Я большой фанат «ягуаров». В Локвуде у меня есть две машины этой марки: «XKR-S GT» выпуска 2014 года, на которой я гоняю, когда бываю там, и «XK120 Alloy Roadster». Этот раритет был выпущен в 1954 году. Отец подарил мне его на тридцатилетие. Но когда живешь на Манхэттене, о самостоятельном вождении не может быть и речи. Манхэттен – это сплошная автостоянка, рывками движущаяся вперед. Время является самым главным сокровищем, какое можно купить за деньги. Я летаю на личном самолете и езжу с водителем не потому, что стремлюсь к большему комфорту. Я трачу деньги на то и другое, поскольку чем ближе ты к концу жизни, тем больше жаждешь того, что занудливые эксперты называют «временем, проведенным с пользой». Именно это вы и получаете благодаря частным самолетам и автомобилям с водителем. У меня есть возможность покупать время. Задумайтесь над этой возможностью. Она ближе всего стоит к таким понятиям, как «купить счастье» или «купить долгую жизнь».

Сегодня меня везет Магда, полька из Вроцлава. В первые минуты поездки мы завязываем разговор. Вначале Магда отвечает неохотно. Водителей элитных такси часто учат не докучать важным пассажирам. Но если умеешь задавать правильные вопросы, можно разговорить кого угодно. Это я и делаю. В зеркале заднего вида я вижу ее глаза. Они у нее синие. Из-под водительской шапочки выбиваются светлые волосы. Интересно, как выглядят остальные части ее тела? Я же, как-никак, мужчина, а в глубине души все мужчины – свиньи. Мой разговор с Магдой не означает, что я решусь на какие-то поползновения.

Машина, на которой я сегодня еду, – «Мерседес-Майбах S650». У «майбахов» восьмифутовое растяжение колесной базы, отчего сиденье может откидываться назад на сорок три градуса. Плюшевое сиденье имеет силовую подставку для ног, устройство для горячего каменного массажа и подлокотники с подогревом. В салоне есть складной стол для работы, небольшой холодильник и подставки для чашек, способные во вашему желанию охлаждать или нагревать содержимое.

Подумайте об этом. Возможно, я действительно стремлюсь к комфорту.

Тетерборо – ближайший к Манхэттену аэропорт, принимающий частные самолеты. Сюда мы приземлялись с Понтовым Папашей после той памятной ночки в Индианаполисе. Мы подъезжаем к тщательно охраняемым южным воротам аэропорта. Машину беспрепятственно пропускают на летное поле. Мы подкатываем к «Гольфстриму G700». Этот самолет еще не появился на рынке. Я удивлен. G700 стоит недешево – около 80 миллионов, – и правительственные служащие даже из верхнего эшелона, даже такие скрытные, как ПТ, обычно не настолько экстравагантны. На G700 летают ближневосточные шейхи, а не агенты ФБР.

Я не представляю, куда мы отправимся и когда вернемся. Возможно, полетим в Вашингтон или Куантико для встречи с ПТ, но полной уверенности у меня нет. Магда получила указание дожидаться моего возвращения. Она вылезает из машины и обходит вокруг капота, чтобы открыть мне дверцу. Я мог бы сделать это и сам, однако мой жест она может счесть высокомерным. Я благодарю ее, поднимаюсь по трапу самолета и вхожу внутрь.

– Привет, Вин.

ПТ сидит передо мной и широко улыбается. Я не видел его почти двадцать лет. Он выглядит стариком, но опять-таки ему скоро восемьдесят. Он не встает с места, чтобы поздороваться со мной. Возле него я замечаю трость. Крупный лысый старик с большими узловатыми руками. Я наклоняюсь и протягиваю руку. Он крепко пожимает ее. Глаза у него ясные. Жестом он предлагает мне сесть напротив. G700 вмещает девятнадцать пассажиров. Я это знаю, поскольку мне пытаются продать такой самолет. Как вы уже догадались, сиденья широкие и комфортабельные. Мы садимся друг против друга.

– Мы куда-нибудь полетим? – спрашиваю я.

ПТ качает головой:

– Я подумал, это хорошее место для частной встречи.

– Не знал, что G700 уже запущен в серию.

– Не запущен, – отвечает ПТ. – Я на этом не летал.

– Тогда на чем вы сюда прилетели?

– Я пользуюсь казенным «Хокером-400».

«Хокер-400» гораздо меньше и далеко не новая модель.

– Этот я арендовал для нашей встречи, поскольку он куда комфортабельнее «Хокера».

– Так оно и есть.

– И еще потому, что «Хокер», подозреваю, имеет на борту подслушивающие устройства.

– Понятно.

– Вин, я и в самом деле рад тебя видеть. – Он оглядывает меня с ног до головы.

– И я рад вас видеть, ПТ.

– Слышал, Майрон женился.

– Он приглашал вас на свадьбу.

ПТ не продолжает тему, и расспрашивать его я не собираюсь. Вместо этого стараюсь взять на себя инициативу в нашем разговоре.

– ПТ, вы знаете, кем был убитый барахольщик?

– А ты?

– Нет.

– Ты уверен, Вин?

Мне не нравится блеск в его глазах.

– Я видел лишь посмертный снимок лица, – говорю я. – Если хотите показать мне еще что-то…

– Нет необходимости.

Как я уже говорил, ПТ отличается высоким ростом. Это видно, даже когда он сидит. Он упирает ладони в свои высокие колени, словно позирует скульптору:

– Расскажи о чемодане.

– Вы не хотите сказать, кем был убитый? Или не знаете?

– Вин… – (Я молча жду.) – Расскажи о чемодане.

В его голосе слышатся нотки раздражения. Полагаю, так он обычно устрашает собеседников, однако у меня его тон вызывает не просто опасение.

Я ощущаю страх.

– Я жду, – говорит ПТ.

– Знаю.

– Тогда почему бы тебе не рассказать нам о чемодане?

– Потому что это не мои тайны.

– Благородно, – усмехается ПТ. – Но мне необходимо знать.

Я мешкаю, хотя, по правде говоря, знал, что мы дойдем до этого момента.

– Все, о чем ты расскажешь, останется между нами. Тебе это известно.

ПТ откидывается на спинку кресла и взмахом руки предлагает мне начать.

– Этот чемодан подарила мне тетка, когда мне было четырнадцать лет, – начинаю я. – Рождественский подарок. Все мужчины семьи Локвуд получили по чемодану. Только мужчины. Женщинам она подарила косметички.

– Сексистка, – замечает ПТ.

– Мы тоже так думали.

– Мы?

– Чемодан мне совсем не понравился, – продолжаю я, игнорируя его вопрос. – Сама идея подарка: натуральная кожа, монограмма с моими инициалами. Зачем он мне нужен? Я решил избавиться от чемодана, и мы с родственницей поменялись подарками. Я взял косметичку с ее инициалами. Она взяла чемодан. Странно, но я до сих пор беру в поездки эту косметичку. Такая вот внутренняя шутка.

– Вау! – произносит ПТ.

– К чему вы это?

– Вин, ты юлишь.

– Не понял.

– Я никогда не слышал от тебя пространных объяснений. Полагаю, причина в том, что ты не хочешь назвать имя своей родственницы?

Он прав. Дальше упираться бессмысленно.

– Это моя двоюродная сестра Патриша.

На лице ПТ мелькает секундное замешательство. Затем до него доходит.

– Постой. Так это Патриша… Локвуд?

– Да.

– Боже мой!

– Вот именно.

Он пытается переварить услышанное:

– Но как ее чемодан оказался в шкафу барахольщика?

Рано или поздно сотрудники ФБР докопаются до истории с чемоданом. Он значится в их документах. И это одна из трех причин, вынуждающих меня сказать правду. Причина первая: я доверяю ПТ настолько, насколько можно доверять кому-либо в подобной ситуации. Причина вторая: если я расскажу ПТ историю Патриши, он, возможно, поделится со мной тем, что известно ему. И третья причина: ФБР рано или поздно все узнает и без моей помощи, и тогда, увы, они подумают, будто мы с Патришей решили что-то скрыть.

– Вин! – торопит меня ПТ.

– После того как те двое мерзавцев убили моего дядю, они заставили Патришу собрать чемодан.

Мои слова не сразу доходят до ПТ, а когда это случается, у него округляются глаза.

– Ты имеешь в виду… Боже мой, ты же говоришь о Хижине ужасов?!

– Да.

Он трет лицо.

– Вспоминаю… так оно и было. После убийства твоего дяди они заставили ее сложить в чемодан что-то из одежды. Для отвлечения, надо понимать? – (Я молчу.) – Что они сделали с чемоданом?

– Патриша не знает.

– С тех пор она больше не видела чемодан?

– Ни разу. – Я откашливаюсь и бесстрастным голосом продолжаю рассказ – таким тоном, как если бы речь шла об офисном оборудовании или кафеле для ванной: – Патрише завязали глаза и сунули в рот кляп. Ей связали руки за спиной. Ее вместе с чемоданом затолкали в багажник машины и куда-то повезли. Когда машина остановилась, ее заставили идти по лесу. Сколько они шли, она не знает. По ее мнению, весь световой день. За все время пути похитители не сказали ей ни слова. Добравшись до сарая, они заперли ее внутри. Там она наконец сорвала повязку с глаз. Снаружи было темно. Так прошел день. Может, два. Она не помнит. Кто-то оставил ей плитки гранолы и воду. Потом один из похитителей вернулся. Хозяйственным ножом он изрезал ее одежду, после чего изнасиловал. Затем забрал искромсанную одежду, бросил ей еще несколько плиток гранолы и снова запер.

ПТ молча качает головой.

– И это продолжалось пять месяцев.

– Твоя сестра была не первой жертвой, – говорит он.

– Да, не первой.

– Я забыл, сколько их было.

– Нам известно о девяти. Возможно, было больше.

Его отвисшие щеки становятся заметнее.

– Хижина ужасов, – повторяет он.

– Да.

– Преступник так и не был схвачен.

Не знаю, ПТ спрашивает или просто констатирует то, что мы оба знаем. В любом случае его слова повисают в воздухе. Молчание затягивается.

– Или преступники, – добавляет ПТ. – Странно, не правда ли? Похищали ее двое, а в плену держал один.

– Один насиловал ее, – поправляю его я. – Так она считает.

Снаружи слышится шум взлетающего самолета.

– Вероятнее всего… – начинает ПТ и тут же осекается.

Он поднимает голову к потолку салона. Мне кажется, что его глаза влажно блестят.

– Вероятнее всего, – повторяет он, – барахольщик был кем-то из тех двоих.

– Вероятнее всего, – соглашаюсь я.

ПТ закрывает глаза и снова трет лицо, теперь уже обеими руками.

– Рассказанное мной что-то проясняет? – спрашиваю я; он опять трет лицо. – ПТ?

– Нет, Вин, ни черта это не проясняет.

– Но вы ведь знаете, кем был барахольщик?

– Да. Потому-то я и вернулся. Я не имею права стоять в стороне от этого дела.

– Вы ведь говорите не о Хижине ужасов?

– Нет. – ПТ подается вперед. – Но этого барахольщика я разыскивал почти пятьдесят лет.

Глава 6

– То, о чем я тебе расскажу, строго конфиденциально, – почесывая подбородок, говорит ПТ.

Это заявление меня раздражает. ПТ знает: такие предупреждения излишни и оскорбительны.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Ты не должен никому рассказывать.

– Естественно. – Я слышу раздражение в голосе. – Это уже предполагалось, что явствует из слов «строго конфиденциально».

– Никому, – повторяет он и добавляет: – Даже Майрону.

– Нет, – говорю я.

– Что нет?

– Майрону я рассказываю все.

Он пристально смотрит на меня. Обычно ПТ невозмутим, как шкаф с документами. Попросите Сири показать вам образец невозмутимости, и у вас на экране появится фотография ПТ. Но сегодня, на борту «Гольфстрима G700», от него исходят волны возбуждения.

Я откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю ноги и двумя руками показываю готовность слушать. ПТ открывает портфель, стоящий у него сбоку, достает конверт из плотной бумаги и протягивает мне. Пока я открываю конверт и вынимаю фотографию, он смотрит в окно.

– Думаю, тебе знаком этот снимок.

Знаком. Вы бы тоже его узнали. Передо мной одна из культовых фотографий, олицетворяющих шестидесятые годы прошлого века с их антивоенными демонстрациями, проповедуемой хиппи «властью цветов», борьбой за права женщин и гражданские права и расцветом контркультуры. Возможно, я ошибаюсь, и речь идет о самом начале семидесятых. Откуда мне помнить? Этот снимок – один из документов той эпохи; такой же, как снимки с процесса «Чикагской семерки»[6], снимок Мэри Анн Веккьо[7], стоящей на коленях над телом Джеффри Миллера[8], убитого в Кентском университете. Добавьте сюда снимки «Веселых проказников»[9] на крыше их психоделического автобуса, снимок демонстрантки, протягивающей цветок национальному гвардейцу, снимки ликующей толпы в Вудстоке[10] и снимки сидячей забастовки чернокожих студентов в кафетерии «Вулворта»[11]… Вот и этот знаменитый снимок шестерых нью-йоркских студентов когда-то красовался на первой полосе каждой газеты и вошел в анналы истории.

– Снимок сделан за день до их атаки, – говорит ПТ.

Это я помню.

– И сколько тогда погибло?

– Семь человек. Еще двенадцать получили травмы разной степени тяжести.

Фотография сделана в подвале таунхауса на Джейн-стрит в Гринвич-Виллидже. На ней шестеро: четверо всклокоченных парней и две всклокоченные девушки; все длинноволосые, одетые в манере ранних американских хиппи. Вид у всех ликующий: улыбки во весь рот, выпученные глаза. Я уверен: если увеличить снимок, наверняка будут видны расширенные зрачки – следствие приема какого-то психоделика. Все шестеро держат в поднятых руках винные бутылки, словно салютуют грядущей победе. Жуткой победе, поскольку из горлышек бутылок торчат фитили. Вскоре мир узнает, что бутылки были наполнены керосином. На следующий вечер эти фитили вспыхнут, бутылки полетят в цель и вызовут гибель людей.

– Ты помнишь их имена? – спрашивает ПТ.

Я указываю на парней в центре:

– Это, естественно, Рай Стросс. А это Арло Шугармен.

Имена лидеров группы тогда знали все. Что касается самых известных фотографий, людям свойственно искать дополнительный смысл в расположении предметов. То же происходит и с известными живописными полотнами. Вот и на этом снимке, если приглядеться, двое юношей посередине кажутся крупнее. Они ярче освещены. Нечто подобное ощущаешь, если всматриваться в картину Рембрандта «Ночной дозор». Снимок шестерки был изучен вдоль и поперек. Сначала вы рассматриваете его целиком, потом замечаете индивидуальные особенности каждого. У Стросса длинные светлые волосы, как у скандинавского Тора или Фабио, у Шугармена прическа «афро», наподобие той, что тогда носил певец Арт Гарфанкел. Стросс держит «коктейль Молотова» в правой руке, Шугармен – в левой. Свободными руками они обнимают друг друга за шею. Оба смотрят прямо в объектив аппарата, готовые бросить миру вызов. Что они вскоре и сделают… и с позором провалятся.

– А что скажешь о ней? – ПТ наклоняется вперед и пальцем касается лица девушки справа от Рая Стросса.

Эта хрупкая на вид девушка выглядит менее уверенно. Ее глаза устремлены на Стросса, словно она пытается следовать его указаниям. Бутылку она подняла только наполовину. В ее движениях улавливается робость.

– Ларк, как ее там?

– Лейк, – поправляет меня ПТ. – Лейк Дэвис.

– Единственная, кого удалось поймать?

– Спустя почти три года. Она сама сдалась.

– Приговор ей вызвал противоречия.

– Она отсидела всего полтора года. Ее защитник выступал очень убедительно, упирая на то, что ее участие в нападении было незначительным. Скорее всего, парни бросали бутылки сами, не доверяя это девушкам. Далее защитник обращал внимание на ее молодость и житейскую глупость, а также безоглядную влюбленность в Рая Стросса. Рай был харизматичным лидером. Своеобразным Чарльзом Мэнсоном. Арло Шугармен отличался более прагматичным подходом. Добавлю, что Лейк Дэвис сотрудничала с нами.

– Каким образом?

– Давай перенесемся в то время. – ПТ подается вперед и последовательно указывает на лица шестерки. – Рай Стросс и Арло Шугармен были лидерами. Обоим по двадцати одному году. Лейк Дэвис было девятнадцать. Она училась на первом курсе Колумбийского университета. Рыжеволосую девушку звали Эди Паркер. Она из Нью-Джерси. Оставшиеся двое ребят – это Билли Роуэн, первокурсник Холиокского колледжа в Массачусетсе, бойфренд Эди Паркер. И наконец, чернокожий Лайонел Андервуд учился на первом курсе Нью-Йоркского университета. Ты следишь за моим рассказом?

– Да.

– Эта фотография была сделана за сутки до их нападения на Фридом-Холл в Нижнем Ист-Сайде. ОСОДВ[12] арендовала Фридом-Холл, собираясь устроить танцульки для солдат и местных девиц. Шестерка намеревалась устроить пожар и спалить помещение накануне танцевального вечера.

Я хмурюсь:

– Решили воевать с танцзалом.

– Вот-вот. Герои.

– Или они были под кайфом.

– Такие группы считали, что Соединенные Штаты находятся на грани настоящих политических перемен и что насилие ускорит перемены.

– Или они были под кайфом, – повторяю я и снова хмурюсь.

– Помнишь, чтó произошло в тот вечер?

– Я читал об этом. Помнить не могу, я родился несколько позже.

– По утверждению группы, они не хотели человеческих жертв. Их целью было повредить помещение. Потому временем нападения они выбрали поздний вечер, когда Фридом-Холл пустовал. Но одна из бутылок, так сказать, отклонилась от курса и ударилась в фонарный столб, сорвав провода. Посыпались искры. Это отвлекло внимание водителя междугороднего автобуса, который поднимался по эстакаде на Уильямсбургский мост. А дальше начинается трагедия. Водитель в панике резко сворачивает вправо. Автобус ударяется о каменную стенку, срывается с эстакады и падает в Ист-Ривер. Пассажиры захлебнулись. – ПТ ненадолго умолкает. – И вот через два с лишним года Лейк Дэвис приходит в Детройтское управление ФБР и сдается властям. Но судьба ее сообщников: Стросса, Шугармена, Роуэна, Паркер и Андервуда – по сей день остается загадкой.

Все это мне известно. О бунтарях было снято великое множество документальных фильмов, сделаны теле- и радиопередачи. Позже появились художественные фильмы и романы. О них была написана баллада в стиле фолк, ставшая хитом и до сих пор звучащая по радио. Она называется «Исчезновение „Шестерки с Джейн-стрит“».

– Зачем она сдалась? – спрашиваю я.

– Она находилась в бегах вместе с Раем Строссом. Во всяком случае, так она рассказала нам. По ее словам, существовала целая тайная сеть радикалов, помогавшая разыскиваемым бунтарям скрываться от закона. Для нас в этом не было ничего нового. «Синоптики», «Черные пантеры», Симбионистская армия освобождения, ВСНО[13] и так далее – все они находились в бегах и разными способами получали помощь. Опять-таки, по словам Дэвис, в какой-то момент Рай Стросс решил сменить внешность и сделал пластическую операцию. Кстати, ее делал врач, который затем менял внешность Эбби Хоффману. Они со Строссом продолжали прятаться, держась на шаг впереди от правоохранительных органов. Так они оказались на Верхнем полуострове Мичигана, в рыбачьей лодке. Лодка опрокинулась, и Стросс утонул. Тогда-то Дэвис и решила сдаться властям.

– И Стросс утонул, – повторяю я слова ПТ.

– Да.

– Разделил участь своих жертв?

– Да.

Я указываю на Арло Шугармена с его пышным «афро» на голове:

– А ведь Шугармена едва не схватили?

По лицу ПТ пробегает тень. Его пальцы начинают сгибаться и разгибаться.

– Через четыре дня после атаки ФБР получило наводку, что Арло Шугармен прячется в Бронксе, в заброшенном доме. Можешь представить, какая напряженка тогда была в Бюро. Расследованием занималась куча агентов, но когда ищешь шестерых подозреваемых и тебе постоянно приходят наводки… – Он замолкает, делает глубокий вдох и снова трет лицо. – В тот дом мы послали всего двоих агентов.

– И никакой поддержки?

– Нет.

– Стоило бы обождать, – говорю я, так как знаю, чем это кончилось. – Одного Шугармен застрелил.

– Он убил заслуженного агента по имени Патрик О’Мэлли. Вторым агентом был новичок. Он-то и провалил операцию, не остановив О’Мэлли, когда тот один проник в дом через заднюю дверь. Словом, О’Мэлли попал в засаду. Он умер по пути в больницу. Шестеро детей остались без отца.

– А Шугармен улизнул, – говорю я.

– С тех пор его ни разу не видели, – кивает ПТ.

– Не только его. Остальных тоже.

– Да, и в этом-то вся загадка.

– У вас были соображения на этот счет?

– Были.

– И какие?

– Я пришел к выводу, что все они мертвы.

– Почему?

– Я не меньше других люблю фольклор, но в реальной жизни трудно скрываться пятьдесят лет подряд. Что происходило со всеми бунтарями, уходившими в подполье? Одни сдались, других выловили к началу восьмидесятых. Думать, будто пятеро из «Шестерки с Джейн-стрит» до сих пор живы и прячутся от закона, – полная бессмыслица.

Я смотрю на фотографию:

– ПТ…

– Да?

– Я думаю, барахольщик был одним из «Шестерки с Джейн-стрит». – (ПТ кивает.) – Который?

– Рай Стросс.

Я морщу лоб:

– Стало быть, Лейк Дэвис вам соврала.

– Похоже, что так.

Я думаю над его словами.

– Значит, Рай Стросс, харизматичный лидер, икона «Шестерки с Джейн-стрит», оканчивает свои дни нелюдимым барахольщиком, живущим в одной из башен небоскреба на Сентрал-Парк-Вест.

– Вместе с бесценной картиной Вермеера, висящей у него над кроватью, – добавляет ПТ.

– Которую он украл у моей семьи.

– Перед тем как напал и похитил твою двоюродную сестру, а до этого убил твоего дядю.

На некоторое время мы умолкаем, позволяя логической цепочке осесть в нашем сознании. Затем я говорю:

– Вы же не рассчитываете на то, что ФБР будет держать личность барахольщика в секрете.

– Нет. Такое было бы невозможно. В нашем распоряжении день, от силы два, а потом все выплеснется наружу.

– И чего вы хотите от меня? – спрашиваю я, сцепляя пальцы.

– Разве ты не догадался? Я хочу, чтобы ты провел расследование.

– А как же Бюро?

– Для ФБР раскрытие личности Стросса вызовет поток неприятных воспоминаний. Ты, конечно, не можешь помнить доклад Комиссии Чёрча в семьдесят пятом году. Там были вскрыты множественные факты незаконной слежки ФБР за группами защитников гражданских прав, феминистками, пацифистами и прочей публикой, которую мы тогда называли новыми левыми.

– Не понимаю, каким образом это связано со мной.

– В расследовании этого дела ФБР придется играть строго по правилам, – говорит он и многозначительно смотрит на меня. – Надо мне добавлять, что ты от этого свободен?

– Кажется, вы уже добавили.

– Если ты простишь мне каламбур, это беспроигрышная ситуация, Вин[14].

– Не прощу.

– Не простишь?

– Не прощу каламбур.

Мои слова вызывают у него улыбку.

– Что ж, вполне честно и точно. Ты, со своей стороны, занимаешься расследованием и защищаешь интересы семьи, и прежде всего интересы двоюродной сестры.

– А с вашей стороны?

– Раскрытие крупного дела.

Я обдумываю его ответ и говорю:

– Я в это не верю. – (ПТ молчит.) – Меньше всего вам нужно пятно на вашем поясе чемпиона. Вы же окончили службу, не проиграв ни одного дела.

В голове теснится множество вопросов, но один так и рвется наружу. Я задаю его ПТ:

– Почему это дело так важно для вас?

– Из-за Патрика О’Мэлли.

– Агента, застреленного Шугарменом?

– Я был тем самым новичком, провалившим операцию.

Глава 7

Пока мой самолет заправляют горючим, ПТ вручает мне папку толщиной с телефонный справочник. Есть много такого, что мне нужно узнать и запомнить, но важнее всего сейчас время. Мы оба приходим к выводу: первым делом нужно встретиться и поговорить с Лейк Дэвис.

– После освобождения из тюрьмы она сменила имя, – говорит ПТ.

– Ничего удивительного.

– Ничего удивительного, но в данном случае подозрительно. Вначале она официально сменила имя. Ладно, сменила, и на здоровье. Однако через два года, решив, что мы перестали за ней следить, она обзавелась полностью фальшивыми документами.

ПТ, конечно же, не переставал за ней следить.

– Теперь ее зовут Джейн Дорчестер. Она живет в Западной Виргинии, в Льюисберге. Владелица собачьего пансионата на окраине города. Замужем. Ее муж – Росс Дорчестер – местный застройщик. Детей у них нет, что вполне объяснимо. Замуж она выходила двадцать лет назад, когда ей было сорок с хвостиком. У Росса две взрослые дочери от первого брака.

– А муж знает, кто она на самом деле?

– Не могу сказать.

Дальше терять время нет смысла. Мы уже находимся в аэропорту Тетерборо. Кабир быстро договаривается с аэропортом в Гринбрайер-Вэлли о посадке моего самолета. Я прощаюсь с ПТ. Не проходит и двух часов, как мой самолет приземляется в Западной Виргинии. У меня на борту есть целый гардероб, поэтому я переодеваюсь так, чтобы максимально соответствовать местным стандартам: выгоревшие облегающие джинсы от Адриано Гольдшмида, клетчатая фланелевая рубашка от Сен-Лорана. На ногах – туристские ботинки «Берениче» итальянской фирмы «Монклер».

Я смешиваюсь с местными мужчинами.

На летном поле меня ждет автомобиль с водителем – полноразмерный пикап «шевроле-сильверадо». Это добавляет местного колорита.

Спустя пятнадцать минут после посадки самолета «шеви-сильверадо» подкатывает к длинному фермерскому дому в конце тупика. Во дворе красуется тошнотворно-яркая вывеска, все буквы разного цвета:

Добро пожаловать в «Риц – Веселый лай».

Отель и курорт

Я громко вздыхаю.

Ниже, буквами помельче, написано:

Поиски окончены!

Вы в лучшем собачьем спа-салоне Западной Виргинии.

Я снова вздыхаю и прикидываю: сумею ли вывернуться, если разряжу в вывеску обойму.

Во время полета я внимательно просмотрел сайт, настойчиво зазывающий в собачий «пятилапный» отель и расписывающий все его достоинства. Заведение предлагает «свободное, внеклеточное содержание». Питомцев здесь можно оставлять как на несколько часов, так и на несколько дней. Хозяевам обещаются чудеса для их «роскошных питомцев». В глазах рябит от трескучих, напыщенных фраз. Здесь предлагают заботливый уход, повышенное внимание к состоянию шерсти, позитивный настрой и – честное слово, я это не придумал – дзеновское душевное спокойствие.

Для собак.

Этот, с позволения сказать, «отель» представляет собой типичный пригородный дом в стиле ранчо с протяженными карнизами и покатой крышей. Я иду к открытой входной двери, сопровождаемый разноголосым лаем. За столом сидит молодая женщина. Она награждает меня улыбкой во весь рот и с чрезмерным энтузиазмом произносит:

– Добро пожаловать в «Риц – Веселый лай»!

– Сколько раз в день вам приходится это повторять? – спрашиваю я.

– Что вы сказали?

– Вы чувствуете, как каждый раз эта фраза откалывает кусочек вашей души?

Женщина не перестает широко улыбаться, но улыбка – это ширма, за которой ничего нет.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – Она перегибается через стол и смотрит на пространство у моих ног. – А где ваша собака?

– Я хочу видеть Джейн Дорчестер.

– Я могу вас обслужить. – Женщина протягивает мне планшет с зажимом, в который вставлено нечто вроде анкеты. – Пожалуйста, заполните эту…

– Нет, сначала мне необходимо увидеть Джейн, – возражаю я. – Мой добрый друг Билли Боб (еще один элемент местного колорита) посоветовал: прежде чем заполнять какие-либо бумаги, обязательно повидаться с Джейн Дорчестер.

Женщина медленно откладывает планшет и встает:

– Ну хорошо. Сейчас узнаю, свободна ли она. Как вас представить?

– Меня зовут Вин.

Она смотрит на меня. Я подбадриваю ее улыбкой. Собачья администраторша уходит.

У меня звонит мобильник. Это Патриша. Вместо ответа отправляю ей эсэмэску:

Позже все расскажу.

Пока не знаю, какую часть услышанного от ПТ сообщу Патрише. Но это может обождать. «Не берись за все дела сразу», – всегда говорил отец, хотя сам редко следовал этому совету. Мне больше нравится высказывание матери Майрона, поданное так, что оно составило бы конкуренцию лучшим шоу Борщового пояса[15]: «Нельзя ехать на двух лошадях, когда одна из них плетется сзади». Тогда это касалось моих сексуальных похождений, и я не слишком понял смысла ее слов, но я все равно обожаю Эллен Болитар и ее мудрость.

Справа от себя я вижу нечто вроде разноцветной игровой комнаты с горками, туннелями, пандусами и игрушками, которые можно жевать. На стенах нарисованы радуги. Пол выстлан зелеными, желтыми, красными и оранжевыми резиновыми плитками. Яркостью и разноцветьем это место превосходит детский сад.

Входит крупный мужчина, неся впереди свой большой живот. Он хмурится на меня и спрашивает:

– Я могу вам помочь?

– А разве у собак есть цветное зрение? – Я киваю в сторону игровой комнаты.

Мой вопрос его смущает.

– Я могу вам помочь? – повторяет он уже с заметной долей раздражения.

– Вы что, Джейн Дорчестер?

Большому Брюху это не нравится.

– Разве я похож на Джейн Дорчестер?

– В области сисек – возможно.

Это ему тоже не нравится.

– Если вы хотите устроить вашу собаку в пансионат…

– Не хочу.

– Тогда, думаю, вам лучше уйти.

– Нет, благодарю вас. Я пришел сюда, чтобы увидеться с Джейн Дорчестер.

– Она занята.

– Тогда скажите ей, что меня прислала некая мисс Дэвис. Мисс Лейк Дэвис.

Врежь я ему по животу ногой с разворотом, его реакция была бы схожей. В этом у меня никаких сомнений. Он знает, кем на самом деле является Джейн Дорчестер. Я склоняюсь к мысли, что передо мной ее муж Росс.

– Дебби, – говорит он улыбающейся молодой особе за столом, – сходи и помоги готовить ванны для собак.

– Но, папа…

– Иди, дорогая.

Услышав «папа», я делаю вывод: Дебби-за-столом – одна из дочерей Росса. Не спешите восхищаться. Некрасиво хвастаться своими успехами, однако я здорово владею искусством дедукции.

Мой мобильник подает сигнал. Точнее, три коротких сигнала. Удивительно. Три коротких сигнала означают входящее сообщение от безымянного приложения знакомств. Меня так и подмывает посмотреть сообщение. Предложения такого характера поступают редко. Обычно инициатором является мужчина. Я заинтригован.

Но на ум снова приходит мудрая фраза Эллен Болитар. Одна лошадь впереди, другая сзади.

– Вам следует уйти, – говорит Большое Брюхо, когда Дебби оставляет нас вдвоем.

– Нет, Росс, я никуда не уйду.

– Садитесь в вашу машину и…

– У меня не машина, а пикап. Вполне мужской автомобиль. Согласны?

– Мы не знаем никакой Лейк Дэвис.

Я награждаю его своим патентованным скептическим изгибом бровей. Уместное применение этого жеста делают слова вроде «Да будет вам» совершенно излишними.

– Мы ее не знаем, – настаивает Росс.

– Отлично. В таком случае вы не станете возражать, если я обращусь в СМИ и сообщу им, что Лейк Дэвис, известная метательница бутылок с зажигательной смесью, одна из «Шестерки с Джейн-стрит», нынче скрывается в Западной Виргинии под именем Джейн Дорчестер.

Он делает несколько шагов в мою сторону. Его живот раскачивается.

– Послушайте, – произносит он вполголоса, как это делают крутые парни в фильмах, – она отбыла свой срок.

– Верно. Отбыла.

– И здесь по-прежнему территория Соединенных Штатов Америки.

– Так оно и есть.

– Мы не обязаны говорить с вами.

– Вы, Росс, не обязаны. А вот вашей жене придется.

– Приятель, я знаю законы. Моя жена не обязана ничего говорить ни вам, ни кому-либо еще. У нее есть права, включая право хранить молчание. Мы намерены воспользоваться этим правом.

Его живот совсем рядом со мной, отчего у меня возникает желание по нему похлопать.

– Росс, вы ведь нечасто пользуетесь этим правом. Что, угадал?

Ему не нравится услышанное, но надо признаться: сейчас я действую не самым лучшим образом. Росс подходит еще ближе. Теперь его живот почти касается меня. Росс глядит на меня сверху вниз. Замечали, что крупные мужчины часто совершают эту ошибку?

– У вас есть предписание? – спрашивает он.

– Нет.

– Вы находитесь в частном владении. У нас есть права.

– Вы уже не первый раз это говорите.

– О чем?

– О том, что у вас есть права. Мы можем перейти к делу? Я не работаю в правоохранительных органах. Они должны следовать правилам. Я – нет.

– Вы – нет… – Росс изумленно качает головой. – Вы это всерьез?

– Позвольте пояснить. Если Джейн откажется говорить со мной, я обращусь в СМИ и расскажу, кем стала знаменитая Лейк Дэвис. У меня с этим нет проблем. Но шумом в СМИ дело не закончится. Я найму людей, которые будут дежурить возле вашего дома и всех мест, где вы бываете по делам, возле вашего разрекламированного собачьего отеля тоже. И куда бы Джейн ни пошла, эти люди будут забрасывать ее вопросами.

– Это харассмент!

– Тише, не перебивайте! Я посмотрел на сайте Yelp отзывы о вашем отеле. Одна женщина резко отзывается о вас. Она оставляла вам своего пуделя, а его здесь покусал бишон-фризе. Я встречусь с этой женщиной и сумею убедить ее подать на вас в суд. Я дам ей своего личного адвоката, и ей не придется заплатить ни цента. Возможно, отыщутся и другие владельцы собак, которые захотят выдвинуть аналогичные иски против вас. Я найму следователей, и они детально проверят каждую сторону вашей деловой и личной жизни. Любому человеку есть что скрывать, но если я ничего не найду, то попросту создам компромат. Я буду неутомим в своих усилиях поломать жизнь вам обоим, и мои усилия принесут результаты. Наконец, пройдя через множество ненужных страданий, вы оба поймете: единственный способ остановить этот кошмар – поговорить со мной.

Лицо Росса Дорчестера багровеет.

– Это… это шантаж.

– Постойте, сейчас найду в сценарии свои дальнейшие слова. – Делаю вид, что листаю страницы. – Вот, нашел. – Откашливаюсь. – Шантаж. Какое мерзостное слово!

На мгновение кажется, будто Росс меня ударит. Я это чую нутром. Мне, конечно же, хочется, чтобы он ударил, тогда я смогу дать сдачи. Я давно убедился, что мне не обуздать эту сторону своей личности, хотя в данном случае насилие только помешало бы мне достигнуть своих целей.

Когда Росс вновь открывает рот, в его голосе слышится боль:

– Вы не знаете, через что она прошла.

Я молчу. «Теперь понятно, – думаю я, – почему ПТ хотел, чтобы я взялся за это дело и почему он не стал полагаться на коллег».

– Она упорно трудилась, чтобы подвести черту под прошлым и построить хорошую жизнь для нас и нашей семьи. И после всего этого вы неожиданно вторгаетесь и…

Мне так и хочется оборвать его монолог одним из лучших образцов своей пантомимы: показать игру на самой крошечной в мире скрипке. Но опять-таки это только повредит.

– У меня нет намерений причинять вред кому бы то ни было, – уверяю я Росса. – Мне необходимо поговорить с вашей женой. Затем я, скорее всего, предложу вам обоим собрать чемоданы и на время куда-нибудь уехать.

– Почему?

– Потому что, нравится вам или нет, прошлое возвращается.

Он моргает и отводит взгляд:

– Убирайтесь!

– Нет.

– Я сказал…

– Росс… – слышится за спиной женский голос.

Я поворачиваюсь. У нее короткие седые волосы. На ней джинсы. Рукава коричневой рубашки, явно принадлежащей ее мужу, закатаны до локтей. На ногах – поношенные серые кроссовки. На руках – резиновые перчатки. В одной руке она держит ведро. Ее глаза устремлены на меня. Возможно, она надеется на сочувствие и понимание. Поскольку выражение моего лица не обещает ни того ни другого, на ее лице медленно появляется выражение покорности судьбе. Она поворачивается к мужу.

– Ты не обязана, – начинает Росс, но Джейн – Лейк отмахивается:

– Мы всегда знали, что этот день придет.

Теперь и его лицо выражает готовность капитулировать.

– Как вас зовут? – спрашивает она.

– Называйте меня Вином.

– Вин, пойдемте прогуляемся.

Глава 8

– Как вы меня нашли?

Мы вышли на задний двор. Там два больших загона, в которых свободно бегают собаки. Один предназначен для пород помельче. На столе лежит бородатая колли, которой работники пансионата наводят красоту. Бульмастиф принимает ванну. Двор залит ярким солнечным светом.

Джейн ждет моего ответа, и потому я отвечаю:

– У меня свои методы.

– Это было очень давно. Я говорю так не ради оправдания. И моя роль во всем этом была незначительной, что тоже не является оправданием. Но не проходит дня, чтобы я не вспоминала тот жуткий вечер.

Я притворно зеваю. Она усмехается:

– О’кей. Возможно, я заслуживаю это. Может, мои слова звучат немного лицемерно.

– Самую малость, – отвечаю я.

Она снимает перчатки, тщательно моет руки и вытирает полотенцем. Потом кивком головы указывает на дорожку в зарослях, предлагая пройти туда.

– Вин, зачем вы приехали?

– Расскажите о том дне, когда Рай Стросс утонул в озере Мичиган, – вместо ответа прошу я.

Она идет, опуская голову все ниже. Руки у нее засунуты в задние карманы, не знаю зачем. Но мне это почему-то нравится.

– Рай не утонул, – говорит она.

– Однако полиции вы сказали, что утонул?

– Да.

– Значит, вы солгали?

– Да.

Мы углубляемся в заросли.

– Мне думается, Рай сумел выплыть. – (Я не отвечаю.) – Он жив или мертв?

И вновь я оставляю ее вопрос без ответа.

– Когда вы в последний раз видели Рая Стросса?

– Вы ведь не агент ФБР?

– Нет.

– Но та история вас очень интересует.

– Миссис Дорчестер! – говорю я и останавливаюсь.

– Зовите меня Лейк. – У нее впечатляющая улыбка, которая мне нравится. В этой женщине есть спокойная сила. – Почему бы и нет? – добавляет она.

– Почему бы и нет, – повторяю я. – Лейк, мои дела вас не касаются. Мне нужно, чтобы вы сосредоточились. Ответьте на мои вопросы, и я исчезну из вашей жизни. Это понятно?

– А в вас что-то есть.

– Да. Так когда вы последний раз видели Рая Стросса?

– Более сорока лет назад.

– Значит, это было…

– За три недели до того, как я сдалась властям.

– И с тех пор у вас с ним не было никаких контактов?

– Никаких.

– Есть какие-нибудь догадки насчет мест его обитания?

Ее голос становится мягче.

– Никаких, – повторяет она и спрашивает: – Рай жив?

– Где вы видели его в последний раз? – Я игнорирую и этот ее вопрос.

– Не понимаю, почему сейчас это так важно.

«Отвечайте на мой вопрос», – говорит моя улыбка.

– Мы находились в Нью-Йорке. Есть такой пивной бар «Малаки». Это на Семьдесят второй улице, близ Колумбус-авеню.

Я знаю «Малаки». Типичный пивной бар, где светловолосые уставшие барменши называют вас «дорогуша». Листы меню там ламинированы, но после них хочется вымыть руки. «Малаки» – это не искусственно созданная пивнушка, не какая-то копия дайв-бара из диснеевских фильмов, где хипстеры могут чувствовать себя погруженными в романтическую атмосферу и в то же время не опасаться за свою безопасность. Иногда я захожу в «Малаки» – это всего в квартале от моего дома. Но, заходя туда, я не прикидываюсь завсегдатаем.

– В семидесятые годы существовала подпольная сеть тех, кто симпатизировал и помогал нам, – продолжает Лейк. – Мы с Раем постоянно перемещались. Эти люди прятали нас. – Она перехватывает мой взгляд; у нее манящие серые глаза, прекрасно сочетающиеся с сединой волос. – Но их имен я вам не назову.

– Мне не интересно вламываться в жизнь престарелых хиппи.

– Тогда что вам нужно от меня?

Я жду. Она вздыхает:

– В общем, помотались мы изрядно. По коммунам хиппи, подвалам, заброшенным домам, кемпингам, неприметным мотелям. Это продолжалось более двух лет. Не забывайте: когда все это началось, мне было всего девятнадцать. Мы планировали спалить пустое здание. Никто из людей не пострадал бы. Мне даже не разрешили бросить бутылку с «коктейлем Молотова».

Она уклоняется в сторону.

– Итак, вы оказались в Нью-Йорке, в пивбаре «Малаки», – напоминаю я.

– Да. Ютились в подвальной кладовке. Вонь была жуткая. Смесь прокисшего пива и блевотины. Эта вонь до сих пор меня преследует. Честное слово. Но главное не в этом. Рай – он стал психически неустойчивым. Думаю, у него и раньше были нелады с психикой. Теперь я это хорошо понимаю. Не знаю, что со мной было не в порядке, но мне казалось, будто только он сможет исправить положение. Я выросла в далеко не идеальных условиях, только вряд ли вы захотите об этом слушать.

Она права. Не захочу.

– Но Рай, запертый в тесном вонючем подвале, начал буквально съезжать с катушек. Я больше не могла находиться рядом с ним. Эти отношения пагубно действовали на меня. Нет, он никогда меня не бил. Я совсем не об этом. Женщина, приютившая нас в подвале «Малаки», тоже это видела. Добрая женщина. Я буду называть ее Шейлой, хотя это не ее настоящее имя. Шейла поняла, что я нуждаюсь в помощи. Я часто плакалась ей в жилетку. Вскоре мне стало понятно: я должна от него уйти. Иного выбора не было. Но куда уйти? Я собиралась и дальше прятаться от властей. Шейла знала кого-то, кто мог бы тайком переправить меня в Канаду, а оттуда в Европу. Однако я уже больше двух лет находилась в бегах. Я не хотела жить так до конца своих дней. Стресс, грязь, усталость и, хуже всего, скука. Весь день ты либо куда-то едешь, либо прячешься. Мне думается, разыскиваемые беглецы чаще всего сдаются властям, чтобы прекратить монотонное существование. Я просто жаждала нормальной жизни. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

– О нормальной жизни, – вслед за ней повторяю я, чтобы она не потеряла нить рассказа.

– Шейла познакомила меня с юристом, симпатизирующим таким, как я. Он преподавал в Колумбийском университете. Он посоветовал сдаться, предположив, что много мне не дадут. Основной упор защиты будет сделан на мою молодость, пагубное влияние Рая и так далее. Мы разработали план. Я отправилась в Детройт, где пряталась несколько недель. Когда прошло достаточно времени, я явилась в местное ФБР.

– Вы рассказывали Раю Строссу о том, что собираетесь сделать?

Она медленно качает головой, запрокинутой к небу:

– Все это делалось у Рая за спиной. Я оставила у Шейлы записку для него, где попыталась все объяснить.

– И как он отреагировал на ваш отъезд?

– Не знаю. Когда берешься за осуществление подобного плана, назад уже не оглядываешься. Это слишком опасно для всех.

– А потом, оказавшись на свободе, вы пытались что-то выяснить?

– Нет, никогда. По той же причине: не хотела никого подвергать опасности.

– Но вас должно было снедать любопытство.

– Скорее чувство вины, – возражает она. – Рай становился все более невыносим, и у меня не было другого выхода, кроме как с ним порвать. Его влияние на меня ослабело, но… Боже, вам не вообразить, чего мне это стоило! Для меня весь свет клином сошелся на Рае Строссе. Ради него я была готова умереть. В буквальном смысле.

У меня возникает вопрос, который я решаю приберечь на потом: «А убивать ради него вы тоже были готовы?»

– В ФБР вы сказали, что он утонул на Верхнем полуострове Мичигана.

– Я придумала такую версию.

– Зачем?

– А вы как думаете? Я все-таки была перед ним в долгу.

– Вы сделали это, чтобы отвлечь внимание?

– Разумеется, чтобы копы не дышали ему в затылок. Я также должна была объяснить, почему сдалась властям именно сейчас. Не могла же я сказать, что причиной послужило невменяемое состояние великого Рая Стросса, орущего на себя в подвале бара в Верхнем Вест-Сайде. Сейчас бы у него диагностировали биполярное расстройство, обсессивно-компульсивное навязчивое состояние и что-нибудь подобное. А тогда? По ночам, когда бар закрывался, Рай частенько поднимался наверх и начинал расставлять бутылки на полках так, чтобы они находились на одинаковом расстоянии друг от друга и этикетки глядели строго по центру. Он занимался этим часами.

Я вспоминаю башню в «Бересфорде».

– У него были деньги?

– У Рая?

– Вы говорили, что прятались в подвале бара.

– Да.

– У него были деньги на более приличное жилье?

– Нет.

– Он интересовался искусством?

– Искусством?

– Живописью, скульптурой, еще чем-то.

– Я не… А почему вы спрашиваете?

– Вы когда-нибудь совершали ограбления вместе с ним?

– Что? Разумеется, нет.

– Значит, вы попросту рассчитывали на доброту незнакомых людей?

– Я не…

– Вы наверняка знаете, что другие радикалы не брезговали ограблением банков. Например, Симбионистская армия освобождения. Они ограбили бронеавтомобиль компании «Бринк». Вы со Строссом занимались чем-то подобным? Я не собираюсь привлекать вас к ответственности. Дело все равно бы не возбудили из-за истечения срока давности. Но мне необходимо знать.

Нам навстречу идет подросток с тремя собаками на поводках. Лейк Дэвис улыбается и кивает ему. Он кивает в ответ.

– Я еще в самом начале хотела сдаться властям. Но он бы мне не позволил.

– Он бы вам не позволил?

– Частью любого поклонения является абьюз. Я узнала это на своей шкуре. Те, кто сильно любит Бога, столь же сильно Его боится. Даже слово есть такое – «богобоязненный». Самые фанатично преданные, постоянно глаголющие о Божьей любви – это всегда те, кто бредит адскими муками и вечным проклятием. Отсюда вопрос: любила я Рая или боялась его? Не знаю, насколько широка черта, отделяющая одно от другого.

Я приехал сюда не ради философской дискуссии и потому меняю тему:

– Вы слышали в новостях о том, что нашли украденную картину Вермеера?

– Да. Это вчера сообщали? – До нее медленно доходит. – Постойте. Ведь в квартире, где нашли картину, обнаружили труп?

– Это был Рай Стросс, – киваю я и даю ей время, чтобы переварить услышанное. – Он превратился в отшельника и стал захламлять свое жилище разным барахлом.

Я рассказываю ей о башне в «Бересфорде», загроможденной невесть чем, и о картине на стене. Об истории с моей двоюродной сестрой ей знать незачем.

Впереди мы видим скамейку. Лейк Дэвис плюхается на сиденье, словно у нее вдруг подкосились ноги. Я остаюсь стоять.

– Значит, Рая убили.

– Да.

– После стольких лет. – Лейк Дэвис качает головой; ее глаза стекленеют. – До сих пор не понимаю, зачем вы здесь.

– Картина Вермеера принадлежала моей семье.

– Получается, вы приехали, чтобы найти вторую картину? – (Я не отвечаю.) – У меня ее нет. Когда обе картины украли?

Я называю дату.

– Так это было гораздо позже. Я уже отсидела и освободилась.

– А после убийств вы когда-нибудь видели кого-нибудь из «Шестерки с Джейн-стрит»?

Слово «убийства» заставляет ее вздрогнуть. Я намеренно его употребил.

– Подполье разделило нас. Невозможно скрываться вшестером.

– Я спрашивал не об этом.

– Всего однажды.

Когда она умолкает, я подношу руку к уху:

– Я слушаю.

– Мы провели пару дней с Арло.

– С Арло Шугарменом?

– В Талсе, – кивает она. – Он выдавал себя за студента Университета Орала Робертса[16]. Я нашла это весьма ироничным.

– Почему?

– Арло вырос в еврейской религиозной семье, но всегда гордился своим атеизмом.

Я припоминаю, что видел это в папке, переданной мне ПТ.

– Шугармен утверждал, будто в тот вечер его там не было.

– Мы все утверждали, и что с того?

Честный ответ.

– Он ведь учился на отделении искусств в Колумбийском университете и хорошо успевал.

– Может быть. Постойте, вы думаете, что Арло и Рай…

– А вы?

– Нет. То есть у меня нет полной уверенности, но…

Я вспоминаю, через какие ужасы пришлось пройти Патрише.

– Вы упоминали, что Рай Стросс причинял вам страдания.

– И что? – Она сглатывает.

– Вы полностью изменили свою личность. Можно сказать, соскочили с крючка.

– Однако вы меня нашли.

Я стараюсь держаться скромно, потом спрашиваю:

– Вы боялись, что Рай попытается вас найти?

– Не только Рай.

– Кто еще?

Она отмахивается от меня. Чувствую, дальше она говорить не намерена.

– Есть вероятность, что Рай Стросс был причастен к более страшным делам, чем кража картин.

– Что вы имеете в виду?

Я не вижу причин подслащивать пилюлю:

– Похищение, изнасилование и в дальнейшем – убийство молодых женщин.

Ее лицо бледнеет.

– Возможно, у него был сообщник, – добавляю я и спрашиваю: – Как по-вашему, Рай мог участвовать в подобных злодеяниях?

– Нет, – тихо отвечает она. – По-моему, теперь вам и в самом деле лучше уйти.

Глава 9

На обратном пути, в самолете, я начинаю читать фэбээровскую папку. Я называю это папкой, хотя на самом деле ПТ вручил мне увесистый «кирпич» толщиной три дюйма со сброшюрованными ксерокопиями документов и фотографий. Я достаю свою ручку «Монблан» и выписываю имена «Шестерки с Джейн-стрит»:

Рай Стросс

Арло Шугармен

Лейк Дэвис (Джейн Дорчестер)

Билли Роуэн

Эди Паркер

Лайонел Андервуд

Какое-то время я смотрю на столбик с именами. Думаю об этой шестерке. А ведь за сорок лет из них объявился только один (теперь два, если добавить Рая Стросса). Склоняюсь к тому, что ПТ, вероятно, прав относительно их судьбы.

Скорее всего, кто-то из них, если не все, уже мертвы.

А может, и нет. Удавалось же Раю Строссу все эти годы выживать, пока его жестоко не прикончили. Если Стросс успешно прятался в центре самого крупного города страны, почему и остальные не могут обитать в подполье?

Странно, что я не верю своим рассуждениям.

Один еще мог бы прятаться. Возможно, двое. Но четверо?

Невероятно.

Я начинаю с хронологического порядка и записываю вопрос:

Кого из шестерых видели после неудачной атаки на Фридом-Холл?

В первый, второй и третий день после атаки никто из шестерки не высовывал носа. Их нигде не видели. Неудивительно, если учесть, что на них устроили облаву. И только на четвертый день появляется первая наводка. ФБР получило анонимное сообщение о том, что Арло Шугармен прячется в одном из заброшенных домов Бронкса. Увы, мы знаем, чем это закончилось. Агент Патрик О’Мэлли был смертельно ранен на заднем крыльце дома. Рядом с именем Шугармена я делаю запись об инциденте, поскольку это первый раз, когда он засветился. Второй случай, по словам Лейк Дэвис, происходит уже в Талсе, штат Оклахома, в Университете Орала Робертса, студентом которого Арло Шугармен числился в 1975 году. Записываю и эти данные.

По Шугармену все. Больше он не всплывал.

Перехожу к Билли Роуэну. Согласно документам ФБР, после атаки Роуэна видели всего один раз – через две недели после пресс-конференции, о которой скажу чуть ниже. Эти сведения поступили от Ванессы Хоган, матери одной из жертв. Ее сын, семнадцатилетний Фредерик Хоган, житель Грейт-Нека, штат Нью-Йорк, находился в упавшем автобусе и утонул. Ванесса Хоган, глубоко верующая женщина, почти сразу после смерти сына выступила по телевидению и сказала, что простила тех, по чьей вине погиб юный Фредерик.

«Должно быть, мой Фредерик понадобился Богу для более важных дел», – заявила она на пресс-конференции.

Терпеть не могу подобного рода оправдания. Их я ненавижу даже сильнее, чем обратный вариант, когда выживший участник трагедии заявляет, что «Бог сохранил мне жизнь, поскольку у Него на меня особые виды». Завуалированное предположение, будто на погибших Богу было глубоко плевать. Но в данном случае Ванесса Хоган была молодой вдовой, только что потерявшей единственного сына, и потому мне следует сделать ей поблажку.

Впрочем, я отвлекся от темы.

Согласно отчету ФБР, через две недели после пресс-конференции Ванессы Хоган, когда интенсивность поисков заметно уменьшилась, Билли Роуэн постучался в заднюю дверь ее дома. Кстати, он тоже вырос в глубоко религиозной семье. Появился он примерно в девять часов вечера. В то время Ванесса Хоган была дома одна и находилась на кухне. Билли Роуэн якобы видел ее по телевизору и хотел лично принести извинения, прежде чем окончательно податься в бега.

Ладно, пусть будет так. Записываю этот эпизод напротив фамилии Роуэна. Его первое и единственное появление на публике.

Перехожу к остальным. Эди Паркер не всплывала ни разу. Лайонел Андервуд – ни разу. На момент вручения мне увесистой папки сведений о том, чтобы кто-то видел Рая Стросса, разумеется, в ней тоже не было.

Постукиваю ручкой по нижней губе и продолжаю думать о шестерке. Предположим, все они десятками лет успешно находились в подполье. Но поверю ли я, что они никогда, ни разу не выходили на связь с родными?

Не поверю.

Внимательно пролистываю папку и выписываю имена близких родственников, которых мог бы расспросить. У Рая Стросса был квазиизвестный брат Сол, прогрессивный адвокат, защищавший обездоленных. Он телевизионная «говорящая голова». Впрочем, разве таких сейчас мало? Неужели Рай никогда не общался с братом, хотя они почти сорок лет жили в одном городе? Насколько я знаю, Сол Стросс появляется в новостной программе Хестер Кримстайн с забавным названием «Кримстайн о криминале». Возможно, Хестер сведет меня с ним.

Родители Стросса умерли. Фактически из двенадцати родителей «Шестерки с Джейн-стрит» в живых сейчас остались всего двое: отец Билли Роуэна и мать Эди Паркер. Выписываю их имена. Затем прохожусь по ныне живым братьям и сестрам. Это добавляет еще девять человек, хотя двое из них – родня Лейк Дэвис и мне они не понадобятся. Имена остальных заношу в список. Будь у меня помощник и побольше времени, я бы расширил генеалогическое древо, включив туда дядей, тетей, двоюродных и троюродных братьев и сестер. Но насчет помощника и дополнительного времени я сильно сомневаюсь.

И все равно имен много. Мне понадобится чья-то помощь.

Мысли, естественно, обращаются к Майрону.

Он сейчас во Флориде, возится с родителями и помогает жене освоиться на новой работе. Я не хочу отрывать его от семейных дел. Те, кто хорошо нас знает, отметят: всякий раз, когда Майрон увязал в аналогичных донкихотских поисках и просил у меня помощи, я неизменно откликался, не мешкая и не задавая лишних вопросов. Майрон передо мной в долгу.

Однако те, кто так думает, ошибаются.

Чтобы понять, что я имею в виду, расскажу вам про совет, который отец Майрона – один из мудрейших людей – дал сыну накануне свадьбы. А поскольку шафером на свадьбе Майрона был ваш покорный слуга, совет предназначался и для меня.

«Отношения никогда не выстраиваются пятьдесят на пятьдесят. Иногда это шестьдесят на сорок, иногда восемьдесят на двадцать. В одних твоя доля будет восемьдесят, в других – только двадцать. Важно это принять и удовлетвориться тем, что имеешь».

Уверен, эта простая мудрость справедлива для всех значительных отношений, а не только браков. Если принять во внимание, насколько моя дружба с Майроном стала крепче и насколько выправилась моя жизнь, получается, что Майрон мне ничего не должен.

Мобильник сообщает, что я до сих пор не ответил приложению по знакомствам. Вряд ли этим вечером у меня найдется время, но оставить сообщение без ответа – значит проявить грубость. Когда я кликаю по уведомлению и читаю предложение, у меня округляются глаза. Изменив первоначальное решение, я назначаю встречу на восемь часов вечера.

Позвольте объяснить почему.

У приложения знакомств весьма необычная «биографическая» страница. Она совсем не похожа на обычные приложения знакомств, где ты вываливаешь разную чепуху о том, как тебе нравится пина-колада или внезапно пошедший дождь. Здешняя страница больше похожа на рейтинги, которые выставляют водителям такси «Убер». Но поскольку большинство членов нашего закрытого сообщества редко пользуются приложением (в отличие от вашего покорного слуги), разработчики снабдили персональные рейтинги тем, что можно грубо назвать рейтингом внешних показателей. Это более сложный алгоритм, чем оценка водителей. Здесь учитывается много специфических физических величин на многих уровнях. Одно из правил пользования приложением гласит: если ты спрашиваешь у другого клиента о своем рейтинге или этот клиент сам тебе его называет, вы оба обязаны немедленно прекратить членство в сообществе. Я, например, не знаю своих показателей.

Уверен, что они высоки. К чему ложная скромность?

Чтобы вы имели представление, скажу, что суммарный рейтинг Битси Кэбот был 7,8 из десяти. Самый низкий рейтинг женщины, на секс с которой я обычно соглашаюсь, равняется 6,5. Правда, однажды я согласился и на 6,0, но тогда других попросту не было. Рейтинги в нашем приложении выставляются очень строго. Здешние шесть во всех прочих местах считались бы за восемь.

Хотите знать, какой самый высокий рейтинг был у женщин, с которыми я встречался? Однажды мне попалась партнерша с 9,1. До того как выйти замуж за звездного рок-музыканта, она была знаменитой супермоделью. Вы знаете ее имя. Единственная женщина выше девятки, с которой я ложился в постель.

Ну а женщина, попросившая меня о свидании?

Ее рейтинг 9,85.

Такую возможность я ни за что не упущу.

Мне звонит ПТ:

– Как прошла встреча с Лейк Дэвис?

Начинаю с очевидного:

– Она соврала о том, что Стросс утонул.

Затем передаю ему остальные подробности нашего разговора.

– И какой твой следующий шаг?

– Навещу бар «Малаки».

– Через сорок лет?

– Да.

– Мало шансов.

– Выбор у меня небогатый.

– Что еще?

– Я составил список людей, с которыми будет не лишним встретиться и поговорить. Нужно, чтобы ваши люди снабдили меня их нынешними адресами.

– Перешли мне список по электронной почте.

Я знаю, как работает ПТ. Прежде чем что-то сообщить, он выуживает сведения из собеседника. И теперь, рассказав ему свою часть, я могу спросить о новостях с его стороны:

– А у вас есть что-то новенькое?

– Получили из «Бересфорда» записи с камер наблюдения. Недельной давности. Мы думаем, в тот день он и был убит, но… – (Я жду.) – Мы не знаем, насколько полезными они окажутся.

– На них есть убийца?

– Вероятно, да. Но там видно совсем мало.

– Я бы хотел взглянуть.

– Через час кину тебе ссылку.

Я обдумываю его предложение:

– Пожалуй, я по пути заеду в «Бересфорд» и попрошу швейцаров показать мне запись.

– Я их предупрежу.

– Но сначала я загляну в «Малаки».

– Вин, это еще не все. – (Я жду.) – Мы больше не можем скрывать личность убитого. Завтра утром директор объявит, что убитым оказался Рай Стросс.

– Ну не красавчик ли ты, а?

– Да, – говорю я. – Красавчик.

Кэтлин, давнишняя барменша в «Малаки», заливается не то смехом, не то кашлем курильщицы. У нее лукавая, «цыганистая» улыбка и соломенные, а не блондинистые волосы. Кэтлин за шестьдесят, но держится она уверенно и с какой-то старомодной знойной страстностью, которая некоторым может показаться низкопробной и смешной. Она грудаста, фигуриста и вся такая мягкая. Кэтлин мне сразу нравится, но я понимаю: нравиться посетителям – ее работа.

– Эх, будь я помоложе… – начинает Кэтлин.

– И будь я поудачливее, – парирую я.

– Ой, перестань!

Я выгибаю бровь. Это один из моих фирменных жестов.

– Не надо себя недооценивать, Кэтлин. Еще не вечер.

– Какой ты наивный. – Она игриво шлепает меня посудным полотенцем, которое в последний раз стиралось в дни правления президента Эйзенхауэра. – Очаровашка. Красавчик хоть куда. Но наивный.

На табурете справа от меня восседает Мальчуган Фрэнки. Ему под восемьдесят. На голове твидовая кепочка. Из ушей торчат волосы, делая его похожим на кукольного тролля. Никакая пластическая хирургия не сделала бы его нос более приплюснутым. До этого я бывал в «Малаки» раз пять и всегда видел Мальчугана Фрэнки на одном и том же табурете.

– Хочешь выпить? – предлагаю я.

– О’кей, – нараспев произносит Фрэнки. – Но, между прочим, я совсем не считаю тебя красавчиком.

– Считаешь. Только признаться не хочешь.

– Может, и так, но это не значит, что я готов заняться с тобой сексом.

– Мечты здесь тяжко умирают, – вздыхаю я.

Ему это нравится.

«Малаки» – настоящий дайв-бар. Плохое освещение, обшарпанные и небрежно подкрашенные деревянные панели, дохлые мухи в плафонах светильников. Посетители настолько приросли к этому месту, что трудно понять, где кончается табурет и начинаются их задницы. Над стойкой покачивается вывеска: «Жизнь хороша, и пиво тоже». Перл мудрости. Завсегдатаи великолепно ладят с новичками. Здесь спокойно принимают все, кроме понтов. В каждом углу стойки стоит по телевизору. На одном «Нью-Йорк янкиз» проигрывают кому-то, на другом – «Нью-Йорк рейнджерс» тоже кому-то проигрывают. Чувствуется, в «Малаки» никто не болеет ни за бейсбол, ни за хоккей.

Меню стандартное для подобных заведений. Мальчуган Фрэнки настаивает, чтобы я заказал куриные крылышки. Приносят тарелку: сплошной жир с редкими косточками. Я пододвигаю тарелку ему. Мы начинаем болтать. Старик сообщает мне, что женат в четвертый раз.

– Я ее очень люблю, – признается Мальчуган Фрэнки.

– Поздравляю.

– Само собой, и тех трех я тоже очень любил. И сейчас люблю. – В его глазах блестят слезы. – Это моя слабость. Влюбляюсь по уши. Тогда я прихожу сюда, чтобы забыться. Ты понимаешь, о чем я?

Я ничего не понимаю, но говорю, что да. Из колонок льется песенка «True» группы Spandau Ballet. Мальчуган Фрэнки начинает им подпевать:

– Это звук моей души, это звук… – Он умолкает и поворачивается ко мне. – Вин, ты когда-нибудь был женат?

– Нет.

– Умница. Постой, ты гей?

– Нет.

– Меня это не волнует. Если честно, мне нравятся многие здешние геи. Меньше соперничества из-за женщин, если ты понимаешь, о чем я.

Я спрашиваю, давно ли он ходит в «Малаки».

– Впервые я пришел сюда двенадцатого января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года.

– Впечатляет, – улыбаюсь я.

– Величайший день в моей жизни.

– Почему? – с неподдельным любопытством спрашиваю я.

Мальчуган Фрэнки поднимает три коротких пальца:

– По трем причинам.

– Расскажи.

– Первая: в тот день я впервые обнаружил это место, – говорит он, загибая безымянный палец.

– Логично.

– Вторая. – Мальчуган Фрэнки загибает средний палец. – В тот день я женился на своей первой жене Эсмеральде.

– В день свадьбы ты ушел от жены в бар?

– Я еще не был женат, а готовился к церемонии, – отвечает он, делая упор на слове «женат». – Кто рискнет упрекнуть мужчину, если перед этим он решил пропустить пару стаканчиков крепенького?

– Только не я.

– Моя Эсмеральда была такой красивой. Внушительной. Свадебное платье у нее было ярко-желтого цвета. На свадебных фотографиях я выгляжу маленькой планеткой, которая вращается вокруг огромного солнца. Но красивого.

– А третья причина?

– Ты куда моложе меня. Но скажи: ты смотрел телесериал «Бэтмен»?

– Да.

«Это судьба», – думаю я. Мы с Майроном смотрели каждую серию по миллиону раз. Я киваю Фрэнки:

– Адам Уэст, Берт Уорд.

– Вот-вот. Загадочник и Пингвин. Я уж не говорю про Джули Ньюмар в роли Женщины-кошки. Я бы оторвал у Эсмеральды правую руку и отшлепал себя по спине, только бы понюхать волосы Джули Ньюмар. Не сочти за обиду.

– Я и не думаю обижаться.

– А теперь у нас все эти, – он пальцами изображает кавычки, – «мастера перевоплощения». Специально теряют по сотне фунтов, чтобы сыграть Джокера. А в те славные времена! Сезар Ромеро даже и не подумал сбривать усы. Просто закрыл их гримом. Вот, друг мой, как тогда играли актеры.

Мне нечего возразить.

– Так как насчет третьей причины?

– Я-то думал, ты фанат сериала.

– Фанат.

– Тогда скажи, какой злодей появляется в самой первой серии?

– Загадочник. Его играл Фрэнк Горшин.

– Ответ правильный. А когда ее впервые показали? – Мальчуган Фрэнки улыбается и кивает. – Двенадцатого января шестьдесят шестого года.

Мне хочется расцеловать этого старика.

– Давай подытожим. В день твоей свадьбы ты пошел в «Малаки» промочить горло, а затем смотрел по телевизору премьеру «Бэтмена».

Мальчуган Фрэнки театрально кивает и смотрит в стакан:

– Полвека прошло, а «Малаки» по-прежнему в моей жизни. И пятьдесят лет спустя я продолжаю смотреть «Бэтмена» на своем стареньком видеомагнитофоне. – Он выразительно пожимает плечами. – А Эсмеральда? Ее уже давно нет на этом свете.

Какое-то время мы пьем молча. Пора переходить к цели моего прихода, но мне нравится говорить с ним. Постепенно я перевожу разговор в нужное русло и спрашиваю Мальчугана Фрэнки, помнит ли он официантку или барменшу по имени Шейла. Может, ее звали Шелли или еще как-то в этом роде. Я надеюсь, что Лейк Дэвис допустила промашку и назвала мне настоящее имя. Мой собеседник чешет в затылке.

– Кэтлин! – кричит он.

– Чего тебе?

– Ты помнишь некую Шейлу, которая здесь работала в те далекие годы?

– Ха!

Кэтлин улыбается, но с языком ее телодвижений и жестов что-то явно не так. Возможно, дело в улыбке, вдруг ставшей наигранной. А может, ее пальцы слишком сильно впиваются в рукоятку пивного крана.

– А кто спрашивает?

– Да наш красавчик Вин. – Мальчуган Фрэнки похлопывает меня по спине.

Кэтлин подходит к нам. Полотенце болтается у нее на плече.

– Какая еще Шейла?

– Не знаю, – отвечаю я.

– Не помню я никакой Шейлы, – качает она головой. – А ты, Фрэнки?

Он тоже качает головой и вдруг вскакивает с табурета.

– Пойду-ка я всласть пожурчу, – сообщает он нам.

– Это с твоей-то простатой? – возражает Кэтлин.

– А что, человеку нельзя помечтать?

Шаркая, Мальчуган Фрэнки удаляется. Кэтлин поворачивается ко мне. Судя по выражению ее лица, она все это видела не раз. Забейте в Google слова «утратившие вкус к жизни», и он выдаст вам ее фотографию.

– И когда эта Шейла могла тут работать?

– Году в семьдесят пятом. Примерно в то время.

– Ты серьезно? Так с той поры уже больше сорока лет прошло. – (Я жду.) – Что было до меня, не знаю. Я пришла сюда тремя года позже. Летом семьдесят восьмого.

– Понятно, – отвечаю я. – А есть у вас еще кто-нибудь из давнишних работников?

– Дай подумать. – Кэтлин закатывает глаза к потолку, изображая напряженное раздумье. – Пожалуй, старик Мозес с кухни тогда уже работал, но в прошлом году он уволился и перебрался во Флориду. А что касается других… Пожалуй, я тут самая давнишняя из персонала. – Посчитав тему исчерпанной, она смотрит на мой опустевший стакан и спрашивает: – Налить тебе еще, дорогуша?

Есть время для тонкостей и дипломатии. И есть время для разговора без обиняков. Признаюсь, второе получается у меня намного лучше. Помня об этом, я спрашиваю:

– А как насчет знаменитых беглецов, которые прятались в здешнем подвале?

Кэтлин запрокидывает голову, моргает, затем снова произносит свое «Ха!».

– Ты когда-нибудь слышала о «Шестерке с Джейн-стрит»?

– Что-что?

– А о Рае Строссе?

Она щурится:

– Вроде слышала. Но не понимаю, при чем…

– Рай Стросс и его подружка Лейк Дэвис разыскивались по обвинению в убийстве. В семьдесят пятом году они прятались в подвале «Малаки».

Кэтлин отвечает не сразу:

– Я слышала много легенд про наш бар, но это что-то новенькое.

Однако ее голос звучит мягче. Я заметил, что обычно Кэтлин играет с расчетом на всех присутствующих, даже если ведет разговор с глазу на глаз, как будто зал – это сцена, и ей даже для пустяшного эпизода требуется максимальное число зрителей.

И вдруг ее тяга к зрительскому вниманию исчезает.

– Это правда, – говорю я.

– Откуда ты знаешь?

– Лейк Дэвис рассказала.

– Одна из беглецов?

– Она была арестована и отсидела свой срок.

– И она тебе рассказала, что пряталась здесь в подвале?

– Да. В подвале. Она сказала, что добрая барменша помогала им с Раем. По сути, эта добрая барменша ее спасла.

Мы смотрим друг на друга.

– Сомневаюсь, – говорит Кэтлин.

– Почему?

– Ты когда-нибудь бывал в нашем подвале? Едва ли там кто-то может выжить, кроме плесени.

Она вновь смеется, но смех куда менее естественный. Словно по сигналу, грузный мужчина, сидящий в самом конце, шлепает по стойке ладонью и радостно выкрикивает:

– Прихлопнул!

– Кого, Фред? – кричит ему Кэтлин.

– Таракана. Здоровенный, что голуби в парке.

Кэтлин улыбается мне, словно спрашивая: «Понимаешь, что я имела в виду?»

– Вряд ли Лейк Дэвис это придумала.

Кэтлин пожимает плечами:

– Если она была такой же, как тогдашние свихнутые радикалы, скорее всего, перебрала кислоты и насочиняла.

– Забавно, – произношу я.

– Что?

– Я ведь не упоминал о ее принадлежности к радикалам.

Кэтлин улыбается и наклоняется чуть ниже. Я вновь улавливаю запах сигарет, хотя не сказать, чтобы он был мне неприятен.

– Ты говорил про «Шестерку с Джейн-стрит» или как их там. Вот тогда я и вспомнила, что они куда-то бомбы бросали и убивали людей. А чего вообще ты про них спрашиваешь?

– Потому что Рай Стросс так и не был пойман.

– И ты его разыскиваешь?

– Разыскиваю.

– Почти через пятьдесят лет после их выходки?

– Да, – отвечаю я. – Ты можешь мне помочь?

– Я бы с радостью. – Она усиленно разыгрывает безразличие. – Приятно видеть, когда такой убийца получает по заслугам.

– Ты так думаешь?

– В точку попал. А ты коп?

Я выгибаю брови:

– В таком-то костюме?

Она смеется, одарив меня еще одной порцией табачного аромата. Возвращается Мальчуган Фрэнки и вскарабкивается на свой табурет.

– Интересно с тобой болтать, – говорит Кэтлин и, склонив голову набок, добавляет: – Но надо обслуживать посетителей.

Она неспешно удаляется.

– Знаешь, дружище, – говорит Мальчуган Фрэнки, с восхищением глядя ей вслед. – Я бы мог целыми днями смотреть на такую задницу. Ты понимаешь, о чем я?

– Вполне.

– Вин, а ты, поди, частный детектив?

– Нет.

– Кто-то вроде Сэма Спейда или Магнума[17].

– Говорю тебе, нет.

– Но ты такой же крутой, как они?

– Как пить дать, – соглашаюсь я, глядя на Кэтлин, которая наполняет пивом кружки. – Как пить дать.

Глава 10

До встречи с миссис 9,85 у меня остается больше часа.

От бара «Малаки» до «Бересфорда» идти около десяти минут. Я иду по Колумбус-авеню и пересекаю территорию Музея естественной истории. Когда мне было шесть лет и мои родители еще жили вместе, они как-то свозили своих детей, включая и меня, в этот музей. Разумеется, для семьи Локвуд устроили частную экскурсию еще до того, как музей открылся для посетителей. Одно из самых ранних моих воспоминаний (возможно, и ваших тоже) связано с костями динозавра в вестибюле, бивнями косматого мамонта на четвертом этаже и, конечно же, громадным чучелом голубого кита, свисающего с потолка в Зале обитателей океанов. Я и сейчас время от времени встречаюсь с этим китом. По вечерам музей устраивает гала-обеды. Я сажусь под громадным китом, пью превосходный шотландский виски и смотрю на чучело. Иногда я пытаюсь увидеть того маленького мальчика и его семью, но понимаю: подобные мысленные картины отнюдь не реальны и не хранятся у меня в мозгу. Это справедливо для большей части, если не для всего, что мы называем воспоминаниями. Воспоминания не записаны на каком-нибудь микрочипе в черепной коробке и не собраны в кладовых мозга. Воспоминания – это то, что мы воссоздаем и собираем воедино. Они фрагменты, производимые нами для воссоздания событий прошлого. Или же мы просто надеемся, что такое событие имело место. Короче говоря, наши воспоминания редко бывают точными. Они не более чем субъективная реконструкция событий.

Если еще короче: мы видим то, что хотим видеть.

Швейцар «Бересфорда» уже ждет меня и ведет к мониторам, куда сводится изображение с камер. На одном из экранов застыла черно-белая картинка: два человека, идущие друг за другом. Она мне мало что говорит. Камера находилась у них над головой, качество изображения оставляет желать лучшего. Вероятно, идущий впереди и есть Рай Стросс. На нем толстовка с надвинутым капюшоном. Тот, кто идет за ним, совершенно лыс. Оба идут, опустив голову. Держатся почти впритык, отчего кажется, будто лысый упирается лицом в спину Стросса.

– Включить воспроизведение? – спрашивает швейцар.

Он молод, не больше двадцати пяти. Я уже говорил, что форменная одежда обслуживающего персонала в «Бересфорде» напоминает военную. Та, что на швейцаре, кажется несоразмерно большой для его щуплой фигуры.

– Это ведь подвал? – Я указываю на экран.

– Да.

– Вы общались с… – я не знаю, как характеризовать Стросса, и выбираю нейтральное, – с этим жильцом?

– Нет, – отвечает он. – Никогда.

– А кто-нибудь из обслуживающего персонала называл его по имени?

– Нет. Нас учат обращаться к жильцам по фамилиям. То есть мистер, миссис, доктор и так далее. Если мы не знаем фамилии, то просто говорим «сэр» или «мэм». Но что касается этого человека, я вообще никогда его не видел, хотя работаю здесь два года.

– Прошу включить воспроизведение, – говорю я, снова поворачиваясь к экрану.

Швейцар пускает запись. Видеозапись короткая. В ней нет ничего примечательного. Стросс и его убийца идут, опустив голову, двигаясь почти впритык. Это кажется мне странным. Я прошу консьержа вернуться к началу и прокрутить запись снова. Затем в третий раз.

– Когда скажу, нажмете паузу.

– Конечно.

– Стоп! – через некоторое время говорю я.

Изображение застывает. Я щурюсь и придвигаюсь ближе к экрану. Картинка и сейчас почти ничего мне не говорит, но одно становится ясно: оба знали, что в подвале есть камера, и в какой-то момент (на этом месте я и попросил остановить запись) человек, который, как мы теперь знаем, был Раем Строссом, поднимает голову и смотрит в объектив камеры.

– Можете увеличить изображение?

– Нет, не получится. Пиксели тоже увеличатся и смажут четкость.

В любом случае вряд ли увеличенное изображение добавило бы деталей. Мое предположение, которое я считаю правильным: лысый человек позади Рая Стросса и есть его убийца. На это указывает манера их передвижения: скованность, короткие шаги, идут почти вплотную. Предполагаю, что лысый вел Стросса под дулом пистолета.

– Скажите, а у покойного бывали гости?

– Нет. Никогда. Утром мы как раз об этом говорили.

– Мы?

– Я и другие швейцары. Никто не помнит, чтобы кто-то к нему приходил. Ни разу. Конечно, он мог водить гостей через подвал, как этого.

– Полагаю, этот гость потом тоже ушел?

– Если и ушел, на камеры он не попал.

Я откидываюсь на спинку стула и сцепляю пальцы.

– Мы закончили с просмотром? – спрашивает швейцар.

– А есть запись, где жилец запечатлен выходящим из здания?

– Как вы сказали?

Я указываю на экран:

– Прежде чем встретиться с этим гостем и повести его к себе, покойный выходил из дома.

– Да, конечно.

– Можете показать тот фрагмент?

– Минуточку.

Вторая запись говорит мне еще меньше. Рай Стросс держит голову опущенной. Капюшон плотно надвинут. Он идет, и у меня возникает ощущение, что он торопится. Я проверяю время: между его уходом и возвращением прошло сорок две минуты. Все это добавляет странности.

– Вы говорили, что он никогда не выходил из дома в дневное время. Правильно?

– Никто такого не помнит.

– Значит, это, – я указываю на Стросса, выходящего при свете дня, – уже нечто необычное?

– Да, я бы так сказал. Отшельник всегда выходил из дома глубокой ночью.

Слова швейцара пробуждают во мне любопытство.

– Можете назвать время?

– Об этом вам лучше спросить у Ормуза. Он работает в ночную смену. Но очень поздно. Далеко за полночь.

– Ормуз сегодня будет дежурить?

– Да… Простите, кто-то идет с пакетами. Я вас ненадолго покину.

Молодой швейцар выходит. Я достаю мобильник и звоню ПТ:

– Ваши ребята нашли в квартире Стросса какой-нибудь телефон?

– Нет.

– И стационарного у него тоже не было?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– У меня появилась догадка.

– Выкладывай.

– Кто-то позвонил Строссу и сообщил какую-то тревожную новость. Возможно, сказал, что его раскрыли. Мы можем только строить предположения. Однако кто-то позвонил ему и сказал нечто такое, что заставило Отшельника покинуть квартиру днем. Подозреваю, ему подстроили ловушку.

– Как ты это себе мыслишь?

– Убийца позвонил Строссу и сообщил какую-то новость, которая, как он знал, побудит Стросса к действиям. Стросс выходит из дома, убийца перехватывает его и под дулом пистолета заставляет вернуться в квартиру. Естественно, идет с ним.

– И там убийца приковывает Стросса к кровати и убивает.

– Да.

– После чего уходит, не тронув картину Вермеера. Почему?

– Ответ очевиден, – говорю я. – Стросса убили не из-за украденных картин.

– А из-за чего еще его могли убить?

– По самым разным причинам. Но самая очевидная, думаю, нам известна.

– Хижина ужасов, – произносит ПТ.

Некоторое время мы молчим.

– Вин, Бюро пока не касалось этой части. – (Я молчу.) – Они до сих пор не знают, почему твой чемодан оказался в жилище Стросса. Когда узнают, то потребуют у твоей сестры доказательств ее непричастности. И у тебя тоже.

Я киваю, хотя ПТ этого не видит. Его анализ всегда имеет прочную основу.

– Вероятнее всего, Рай Стросс имел какое-то отношение к Хижине ужасов, – говорю я.

– Похоже что да, – отвечает ПТ, и в его голосе я улавливаю мрачные интонации.

У меня холодеет затылок.

– И потому я начинаю думать…

– О чем?

– Мы привыкли считать, что убийство дяди Олдрича и похищение Патриши не были связаны между собой. То есть дядя Олдрич мешал серийным преступникам похитить Патришу, потому его и убили.

– Но ты больше так не думаешь?

Я хмурю лоб:

– ПТ, подумайте сами. Оба происшествия не были случайными и не связанными между собой.

– Почему нет?

– Потому что у Стросса была картина Вермеера.

– Ты прав, – помолчав, говорит ПТ. – Это не могло быть случайностью.

– Отсюда делаем вывод: Патриша не была случайной жертвой. За ней охотились.

Мы умолкаем.

– Вин, как и чем я могу тебе помочь?

– Думаю, Бюро будет анализировать записи с камер видеонаблюдения?

– Мы уже анализируем, но качество отвратительное. Ну почему мы вешаем камеры вверху? Для меня это было и остается многолетней головной болью. Каждый преступник знает о них и опускает голову.

– Значит, больше по нему ничего не нарыли?

– Анализ продолжается, но пока наши спецы могут лишь сказать, что убийца щуплый, невысокого роста и лысый.

– Куда важнее, чтобы ваши ребята проанализировали записи наружных камер соседних домов, – говорю я. – Нам важно установить, куда Стросс направлялся, покинув «Бересфорд», и с кем столкнулся.

– Понял. А куда сейчас направляешься ты?

Я смотрю на часы. Можно сделать передышку. Мысли быстро возвращаются к женщине с рейтингом 9,85.

– В «Сакс» на Пятой авеню, – отвечаю я.

На подходе к «Саксу» у меня звонит мобильник. Это Найджел из Локвуда.

– Твой отец услышал о найденной картине Вермеера. И еще он узнал, что к нам заходила Патриша. – (Я жду.) – Он бы хотел тебя видеть. Говорит, это срочно.

Я толкаю дверь и вхожу в «Сакс» через отдел мужской одежды.

– Срочно на уровне прямо сейчас?

– Срочно на уровне завтра утром.

– Понял. Буду.

– Вин, сделай одолжение, – просит Найджел.

– Какое?

– Не расстраивай отца.

– О’кей, – отвечаю я и задаю свой вопрос: – Найджел, как он?

– Твой отец очень разволновался.

– Из-за Вермеера или моей сестрицы Патриши?

– Да, – говорит Найджел и отключается.

Я спускаюсь в подвал «Сакса», где находится «Склеп», отдел элитных драгоценностей.

Приложение, которым я пользуюсь, имеет довольно подробный вопросник по предпочтениям клиентов. Цель – «найти для вас типаж, наиболее соответствующий вашим пожеланиям». Я проскочил ответы на вопросы и перешел непосредственно к комментариям.

Каков мой типаж?

Я написал одно слово: «горячие».

Это и есть мой типаж. Мне все равно, окажется женщина блондинкой, брюнеткой, рыжей или лысой. Мне все равно, рослая она или коротышка, внушительных габаритов или совсем тощая, белая, черная, азиатка, молодая, старая и так далее.

Мой типаж?

Я ограничиваюсь одним критерием и распределяю женщин по категориям:

Супер-супергорячая.

Супергорячая.

Горячая.

Скорее горячая.

Вот и все. Остальное, как я уже сказал, не имеет значения. Когда речь идет о горячем темпераменте, я не держусь за предрассудки и предвзятости. Поэтому я вас спрашиваю: где мои почести за столь прогрессивные воззрения на женщин?

В квартиру для свиданий я прихожу первым. Приложение сообщает, что моя партнерша находится в пути и появится минут через пятнадцать. В ванной есть шампунь «Кевис 8» и ароматизированный крем для душа «Аквавита» от парфюмерного дома Франсиса Куркджяна. Я пользуюсь оставшимся временем, раздеваюсь и встаю под упругие струи душевой насадки «Спикмен».

Стоя под душем, мысленно выстраиваю хронологическую цепочку. Итак, мы имеем нападение «Шестерки с Джейн-стрит» на Фридом-Холл. Мы имеем кражу картин в Хаверфордском колледже. Мы имеем убийство моего дяди и похищение моей двоюродной сестры. Все три события происходили поздно вечером; два из них связывает картина Вермеера, обнаруженная в квартире лидера «Шестерки с Джейн-стрит». Добавляем к этому чемодан, и оказывается, что все три события так или иначе связаны между собой.

Как?

Ответ очевиден: через Рая Стросса.

Мы знаем, что Стросс был лидером «Шестерки с Джейн-стрит». Мы знаем, что он владел украденной картиной Вермеера (кстати, а где Пикассо?). Мы также знаем, что чемодан, который в последний раз видели, когда злоумышленники похищали Патришу, находился в его апартаментах в башне «Бересфорда».

Был ли он вдохновителем всех трех преступлений?

Я выхожу из душа. Женщина с рейтингом 9,85 должна появиться через считаные минуты. Я уже собираюсь выключить мобильник, как вдруг раздается звонок Кабира.

– Я нашел охранника, дежурившего в ночь похищения картин.

– Продолжай.

– В то время он был стажером и подрабатывал ночным охранником, чтобы выплачивать долги за обучение.

Я это помню. Один из упреков, направленных в адрес колледжа и нашей семьи, касался того, что администрация и мы не позаботились о надлежащей охране двух бесценных шедевров. Упрек оказался вполне справедливым.

– Его зовут Иэн Корнуэлл. Хаверфорд он окончил годом раньше.

– Где он сейчас?

– По-прежнему в Хаверфорде. Он никуда и не уезжал. Теперь Иэн Корнуэлл – профессор на факультете политологии.

– Узнай, будет ли он завтра в кампусе. И подготовь вертолет. Утром я сразу полечу в Локвуд.

– Понял. Еще что-нибудь?

– Мне нужна информация по «Малаки».

Начинаю объяснять ему, какая именно, и слышу мелодичный сигнал подъехавшего лифта. Женщина с рейтингом 9,85 прибыла.

Я быстро сворачиваю разговор и прошу:

– Никаких звонков в течение ближайшего часа. – Затем, подумав о рейтинге моей партнерши, добавляю: – Возможно, в течение двух или трех часов.

Отключаю телефон, и в этот момент она выходит из лифта.

Я допускал преувеличенность ее рейтинга. Нет, это не преувеличение.

Ее рейтинг всегда был и поныне остается не менее 9,85. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. На мне махровый халат. На ней – строгий деловой костюм. Пытаюсь вспомнить, когда же в последний раз видел ее живьем. Наверное, когда их с Майроном отношения развалились, но подробностей встречи не помню. Майрон любил ее всем сердцем. Она же разбила его сердце на миллион кусочков. С одной стороны, случившееся казалось мне необъяснимым и скучным – я имею в виду всю эту чепуху с разбитыми сердцами. С другой стороны, понимаю: я бы никогда не позволил ни одной женщине бросить меня подобным образом.

– Привет, Вин.

– Привет, Джессика.

Джессика Калвер, весьма известная романистка. Прожив вместе десять лет, они расстались, поскольку Майрону хотелось определенности в отношениях. Он хотел жениться на ней, обзавестись детьми, а у Джессики такое идиллическое следование общепринятым нормам вызывало усмешку. Во всяком случае, так она сказала Майрону.

Вскоре после их разрыва мы с Майроном увидели в «Нью-Йорк таймс» объявление о предстоящей свадьбе. Джессика Калвер вышла замуж за Стоуна Нормана, финансового магната с Уолл-стрит. С тех пор я ее не видел, не слышал и не думал о ней.

– Ну и сюрприз, – говорю я.

– Ага.

– Догадываюсь, что у вас с Роком не все по высшему разряду.

Я, будто подросток, намеренно перевираю имя ее мужа[18], но уж как сказано, так сказано.

Джессика улыбается. Улыбка у нее головокружительно красивая, но никаких ощущений, кроме зрительных, у меня не вызывает. Я помню, как от этой улыбки бедняга Майрон падал на колени.

– Рада тебя видеть, Вин.

– Да неужели? – склоняю я голову набок.

– Я серьезно.

Так проходит еще несколько минут.

– Ну что, займемся этим… или чем?

Глава 11

Ответ складывается в пользу «или чем».

В течение следующего часа мы с Джессикой просто лежим на кровати и разговариваем. Не спрашивайте меня о причинах, но кончается тем, что я рассказываю ей про Рая Стросса, похищенную картину Вермеера и все остальное. Пока я говорю, она пристально смотрит на меня и с интересом слушает. Все годы, пока Джессика и Майрон жили вместе, я сознавал: она очень привлекательная женщина, с которой легко замутить секс. Но таких женщин полным-полно. Я лишь не понимал желания Майрона ограничиться одной женщиной, выносить все скачки ее настроения и терпеть устраиваемые ею сцены. Сейчас, когда она лежит рядом и пристально смотрит на меня, возможно, во мне появляется слабый огонек влечения к ней.

Я обрываю рассказ и говорю ей об этом.

– Ты меня ненавидел, – заявляет Джессика.

– Нет.

– Ты воспринимал нас как соперников.

– Тебя и себя?

– Да.

– Соперников в чем?

– Во внимании Майрона, в чем же еще.

Джессика меняет позу. Она по-прежнему одета. Я остаюсь в халате.

– А я ведь написала для «Нью-Йоркера» документальный роман о «Шестерке с Джейн-стрит».

– Когда?

– Под годовщину нападения. Не то двадцатую, не то двадцать пятую, сейчас уже не помню. Наверное, в Интернете он есть. – Она закидывает волосы за уши. – Материал меня просто заворожил.

– Чем?

– Да ведь это целый шквал трагедий в стиле «что, если». Первоначально шестерка собиралась атаковать другое помещение, где ОСОДВ устраивала солдатские танцульки, но Стросс загремел в больницу с аппендицитом. А если бы не загремел? Кто-то из шестерки простудился и угрожал вообще не прийти. Что, если бы они действительно не пришли? Они ведь были всего-навсего зелеными, обдолбанными парнями и девицами, желавшими совершить хороший поступок. Они не собирались причинять людям зла. И еще одно «что, если». Что, если вторая бутылка с «коктейлем Молотова» не улетела бы в сторону?

Ее рассуждения меня не впечатляют.

– В жизни все строится на «что, если».

– Верно. Можно задать тебе вопрос? – (Я молча жду.) – Почему Майрон тебе не помогает? Ты же всегда был для него как доктор Ватсон для Шерлока…

– Он занят.

– Со своей новой женой?

Я не считаю правильным говорить с ней о Майроне.

Джессика садится на кровать:

– Ты сказал, что тебе надо посмотреть документальный фильм о «Шестерке с Джейн-стрит».

– Да.

– Давай посмотрим вместе. Может, какие-то соображения появятся.

Джессика лежит на правой стороне кровати. Я занимаю левую. Между нами узкое пространство, куда я ставлю ноутбук. Джессика надевает очки и выключает настольную лампу. Я нажимаю на кнопку воспроизведения. Мы начинаем смотреть документальный фильм в обстановке удивительно комфортной тишины. Я ощущаю в этом странность. Джессика для меня всегда была докучливым и несговорчивым продолжением Майрона. Я не воспринимал ее как самостоятельную личность. Видеть ее, ощущать ее присутствие вне связи с Майроном… это вызывает у меня не самые приятные чувства, причем уютная обстановка их только обостряет. Впервые я вижу в ней личность, а не просто горячую подружку Майрона.

Мне не разобраться в своих чувствах по этому поводу.

Фильм начинается с напоминания о том, что группа нападавших никогда не называла себя «Шестеркой с Джейн-стрит». Шестеро разномастных, не очень-то стыкующихся между собой студентов колледжей, раздробленная псевдогруппа, отколовшаяся не то от «Синоптиков», не то от «Студентов за демократическое общество». «Шестеркой с Джейн-стрит» окрестили их журналисты уже после того злосчастного вечера. Причина была проста: на знаменитой фотографии, сделанной в подвале дома на Джейн-стрит в Гринвич-Виллидже, их шестеро. «Не где-нибудь, а в этом темном, мрачном подвале, – рассказывает серьезный голос диктора за кадром, – они готовили самый смертельный из всех коктейлей – „коктейль Молотова“».

Дум, дум, дуууум.

Действие фильма перемещается в прошлое. Нам рассказывают, как Рай Стросс и Арло Шугармен подружились еще в шестом классе. Оба жили в той части Бруклина, что называется Гринпойнт. На экране появляется старый черно-белый снимок команды из Лиги юниоров, где часть ребят стоит, а другая часть сидит на корточках. Красным маркером (для большего драматизма) обведены мальчишеские лица Рая и Арло в дальнем правом углу.

«Даже тогда, – мрачным тоном продолжает голос за кадром, – Стросс и Шугармен стояли плечом к плечу».

К счастью, создатели фильма обошлись без скверно сыгранных и не менее скверно обставленных сцен реконструкции событий – непременного атрибута любой настоящей криминальной драмы. Режиссеры предпочли подлинные кадры и интервью с местными полицейскими, очевидцами, с теми, кто выжил после аварии, а также с родными и друзьями погибших. Какой-то турист сделал снимок убегающих Рая Стросса и Лейк Дэвис. Снимок получился размытым, но на нем видно, что они держатся за руки. Остальные бегут следом, но их лиц не различить.

На экране появляются лица семерых погибших при падении автобуса. Это Крейг Абель, Эндрю Дресслер, Фредерик Хоган, Вивьен Мартина, Бастьен Поль, София Стонч и Александр Вудс.

– Когда фильм закончится, напомни, чтобы рассказала тебе про Софию Стонч, – говорит Джессика.

Повествование сосредоточивается на пятерых подростках из частной школы Святого Игнатия. В тот судьбоносный день они поехали в Нью-Йорк праздновать семнадцатилетие их друга Даррила Лэнса. В те времена бары и клубы не особо придирчиво относились к подтверждению возраста, да и возраст, с какого посетителям отпускали спиртное, начинался с восемнадцати лет. Как выяснилось, день рождения парни праздновали в стриптиз-клубе под непритязательным названием «Шестьдесят девять», после чего вскочили в поздний автобус, направлявшийся в их родной Гарден-Сити на Лонг-Айленде. Когда снимался фильм, Даррилу Лэнсу было уже за сорок. Он вспоминал о трагедии. Сам он отделался переломом руки, а вот его друг и ровесник Фредерик Хоган погиб. Глаза Лэнса были полны слез, когда он рассказывал о языках пламени, вырывающихся из окон Фридом-Холла, о панике и неадекватных действиях водителя автобуса.

«Я видел, как водитель резко повернул руль. Автобус накренился и встал на два колеса. Крен усугублялся. Автобус несло прямо на ограждение эстакады. Затем мы опрокинулись и упали вниз, почти как в кадрах замедленной съемки…»

Дальше появился эпизод пресс-конференции, где Ванесса Хоган прощала «Шестерку». «Я полностью их прощаю, ибо не мне их судить, а только Богу. Возможно, таким образом Бог заставил Фредерика заплатить за его грех».

Я слегка поворачиваюсь к Джессике:

– Никак она утверждает, что Бог покарал ее сына за посещение стриптиз-клуба?

– Совершенно верно, – отвечает Джессика. – Я брала у нее интервью.

Действие фильма перемещается к неожиданному появлению Билли Роуэна в доме Ванессы Хоган. На экране постаревшая Ванесса Хоган рассказывает документалистам:

«Мы сидели здесь, за этим самым кухонным столом. Я спросила Билли, не хочет ли он выпить кока-колы. Он согласился. Я ему налила. Он выпил почти залпом».

«О чем вы с ним говорили?»

«Билли сказал, что это был несчастный случай. По его словам, они не хотели никому причинять вреда. Они хотели всего лишь выразить протест против войны».

«Что вы думали по этому поводу?»

«Я постоянно думала о том, насколько молод Билли. Фредерику было семнадцать, а этому парню лишь несколькими годами больше».

«Что еще говорил Билли Роуэн?»

«Он видел мое выступление по телевизору. По его словам, ему захотелось собственными ушами услышать, что я его прощаю».

«И вы ему сказали, что прощаете?»

«Да, конечно».

«Наверное, вам это нелегко далось».

«Жизненный путь каждого человека и не должен быть легким. Он должен быть праведным».

– Хорошая фраза, – говорит Джессика, глядя на меня.

– Согласен.

– Она говорила это и мне.

– Но?..

– Фраза показалась мне слишком отрепетированной, – пожимает плечами Джессика.

На экране Ванесса Хоган говорит:

«Я пыталась убедить Билли сдаться властям, но…»

«Но что?»

«Он был слишком напуган. Его лицо. Даже сейчас я думаю об испуганном лице Билли Роуэна. Он вскочил и опрометью выбежал с кухни».

– А она довольно горячая, – шепчу я.

– Фу!

– Ты так не думаешь?

– Ты, Вин, совсем не изменился.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами:

– Как бы ты охарактеризовала ее во время вашей встречи?

– Двумя словами, – отвечает Джессика. – Конченая психопатка.

– Из-за ее религиозности?

– Нет, потому, что она чокнутая и вдобавок врунья.

– Ты думаешь, на самом деле Билли Роуэн не приходил к ней?

– Нет, приходил. Тому есть достаточно доказательств.

– Тогда что?

– Не знаю. Просто реакции Ванессы Хоган были какими-то неестественными. Я могу принять слова, что ее сын отправился туда, где лучше, чем на грешной земле, и что такова Божья воля. Но я не увидела у нее ни слез, ни скорби. Мне даже показалось, будто она ожидала смерти сына. То есть случившееся ее ничуть не удивило.

– Каждый из нас по-разному переживает горе.

– Да. Спасибо, Вин, что попотчевал меня этим успокоительным штампом. Но там было что-то другое.

Джессика поворачивается на бок и смотрит на меня. Я тоже поворачиваюсь на бок. Наши губы разделяют совсем несколько дюймов. Она чертовски вкусно пахнет.

– София Стонч, – произносит Джессика.

Одна из жертв «Шестерки с Джейн-стрит».

– Чем она примечательна?

– Она была племянницей Ниро Стонча.

В те дни Ниро Стонч был крупной фигурой в мире организованной преступности. Я переворачиваюсь на спину и закладываю руки за голову.

– Интересно.

– Что именно?

– Лейк Дэвис изменила не только имя, но и полностью сменила личность и перебралась в Западную Виргинию. Я спросил, боялась ли она, что Рай Стросс ее разыщет.

– И что она ответила?

– Дословно: «Не только Рай».

– Значит, она боялась еще кого-то. И кто лучше Ниро Стонча подходит на эту роль?

Фильм заканчивается. Джессика просит меня показать список тех, с кем я планирую встретиться и поговорить. Я показываю. Мы добавляем туда Ванессу Хоган.

Почему бы и нет? Ведь она была последней, кто видел Билли Роуэна.

– Ниро все еще жив? – спрашивает Джессика.

Я киваю:

– Ему сейчас девяносто два.

– Значит, уже вышел из игры.

– Вообще-то, из подобных игр никогда не выходят. Но если говорить об активной роли, то да.

Добавляю в список и его. Мы по-прежнему лежим на кровати. Джессика перехватывает мой взгляд и пристально смотрит на меня:

– Вин, так мы займемся этим?

Я придвигаюсь, чтобы ее поцеловать, но останавливаюсь. Она улыбается:

– Не можешь?

– Дело не в этом.

Я не могу разобраться в своих ощущениях, и это меня раздражает. Джессика и Майрон расстались уже давно. Он женат на другой женщине и счастлив. Его жена умопомрачительно красива и полна желания. Супер-супергорячая.

Джессика читает мои мысли и говорит:

– Если секс для тебя – легкое, ни к чему не обязывающее занятие, почему ты не можешь?

Я не отвечаю. Она встает с кровати:

– Пожалуй, тебе стоит поразмыслить над этим.

– Нет необходимости.

– Так уж и нет?

– Я до сих пор воспринимаю тебя как женщину Майрона.

– Неужели? – улыбается она.

– Да.

– И больше нет причин?

– Например?

– Не знаю. Может, какие-то более… – Джессика смотрит в потолок, делая вид, будто подыскивает нужное слово, – латентные.

– Слушай, не надо умных слов. Ты можешь быть непосредственнее?

– Один из нас не смог.

– Возвращайся в постель и дай мне возможность убедить тебя, что это не так.

Но она уже направляется к лифту.

– Была рада тебя повидать, Вин. Честное слово, – говорит Джессика и исчезает.

Глава 12

К часу ночи я возвращаюсь в «Бересфорд».

Ормуз видит, как я подхожу к двери, и торопится ее открыть. Я показываю фальшивое удостоверение агента ФБР и тут же убираю в карман куртки. Я знаю: попытка выдать себя за агента является нарушением закона, но дело в том, что богатых за подобные преступления не отправляют в тюрьму. У богатых есть целая свора адвокатов, которые исказят действительность тысячью разных способов, пока она не потеряет смысла. Они объявят Ормуза лжецом. Они скажут, что я просто пошутил. Адвокаты заявят, что я вообще ничего не показывал, а если этот момент попал на камеры, скажут: я помахал фотографией жильца, к которому шел в гости. Мы умеем нашептывать в уши дружески настроенных к нам политиков, судей и прокуроров. Мы жертвуем на их избирательные кампании и прочие важные для них дела.

Эта история попросту растворилась бы.

А если бы случилось чудо и этого не произошло, если бы сработал один шанс на тысячу, если бы власти дали делу ход и, вопреки давлению, довели его до суда; если бы собралось жюри присяжных и меня обвинили бы в попытке выдать себя за агента, я бы все равно не угодил в тюрьму. Богатые парни вроде меня не отправляются на нары. Мы – возглас удивления! – отделываемся штрафами. Поскольку у меня пропасть денег и их раз в сто больше, чем я сумею потратить за всю жизнь (а их еще больше), какой смысл лишать меня свободы?

Скажете, я слишком откровенен?

В моем бизнесе подобные расчеты происходят постоянно. Потому-то так много тех, кто предпочитает гнуть правила под себя, нарушать их и обманывать. Вероятность быть пойманными? Мала. Вероятность предстать перед судом? Еще меньше. Если же вас все-таки поймают, какова вероятность, что сумма штрафа окажется меньше той, что вы украли? Очень велика. А вероятность получить реальный срок? Это математическая величина, бесконечно приближающаяся к нулю.

Я этого терпеть не могу. Я не поддерживаю обманщиков и воров, особенно тех, кто ворует не ради того, чтобы накормить голодающую семью.

И тем не менее я пришел с фальшивым удостоверением.

Я кажусь вам лицемером?

– Да, Отшельник вел себя как вампир, – говорит мне Ормуз. – Он выходил из дома только по ночам.

У Ормуза настолько массивные веки, что я удивляюсь, как он вообще способен видеть. Его живот похож на шар для боулинга, а лицо и щеки темные. Мне встречались такие лица: человек только-только побрился, но через несколько секунд лицо уже выглядит так, будто он брился ранним утром.

– Хотите чего-нибудь выпить? – предлагает он. – Кофе?

Ормуз показывает мне свою кружку. Вероятно, когда-то она была белой, но сейчас имеет цвет зубов курильщика.

– Нет, спасибо. Как я понимаю, этот таинственный жилец пользовался подвальным выходом.

– Угу. И это было странно.

– Чем странно?

– Выход из подвала вон там, слева. Потом Отшельник все равно должен был обогнуть здание. И путь его лежал мимо входной двери. То есть мимо меня.

– Значит, такой способ выхода отнимает больше времени?

– Конечно. Вам нужно пройти больше ступенек и дольше ехать на лифте. Бессмыслица какая-то, хотя…

– Хотя – что?

– Вестибюль утыкан камерами. А в подвале, от лифта до выхода наружу, всего одна.

Логично.

– Он когда-нибудь заговаривал с вами?

– Отшельник из башни?

– Да.

– Ни разу. Зато регулярно проходил мимо меня. Как по часам. Каждую ночь со среды на четверг. Но четыре часа – это уже утро? А темно, как ночью. – Ормуз качает головой. – Не суть важно. Он всегда проходил мимо входной двери, и я его видел. Я обычно кивал и говорил: «Добрый вечер, сэр». Я вежлив с жильцами, а он один из них. Как бы он ни относился ко мне, я проявлял к нему уважение. Большинство жильцов – прекрасные люди. Называют меня по имени и просят, чтобы и я их называл. Но я так не делаю. Мне нравится проявлять к ним уважение. Вы понимаете, о чем я говорю? Я здесь работаю восемнадцать лет, а не успел познакомиться и с половиной жильцов. Это и понятно, ведь я заступаю на дежурство в полночь, когда они уже спят. А что касается Отшельника из башни? Я всякий раз ему кивал и говорил: «Добрый вечер, сэр». Он всегда ходил с опущенной головой. Ни разу мне ни слова не сказал. Даже головы не поднимал. Меня для него как будто не существовало.

Я молчу.

– Послушайте, я не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли. Этот человек уже мертв, и все такое, и потому мне нельзя говорить о нем плохо. Думаю, у него были нелады с психикой. Гленда, моя жена, иногда смотрит передачи про таких вот собирателей всякого барахла. Это настоящая болезнь. Гленда так и говорит. Может, и он был болен. Только не подумайте, что я радуюсь его смерти, и все такое.

– Вы сказали, он регулярно выходил из дома в ночь со среды на четверг.

– Да, а что?

– И еще вы говорили, что каждую ночь четверга он проходил мимо вас.

– Правильнее сказать, каждое раннее утро четверга. Странная эта штука – ночная смена. Взять хотя бы сегодня. Когда я заступал на работу, была еще среда. А который сейчас час?

Я смотрю на часы:

– Половина второго.

– Значит, среда уже закончилась. И это раннее утро четверга.

– Хорошо, пусть будет раннее утро четверга, – отвечаю я, поскольку эта подробность для меня несущественна и скучна.

– О’кей, пусть будет так.

– Вы говорили, что каждый четверг, в четыре часа утра, вы видели его проходящим мимо вас.

– Совершенно верно.

– Значит, у него был заведен такой порядок?

– Да.

– И как давно он следовал этому порядку?

– Многие годы.

– То есть летом, осенью, весной, зимой?

– Думаю, да. Хотя постойте, бывали периоды, когда он пропадал. Я в этом уверен. Иногда я месяцами его не видел. Может, он на зиму улетал во Флориду. Чего не знаю, того не знаю. А бывали ночи… Работа у меня спокойная. Ночью мало кто из жильцов возвращается. Сижу себе. Сунул в уши беспроводные наушники и шарюсь по «Нетфликсу». Понимаете, о чем я? А как кто-то дернет ручку двери – «бам», и я вскакиваю. Мы в полночь дверь запираем. Я чего хочу сказать: может, иногда он проходил мимо и я его не видел.

– А вы видели, чтобы он покидал здание в другое время?

– Пожалуй, нет. Всегда в четыре утра или около того.

Я обдумываю слова Ормуза и спрашиваю:

– И когда он возвращался обратно?

– Гулял он недолго. Возвращался через час. Может, иногда попозже. Не думаю, что в этом была какая-то последовательность. Я понимаю так: человек со странностями хочет, чтобы ему не мешали, и потому ходит гулять по ночам. Я слыхал и про более странное поведение.

– Когда он проходил мимо вас, в каком направлении он шел? – продолжаю я.

– В восточном.

Я смотрю туда, куда указывает Ормуз:

– То есть в парк?

– Ага.

– Каждый раз?

– Каждый раз. Потому я и решил, что он ходит гулять. Я вам уже говорил. Странное время для прогулок. Знаю, в парке сейчас гораздо безопаснее, чем раньше. Но я бы не решился прогуливаться по парку в четыре часа утра.

Я думаю над услышанным. Четыре часа утра. Может, в этом и кроется разгадка? Похоже что да.

– Когда вы в последний раз видели его выходящим на раннюю прогулку?

– Недавно. Может, на прошлой неделе. Или на позапрошлой.

Вероятно, это было накануне его убийства. В четверг в четыре часа утра Рай Стросс отправляется на свою обычную прогулку. В пятницу он снова выходит из дома, впервые в жизни делая это днем. И скорее всего, возвращается обратно вместе с убийцей. У меня возникает план.

Я стою в тени, напротив «Малаки».

Время – четыре часа утра. По закону именно в это время нью-йоркские бары должны прекращать отпуск выпивки посетителям. Совпадение? Очень надеюсь, что нет.

Нью-Йорк называют городом, который никогда не спит. Может, это и так, но сейчас глаза города сонно моргают, а голова устало клонится вниз. Мой рептильный мозг, отвечающий за выживание, подчиняется инстинкту и не собирается отправляться на покой. Он предпочитает находиться в готовности. Даже днем рептильный мозг вычисляет потенциальных врагов или тех, кого он ошибочно посчитал таковыми, и угрозы.

Я остаюсь под прикрытием теней и веду наблюдение за дверью «Малаки». Я переоделся в спортивные брюки для бега и надел рубашку с капюшоном. Нет, не толстовку с капюшоном – их еще называют «худи», – а именно рубашку. Худи я бы ни за что не надел. В ушах наушники. Плей-лист составлял Кабир. Он включил туда вещи, которые исполняют Мик Милл, Биг Шон и 21 Savage. Где-то год или два назад, перестав морщиться на музыкальные стили, которые не понимал, я постепенно полюбил то, что мы называем рэп и хип-хоп. Знаю: эта музыка, как и бар «Малаки», создавалась не для меня. Но меня притягивает ее подспудный гнев. Меня подкупает искренность отчаянного позерства и бравады исполнителей. Они хотят выглядеть крутыми ребятами, но их потребность в одобрении и эмоциональная неустойчивость просвечивают насквозь. Думаю, они должны знать, что мы понимаем скрытый смысл их усилий.

И сейчас, пока Кэтлин и второй бармен запирают дверь, Мик Милл со стоном признаётся, что не может доверять женщинам из-за проблем личного характера.

Я тебя понимаю, мой беспокойный друг.

Кэтлин прощается с барменом. Он идет в сторону Бродвея, вероятно к станции первого маршрута метро. Кэтлин переходит Колумбус-авеню и направляется по Семьдесят второй улице. Насколько я знаю из собранных Кабиром сведений, живет она на Шестьдесят восьмой, близ Вест-Энд-авеню.

Я следую за ней по другой стороне улицы. Через пару минут она проходит мимо «Дакоты» и сворачивает в Центральный парк. В это время парк практически пуст. Рядом – никого, поэтому дальше идти за ней будет труднее. Рептильный мозг есть у каждого из нас. Представьте ситуацию. Вы женщина и идете по Центральному парку в четыре часа утра. За вами идет мужчина в рубашке с капюшоном. Пусть его рубашка элегантнее и дороже, чем у обычных бегунов, вам до этого нет дела. Вам важно, что он увязался за вами.

Когда она сворачивает на север и выходит на дорожку, окаймляющую водоем, который мы зовем просто озером, я беру западнее и двигаюсь по параллельной дорожке. Мой путь лежит через заросли. На дорожке темно и в такое время суток не слишком-то безопасно. Но, во-первых, я всегда вооружен, а во-вторых, ни один опытный грабитель не станет подкарауливать добычу в столь захолустном уголке парка, где ему пришлось бы ждать днями, неделями и даже месяцами появления тех, кого выгодно ограбить.

Я то и дело теряю Кэтлин из виду, но пока мой замысел удается. Она продолжает идти в северном направлении, к входу в Рэмбл, нетронутый уголок природы на северном берегу озера. Это почти сорок акров охраняемой заповедной территории с извилистыми дорожками, старыми мостиками, разнообразием ландшафта и фауны и так далее. Здесь собираются любители наблюдать за птицами. В менее просвещенные времена Рэмбл служил местом встреч гомосексуалистов. Это было место, где геи, как тогда говорили, «курсировали». Считалось, что здесь у них минимальная вероятность стать жертвами гомофобов, хотя, конечно же, их свидания все равно оставались весьма небезопасным занятием.

Кэтлин останавливается на мосту, который пересекает озеро и ведет вглубь Рэмбла. Лунный свет, отражающийся в воде, очерчивает силуэт Кэтлин. Проходит минута. Она продолжает стоять. Притворяться дальше нет смысла.

Я выхожу на дорожку. Кэтлин слышит мои шаги и поворачивается, ожидая увидеть вовсе не меня.

– Прошу прощения, что разочаровал тебя, – подходя ближе, говорю я.

Кэтлин вздрагивает:

– Постой, я же тебя знаю. – (Я молчу.) – Так это ты шел за мной?

– Да.

– Чего тебе надо?

– Рай Стросс сегодня не придет.

– Кто-кто? – Но я вижу страх в ее глазах. – Не знаю, про кого ты говоришь.

Я подхожу ближе, и теперь она видит мою разочарованную, хмурую физиономию.

– Ты умеешь играть получше, – говорю я.

– Чего ты хочешь?

– Мне нужна твоя помощь.

– В чем?

– Рай убит.

Я говорю это просто и сухо, поскольку не отличаюсь умением сообщать плохие новости.

– Он…

– Да. Убит.

На ее глаза наворачиваются слезы. Кэтлин кулаком зажимает себе рот, чтобы не вскрикнуть. Я жду, давая ей время свыкнуться с услышанным. Она опускает руку и смотрит на лунный свет.

– Это ты его убил?

– Нет.

– Ты собираешься убить меня?

– Если бы это входило в мои планы, ты была бы уже мертва.

Похоже, мои слова ее не слишком успокаивают.

– А от меня ты чего хочешь?

– Мне нужна твоя помощь.

– В чем?

– Я пытаюсь поймать его убийцу.

Глава 13

Мы идем по Центральному парку, направляясь к Семьдесят второй улице и моему дому. Кэтлин молчит.

Ворота входной арки в «Дакоту» заперты на ночь. Я нажимаю на кнопку звонка. Появляется Том и открывает ворота. Он привык, что я в любое время суток привожу к себе женщин, хотя в последние годы не столь часто, как раньше. Но, думаю, его удивляет почтенный возраст Кэтлин.

Мы проходим через внутренний двор с двумя фонтанами, садимся в лифт и едем в мою квартиру с видом на парк. У многих мое жилище вызывало некоторую оторопь. Кэтлин не из их числа. Пока мы шли сюда, она успела совладать с собой. Войдя в квартиру, она сразу же подходит к окну гостиной и смотрит на панораму парка. Движения Кэтлин уверенны, голова высоко поднята, глаза сухие. За долгий рабочий день ее одежда измялась. Пуговицы на блузке и сейчас кокетливо расстегнуты, увеличивая вырез. Я купил эту квартиру с полной обстановкой у одного известного композитора, прожившего здесь тридцать лет. Вы уже представляете, как она выглядит: темная мебель из вишневого дерева, высокие потолки, наборный паркет, старинные шкафы и комоды, хрустальные люстры, громадный камин с медными кочергой и щипцами, узорчатые шелковые восточные ковры, стулья, обитые темно-красным бархатом. Если у вас сложилась такая картина, вы правы. Майрон окрестил мое обиталище «Versailles redux»[19], что совершенно правильно относительно впечатления, которое оно производит, но совершенно неверно во всем остальном, поскольку у меня нет французского антиквариата той эпохи.

Я наливаю коньяка и протягиваю Кэтлин.

– Как ты узнал? – спрашивает она.

По-видимому, она говорит о своих еженедельных встречах с Раем Строссом в парке. Разумеется, полной уверенности у меня не было. Я просто следовал своей интуиции.

– Начнем с того, что за тобой числится двенадцать арестов и все они – за гражданское неповиновение на разных прогрессивных сборищах.

– И что?

– Это во-первых.

– А во-вторых?

– Ты мне говорила, что пришла работать в «Малаки» летом семьдесят восьмого года. А Мальчуган Фрэнки мне рассказал, что еще в семьдесят третьем ты подрабатывала в баре.

– Мальчуган Фрэнки – известное трепло. – Она делает большой глоток. – Так Рай действительно мертв?

– Да.

– Знаешь, я любила его. С давних пор.

Я об этом догадывался. Кэтлин вовсе не «спасала» Лейк Дэвис, а если и помогала беглянке, то косвенно. Она убедила Лейк сдаться властям и помогла выбраться из Нью-Йорка по одной простой причине: таким образом она устранила соперницу. Теперь Рай Стросс целиком принадлежал ей.

– Кто его убил? – спрашивает Кэтлин.

– Я надеялся, что ты мне подскажешь.

– Не понимаю с чего. У полиции нет подозреваемых?

– Ни одного.

Кэтлин делает большой глоток и снова поворачивается к окну:

– Бедная измученная душа. Все они, эта «Шестерка с Джейн-стрит». Они же в тот вечер не собирались никого убивать.

– Это я слышу постоянно.

– Зеленый молодняк. Идеалисты. Мы все были такими. Хотели изменить мир к лучшему.

Мне хочется сойти с этой изъезженной оправдательной колеи и вернуться на ту, где я могу что-то узнать для своего расследования.

– Ты знала, где Рай жил все эти годы?

– Конечно. В «Бересфорде». – Она поворачивается ко мне. – Ты видел его прежние снимки? В смысле, когда Рай был молодым? Боже, каким он был красивым! Такая харизма. И чертовски сексуален. – В окне отражается ее улыбка. – Я знала, что у него не все в порядке с головой. Я это сразу поняла. Но меня всегда тянуло к опасным парням.

– Кто еще знал, что Рай живет в «Бересфорде»?

– Никто.

– Ты уверена?

– Целиком и полностью.

– Ты его навещала?

– В «Бересфорде»? Ни разу. Он никогда не водил к себе гостей. Знаю, это странно звучит. Так Рай и был странным. И чем дальше, тем чуднее становился. Настоящий отшельник. Он бы никогда не пустил к себе никого. Был слишком напуган.

– Чем напуган?

– Кто знает? У него было психическое расстройство. – Подумав, Кэтлин добавляет: – Мне так казалось. А может, дело не в расстройстве. Может, у него были причины для страхов.

– А как Рай там оказался?

– В смысле, в этой башне? – (Я киваю.) – После того как Лейк сдалась властям, мы с Раем стали жить вместе. Он переехал ко мне. Я тогда жила на Амстердам-авеню, недалеко от Семьдесят девятой. Прямо над китайским рестораном. Дом невысокий, без лифта. Потом на месте ресторана открыли магазин матрасов. После него – обувной. Затем там обосновался маникюрный салон. Сейчас опять китайский ресторан. Называется «Азиатский фьюжен». Странное название. Как говорят, все возвращается на круги своя. Согласен?

– Как пить дать.

– Что за дурацкое выражение? Почему пить дать подтверждает правоту?

– Почему-то так говорят, – вздыхаю я.

– На втором этаже, где я жила, был еще массажный салон. Не из тех, про какие ты подумал. Они работали законно. Обстановка дешевенькая, никаких наворотов, но все по закону. Во всяком случае, я так думала. Хотя кто знает? Я тогда была счастлива и меня не волновало, что делается под боком. Прости, я болтаю совсем не о том.

– Все нормально, – как можно мягче говорю я, чтобы услышать продолжение.

– Мы были счастливы, Рай и я. В какой-то мере. Я уже говорила, что знала, чем это кончится. Вечного счастья не намечалось, но у меня и не получается с вечным счастьем. Мои отношения с мужчинами чем-то похожи на родео, где объезжают диких лошадей. Несешься как сумасшедшая, прямо дух захватывает. Но знаешь: не кто-то, а ты потом грохнешься на землю и сломаешь себе ребра.

Мне нравится эта женщина.

Кэтлин поворачивается и улыбается мне. Улыбка у нее немного ехидная, наработанная за долгие годы, но на мужчин это действует.

– Мое родео продлилось дольше, чем я думала.

– И сколько вы продержались?

– Как пара? Мы с ним годами то расставались, то снова сходились. А как друзья? Вплоть до этого дня.

– Сочувствую тебе.

– Я почти уверена, что его нашла семейка Стонч.

– Ниро Стонч?

– Ты же знаешь, они всегда хотели отомстить. У него погибла не то племянница, не то еще какая-то родня. Рай всегда опасался, что они доберутся до остальных.

– Стончи?

– Да.

– Рай считал, что это Стончи убили остальных членов «Шестерки с Джейн-стрит»?

– В общем-то, да. Думаю, у них сейчас семейным бизнесом заправляет брат той погибшей девицы. – Кэтлин пожимает плечами. – С годами Рай все сильнее съезжал с катушек, все больше превращался в параноика. В лучшем случае его поведение становилось непредсказуемым. А то вдруг он начинал думать, что копы или Стонч его преследуют. На ровном месте, только потому, что услышал какой-то странный звук или кто-то на него косо посмотрел. А может, причина была в ретроградном Меркурии. Кто знает? И тогда Рай на какое-то время исчезал. Бывало, отсутствовал по несколько месяцев. Потом вдруг сваливался как снег на голову и говорил, что снова хочет жить вместе со мной. Так он и делал – исчезал и снова появлялся, – пока не поселился в «Бересфорде».

– Когда это было?

– В каком году? Дай-ка подумать. Наверное, в середине девяностых.

Интересно. По времени совпадает с кражей картин.

– И тогда вы начали встречаться раз в неделю? – спрашиваю я.

– Ага. Уж не знаю, как правильно назвать его состояние, но Рай становился все хуже и хуже. Сам подумай. Он ведь мог быть чем-то болен: рак там или проблемы с сердцем. Может, что-то неизлечимое. Я не знаю. Добавь к этому его паранойю и то, что за ним действительно охотились: ФБР, Стончи, еще кто-то. И поверх всего – чувство вины за их выходку. Я про их «бабахи», когда они бросали «коктейли Молотова». Словом, к тому времени, когда Рай перебрался в башню, он уже не мог справляться с жизнью. Он загородился от мира.

– Но ты была исключением.

– Да, я была исключением. – Снова эта киношная улыбка. – Но ведь я не абы кто.

– Я тоже так думаю.

Неужели мы с ней флиртуем?

Я продолжаю расспрашивать:

– Когда вы каждую неделю встречались в парке, что вы делали?

– По большей части разговаривали.

– О чем?

– Обо всем. В последние годы он все больше нес какую-то околесицу.

– Однако ты продолжала с ним встречаться?

– Само собой.

– И говорить?

– Иногда я ему дрочила.

– Очень заботливо с твоей стороны.

– Он хотел большего.

– Кто бы не захотел?

– Верно. Я бы попыталась ради памяти о добрых старых временах. Я уже говорила, он был до чертиков красавчик. Как ты. Но не знаю почему, году к двухтысячному или к две тысячи первому он потерял свою мужскую притягательность. Во всяком случае, для меня. – Кэтлин выгибает бровь. – Но и дрочка тоже не пустяк.

– Вернее не скажешь, – соглашаюсь я.

Кэтлин оглядывает меня с головы до ног. Мне это нравится. Должен признаться, я испытываю некоторое искушение. Пусть она уже далеко не первой молодости, но у нее сохранилось внутреннее сексуальное очарование, которому невозможно научиться, а я вчера вечером потерпел неудачу. Кэтлин неспешно подходит к графину с коньяком и жестом спрашивает, не возражаю ли я, если она нальет себе еще. Я киваю.

– За Рая, – говорит она.

– За Рая.

Мы чокаемся.

– А еще он боялся, что у него украдут барахло.

– Какое барахло?

– Почем мне знать? Барахло, которое он держал у себя в квартире.

– Он тебе когда-нибудь рассказывал про это, как ты говоришь, барахло?

– Что?

– Может, вскользь упоминал про что-то особенное, что у него есть.

– Нет.

– А ты читала, что у него обнаружили краденую картину Вермеера?

Ее глаза похожи на изумруды с желтыми крапинками. Она смотрит на меня через бокал с янтарным коньяком:

– Ты говоришь про…

– В его спальне.

– Ни фига себе! – Она качает головой. – Это многое объясняет.

– Например?

– Например, откуда у него взялись денежки на квартиру. Тогда ведь украли и другие картины?

– Да.

– В Филадельфии это было?

– Поблизости.

– Рай часто ездил в Филли. Я про то, когда он исчезал. Думаю, у него там были друзья. Может, и подружка. А Рай вполне был способен на кражу. Может, украл парочку картин, отчего и деньги у него появились.

В ее словах есть логика.

– А в последнее время ты замечала в нем какие-то перемены?

– В общем-то, нет. – Кэтлин морщит лоб, будто что-то вспоминает, потом говорит: – А если подумать… да. Но вряд ли из-за всего этого.

– Поясни.

– Его банк ограбили. Во всяком случае, так Рай мне сказал. Он сильно переживал. Я сказала ему, чтобы не волновался. Если банк и ограбили, деньги вкладчиков не пострадали. Так я ему сказала. Я ведь правильно сказала?

– Вполне.

– А он все никак не мог успокоиться.

Я думаю над ее словами.

– Может, он все придумал? Или…

– Нет, не придумал. Я сама читала в «Пост». Отделение Манхэттенского банка на Семьдесят четвертой. Когда мы в последний раз виделись, он даже сказал мне, что банк прислал ему сообщение.

– На телефон?

– Не знаю. Наверное.

– У него был телефон?

– Дешевка. Их еще одноразовыми зовут. Купила ему в «Дуэйн Риде». На таком можно годами сохранять один и тот же номер. Подробностей не знаю.

Насколько мне известно, в квартире Стросса не было найдено ни одного телефона.

– Он всегда держал телефон выключенным, – продолжает Кэтлин. – Боялся, что его засекут и выследят. Включал только раз или два в неделю, чтобы проверить сообщения.

– И банк отправил ему эсэмэску?

– Вроде бы. Или почтой прислали. Гадать не буду. Вроде приглашали его в филиал, или что-то в этом роде.

– И он ходил туда?

– Не знаю.

Снова думаю над ее словами, потом говорю:

– В пятницу Рай Стросс выходил из «Бересфорда» днем. Не прошло и часа, как он вернулся, причем не один.

– Вернулся в квартиру? С гостем?

– С невысоким лысым человеком. Они прошли через подвал.

– Должно быть, сам привел к себе убийцу. – Кэтлин качает головой. – Бедняга Рай. Мне будет его не хватать.

Кэтлин допивает коньяк и подходит ко мне. Ближе, еще ближе. Я не отодвигаюсь. Она кладет мне руку на грудь. На ней облегающая блузка. Она смотрит на меня изумрудными глазами. Потом ее рука медленно скользит по моему телу и обхватывает яйца.

– Не хочется мне что-то быть сегодня одной, – шепчет она и чуть-чуть надавливает.

Так она остается у меня.

Глава 14

Я сплю, хотя слово «сон» не подходит для этих ранних утренних часов, проведенных на антикварной барочной кровати и под балдахином на четырех столбиках. Кровать отделана красным деревом и устлана вышитым кружевным покрывалом. Надо признаться, кровать слишком уж доминирует в пространстве спальни; четыре ее столбика почти царапают потолок, но она создает настроение.

На восходе Кэтлин целует меня в щеку и шепчет:

– Найди мерзавца, который его убил.

У меня нет желания мстить за Рая Стросса, особенно если учесть его возможную причастность к одному или нескольким пакостным делам. Я перечисляю в хронологической последовательности: кража произведений искусства, принадлежащих моей семье, убийство моего дяди и похищение моей двоюродной сестры.

Отсюда вопрос: что нужно лично мне во всей этой истории?

Я встаю и принимаю душ. Вертолет уже готов. Когда он опускается в Локвуде, я вижу отца. Он ждет меня. На нем синий блейзер, брюки цвета хаки, мокасины с кисточками и красный галстук «аскот». Так он одевается почти каждый день с небольшими вариациями.

Его редеющие волосы зачесаны назад. Он стоит, заложив руки за спину и приподняв плечи. Я вижу себя через тридцать лет, и зрелище мне совсем не нравится.

Мы обмениваемся крепким рукопожатием и неуклюже обнимаемся. У моего отца пронизывающие синие глаза, они кажутся всезнающими даже сейчас, когда его разум все более утрачивает былую ясность и дает сбои.

– Рад тебя видеть, сын.

– И я тебя тоже.

У нас одинаковые имена. Мы оба зовемся Виндзор Хорн Локвуд. Он второй, я – третий. Его называют Виндзором, меня, как и моего любимого деда, – Вином. У меня нет сыновей, только биологическая дочь, так что, если я, выражаясь словами отца, не «подниму ставки», третий Виндзор Хорн Локвуд станет последним. Я вовсе не считаю это какой-то большой трагедией.

Мы идем к дому.

– Я так понимаю, нашли картину Вермеера, – говорит отец.

– Да.

– Эти события плохо отразятся на нашей семье?

Странноватый вопрос для начала разговора, но я не удивляюсь.

– Не понимаю, каким образом.

– Прекрасно. Ты видел картину?

– Видел.

– Она не повреждена? – Получив успокоительный кивок, отец продолжает: – Потрясающая новость. Просто потрясающая! И никаких следов Пикассо?

– Нет.

– Скверно.

Впереди, слева от нас, стоит конюшня. Отец даже не поворачивает головы в ту сторону. Наверное, вы удивитесь, отчего я так много говорю про какую-то конюшню. Отвечу вам напрямик: я не должен был так поступать. Я вел себя неправильно. Я винил свою мать, и это было ошибкой. Теперь я понимаю. А тогда, будучи восьмилетним мальчишкой…

Как бы вам это объяснить и одновременно не показаться дураком…

Это было вскоре после похорон деда. Мы с отцом прогуливались и, ничего не подозревая, зашли в конюшню. Она оказалась ловушкой. Сейчас я это знаю. Тогда не знал. Но тогда я очень многого не знал.

Короче говоря, зайдя туда, мы увидели мою мать совершенно голой. Она стояла на четвереньках, а мужчина, находившийся с ней, трахал ее сзади.

Как жеребец кобылу.

Вижу ваши понимающие кивки. Этот случай многое проясняет. Так вы думаете, цокая языком. Теперь понятно, почему я не могу построить отношений ни с одной женщиной и рассматриваю женщин лишь как объект для секса. Теперь понятно, почему я боюсь получить душевную травму. И вот еще одна странность: вспоминая тот день, я вижу не мать на четвереньках, не руку любовника, держащего ее за волосы, и не ее выпученные глаза. Нет, отчетливее всего я вспоминаю побледневшее лицо отца, его приоткрытый рот почти как сейчас, после инфаркта, его потерянные глаза, глядящие в никуда.

Я уже говорил, мне было восемь лет. Мать свою я так и не простил.

Это меня злит.

Знаю, мое поведение было вполне понятным. Но через много лет, оказавшись возле постели умирающей матери, я вдруг понял, сколько лет растратил понапрасну из-за собственной глупости. Здесь подходит банальная фраза о краткости человеческой жизни. Я думаю о том, чтó потеряли она и я. А ведь простое прощение могло бы сделать ее недолгую жизнь гораздо насыщеннее, да и мою тоже. Почему тогда я этого не понимал? За прожитые годы я мало в чем раскаиваюсь. И первым в цепочке раскаяний стоит отношение к матери. Пока она была жива, я не задумывался о том, что у матери, возможно, имелись причины завести любовника. Возможно, она изменила отцу, не подумав о последствиях, или, подобно каждому из нас, совершила трагическую, непоправимую ошибку. Когда она забеременела и вышла замуж за моего отца, ей было всего девятнадцать. Возможно, у нее имелись желания, которых она не могла объяснить. Возможно, она, как и ее старший сын, не была создана для моногамии. Возможно, мой отец (кстати, он потом был женат еще дважды) и тяжеловесное старинное великолепие Локвуд-мэнора действовали на нее угнетающе и мешали свободно дышать. Я допускаю, что мать вовсе не хотела разрушать семью и вредить своим детям. Наконец, я допускаю, что она по-настоящему любила того мужчину. В конце концов, кто знает правду? Только не я, поскольку я никогда не спрашивал, никогда не давал ей шанса объясниться, отказывался выслушивать ее, пока не стало слишком поздно. Я был всего лишь ребенком, но ребенком упрямым.

Мною двигало желание избавиться от постройки, ставшей для нас с отцом причиной жутких воспоминаний, и я сровнял конюшню с землей, а потом выстроил на ее месте новую. Но сейчас это строение видится мне памятником собственной глупости и упрямства, памятником лет, ошибочно потраченных на осуждение матери.

Отец берет меня за руку. Так ему легче идти.

– Когда нам вернут Вермеера?

– Скоро.

– Хорошо. Больше мы не отдадим картину ни на какие выставки, – ворчит он. – Мы не можем похвастаться обширной коллекцией. Два принадлежащих нам шедевра больше не должны покидать стен Локвуда.

Я с ним не согласен, однако не вижу смысла возражать ему сейчас. Я очень люблю отца, хотя, если быть объективным, он почти не заслуживает восхищения. Типичный богач, не умеющий приумножить свое состояние. Он унаследовал огромное богатство, что дало ему широчайший спектр возможностей. Он же предпочел проводить годы жизни, занимаясь тем, что нравилось ему больше всего: играть в гольф и теннис, посещать роскошные клубы, путешествовать, читать и на дилетантском уровне заниматься просветительством. Он много выпивает, хотя язык у меня не поворачивается назвать его алкоголиком. Интереса к работе он не питает, да и с какой стати? Подобно многим богачам, отец балуется благотворительностью, жертвуя достаточно, чтобы выглядеть щедрым, но не столько, чтобы хоть немного себя ущемить. Он очень заботится о внешнем впечатлении и репутации. У тех, кто унаследовал огромные деньги, странная психология. Глубоко внутри они сознают, что палец о палец не ударили для получения всех этих благ. На самом деле им просто повезло. И в то же время разве это не говорит об их избранности? Мой отец страдает этим недугом. «Раз у меня все это есть, – рассуждает он, – следовательно я превосхожу очень и очень многих». Подобное рассуждение ведет к неутихающему внутреннему сражению, направленному на поддержание ложной уверенности в том, что он «заслужил» все эти богатства, что он «достоин» их. Чтобы не разрушить миф, который вы сами же сотворили, приходится оттеснять подальше очевидную правду. А она гласит, что судьба и случайность в большей степени определяют ваше место в жизни, нежели «блестящий ум» или «трудовая этика».

Но мой отец и такие, как он, знают правду. Глубоко внутри. Мы все знаем. Она действует губительно и заставляет нас чем-то это компенсировать.

– В новостях сообщили, что нашего Вермеера обнаружили в какой-то нью-йоркской квартире, – говорит отец.

– Да.

– И вор был найден мертвым? Это так?

– Вероятно, он действовал не в одиночку, – напоминаю я отцу. – Но его нашли убитым.

– Ты знаешь имя убитого?

– Рай Стросс.

Мы не застываем на месте, однако отец замедляет шаг и поджимает губы.

– Ты его знаешь? – спрашиваю я.

– Знакомое имя.

Я кратко рассказываю ему о «Шестерке с Джейн-стрит». Он задает несколько сопутствующих вопросов. Мы подходим к дверям Локвуд-мэнора. В холле служанка вытирает пыль. Когда мы входим, она беззвучно исчезает. Так их научили. Прислуга внутри дома носит одежду коричневых тонов – под цвет стен, а те, кто работает снаружи, одеваются в зеленое. Своеобразный камуфляж, придуманный моим прадедом. Локвуды хорошо обращаются с прислугой, но эти люди всегда остаются для них обслуживающим персоналом, и не более того. Когда мне было лет двенадцать, отец заметил, как один садовник прервал работу, чтобы полюбоваться заходящим солнцем. Отец указал на окружающий пейзаж и спросил меня:

– Видишь, какое красивое у нас поместье?

– Конечно вижу, – ответил двенадцатилетний я.

– И они тоже видят. – Он махнул рукой в направлении садовника. – Этот работник любуется тем же видом, что и мы. И для него пейзаж ничем не отличается. Он видит ту же картину, что и мы с тобой: тот же закат и узор деревьев. Но ценит ли он все это?

Вряд ли я тогда понимал, насколько несведущ мой отец.

Мы все мастера придумывать объяснения. Все мы ищем способы оправдать наш взгляд на мир. Мы его искажаем, чтобы выставить себя в более приятном и благожелательном виде. Вы это тоже делаете. Если вы читаете эти слова, то, вне всякого сомнения, принадлежите к самому верхнему слою населения, численность которого никогда не превышала одного процента. Вы наслаждались роскошью, какую способны себе представить очень немногие. Но вместо того, чтобы ценить это, вместо помощи тем, кто стоит ниже, мы нападаем на еще бóльших баловней судьбы и упрекаем их в недостаточной заботе о людях.

Разумеется, это присуще человеческой природе. Мы не видим собственных недостатков. Эллен Болитар, мать Майрона, любит повторять: «Горбун никогда не видит горба на своей спине».

Появляется Найджел:

– Вам что-нибудь нужно?

– Только чтобы нас оставили в покое, – резко отвечает отец, произнося эти слова на английский манер, как будто он вдруг превратился в англичанина.

Найджел выпучивает глаза и отдает отцу шутливый салют. Бросив на меня короткий предупреждающий взгляд, он уходит.

Мы садимся напротив друг друга в красные бархатные кресла перед камином. Отец предлагает мне коньяк. Я отказываюсь. Он начинает наливать себе, но рука движется медленно и не хочет его слушаться. Я предлагаю помочь, но он отталкивает мою руку, показывая, что справится сам. Час еще весьма ранний. Должно быть, вы подумали, что у него алкогольная зависимость. Нет. Ему просто никуда не нужно идти или ехать.

– В прошлый раз сюда заходила Патриша, – говорит он.

– Да.

– Зачем?

– Она член нашей общей семьи, – напоминаю я.

Синие отцовские глаза пронзают меня насквозь.

– Вин, прошу не оскорблять мою способность соображать. Твоя двоюродная сестра более двадцати лет не появлялась в Локвуде. Верно?

– Верно.

– И вдруг в тот день, когда нашли Вермеера, она переступает порог нашего дома. Это ведь не совпадение?

– Нет, не совпадение.

– Вот я и хочу знать, зачем она приходила.

Порой отец ведет себя как напористый следователь. После инфаркта я редко видел его таким. Сейчас я рад его гневу, хотя тот и направлен прямо на меня.

– Есть взаимосвязь между кражей картин и тем, что произошло в ее семье, – говорю я.

Отец начинает удивленно моргать.

– Тем, что произошло в ее семье… – повторяет он и на несколько секунд замолкает. – Ты имеешь в виду ее похищение?

– И убийство дяди Олдрича.

При упоминании имени брата он вздрагивает. Мы молчим. Он поднимает бокал и долго смотрит на янтарную жидкость.

– Не понимаю, как это связано, – признается он; я выдерживаю еще одну паузу. – Ведь картины были украдены до убийства? – спрашивает отец.

Я киваю.

– Насколько помню, задолго. За месяцы? Или за годы?

– За месяцы.

– И ты усматриваешь взаимосвязь. Расскажи.

Я не хочу углубляться в детали и меняю тему:

– Что вызвало размолвку между тобой и дядей Олдричем?

Отец сердито зыркает на меня сквозь хрустальное стекло бокала:

– А это здесь при чем?

– Ты никогда мне не рассказывал.

– Наш… – Он подбирает слово. – Наш разрыв произошел задолго до его убийства.

– Знаю.

Я всматриваюсь в отцовское лицо. Большинство людей утверждают, что не замечают у себя черты характера, присущие родителям.

Я замечаю. И слишком даже много.

– Ты когда-нибудь задумывался об этом? – спрашиваю я.

– Что ты имеешь в виду?

– Если бы между тобой и Олдричем не произошел, – здесь я изображаю воздушные кавычки, – разрыв, не думаешь ли ты, что он был бы жив и поныне?

– Боже мой, Вин, о чем ты говоришь?! – Отец ошеломлен и уязвлен моими словами.

Я понимаю: мне хотелось его достать, и это у меня получилось.

– Ты когда-нибудь задумывался о такой возможности?

– Никогда! – с чрезмерным нажимом произносит он. – Почему тебе это так важно?

– Он был моим дядей.

– И моим братом.

– А ты вышвырнул его из семьи. Я хочу знать почему.

– Это было очень, очень давно.

Он подносит бокал к губам, но у него дрожит рука. Отец постарел. Увы, это обыденное наблюдение, хотя нам часто говорят, что процесс старения происходит постепенно. Возможно, так оно и есть, однако у моего отца это скорее напоминало падение с отвесной скалы. Он долго цеплялся за край, оставаясь здоровым, сильным, подвижным… а когда соскользнул, его падение было неотвратимым. Прямо по вертикали вниз.

– Это было очень, очень давно, – повторяет отец.

В его голосе звучит неподдельная боль. Взгляд становится отрешенным. Такой взгляд был у него в тот злополучный день, когда мы зашли в конюшню. И вот опять эта давняя отрешенность в глазах. Я вижу, куда он смотрит. Когда-то на том месте висела потрясающе красивая черно-белая фотография Локвуд-мэнора. Ее сделал мой дядя Олдрич где-то в конце семидесятых годов прошлого века. Как и дядя, фотография давно исчезла. Вплоть до сегодняшнего утра я не задумывался о том, что художественный вклад дяди Олдрича в убранство дома удалили из семейного гнезда сразу же после того, как его самого вышвырнули оттуда.

– Ты говорил, причина касалась денег, – напоминаю я. – Ты подозревал, что дядя Олдрич их промотал или присвоил. – (Отец не отвечает.) – Это правда?

– А какая разница? – сердито огрызается отец. – С твоим поколением вечно так. Вам всегда хочется вытаскивать былые неприятности наружу. Вы думаете: если вытащить гадости на яркий свет, он их уничтожит. Нет. Совсем наоборот. Ты их лишь подпитаешь, дашь им новую силу. Я никогда не говорил об этом, и твой дядя тоже. Вот что значит быть одним из Локвудов. Мы оба знали: многие возрадуются нашей семейной беде и захотят извлечь пользу из любой слабины. Это ты хоть понимаешь? – (Я молчу.) – Ты, как член нашей семьи, обязан оберегать наше доброе имя.

– Отец! – не выдерживаю я.

– Вин, ты меня слышишь? Локвуды не копаются в грязном белье.

– Что между вами произошло?

– А почему ты вдруг наладил контакт с Патришей?

– Никаких «вдруг». Мы с ней никогда не теряли контакта.

Отец поднимается с кресла. У него побагровело лицо. Он дрожит всем телом.

– Я больше не намерен обсуждать эту тему.

Он слишком разволновался. Нужно его успокоить.

– Хорошо, отец. Тема закрыта.

– Но я напоминаю тебе: ты один из Локвудов. Это накладывает определенные обязательства. Наследуя имя, ты наследуешь и все остальное. Обстоятельства кражи картин и последующие трагические события с моим братом и Патришей не имеют никакого отношения к очень давней размолвке между Олдричем и мной. Понимаешь?

– Понимаю, – максимально спокойным тоном отвечаю я и тоже встаю, поднимаю руки, показывая, что сдаюсь. – Я не хотел тебя расстраивать.

Открывается дверь. Входит Найджел:

– У вас тут все в порядке? – Он видит, какое у отца лицо. – Виндзор?

– Со мной все отлично. Отцепись!

Но по его виду этого не скажешь. Лицо у отца по-прежнему раскрасневшееся, словно от чрезмерного физического напряжения. Найджел сердито смотрит на меня.

– Вам пора принимать лекарство, – говорит отцу Найджел.

Отец берет меня под локоть:

– Помни: ты обязан защищать семью.

Затем он шаркающей походкой покидает гостиную.

– Благодарю за то, что довел его до такого состояния, – говорит Найджел, по-прежнему сердито глядя на меня.

– И долго ты подслушивал? – спрашиваю я, но тут же машу рукой; меня это не волнует. – Ты знаешь, в чем была причина их размолвки?

Найджел тянет с ответом, потом говорит:

– Почему бы тебе не спросить у сестры?

– У Патриши? – (Он молчит.) – Патриша знает?

Отец уже добрался до лестницы.

– Найджел! – кричит он оттуда.

– Мне нужно привести в чувство твоего отца, – говорит мне Найджел Дункан. – Прекрасного тебе дня.

Глава 15

Мой «Ягуар XKR-S GT» уже ждет меня.

Я ныряю в салон, и тут приходит сообщение от Кабира. Встреча с профессором Иэном Корнуэллом, который дежурил в ночь кражи картин (тогда он был стажером и подрабатывал по ночам охранником), состоится где-то через час. Кабир не посвятил Корнуэлла в подробности, сказав лишь, что один из Локвудов пожелал встретиться с ним. Прекрасно. Кабир передает точное местонахождение кабинета Корнуэлла в Хаверфорде. Робертс-Холл. Это место мне знакомо.

Выезжая за ворота Локвуда, я звоню Патрише. Она отвечает сразу же:

– Что нового?

– На сей раз без традиционного «излагайте»?

– Я нервничаю. Так у тебя есть новости?

– Где ты сейчас?

– Дома.

– Подъеду через десять минут.

Моя двоюродная сестра живет в том же доме, где убили ее отца и откуда ее похитили. Это очень скромный коттедж в стиле «Кейп-Код», стоящий в самом конце тупика. Она разведена и имеет совместную опеку над своим десятилетним сыном Генри. Забавно, что нынче Генри живет у ее бывшего мужа, известного нейрохирурга с подходящим именем Дон Квест. Как ни банально это звучит, но смыслом жизни Патриши является ее работа. Замечу, что банальности существуют не просто так; на то есть свои причины. Сеть приютов «Абеона», которыми руководит сестра, заставляет ее почти постоянно находиться в разъездах по всему миру, произносить речи и собирать деньги. Патриша сама предложила бывшему мужу столь необычное соглашение о совместной опеке, чтобы местные напыщенные моралисты заткнулись. Тем самым она лишила их вожделенного повода обвинить ее в пренебрежении материнскими обязанностями.

Когда я подкатываю к проезду, Патриша стоит на гравийной дорожке вместе со своей матерью Алиной, доводящейся мне теткой по дяде. Обе выглядят почти одинаково, обе завораживающе красивы и больше похожи на сестер, чем на мать и дочь. В семидесятые годы прошлого века дядя Олдрич, приверженец прогрессивных взглядов в нашей довольно консервативной семье, бросил колледж и провел три года в Южной Америке, занимаясь благотворительной работой и фотожурналистикой. Время массовых поездок для волонтерской работы за границей, столь популярных у нынешней студенческой молодежи, настало позже. Да и условия были пожестче тех, в которых работает нынешний изнеженный молодняк. Дядя Олдрич, с рождения окруженный роскошью и привилегиями Локвуда, обрадовался возможности отринуть прошлое и пожить среди беднейших слоев населения, где условия жизни отличались крайней суровостью. Он многому научился, его взгляды стали более зрелыми. Во всяком случае, так повествует семейная легенда. Финансовые возможности семьи позволили ему открыть школу в Форталезе, одной из беднейших частей Бразилии. Эта школа существует и поныне. В память о дяде она теперь называется Академией Олдрича.

Там, в новой форталезской школе, дядя Олдрич встретил юную воспитательницу детского сада Алину и влюбился.

Дяде Олдричу тогда было двадцать четыре, Алине – всего двадцать. Год спустя они приехали в Филадельфию уже как муж и жена. Их поженил шаман амазонского племени яномами. Нельзя сказать, чтобы семейство Локвуд обрадовалось новой родственнице, однако дядя Олдрич оформил брак с Алиной и по американскому закону.

Вскоре на свет появилась Патриша.

Я вылезаю из машины. Тетя Алина подходит ко мне. Патриша качает головой, предупреждая, чтобы при матери я ничего не рассказывал. Я отвечаю едва заметным кивком.

– Здравствуй, Вин. – Алина обнимает меня.

– Здравствуй, тетя Алина.

– Давненько я тебя не видела.

Это она в тот страшный вечер обнаружила тело мужа в холле дома. Она же позвонила в службу 911. Я слышал запись ее звонка. Алина в шоке, ее голос звучит истерично. Она то и дело переходит на португальский и постоянно выкрикивает имя Олдрича, словно надеялась его оживить. Делая звонок, Алина еще не знала, что ее восемнадцатилетнюю дочь похитили. Только потом она поняла, что бездыханное тело мужа было лишь началом цепи кошмаров.

Я часто удивлялся, как Алина все это выдержала. Здесь у нее не было ни родных, ни настоящих друзей. Ее решение поехать поздно вечером за покупками полиция, естественно, сочла подозрительным. Когда Патриша не вернулась домой, поползли слухи, будто Алина прикончила и свою дочь, а тело спрятала. Другие считали, что Патриша тоже в этом участвовала и после убийства отца спряталась. Люди охотно верят в подобные слухи. Они склонны верить, что такие трагедии не происходят беспричинно, что часть вины лежит на жертве, а хаотичность событий подчиняется определенному плану… следовательно, с ними самими этого никогда не случится. Нас успокаивает мысль о контроле над событиями, хотя мы ничего не контролируем.

Как часто говорит Майрон: «Хочешь насмешить Бога, расскажи Ему о своих планах».

– Я знаю, вам нужно поговорить наедине. – В голосе Алины по-прежнему улавливается португальский акцент. – Пойду прогуляюсь.

Алина широким шагом удаляется. На ней спортивные брюки, облегающая спортивная майка из лайкры и кроссовки. Я провожаю Алину взглядом, восхищаясь ее фигурой. Патриша подходит ко мне:

– Пялишься на мою мамочку?

– Она еще и моя тетка.

– Это не ответ.

Я целую сестру в щеку, и мы входим в холл, где убили ее отца. Мы оба не суеверны и потому не боимся неудач, призраков и прочей чепухи, заставляющей людей держаться подальше от таких мест. Меня интересует нечто более конкретное – воспоминания. Патриша живет здесь одна. Она видела, как на этом месте убили ее отца. Разве это не основание, чтобы сторониться холла? Когда-то давно я задавал ей такой вопрос. Она ответила: «Мне нужны эти воспоминания. Они меня стимулируют».

Преданность делу, которым она занимается, порой кажется маниакальной, но это можно сказать о любых достойных начинаниях. Патриша и созданная ею «Абеона» творят добро. Всерьез. Я хорошо знаю ее работу и оказываю сестре поддержку.

Я рассказываю ей обо всем, что сумел узнать.

Одна стена холла превращена в своеобразный мемориал, посвященный отцу Патриши. Дядя Олдрич весьма серьезно относился к фотоискусству. Я мало разбираюсь в критериях оценки этого жанра, но дядины снимки считаются профессиональными и талантливыми. Стена густо увешана рамками с черно-белыми фотографиями, в основном сделанными в долгий период его пребывания в Южной Америке. Тематика снимков разная: пейзажи, городские сценки, индейские племена.

Довершая описание этого святилища, скажу, что рамки с фотографиями окружают единственную полку, где стоит всего один предмет – любимый фотоаппарат дяди Олдрича: немецкий «роллейфлекс» прямоугольной формы и с двумя объективами. Снимая таким аппаратом, его не подносят к глазам, а держат на уровне груди. Вспоминая Олдрича, я отчетливее всего вижу его с «роллейфлексом». Надо сказать, что даже в дни дядиной молодости этот фотоаппарат считался безнадежно устаревшим. Помню, с каким вниманием дядя делал портреты членов семьи и виды поместья. Но об этом я уже говорил.

– И каков наш следующий шаг? – выслушав меня, спрашивает Патриша.

– Хочу поговорить с бывшим ночным охранником в Хаверфорде. Во время ограбления его связали.

– Зачем? – хмурится она.

– Между кражей в Хаверфорде и тем, что случилось в этом помещении, есть какая-то связь. Нужно вернуться в прошлое и проанализировать события.

– Пожалуй, в этом есть логика.

Судя по голосу, Патриша сомневается. Я спрашиваю почему.

– Я никогда не стремилась оставить случившееся целиком в прошлом, – говорит она, тщательно взвешивая каждое слово. – Но с годами мне удалось перенаправить энергию трагедии.

Я подтверждаю, что так оно и есть.

– Мне… мне просто не хочется нарушать устоявшийся порядок вещей.

– И ты даже не хочешь узнать правду? – спрашиваю я, сознавая излишнюю мелодраматичность своих слов.

– Конечно же мне любопытно. Я всегда хотела справедливости. Но… – Она замолкает, не договорив.

– Интересно, – произношу я.

– Что?

– Мой отец тоже хочет, чтобы я перестал в этом копаться.

– Да ну тебя, Вин! Я ведь не прошу тебя перестать. – Затем, подумав, она добавляет: – Твой отец забеспокоился, что все это не лучшим образом отразится на семье?

– Извечная причина его беспокойства.

– И потому ты приехал сюда?

– Я приехал тебя повидать и узнать, почему наши отцы рассорились.

– Ты спрашивал у отца?

– Он не захотел рассказывать.

– А с чего ты решил, что я знаю?

Я смотрю на нее в упор:

– Сестрица, ты увиливаешь.

Она отворачивается, идет к раздвижной стеклянной двери и смотрит на задний двор.

– Не понимаю, какое отношение все это имеет к нынешней реальности.

– Как здорово, – говорю я.

– Что?

– Увиливания продолжаются.

– Не будь идиотом. – (Я жду.) – Помнишь «Мои прекрасные шестнадцать»?

Я помню. В Локвуде это было пышное празднество, хотя и обставленное со вкусом. Что значит «со вкусом»? Наши друзья из числа нуворишей пытались переплюнуть друг друга дорогими машинами, модными рок-группами, сафари в экзотических местах, знакомствами со знаменитостями и просьбами: «Сэр, покажите мне самое лучшее». Однако Патриша собрала лишь ближайших подруг для непритязательного вечера на лужайке Локвуда.

– Мы решили заночевать, – говорит она. – В палатках у пруда. Нас было восемь.

Я мысленно переношусь в тот вечер. Я был только на обеде, после чего парней выпроводили. Я вернулся в дом. Больше всего мне запомнилась симпатичная девушка по имени Бэбс Стеллман. Она была в числе приглашенных. Кто-то шепнул мне, что она неровно дышит ко мне. Естественно, я попытался, как тогда говорили, «сравнять счет». Нам с Бэбс удалось улизнуть и спрятаться за деревом. Помню, как я сунул руку ей под свитер, хотя она остановила мои дальнейшие поползновения, произнеся фразу, всегда поражавшую меня своей парадоксальностью: «Вин, ты мне всерьез нравишься».

– Девчонки раздевались в беседке, – продолжает Патриша и опускает голову. – И твой отец… Вин, он был не прав. Нужно, чтобы ты это знал. Но твой отец обвинил моего в том, что он подглядывал за нами из окна.

Я замираю на месте, едва веря своим ушам:

– Ты можешь это повторить?

– И кто теперь увиливает? – почти улыбаясь, спрашивает Патриша.

– По твоим словам, мой отец обвинил твоего в вуайеризме?

– Да, именно это я хочу сказать.

– Мой отец не стал бы бросаться беспочвенными обвинениями.

– Согласна, не стал бы. Ты помнишь Эшли Райт?

Вспоминаю, но смутно.

– Она была в твоей команде по хоккею на траве?

Патриша кивает:

– У Эшли вдруг испортилось настроение. Мы стали допытываться, в чем дело, а она молчит. Потом начала кричать, что хочет домой. Это нас еще больше удивило. Словом, родители приехали за ней и увезли. Вернувшись домой, Эшли рассказала отцу, что видела, как мой отец подсматривал из окна, когда она разделась догола. Отец Эшли отправился к твоему отцу. Твой потребовал у моего объяснений. Посыпались искры. Мой отец отрицал. Твой напирал. С тех пор трещина между ними только ширилась. Эта история разбередила множество старых ран.

Я обдумываю услышанное и говорю:

– Эшли Райт.

– Что ты имеешь в виду?

– А вдруг она соврала?

Патриша открывает рот, закрывает, снова открывает.

– Вин, какая разница? Столько лет прошло.

В ее вопросе есть резон.

– Ты знаешь, где она живет сейчас?

– Эшли Райт? – У Патриши бледнеет лицо. – Хоть убей, не знаю. Ты что, собрался с ней говорить? Вин, ты серьезно? Предположим, мой отец был… если брать наихудший сценарий… извращенцем, подглядывавшим за шестнадцатилетними девицами. Ну что это изменит сейчас?

Еще один резонный довод. Куда меня это заведет? Убийство дяди Олдрича и похищение Патриши случились через два года после того.

Вижу полное отсутствие взаимосвязи.

И тем не менее…

– Вин…

Я смотрю на сестру. Глаза Патриши устремлены на стену с фотографиями и полочкой, где стоит фотоаппарат.

– Мне ужасно недостает отца. Я хочу справедливости. Одно то, что злодей, причинивший зло мне и всем остальным девочкам, мог и дальше творить злодеяния… эта мысль более двадцати лет не давала мне покоя. – (Я жду.) – Но теперь все указывает на то, что убийство отца и мое похищение – дело рук Рая Стросса. Согласен? Если да, стоит ли нам вытаскивать все это на поверхность?

И вновь она рассуждает, как мой отец. Я молча киваю.

– Что? – спрашивает Патриша.

– Ты хочешь, чтобы все это исчезло из твоей жизни, – говорю я.

– Естественно, хочу.

– Но оно не исчезнет.

Я напоминаю ей, что через несколько часов весь мир узнает о смерти Рая Стросса и причастности «Шестерки с Джейн-стрит» к похищению картины Вермеера. А потом ФБР вплотную займется вопросом о том, как у Стросса оказался мой чемодан, от которого потянутся ниточки к Патрише. Я говорю ей об этом и вижу, насколько удручают ее мои слова.

Патриша подходит ко мне и плюхается на диван. Я знаю, что будет дальше. Ей просто нужно время, чтобы все это обмозговать.

– Мне удалось вернуться домой, – наконец говорит она. – Я никогда не смогу это забыть.

Патриша начинает грызть ноготь большого пальца. Привычка, которую я помню по нашему детству.

– Мне удалось вернуться домой, – повторяет она. – А те девчонки уже никогда не вернутся. Некоторые… Мы так и не нашли их тел.

Она смотрит на меня, но что я могу добавить к ее словам?

– Я сделала целью своей жизни помощь детям и подросткам, попавшим в беду. А теперь сама прячусь в темном углу.

Я воспринимаю это как просьбу сказать что-то утешительное, что-то вроде «Понимаю» или «Все нормально». Вместо этого я смотрю на часы, прикидывая, сколько времени займет поездка до Хаверфордского колледжа:

– Мне надо ехать.

Пока сестра провожает меня к машине, я вижу, что она снова грызет ноготь.

– Ты чего? – спрашиваю я.

– Никогда не думала, что это важно. И до сих пор не думаю.

– Но?.. – подсказываю я, усаживаясь за руль.

– Но ты продолжаешь упирать на размолвку между нашими отцами.

– И что?

– Ты думаешь, она имеет какое-то отношение ко всем прочим событиям.

– Поправка: я не знаю, имеет ли. Я не знаю, имеет ли отношение и все остальное, что мы пытаемся ворошить. Так меня учили вести расследование. Ты задаешь вопросы. Ты движешься ощупью и, бывает, на что-то натыкаешься.

– У них состоялся последний разговор.

– У кого?

– У наших отцов. Здесь. В этом доме.

– Когда?

Патриша отводит руку в сторону, чтобы снова не грызть ноготь.

– За сутки до смерти моего отца.

Глава 16

Хаверфордский колледж, основанный в 1833 году, представляет собой небольшое элитное высшее учебное заведение, находящееся в фешенебельном филадельфийском пригороде Мейн-Лайн. К нему примыкают два моих любимых эксклюзивных клуба, оба носящих название «Мерион». Один – это гольф-клуб (в гольф я играю много и часто), второй – крикет-клуб (в крикет я вообще не играю, да и поклонников этой игры среди членов клуба совсем немного; причины мне неизвестны). Студентов в Хаверфорде и полутора тысяч не наберется, однако колледж владеет более чем полусотней зданий, в основном каменных, расположенных на двухстах акрах ухоженной земли. Забота о природе поставлена здесь на такой высокий уровень, что здешние зеленые насаждения можно смело назвать древесным питомником. Имена Локвудов были вплетены в богатую историю Хаверфорда с самого его основания. Виндзор I и Виндзор II окончили этот колледж и впоследствии принимали активное участие в его жизни, занимая пост председателя попечительского совета. Здесь учились все мои родственники мужского пола (женщин в колледж не принимали вплоть до 1970-х годов), пока дядя Олдрич не нарушил семейную традицию, предпочтя Нью-Йоркский университет. Это было тоже в начале семидесятых. Вторым нарушителем оказался я, отправившись учиться в Дьюкский университет Северной Каролины. Я любил и продолжаю любить Хаверфорд, но для меня он находился слишком близко к дому и был слишком хорошо знаком. А мое эго восемнадцатилетнего парня жаждало новизны.

Окна кабинета профессора Иэна Корнуэлла в Робертс-Холле выходят на Лужайку основателей. За ней стоит Зал основателей – здание, куда принадлежащие нам картины Вермеера и Пикассо были привезены для выставки и откуда их украли. А ведь Корнуэлл каждый день смотрит на здание, где его держали связанным, пока грабители занимались своим делом. Интересно, он часто думает об этом или вспоминает лишь иногда? Или же вид за окнами воспринимается им просто как вид?

Иэн Корнуэлл изо всех сил старается выглядеть по-профессорски: нечесаные волосы, всклокоченная борода, твидовый пиджак и вельветовые брюки горчичного цвета. Полки в его кабинете ломятся от бумаг; того и гляди бумаги обрушатся на пол, где возвышаются такие же горки. Обычного письменного стола у него нет. Корнуэлл сидит за большим квадратным столом на двенадцать персон. Это позволяет ему проводить студенческие семинары в непринужденной обстановке.

– Я так рад, что вы нашли время для визита, – говорит мне Корнуэлл.

Он усаживает меня напротив брошюр, имеющих отношение к факультету политологии. Я оглядываю его с головы до ног. У него энергичное выражение лица. Кажется, он вот-вот обратится ко мне с просьбой о финансовой поддержке какого-нибудь проекта или учебного курса. Чтобы ускорить нашу встречу, Кабир наверняка намекнул профессору о моей готовности раскошелиться на нужды факультета. Оказавшись здесь, я уничтожаю этот намек в зародыше:

– Я приехал по поводу украденных картин.

Улыбка сползает с его лица, как картонная маска.

– У меня сложилось впечатление, что вы заинтересованы…

– Может, но позже, – перебиваю его я. – А сейчас у меня к вам ряд вопросов, касающихся похищения картин. Вы тогда работали по ночам охранником, и кража произошла в ваше дежурство.

Ему не нравится моя напористость. Она мало кому нравится.

– Это было очень давно.

– Да, – отвечаю я. – Я прекрасно знаю об особенностях времени.

– Не понимаю…

– Думаю, вам известно, что одна из похищенных картин была найдена.

– Читал об этом в новостях.

– Прекрасно, значит, нам не понадобится играть в догонялки. Я изучил обширную документацию ФБР, касающуюся кражи. Как вы понимаете, у меня в этом деле есть и личный интерес. – Корнуэлл моргает, словно у него закружилась голова, а я продолжаю: – В ту ночь вы были единственным охранником. Согласно вашим показаниям, в дверь Зала основателей постучались двое в полицейской форме. По их словам, они услышали подозрительные звуки и решили проверить здание. Вы их впустили. Едва войдя, они тут же вас скрутили, отвели в подвал, где заклеили скотчем глаза и рот и приковали к батарее отопления. Они обшарили ваши карманы, достали бумажник, проверили удостоверение личности и заявили, что теперь знают, где вы живете и как вас найти. Полагаю, они вам угрожали. Я правильно изложил случившееся?

Иэн Корнуэлл опускается на стул с противоположной стороны стола:

– Мне нанесли психологическую травму. – (Я жду.) – Я бы предпочел не говорить об этом.

– Профессор Корнуэлл!

– Да.

– Во время вашего дежурства моя семья лишилась двух бесценных шедевров живописи.

– Вы меня обвиняете?

– Обвиню, если откажетесь мне помогать.

– Я ни от чего не отказываюсь, мистер Локвуд.

– Превосходно.

– Но я не хочу, чтобы мной манипулировали.

Я даю ему немного времени, чтобы сохранить лицо. Он капитулирует. Такие, как он, всегда сдаются.

Через несколько секунд он с сокрушенным видом заявляет:

– Я не знаю ничего такого, что могло бы вам помочь. Я все подробно рассказал полиции, причем неоднократно.

Как ни в чем не бывало я продолжаю:

– По вашим оценкам, один из нападавших был среднего телосложения, ростом пять футов и около девяти дюймов. Второй был чуть выше шести футов и отличался более крепким телосложением. Оба белые. По вашему утверждению, они приклеили себе усы.

– Там было темно, – добавляет он.

– Что вы этим хотите сказать?

– Я говорю о неточности оценок. – Его глаза скашиваются влево. – Рост, телосложение. Все произошло слишком быстро, я не смог рассмотреть их как следует.

– Вы были молоды и напуганы, – добавляю я.

Иэн Корнуэлл хватается за эти аргументы, как утопающий за спасательный круг:

– Да, совершенно верно.

– Вы были стажером, подрабатывающим дежурствами.

– Да, это входило в условие требований предоставленной мне финансовой помощи.

– И ваша подготовка была минимальной.

– Я не снимаю с себя ответственности, – говорит Корнуэлл, – но колледжу следовало обеспечить картины вашей семьи более надежной охраной.

Здесь он прав, хотя многое в этом деле и в расследовании кражи и раньше вызывало у меня вопросы. Наша семья предоставляла картины на короткое время, и даты были обговорены заранее, за несколько недель. Мы увеличили число камер наблюдения, но тогда цифровое видео не отправлялось в облачные хранилища. Поэтому записи находились на жестком диске компьютера, а компьютер стоял на втором этаже, в комнате за кабинетом президента колледжа.

– Откуда воры знали, где искать жесткий диск? – спрашиваю я.

– Пожалуйста, не надо, – закрыв глаза, стонет профессор.

– Что не надо?

– Неужели вы думаете, что люди из ФБР не задавали мне такие же вопросы? Задавали тысячу раз. Они часами допрашивали меня и даже отказывали в помощи адвоката.

– Они подозревали вас в соучастии.

– Не знаю. Но они вели себя так, будто я и впрямь соучастник. Я скажу вам то же, что говорил им: я не знаю, откуда грабителям было известно местонахождение жесткого диска. Я валялся в подвале, перемотанный скотчем и прикованный к батарее. Я провел там восемь часов, пока утром меня не нашел сменщик.

Все это мне известно. Подозрения с Иэна Корнуэлла были сняты по многим причинам и прежде всего потому, что он – двадцатидвухлетний стажер – не имел криминального прошлого. Чтобы спланировать и осуществить такое ограбление, требовались преступный склад ума и определенный опыт. У него не было ни того ни другого. И тем не менее ФБР продолжало за ним наблюдать. Я тоже, с помощью Кабира, следил за его банковскими счетами: не появится ли там запоздалая крупная сумма, свалившаяся невесть откуда. Ничего подозрительного. Похоже, этот человек чист. И все же…

– Взгляните на эти фотографии.

Я подвигаю ему четыре фотографии. Две первые – увеличенные фрагменты знаменитого снимка «Шестерки с Джейн-стрит». Еще две – те же фрагменты, но с использованием новой компьютерной программы, показывающей, как будет выглядеть тот или иной человек по прошествии времени. Стросса и Шугармена «состарили» на двадцать лет. Так они могли выглядеть к моменту ограбления.

Иэн Корнуэлл смотрит на снимки, затем на меня:

– Вы шутите?

– С чего вы решили?

– Да это же Рай Стросс и Арло Шугармен, – говорит он. – Вы думаете, что они…

– А вы?

Иэн Корнуэлл снова смотрит на фотографии. Кажется, он изучает их с удвоенным усердием. Мне необходимо видеть его реакцию. Что бы ни утверждали психологи, ни один человек не является открытой книгой. Однако в глубине профессорских глаз что-то происходит. Во всяком случает, мне так кажется.

– Секундочку, – произносит он.

Корнуэлл открывает шкафчик рядом с книжной полкой и достает черный маркер «Шарпи».

– Не возражаете? – спрашивает он, кивком указывая на снимки.

– Пожалуйста.

Он аккуратно пририсовывает обоим усы. Закончив рисовать, он выпрямляется, затем наклоняет голову, словно художник, разглядывающий свое произведение. Я смотрю не на фотографии, а на его лицо.

Увиденное мне не нравится.

– Поклясться никак не могу, – произносит он, еще раз оглядывая подрисовку, – но такое вполне возможно. – (Я молчу.) – Мистер Локвуд, вас еще что-то интересует?

– Только срок давности.

– Простите, не понял.

– Он истек.

– Все равно не понимаю.

– Даже если вы и были причастны к ограблению, вас уже нельзя судить. Если вы, к примеру, сообщили грабителям инсайдерскую информацию, если вы являлись их пособником, прошло более двадцати лет. В Пенсильвании срок давности за подобные преступления ограничивается пятью годами. Короче говоря, вы чисты перед законом, профессор Корнуэлл.

– В чем чист? – Он хмурится.

– В своей непричастности к злодейскому убийству президента Линкольна.

– Что?

Я качаю головой:

– Теперь вы улавливаете смысл моего разговора с вами?

– О чем вы говорите?

– Вы спросили: «В чем чист?», – хотя предельно ясно, что я имел в виду кражу картин. – Я подражаю ему и повторяю: – «В чем чист?» Иэн, это уже перебор. Это подозрительное поведение. Если уж на то пошло, все в вашем признании подозрительно.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Например, двое грабителей, одевшихся полицейскими.

– И что вас удивляет?

– Это точь-в-точь сценарий ограбления Музея Гарднер в Бостоне. Два человека, того же роста и телосложения, как вы описываете, те же фальшивые усы и то же утверждение, что им нужно выяснить причину странных звуков.

– Вы находите это странным? – парирует он.

– Да. Весьма странным.

– Но в ФБР сочли это аналогичным МД.

– МД?

– Методом действия.

– Благодарю. Мне известно значение этого термина.

– Отсюда, мистер Локвуд, и схожесть в действии грабителей. Есть версия, что обе кражи были совершены одной и той же шайкой.

– Или же кто-то, возможно вы, хотел, чтобы мы в это поверили. А что скажете насчет «подозрительных звуков»? Серьезно? В запертом здании на другом конце лужайки? Вы находились внутри. Вы слышали что-нибудь подозрительное?

– В общем-то, нет.

– Нет, – повторяю я. – Вы сообщали о чем-либо подобном? Снова нет. И тем не менее вы открыли дверь двоим мужчинам с приклеенными усами. Вы не находите это странным?

– Я принял их за настоящих полицейских.

– Они приехали на полицейской машине?

– Этого я не видел.

– Скажу вам больше. В кампусе на всех входах и выходах работали видеокамеры. Однако в ту ночь никто не видел двоих мужчин в полицейской форме.

Это ложь. Тогда в кампусе не было такой системы видеонаблюдения. Но мой удар достигает цели.

– С меня достаточно! – сердито бросает Иэн Корнуэлл и встает со стула. – Мне нет дела до того, кем вы являетесь…

– Тише!

– Что вы сказали? И вы никак…

Я сверлю его взглядом. Если хотите изменить чье-то поведение, запомните всего одну простую вещь: люди всегда делают то, что отвечает их собственным интересам. Всегда. Это единственный мотиватор. Люди совершают «правильные поступки», только если им это выгодно. Да, мои слова полны цинизма, зато я говорю правду. Если хотите поменять чье-то умонастроение, секрет заключается не во внимательном и уважительном отношении к этому человеку, не в ваших шагах к примирению и не в неоспоримых фактах, доказывающих ошибочность его позиции. Добавляю для особо наивных: бесполезно обращаться к тому лучшему, что есть в человеке, или взывать к его «гуманности». Ничто из перечисленного не работает. Единственный способ изменить чье-то мнение – это заставить человека поверить, что нахождение на вашей стороне наилучшим образом отвечает его интересам. И точка.

Знаю, о чем вы сейчас думаете: я слишком обаятелен, чтобы рассуждать, как прожженный циник. Но не торопитесь с выводами.

– Вот вам мое предложение, – говорю я профессору Корнуэллу. – Вы рассказываете мне правду о случившемся в ту ночь…

– Я уже сказал.

– Тсс! – Я подношу указательный палец к губам. – Слушайте и спасайте свою шкуру. Вы рассказываете мне правду. Всю правду. Только мне. В обмен я обещаю, что сказанное не выйдет за пределы вашего кабинета. Я никому не расскажу об этом. Ни единой душе. Никаких последствий для вас не будет. Мне все равно, висит Пикассо над вашим унитазом или вы сожгли картину в камине, когда у вас закончились дрова. Мне все равно, были вы устроителем кражи или пешкой. Профессор, вы понимаете, чтó я вам предлагаю? Вы сознаете великолепие моего предложения? Шанс на свободу? Вы просто рассказываете мне правду, и с ваших плеч вдруг снимается тяжкий груз. И не только это. Вы обретаете пожизненного союзника. Благодарного, могущественного союзника. Союзника, который может способствовать вашему продвижению по службе и финансировать любой педагогический или исследовательский проект, о котором вы мечтаете и к которому лежит ваше сердце.

Пряник показан. Наступает время кнута. Я понижаю голос, чтобы ему приходилось вслушиваться. И он вслушивается.

– Но если вы откажетесь от моего щедрого предложения, я начну копать под вашу жизнь. Серьезно копать. Наверное, вы чувствуете себя уверенно. Как-никак, двадцать четыре года назад ФБР не нашло в ваших действиях никакой вины. Вы чувствуете, что обезопасили себя убедительной ложью. Но отныне эта безопасность стала иллюзией. Картина Вермеера найдена. Найден труп одного из тех, кто был причастен к краже. ФБР вновь поднимет это дело и займется дотошным расследованием. Но лично для вас важно другое: я сделаю то, чего не могут себе позволить правоохранительные органы. Их действия послужат мне фундаментом. Используя свои ресурсы, я все это усилю до десятой степени и направлю против вас. Вы понимаете?

Он молчит.

Пора бросать спасательный круг.

– Это ваш шанс, профессор Корнуэлл. Ваш шанс прекратить хаос и ложь, которые больше двадцати лет не дают вам покоя. Это ваш шанс освободиться от тяжкой ноши. Это ваш шанс, профессор, и, если вы им не воспользуетесь, мне жаль вас, а также всех Корнуэллов, которые были до вас и будут после вас.

Закончив говорить, я не отвешиваю поклон, хотя, наверное, стоило бы.

Ожидая его ответа, я смотрю в окно, на лужайку, где мой отец, дед и прадед бродили в свои юные годы. Мне приходит любопытная мысль, и на миг я забываю об окружающем.

Я думаю о дяде Олдриче, сломавшем семейную традицию своим нежеланием учиться здесь.

Почему я думаю об этом? Сам не знаю. Но мысль застревает в мозгу.

Слышится мелодичный звон. Я поворачиваюсь на звук. Напольные часы в дальнем углу кабинета пробили четверть часа. Дверь распахивается настежь, и в кабинет вваливаются студенты с рюкзаками за спиной, еще не успевшие угомониться после перерыва на ланч.

– Вы ошибаетесь насчет меня, – говорит Иэн Корнуэлл. – Мне нечего таить.

Оцепенение на его лице сменяется приветливой улыбкой, адресованной студентам. Да, здесь он себя чувствует как в крепости. Здесь он счастлив и любим студентами. Он вполне на своем месте.

Но отчетливее всего я вижу, что он мне врет.

Глава 17

Когда я возвращаюсь в Локвуд, отец спит. Думаю, не разбудить ли его. Мне необходимо расспросить отца о том разговоре с Олдричем накануне дядиного убийства. Однако Найджел Дункан отговаривает меня. Отец принял лекарство и находится в заторможенном состоянии. Значит, отложим разговор. Возможно, мне стоит набрать больше информации, а уже потом затевать непростой разговор с отцом. К тому же меня поджимает время. Управляющая отделением Манхэттенского банка согласилась встретиться со мной через полтора часа.

Найджел провожает меня до вертолета.

– Что ты пытаешься найти? – спрашивает он.

– Мне как, выдержать драматическую паузу, повернуться к тебе и воскликнуть: «Правду, черт побери!»?

– Забавный ты парень, Вин, – качает головой Найджел.

Вертолет без задержек доставляет меня в Челси. Пока Магда везет меня в отделение банка в Верхнем Вест-Сайде, замечаю за нами хвост – черный «линкольн таун-кар». Этот же автомобиль следовал за нами утром. Дилетанты. Даже не почесались сделать слежку менее заметной. Я почти оскорблен.

– Небольшое изменение планов, – говорю я Магде.

– И какое же?

– Прежде чем ехать в банк, давайте завернем к моему офису на Парк-авеню.

– Как скажете.

Пока вот так. Мой следующий ход довольно прост. Поток машин в центральной части, к счастью, невелик. Когда подъезжаем к Лок-Хорн-билдингу, Магда подруливает к месту, где я обычно выхожу, и останавливается.

– Не выходите из машины, – говорю я ей.

Я включаю у себя на айфоне камеру. Это позволяет видеть происходящее за спиной. Черный «линкольн таун-кар» остановился на расстоянии трех машин от нашей, припарковавшись во втором ряду. Жуткие дилетанты. Я жду. Трюк не займет много времени. Вижу, как позади «линкольна» появляется Кабир. Он останавливается и нагибается, как будто у него развязался шнурок на ботинке. Это уловка. Он нагибался, чтобы поставить на задний бампер магнит с GPS-маячком.

Как я говорил, трюк не отличается сложностью.

Кабир выпрямляется, кивает, сообщая, что «жучок» надежно установлен на заднем бампере «линкольна», и возвращается назад.

– О’кей, – говорю Магде. – Можем ехать дальше.

Пока едем, я звоню Кабиру. Теперь он будет следить за черной машиной.

– Я запомнил их номер, – сообщает он.

Я благодарю его и отключаюсь. Прикидываю все «за» и «против» отрыва от «хвоста». Сделать это проще простого. Решаю пока не показывать им, что обнаружил слежку. Пусть видят, как я вхожу в отделение банка в Верхнем Вест-Сайде.

И что теперь?

Через пять минут я уже сижу в кабинете со стеклянными стенами, глядящими на операционный зал первого этажа. Банк занимает красивое старое здание на углу Бродвея и Семьдесят четвертой улицы. Его и строили как банк в те стародавние времена, когда интерьеры банков были похожи на залы соборов и вызывали благоговейный трепет. Не то что нынешние отделения в торговых центрах, входя в которые ощущаешь себя словно в холле стандартного мотеля. Здесь сохранились мраморные колонны, люстры, кабинки кассиров, отделанные деревом, и массивная круглая дверца сейфа. Можно сказать, зданию повезло. В отличие от собратьев, его не превратили в зал для вечеринок или дорогой ресторан.

Управляющую зовут Джилл Гаррити. Я узнаю об этом раньше, чем она представляется, поскольку вижу на ее столе табличку с именем и фамилией. Ее волосы так туго стянуты в пучок, что того и гляди на коже головы выступит кровь. Она носит очки в толстой оправе. Жесткий воротник ее белой блузки не притягивает взгляда.

– Я так рада познакомиться с вами, мистер Локвуд.

У нас обширные деловые связи с Манхэттенским банком. Управляющая надеется, что мой визит означает их дальнейшее расширение. Я не развеиваю ее иллюзий, но не собираюсь тратить время на посторонние разговоры. Я прошу оказать мне услугу. Джилл Гаррити подается вперед, искренне готовая услужить. Я спрашиваю ее об ограблении их филиала.

– Особо и рассказывать нечего, – говорит она.

– Грабители ворвались в рабочее время? Угрожали оружием?

– Нет, ни в коем случае. Это произошло после закрытия банка. Они явились в два часа ночи.

Я удивлен:

– Как же так?

Она начинает вертеть кольцо на пальце:

– Не хочу показаться вам невоспитанной…

– Так и не кажитесь, – перебиваю ее я.

Она удивленно смотрит на меня. Я выдерживаю ее взгляд.

Проходит несколько минут. Мы оба знаем, чем это кончится.

– К ограблению был причастен один из наших охранников. Сам он не имел никаких столкновений с законом. Мы провели тщательную проверку. Однако муж его сестры был связан с организованной преступностью. Подробности мне, к сожалению, неизвестны.

– Сколько денег они похитили?

– Совсем немного, – отвечает Джилл Гаррити, заняв оборонительную позицию. – Вероятно, вы знаете, что большинство отделений не хранят слишком большие объемы наличности. Мистер Локвуд, если вас волнуют украденные деньги, могу сказать, что финансовые портфели наших клиентов ничуть не пострадают.

Это я знал и без нее. Мне вот только непонятно, отчего Рай Стросс так разнервничался, узнав про ограбление. Возможно, всему виной его паранойя, подхлестнувшая воображение, однако мне сдается, тут было что-то еще.

И почему у Джилл Гаррити такой вид, словно она что-то скрывает?

– Финансовые портфели, – повторяю я.

– Что?

– Вы говорили, что финансовые портфели ваших клиентов ничуть не пострадают.

Она снова крутит кольцо на пальце.

– Но в чем-то другом ваши клиенты пострадают?

Она откидывается на спинку стула:

– Грабители приходили за наличными деньгами. Это вполне очевидно. Но когда они увидели, что денег совсем мало, то решили поживиться иным способом.

– Каким именно?

– У нас старое здание. Так почему бы не заглянуть на цокольный этаж? У нас там находятся ячейки индивидуального хранения.

Я почти слышу, как у меня в мозгу что-то щелкает.

– Они взломали ячейки?

– Да.

– Все, много или только несколько штук?

– Почти все.

Версия целенаправленного поиска отпадает.

– Вы уведомили ваших клиентов?

– Это… Здесь не все так просто. Мы стараемся изо всех сил. Вы хорошо знакомы с особенностями ячеек индивидуального хранения?

– Настолько, чтобы никогда не пользоваться ими.

Кажется, она снова намерена защищаться, но потом кивает:

– В новых отделениях их нет. Скажу вам честно, они наша головная боль. Дорогая установка, дорогое обслуживание и низкая прибыль. Ячейки занимают много места… и часто создают проблемы.

– Какие проблемы?

– Люди хранят там что-то ценное: ювелирные украшения, свидетельства о рождении, контракты, паспорта, всевозможные деловые документы, коллекции марок и монет. Порой они забывают, что именно и когда закладывали или изымали. Они приходят в хранилище, открывают свою ячейку и вдруг начинают кричать: «У меня исчезло фамильное бриллиантовое ожерелье!» Потом оказывается: человек попросту забыл, что сам же вынимал это ожерелье. А бывает и откровенное мошенничество.

– Клиенты заявляют об исчезновении того, что они никогда не помещали в ячейку?

– Совершенно верно. А иногда, пусть и редко, путаница возникает по нашей вине. Но очень редко.

– Что за путаница?

– Если клиент перестает оплачивать аренду ячейки, нам приходится ее вскрывать и удалять оттуда содержимое. Разумеется, мы несколько раз предупреждаем клиента, но, если он не платит, ячейка принудительно вскрывается, а ее содержимое отправляется в наше головное отделение. Был случай, когда мы вскрыли не ту ячейку. Потом человек пришел, открыл ее и увидел, что вещей нет.

Сказанное ею начинает обретать смысл.

– А когда случается массовый взлом вроде недавнего?

– Можете себе представить.

Могу.

– Каждый клиент вдруг начинает заявлять, что у него в ячейке хранились дорогие часы «Ролекс» или редкие марки стоимостью в полмиллиона долларов. К сожалению, люди никогда не читают напечатанное мелким шрифтом. А там сказано, что материальная компенсация, выплачиваемая банком в случае пропажи имущества клиента, произошедшей по любой причине, не должна превышать десятикратной стоимости годовой аренды ячейки.

– И какова стоимость аренды?

– В основном несколько сот долларов. В отдельных случаях больше, но такие случаи редки.

«Мелочь», – думаю я и спрашиваю:

– Многие утверждают, что они понесли убытков на гораздо бóльшую сумму, чем банк обязан им выплатить по условиям договора. Правильно?

– Правильно.

Но мне открывается и другая сторона, связанная с этими ячейками. Да, люди хранят там ценности, как говорила Джилл Гаррити. А помимо ценностей, они хранят в ячейках еще кое-что.

Они хранят секреты.

– Какие размеры у самой крупной ячейки?

– В нашем отделении? Восемь на восемь дюймов при глубине в два фута.

Картину Пикассо никак не спрячешь, хотя вряд ли Стросс стал бы держать ее там. Ячейка требовалась ему для другого. И запаниковал он не просто так.

Я достаю фото. Это стоп-кадр с камеры наблюдения в «Бересфорде». Самый четкий снимок живого Рая Стросса.

– Вы узнаёте этого человека?

Управляющая внимательно рассматривает снимок:

– Пожалуй, нет. Здесь вообще трудно кого-то узнать.

– Вы говорили, что уведомили клиентов о происшествии с их ячейками, – начинаю я.

– И что?

– Каким образом вы им сообщаете?

– Заказным письмом.

– А кого-то из них обзванивали?

– Сомневаюсь. Если кто и звонил, то не мы. В Делавэре у нас есть отдел страхования, который занимается оповещениями.

– Следовательно, вы исключаете вероятность того, что кто-то из упомянутого вами отдела мог позвонить клиентам и пригласить их сюда для обсуждения вопросов, связанных с кражей?

– Полностью исключаю.

Я задаю еще несколько вопросов. С самого начала неразберихи, вызванной убийством Стросса, у меня появляется хоть какая-то ясность. Я выхожу из банка, и тут звонит мой мобильник. Джессика. Вот уж не ожидал.

– Ты занят? – спрашивает она.

– Почему бы нам не условиться о новом свидании через приложение?

– Ты сам угробил свой шанс.

– По-моему, это ты поторопилась уйти.

– Думаю, теперь мы уже не узнаем. Но я звоню по другому поводу. Ты знаешь, что в новостях объявили об убийстве Рая Стросса?

– Я знал, что сегодня это обнародуют.

– Я была уже готова и сразу же толкнула «Нью-Йоркеру» продолжение истории о «Шестерке с Джейн-стрит». Дополненный вариант моего документального романа «Где они теперь?».

– И в журнале его с руками оторвали?

– Когда надо, я умею быть обаятельной.

– Я в этом уверен.

– Так вот, сейчас я отправляюсь брать интервью у Ванессы Хоган, матери одной из жертв автобусной аварии. Она была последней, кто видел Билли Роуэна. Хочешь поехать со мной?

– Глазам своим не верю, – говорит Джессика. – Виндзор Хорн Локвуд Третий едет на метро.

Я держусь за поручень над головой. Мы едем по линии А в южном направлении.

– Я человек из народа, – говорю я Джессике.

– Ты кто угодно, только не человек из народа.

– Должен тебе сообщить, недавно я летал коммерческим рейсом.

Джессика хмурится:

– Не ври, не летал.

– Ладно, не летал. Но думал полететь.

Причина поездки на метро куда проще. Кем бы ни были мои преследователи, я не хочу, чтобы они знали, куда мы отправимся. Я прошу Магду сделать быстрый поворот. Это позволяет машине на несколько секунд исчезнуть из поля зрения. За эти секунды я выхожу и исчезаю в вестибюле Давенпортского театра на Сорок пятой улице. Далее, воспользовавшись боковым выходом, я покидаю вестибюль и через задний вход попадаю в отель «Комфорт-Инн» в западной части Таймс-сквер. Выйдя оттуда, я оказываюсь на Сорок четвертой улице. Оттуда иду по Восьмой авеню в восточном направлении и на Сорок второй, у входа в метро, встречаюсь с Джессикой.

Думаю, остальная часть моего плана вам понятна.

Скорее всего, черный «линкольн таун-кар» (существует ли машина приметнее этой?) следует за Магдой через туннель Линкольна в Нью-Джерси. А мы с Джессикой едем по линии А в Квинс, где водитель другой машины повезет нас к Ванессе Хоган.

Когда-то она жила в скромном доме колониальной архитектуры, рассчитанном на две семьи. Там она вырастила Фредерика. После его гибели она снова вышла замуж и перебралась в более современное и фешенебельное место – Кингс-Пойнт-Виллидж. Дверь открывает Стюарт, сводный брат Фредерика, родившийся через восемь лет после его трагической гибели. Увидев нас, Стюарт морщится.

– Мы приехали побеседовать с Ванессой, – говорит Джессика.

– Насчет вас я знаю, – отвечает Стюарт и подозрительно косится на меня. – А это кто?

– Личный помощник миссис Калвер, – говорю я. – Я превосходно пишу под диктовку.

– Судя по вашему виду, не скажешь, что вы пишете под диктовку.

– Вы мне льстите.

Стюарт вместе с нами поднимается на открытую веранду и, понизив голос, заявляет:

– Не знаю, почему мама согласилась встретиться с вами.

Он ждет, что кто-то из нас ответит. Мы молчим.

– Вы ведь знаете, она неважно себя чувствует. В прошлом году умер мой отец.

– Примите мои запоздалые соболезнования, – произносит Джессика.

– Они были женаты более сорока лет.

Джессика наклоняет голову и щедро посылает волны сочувствия, которые вкупе с ее красотой вызывают у Стюарта слабость в ногах. Я стараюсь отойти на задний план. Эта ее часть работы.

– Представляю, как тяжело это отразилось на вас обоих, – говорит Джессика, наполнив голос достаточным количеством эмпатии.

– Да. Вы же знаете, что я никогда не видел Фредерика.

– Конечно знаю.

– Отец познакомился с мамой уже после гибели Фредерика. Но я всю свою жизнь постоянно слышал о нем. Мама не просто вышла замуж и переехала. – Стюарт смотрит в сторону и тяжело вздыхает. – Я это к чему. Фредерик давным-давно мертв, но мама до сих пор сильно страдает по нему.

– Стюарт, я представляю, как вам тяжело все это видеть, – говорит Джессика.

Я едва удерживаюсь, чтобы не выпучить глаза.

– Пожалуйста, не огорчайте ее сверх необходимого. Договорились?

Джессика кивает. Стюарт смотрит на меня. Я копирую ее кивок. Стюарт ведет нас в гостиную с высоким потолком, застекленной крышей и светлым паркетом. Ванессе Хоган перевалило за восемьдесят. Она превратилась в сухонькую старушку. Она сидит в кресле, со всех сторон окруженная подушками. У нее землистый цвет кожи. Макушка прикрыта платком – безошибочный признак химиотерапии, радиации или иной напасти, разъедающей ее организм. На высохшем лице выделяются большие ярко-синие глаза. Джессика направляется к ней, протянув руку, но Ванесса указывает на диван, стоящий напротив кресла.

Старуха не сводит с меня глаз:

– Кто это?

Ее голос звучит молодо, не слишком отличаясь от голоса на пресс-конференции, где она тогда заявила: «Я прощаю их».

– Это мой друг Вин, – отвечает Джессика.

Ванесса Хоган с недоумением смотрит на меня. Я ожидаю ее вопроса, но она снова переводит внимание на Джессику:

– Миссис Калвер, почему вы захотели встретиться со мной?

– Вы ведь знаете про убийство Рая Стросса.

– Да.

– Я хотела бы услышать ваши мысли на этот счет.

– Нет у меня никаких мыслей.

– Наверное, вам было очень тяжело, – продолжает Джессика. – Все прошлое вдруг вернулось к вам.

– Прошлое вернулось ко мне?

– Гибель вашего старшего сына.

Ванесса улыбается:

– Думаете, проходит хотя бы день, когда я не вспоминаю Фредерика?

По-моему, это великолепный ответ. Я бросаю взгляд на Джессику. Она делает новую попытку:

– Когда вы услышали, что Рай Стросс найден…

– Я простила его, – перебивает ее Ванесса Хоган. – Причем уже давно. Я их всех простила.

– Понимаю, – говорит Джессика. – Как по-вашему, где он сейчас?

– Рай Стросс?

– Да.

– Горит в аду. – На лице Ванессы появляется озорная улыбка. – Я-то его простила, а вот Господь вряд ли. – Она медленно поворачивается ко мне. – Как ваша фамилия?

– Локвуд.

– Вин Локвуд?

– Да.

– Он украл вашу картину. – (Я не отвечаю.) – Вы поэтому приехали сюда?

– Отчасти.

– Из-за Рая Стросса вы потеряли картину. Я потеряла сына.

– Я не провожу сравнения, – говорю я.

– Я тоже. Так зачем вы здесь, мистер Локвуд?

– Пытаюсь найти кое-какие ответы.

Кожа на ее руках напоминает пергаментную бумагу. Вижу следы от внутривенных игл.

– Другую вашу картину так и не нашли, – говорит Ванесса. – Я узнала из новостей.

– Да.

– Так вы ее разыскиваете?

– Отчасти.

– Но это лишь малая часть ваших поисков. Я права?

Наши глаза встречаются, и между нами проскакивает что-то сродни пониманию.

– Мистер Локвуд, скажите, чтó вы на самом деле ищете?

Я оглядываюсь на Джессику. Она не вмешивается.

– Вы когда-нибудь слышали о Патрише Локвуд?

– Полагаю, это ваша родственница.

– Двоюродная сестра.

Ванесса садится повыше, жестом прося рассказать подробнее. И я рассказываю:

– В девяностые годы было похищено около десяти девочек-подростков. Их против воли удерживали в хозяйственном сарае, не очень далеко от Филадельфии. Их истязали месяцами, возможно, годами, постоянно насиловали, а затем убивали. Удалось найти тела лишь нескольких жертв.

Она пристально смотрит на меня:

– Вы говорите о Хижине ужасов? – (Я молчу.) – Я по кабельному смотрю много криминальной хроники. Насколько помню, это дело так и не было раскрыто.

– Вы правы.

Она пытается удержаться в сидячей позе.

– Значит, вы думаете, что Рай Стросс…

– Есть доказательства его причастности, – говорю я. – Возможно, он действовал не один.

– Одной девушке удалось сбежать. Это и была…

– Да. Это и была моя сестра.

– Боже мой! – Она взмахивает рукой и тут же опускает на грудь. – Это главная причина вашего приезда?

– Да.

– Но почему ко мне?

– Вы способны прощать, – отвечаю я.

– А вы нет, – договаривает она за меня.

Я пожимаю плечами:

– Кто-то убил моего дядю. Кто-то похитил мою двоюродную сестру.

– Вам следовало бы отдать это в Божьи руки.

– Нет, мэм. Я так не думаю.

– Послание к римлянам, глава двенадцатая, стих девятнадцатый.

– «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: „Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь“».

– Меня восхищает ваше знание Библии, мистер Локвуд. Вы понимаете, что означает этот совет?

– Мне ровным счетом все равно, что он означает. Я хорошо знаю другое: люди, творящие подобные злодеяния, никогда не останавливаются. Они убивают снова и снова. Всегда. Они не излечиваются, не поддаются реабилитации и, простите меня, не находят Бога. Они продолжают убивать. Вы включите вечерний выпуск новостей и услышите о пропаже какой-то девушки. Возможно, ее похитили те же убийцы.

– Если только Рай Стросс не действовал в одиночку, – говорит Ванесса.

– Возможно, но вероятность предельно мала. Моя сестра рассказывала, что ее похищали двое.

– Вы настроены решительно, мистер Локвуд. – Она улыбается одними губами.

– Ваш сын утонул в упавшем автобусе. Патрик О’Мэлли, агент ФБР, отец шестерых детей, был застрелен. Мой дядя Олдрич тоже был застрелен. – Я делаю паузу, больше для драматического эффекта. – Добавьте к этому жестокое обращение с теми девушками и их убийство в Хижине ужасов. По-моему, это недостаточно емкое название. – Я подаюсь вперед, тоже для драматического эффекта. – Да, миссис Хоган, я настроен решительно.

– А если вы найдете правду? – (Я молчу.) – Вдруг вы найдете правду, которую не сможете подтвердить? – Лицо Ванессы Хоган оживилось; голос стал энергичнее. – Допустим, вы найдете виновного, но никоим образом не сможете в суде доказать его вину. Что вы тогда будете делать?

Я оглядываюсь на Джессику. Она тоже ждет моего ответа. Я не любитель врать, поэтому стараюсь уклониться от вопроса:

– Вы спрашиваете, позволил бы я серийному убийце и насильнику преспокойно уйти?

Ванесса Хоган выдерживает мой взгляд. Я пытаюсь вернуться к цели нашего приезда:

– У вас тогда побывал Билли Роуэн.

Она моргает, приваливаясь к спинке кресла.

– Когда он появился на моей кухне, он был таким смиренным, полным раскаяния. – Подумав немного, Ванесса тихо вскрикивает. – Вы думаете, Билли Роуэн как-то причастен к тому жуткому сараю?

– Не знаю. Но я четко знаю: все это непонятным образом взаимосвязано. «Шестерка с Джейн-стрит». Гибель вашего сына. Украденные картины. Хижина ужасов.

– И потому вы приехали сюда.

– Да.

– Я устала, мистер Локвуд.

– Что говорил Билли Роуэн, когда приходил к вам?

– Он просил у меня прощения. И я простила его.

Ванесса Хоган смотрит не моргая. Ее взгляд остается сосредоточенным. Губы едва заметно шевелятся, но я убежден, что она улыбается.

И тогда я говорю:

– Вы ведь знаете, где сейчас находится Билли Роуэн?

Ванесса Хоган сидит, как изваяние. Ни малейшего движения. Глаза неподвижны.

– Разумеется, нет, – без малейшего напряжения в голосе отвечает она. – Время уже позднее. Не буду больше задерживать вас обоих.

Глава 18

С этими словами Ванесса Хоган закрывает глаза и отключается.

– Напрасно съездили, – говорит Джессика, когда мы выходим из дома.

Съездили мы не напрасно, но сейчас я не хочу ломать над этим голову.

Мы усаживаемся на заднее сиденье машины. Звонит мой мобильник.

– Излагайте, – говорю я, поднося телефон к уху.

Джессика таращит на меня глаза.

– Хотите услышать всю историю или сократить до погони? – спрашивает Кабир.

– Давай самую суть и без многословия. Ты знаешь, что мне надо.

– Черный «линкольн», преследовавший вас, принадлежит парням Ниро Стонча.

Мне хочется спросить, как он это узнал, но я же сам просил его обойтись без лишних подробностей. Кабир – человек исполнительный. Но кое-что он все-таки сообщает:

– Машина зарегистрирована на компанию по производству крафтового пива. Компания – ширма для делишек семьи. Кстати, вам известно, кто нынче там всем заправляет?

– Понятия не имею.

– Лео Стонч, племянник Ниро. Важнее то, что Лео – младший брат погибшей Софии Стонч.

– Вот как! – хмыкаю я. – Интересно.

– Не говоря о том, что еще и опасно.

– И где сейчас находится этот черный «линкольн»?

– Откройте карты на вашем айфоне. Я послал ПИН-код от маячка, так что вы сможете следить за ними.

– Отлично. Есть еще новости?

– Помните, как нас вчера осаждали СМИ, когда стало известно, что на месте преступления найден ваш Вермеер?

– Да.

– Теперь вообразите, насколько вырос их напор, когда объявили, что убитый – это Рай Стросс.

Представляю, каково приходится Кабиру.

– И что ты им отвечаешь?

– Я узнал, как сказать «Без комментариев» на двенадцати языках.

– Спасибо.

– Ei kommenttia, – произносит Кабир. – Это по-фински.

– Что-нибудь еще?

– Завтра утром вы завтракаете с Эмой.

Об этих встречах я никогда не забываю и еще ни одну не пропустил.

Я заканчиваю разговор. Джессика смотрит в окошко.

– Хочешь куда-нибудь заглянуть на ранний обед? – спрашиваю я.

Она задумывается и быстро отвечает:

– Почему бы и нет?

Мы едем в гриль-зал клуба «Лотос», уютного частного клуба, членом которого когда-то был Марк Твен. Клуб находится в Верхнем Ист-Сайде и занимает здание, построенное в стиле французского ренессанса. Гриль-зал расположен в цокольном этаже. Мебель здесь темных тонов, а стены покрашены в сочный бордовый цвет. Самое лучшее место в зале отведено бару. Мужчин сюда допускают только в пиджаках и при галстуке. Нынче такое редко встретишь в Манхэттене. Кто-то считает этот дресс-код устаревшим, но мне нравится здешний налет старины.

Метрдотель Чарльз рекомендует попробовать морской язык в кляре. Мы с Джессикой соглашаемся. Я выбираю «Шато О-Байи», красное вино из апелласьона Пессак-Леоньян. Их белые вина гораздо хуже.

У меня снова звонит мобильник. Приходится вставать из-за стола. В клубе «Лотос» пользоваться мобильным телефоном разрешается только в специальных телефонных будках. Иду туда. Как я и ожидал, звонит ПТ.

– Излагайте.

– Извини, что не позвонил раньше, – говорит ПТ. – Сегодня был безумный день. Да ты и сам представляешь.

– Есть что-то новенькое на вашей стороне?

– Ничего достойного упоминания. А ты приблизился к поимке убийцы?

– Убийц, – поправляю я. – Их было несколько.

– Ты все-таки думаешь, что убийства совершал не одиночка?

– А вы так не думаете?

– Меня по-настоящему интересует только один.

Естественно, речь идет об Арло Шугармене, когда-то застрелившем напарника ПТ Патрика О’Мэлли.

– Здесь наши интересы расходятся, – говорю я.

– Пусть будет так. Что тебе требуется от меня?

– Четыре месяца назад в отделении Манхэттенского банка произошла кража.

– И что?

– Мне нужны все сведения по этой краже. Особенно информация по подозреваемым.

– Манхэттенский банк, – повторяет ПТ. – Кажется, одного мы поймали.

Это меня удивляет.

– Где он?

– Откуда ты знаешь, что это не она?

– Хорошо, где она?

– В данном случае он. Просто хочу, чтобы ты не терял бдительности, Вин. – (Я жду.) – Я поищу сведения.

– И еще, у вас есть что-нибудь об офшорной компании, которую создал Стросс для покупки квартиры и оплаты счетов?

– Компания анонимная. Тебе ли не знать, как тяжело добывать информацию по таким компаниям?

Это я знаю очень хорошо.

– И все-таки можно найти дату основания, штат, фамилию уполномоченного юриста, проводившего сделку. Возможно, даже банк, оплачивающий счета. Ведь кто-то платил за жилье Стросса в «Бересфорде».

– Принято.

Я возвращаюсь за столик. Вино уже открыто. Мне нравится общество Джессики. Мы много смеемся. Распив одну бутылку, открываем другую. Морской язык выше всяких похвал.

– Странно, – произносит Джессика.

– Что странно?

– Мы раньше когда-нибудь оставались наедине?

– Кажется, нет.

– Рядом всегда присутствовал Майрон.

– Похоже, он и сейчас незримо присутствует, – замечаю я.

– Да, знаю. – Джессика моргает и тянется к бокалу. – Я все здорово испортила.

Я не пытаюсь возражать.

– Нынешний брак меня тяготит, – говорит она.

– Мне грустно это слышать.

– Серьезно?

– Вполне.

– Когда я ушла от Майрона, ты меня ненавидел?

– «Ненавидел» не совсем то слово.

– А какое то?

– Питал отвращение.

Она смеется и поднимает бокал:

– Туше!

– Я пошутил. На самом деле ты не вызывала у меня никаких чувств.

– Это честно.

– Я не воспринимал тебя как самостоятельную личность.

– Только как часть Майрона?

– Да.

– Как придаток?

– По правде говоря, не настолько серьезно. Как руку или ногу? Нет. Не на таком уровне значимости.

Джессика делает новую попытку:

– Как маленький спутник, вращающийся вокруг него?

– Это ближе. Ведь ты причиняла Майрону страдания. Это все, что меня волновало. То, как ты влияла на него.

– Потому что ты его любишь.

– Да, люблю.

– Как мило! Может, теперь ты лучше понимаешь всю ситуацию.

– Нет, не понимаю. Но если хочешь, продолжай.

– Само присутствие Майрона было чем-то огромным, – говорит Джессика.

– Оно и сейчас такое.

– Вот именно. Там, где он находится, нечем дышать, поскольку весь воздух Майрон засасывает в себя. Просто стоя рядом, он уже доминирует. Когда я жила с ним, моя писательская деятельность страдала. Ты знал об этом?

Я изо всех сил стараюсь не хмуриться.

– Ты его обвиняешь?

– Я обвиняю нас. Он не планета, вокруг которой я вращалась. Он – солнце. Когда я слишком долго находилась с ним, мощность его присутствия была такой, что я боялась исчезнуть в нем. Казалось, еще немного – и гравитация притянет меня слишком близко к его пламени, оно захлестнет меня со всех сторон, и я утону.

Теперь я хмурюсь, не пытаясь это скрывать.

– Что? – спрашивает Джессика.

– Оставим твои путаные метафоры. Так и не понять, тонешь ты или сгораешь? Не хочу копаться в этой чепухе. Майрон тебя любил. Заботился о тебе. Мощность его присутствия, в котором ты боялась исчезнуть? Это называлось любовью. Настоящей, идеальной, наиредчайшей. Когда он тебе улыбался, ты ощущала тепло, какого никогда не чувствовала прежде, поскольку он тебя любил. Ты была счастливицей. Да, счастливицей. И ты все это отшвырнула от себя. И причина была не в поступках Майрона, а в тебе, поскольку ты, как и очень многие из нас, склонна к саморазрушению.

Джессика прислоняется к спинке стула:

– Вау! Расскажи о своих ощущениях.

– Ты бросила Майрона ради скучного богатого парня по имени Стоун. Почему? Потому что у тебя была настоящая любовь и она тебя очень пугала. Ты не могла смириться с потерей контроля. Вот почему ты упорно разбивала Майрону сердце. Ты стремилась вернуть контроль. У тебя был величайший шанс на счастье, но ты слишком испугалась и не воспользовалась им.

Глаза Джессики влажно блестят. Большим и указательным пальцем она быстро смахивает слезы.

– Представь, что я пыталась вернуть Майрона, – говорит она, и я качаю головой. – Почему нет? Думаешь, у него не осталось ко мне никаких чувств?

– Возвращения не получится. Мы оба это знаем. Майрон не так устроен.

– А ты, Вин?

– Мы говорим не обо мне, – напоминаю я.

– Можно сменить тему? Ты изменился, Вин. Раньше я думала, что вы с Майроном как инь и ян – противоположности, дополняющие друг друга.

– А теперь?

– Теперь я думаю, что ты не знаешь, насколько похож на него.

Я заставляю себя улыбнуться:

– По-твоему, это так просто?

– Нет, Вин. Это никогда не бывает просто. О чем и речь.

Джессика хочет вернуться домой пешком. Одна. Я не набиваюсь в провожатые. Хотя меня ждет машина, я тоже решаю пройтись пешком. Джессика идет в южном направлении. Я сворачиваю на запад и по Шестьдесят шестой улице захожу в Центральный парк. Вечер прекрасен, парк тоже. Минуты три я наслаждаюсь прогулкой, потом ее очарование прерывает звонок мобильника. Мне звонит Сейди Фишер.

Меня охватывает дурное предчувствие.

Не успеваю я произнести обычное приветствие, как Сейди буквально набрасывается на меня:

– Где вы сейчас?

Мне не нравится тембр ее голоса. В нем звучит гнев. И не только. Я ощущаю ее страх.

– Иду к себе через Центральный парк. А что, возникла проблема?

– Возникла. Я в нашем офисе. Приезжайте как можно быстрее.

Она отключается.

Я ловлю такси и еду на юг по Сентрал-Парк-Вест. Машин мало. Через десять минут я уже вхожу в Лок-Хорн-билдинг на Парк-авеню. Сегодня дежурит Джим. Киваю ему и прохожу к своему персональному лифту. Время довольно позднее, одиннадцатый час, но в здании еще работают. В основном это финансовые консультанты всех мастей, многим из которых приходится применяться к часам работы зарубежных рынков. Но еще больше тех, кто добровольно трудится сверхурочно, показывая начальству свое рвение и надеясь обойти конкурента, тоже метящего на повышение. Я нажимаю на кнопку четвертого этажа. После выпитого в голове царит сумбур. Перед глазами мелькает лицо Джессики Калвер. Я вспоминаю разговор с управляющей Манхэттенского банка и ловлю себя на том, что его аббревиатура – МБ – схожа с инициалами Майрона Болитара. Майрон и так сокрушается, что его инициалы не блещут оригинальностью. Вот такая каша ворочается в моем мозгу.

Сейди уже ждет меня у лифта и здоровается, когда я выхожу. Пожалуй, «здоровается» не совсем то слово. Это больше похоже на неуместный выплеск эмоций.

– Что вы наделали, Вин?!

– Сейди, я тоже очень рад вас видеть.

Она поправляет очки. Это скорее демонстративный жест, чем необходимость, попытка показать, что с ней все в порядке.

– Я что, выгляжу соответствующим образом? – огрызается она.

– Лучше расскажите прямо, что случилось.

Сейди открывает дверь приемной. Замечаю, что секретарский стол Тафта пуст – там лишь коробка с его вещами. Сейди перехватывает мой взгляд и выгибает бровь:

– У меня побывали посетители.

– И что?

– Они обступили меня на улице. Двое здоровенных мужчин. – (Я жду продолжения.) – Что вы наделали, Вин?

– Кто они?

– Братья Тедди Лайонса. – (Я жду.) – Вин!

– Они вам угрожали?

– Нет, приглашали выпить.

– Что они сказали?

– Обвинили меня в организации нападения на Тедди. Дескать, я послала человека, который его измолотил.

– Что вы им ответили?

– А как вы думаете, что я им ответила?

– Что вы никого не посылали… Они вам поверили?

– Нет, Вин, они мне не поверили. – Она подходит ближе. – Вы были на том матче.

– Не только я. Еще семьдесят тысяч зрителей.

– Вы намереваетесь мне лгать.

– Сейди, и что, по-вашему, я наделал?

– Об этом я и спрашиваю.

– К вам это не имеет никакого отношения.

– Нет, Вин, имеет. – Сейди указывает на пустой стол. – Это ведь Тафт рассказал вам об издевательствах Тедди Лайонса над Шэрин?

– И вы тоже.

– Только после того, как узнала о его избиении. Вы знаете, что у Тедди могут отказать ноги?

– Но язык у него пока ворочается, – отвечаю я. – А вы решили уволить Тафта?

– Я не люблю шпионов у себя на работе.

Что ж, вполне честно.

– Мне искать новое место для нашей фирмы? – спрашивает она.

– Это вам решать.

– Вин, теперь придется расхлебывать эту кашу. О чем вы только думали?

– О том, что Шэрин заслуживает справедливости.

– Вы это серьезно? – (Я жду.) – Мы соблюдаем законы. Мы пытаемся менять сердца, умы… и законы тоже.

– Тафт рассказал, что Тедди нашел себе другую жертву.

– Возможно.

– Он не собирался изменять своим привычкам лишь потому, что вы хотите изменить законы, – говорю я, сознавая, что те же слова говорил Ванессе Хоган по поводу мерзавцев, издевавшихся над девушками в Хижине ужасов.

– И вы решили устроить самосуд? – (Я не вижу смысла отвечать.) – И теперь эти головорезы намерены расправиться с нами.

– Я с ними разберусь.

– Я не хочу, чтобы вы с ними разбирались.

– Тогда дело дрянь.

– И это мир, в котором вы хотите жить? – Сейди мотает головой. – Вы всерьез хотите, чтобы люди занимались самоуправством?

– Люди? Ни в коем случае. А я? Да.

– Это у вас шутка такая?

– Я доверяю своим суждениям, – отвечаю я. – А вот обывательским не доверяю.

– Вы вредите нашей работе. Вы это понимаете? У нас был шанс изменить…

– Шанс, – подхватываю я.

– И что?

– Шанс не помог Шэрин. Возможно, не помог бы и следующей жертве Тедди. Сейди, мне очень нравится деятельность вашей фирмы. Я верю в нее. Вы без колебаний должны продолжать ваше дело.

– А вы продолжите вершить суд по собственному произволу?

Я пожимаю плечами:

– Вы действуете на макроуровне. Ваша работа очень важна.

– И вы надеетесь, что моя работа однажды сделает вашу совершенно ненужной?

Я улыбаюсь, но мне не смешно:

– Моя работа никогда не станет не нужной.

Она думает над моими словами и говорит:

– Вы не можете шпионить за мной.

– Вы правы.

– И любые ваши действия не должны затрагивать меня и моих клиентов.

– И снова вы правы.

Сейди качает головой. По правде говоря… возможно, в этом деле я действительно перегнул палку. Разумеется, мне абсолютно наплевать на Тедди Лайонса. Он пересек черту и огреб все мыслимые последствия. Я не считаю случившееся самоуправством. Я рассматриваю это как превентивный удар. Вспомните неписаные правила школьного двора. Некий забияка кого-то поколотил. Даже если жертва расскажет учителю и тот накажет забияку, забияка отыграется на ком-нибудь еще.

Я знал о возможных последствиях, знал, что они могут оказаться катастрофическими, но взвесил все «за» и «против» и предпочел действовать. Возможно, я был не прав. Не претендую на непогрешимость.

Как говорят: чтобы приготовить омлет, нужно разбить яйца. Так это или не так, но, уж если вы разбиваете яйца, лучше приготовить омлет, чем несъедобное месиво.

Довольно аналогий.

– После угроз братьев Тедди я едва не вызвала полицию, – говорит Сейди.

– А почему не вызвали?

– И что бы я сказала полицейским? Эти двое заявили бы, что вы напали на их брата.

– Они бы не смогли доказать факт нападения. Хотите, я назову причину, по которой вы не стали вызывать полицию?

Сейди хмурится и жестом предлагает мне продолжать.

– Вы этого не сделали, поскольку поняли, что закон не сможет вас защитить.

– Черт бы вас побрал за то, что по вашей вине я оказалась в таком положении! – Сейди зажмуривается. – Вы хоть понимаете, чтó вы сделали? Я училась в юридическом колледже. Я приносила клятву. Я знаю, что наша правовая система несовершенна, но я верю в нее. Я следую ее законам. А теперь вы заставляете меня забыть о честности и принципах. – Она глубоко вдыхает. – Вин, я сомневаюсь, что смогу и дальше арендовать у вас помещение. – (Я молчу.) – Скорее всего, я разорву договор аренды.

– Советую вам сначала подумать. Вы правы. Ваш гнев…

– Вин, здесь не только гнев.

– Можете называть свои чувства как хотите. Гневом, разочарованием, крушением иллюзий, подрывом доверия. Все это вполне оправданно. Я сделал то, что считал наилучшим. Возможно, я ошибался. Я продолжаю учиться. С меня причитается. Приношу вам свои извинения.

Кажется, она удивлена моими извинениями. Я и сам удивлен.

– И что нам теперь делать? – спрашивает Сейди.

– У вас был шанс поговорить с братьями.

– Да.

– Как вы думаете, они оставят нас в покое?

– Нет, – тихо отвечает Сейди.

– Итак, яйца разбиты. Вопрос в том, что мы хотим из них приготовить: омлет или несъедобное месиво?

Глава 19

Я люблю ходить. Обычно на работу и с работы я добираюсь пешком. Расстояние между Лок-Хорн-билдингом и «Дакотой» около двух миль, и быстрым шагом я прохожу его минут за сорок. Я иду по Пятой авеню в северном направлении, пока не оказываюсь возле отеля «Плаза» на Пятьдесят девятой улице. Там я вхожу в Центральный парк. Местный зоопарк остается у меня по левую руку. Я иду по диагонали на северо-запад до «Земляничных полей»[20], а там и до «Дакоты» недалеко. По утрам я часто захожу выпить чашечку кофе в кафе-пекарню «Ле пен котидьен» в середине парка. Здесь собаки бегают без поводков, и я с удовольствием наблюдаю за ними. Не знаю почему. У меня никогда не было собаки. Может, стоит это исправить.

Сейчас темно. В парке настолько тихо, что я слышу эхо собственных шагов на дорожке. Уровень безопасности, может, и повысился, но большинство горожан по-прежнему не отваживаются гулять по Центральному парку в темноте. Я вспоминаю свою буйную молодость, когда устраивал «ночные туры» по самым опасным местам Нью-Йорка. Но, как уже было сказано выше, я больше не ищу приключений на так называемых неблагополучных улицах и не жажду наказывать некое расплывчатое зло, удовлетворяя собственные поползновения к насилию. Я стал осмотрительнее с выбором мест и субъектов, хотя, как показывает история с Тедди Лайонсом (не знаю, будет ли он теперь именовать себя Большим Т.), мое умение выбирать цели еще далеко от совершенства.

Признаюсь: я не люблю заморачиваться с просчитыванием долгосрочных последствий.

Я пересекаю мозаику «Imagine»[21]. Вдали уже виднеются фронтоны «Дакоты». В голове вертится множество разнородных мыслей. Я одновременно думаю о «Шестерке с Джейн-стрит», картине Вермеера, Хижине ужасов, Патрише и Джессике. Эта карусель прерывается звонком на мобильный.

Мне снова звонит ПТ.

– Излагайте, – отвечаю я.

– Я нашел кое-что по офшорной компании Стросса. Во-первых, ее название. Эта компания с ограниченной ответственностью называется «Армитидж».

«Хорошее название», – думаю я. Правило номер один при создании офшорных компаний: название не должно быть как-либо связано с владельцем.

– Что еще?

– Юридическое оформление было в Делавэре.

И это неудивительно. Если хочешь анонимности, обеспечить ее можно в трех штатах: Неваде, Вайоминге и Делавэре. Поскольку Делавэр к Филадельфии ближе всех, Локвуды всегда ходили по этой дорожке.

– Компания отнюдь не единственная, – говорит ПТ.

Меня и это не удивляет.

– Похоже, она часть сети. Наверное, ты понимаешь это лучше меня. Здесь схема такая: ООО «Х» владеет ООО «Y», которая, в свою очередь, владеет ООО «Z», а та уже владеет ООО «Армитидж». Так что найти концы очень трудно. Чеки поступали из «Комьюнити стар банка».

Услышав название банка, я замедляю шаги. Рука еще крепче сжимает мобильник.

– Кто учредил ООО «Армитидж»?

– Имя не указано. Сам знаешь: в Делавэре имен не спрашивают.

– Я не об этом. Как фамилия юриста?

– Подожди, сейчас найду. – Слышу, как он шелестит бумагами. – Юрист не указан. Только название юридической фирмы. «Дункан и помощники».

Я застываю на месте.

– Вин!

Насколько мне известно, фирма «Дункан и помощники» состоит всего из одного человека.

Найджел Дункан. Дворецкий, надежный друг, адвокат, имеющий право выступать в суде. Число его клиентов ограничивается одним.

Короче говоря, офшорная компания, оплачивавшая счета Рая Стросса, была создана кем-то из членов моей семьи.

Я собираюсь спросить ПТ точную дату создания компании, как вдруг меня ударяют по голове чем-то тяжелым, похожим на монтировку. Удар приходится по боковой части.

Все остальное происходит в течение двух или трех секунд.

Оглушенный взрывом, я шатаюсь, но остаюсь на ногах.

– Вин! – доносится из мобильника металлический голос ПТ.

Меня снова ударяют монтировкой по голове, теперь с другого бока.

Похоже, у меня сотрясение мозга. Мобильник падает на дорожку. Монтировка раскроила кожу на голове. Оттуда на ухо течет струйка крови.

Перед глазами не мелькают звезды. Я вижу яростные вспышки света.

Чья-то могучая рука обвивается вокруг моей шеи. Я готов к автоматическому приему – удару затылком в нос стоящего сзади. Но его сообщник, лицо которого закрыто лыжной маской, направляет на меня пистолет:

– Не вздумай дергаться!

Он стоит не рядом, поэтому, находись я сейчас в отличной форме, попытка разоружить его была бы рискованной. И все равно я решился бы на нее, если бы не эти два удара по голове. Когда вас держат на мушке пистолета, есть две стратегии действий. Первая и наиболее очевидная – капитулировать. Отдать напавшим все, что они хотят, и не оказывать ни малейшего сопротивления. Прекрасная стратегия, если вас держат на мушке только затем, чтобы ограбить. Забрать бумажник или часы и раствориться в темноте. Вторая стратегия, которую я всегда предпочитаю, – нанесение быстрого удара. Это требует определенной подготовки. Нужно научиться как можно быстрее преодолевать шок, вызванный внезапностью нападения, и мгновенно атаковать. Расчет строится на неожиданности. Тот, в чьих руках оружие, ожидает, что вы подчинитесь и один вид пистолета заставит вас вести себя осмотрительно. Следовательно, действуя без промедления, вы застаете напавшего врасплох.

Вторая стратегия имеет свои очевидные риски, но, если вы подозреваете, что вооруженный человек собирается вас искалечить (а я это как раз подозреваю), нападение – самый предпочтительный выбор из целой кучи плохих решений.

Но для успешного применения второй стратегии нужно полностью управлять своим телом и навыками. Я не могу похвастаться ни тем ни другим. Равновесие у меня ни к черту. Ноги шаткие. На меня надвигается что-то темное, и, если эту темноту не отогнать, я могу вырубиться.

О второй стратегии придется забыть. Я остаюсь стоять. Если использовать еще одну спортивную метафору, я, как в боксе, считаю до восьми и надеюсь, что голова прояснится.

Тот, кто держит меня за шею, большой и мощный. Он крепко прижимает меня к своей груди. Слышу визг тормозов подъехавшей машины. Меня поднимают в воздух. Я по-прежнему не сопротивляюсь. Через несколько секунд меня швыряют в заднюю дверь машины. Кажется, это минивэн. Я больно ударяюсь о пол. Двое похитителей – оба в масках – запрыгивают следом. Машина резко трогается. Боковая раздвижная дверь остается наполовину открытой.

Это шанс.

Прежде чем мои похитители сообразят, что к чему, я мысленно оцениваю оставшиеся у меня возможности и откатываюсь к пока еще открытой, но неумолимо закрывающейся двери. У меня теплится слабая надежда вывалиться из машины, быстро набирающей скорость. Шанс не ахти, но самый лучший из доступных. Голову я прикрою руками, и основной удар примет тело. Если повезет, отделаюсь несколькими сломанными костями.

Ничтожная плата за освобождение.

Моя голова и плечи уже выступают из двери. Ветер ударяет в глаза, заставляя их слезиться. Я закрываю глаза, упираюсь подбородком в грудь и мысленно готовлюсь к столкновению с нью-йоркским асфальтом.

Но выпасть мне не удается.

Сильная рука хватает меня за воротник и, словно тряпичную куклу, швыряет обратно. Пролетев по внутреннему пространству минивэна, я ударяюсь спиной о дальнюю стенку и в этот момент слышу щелчок закрывшейся боковой двери. От инерции удара голова буквально вдавливается в металлическую поверхность.

Получаю еще один удар по голове.

Ничком распластываюсь на холодном полу минивэна.

Кто-то прыгает мне на спину, придавливая к полу. В иной ситуации я бы быстро повернулся и ударил противника локтем. Однако сейчас я вряд ли сумею это сделать.

Еще один аргумент против такого приема: пистолет, направленный мне в лицо.

– Попробуешь дернуться – застрелю!

Сквозь туманную пелену я различаю затылок водителя. Похитители – один восседает у меня на спине, а второй тычет пистолет в лицо – по-прежнему в лыжных масках. Считаю это хорошим знаком. Вздумай они меня убить, у них не было бы причин прятать лица.

Сидящий на мне начинает обшаривать мои карманы. Я не шевелюсь, надеясь использовать это время для обдумывания дальнейших действий. С болью я могу справиться. Другое дело головокружение и помутнение зрения. У меня наверняка сотрясение мозга.

Сидящий на мне находит мой «Уилсон комбат 1911» в наплечной кобуре, вытаскивает и разряжает обойму. Даже если я немыслимым образом и завладею пистолетом, толку от него никакого.

Второй, тот, кто вооружен, говорит:

– Ножки ему проверь внизу.

Первый выполняет распоряжение. Не сразу, но он находит второй мой пистолет, спрятанный в лодыжечной кобуре, – небольшой «Сиг П365». Вытаскивает и тоже разряжает. Потом наклоняется к моему лицу. Шерсть его маски щекочет мне щеку.

– Еще пушки есть?

Будь у меня сейчас ясная голова, я бы, не раздумывая, его укусил. Прокусил бы хлипкую маску, вырвал клок щеки, а потом, напрягшись всем телом, сбросил бы с себя, швырнув на стрелка и тем самым блокировав возможную пулю.

– И не думай об этом, – говорит стрелок.

Говорит спокойно, с уверенностью, на всякий случай сместившись вбок, чтобы помешать мне атаковать его напарника.

Прихожу к выводу: стрелок у них главный. Недаром все распоряжения исходят от него. Человек опытный. Подготовленный. Возможно, из военизированных структур. Он держится на расстоянии. Поэтому, даже будь я сейчас на сто процентов в форме (а мое нынешнее состояние колеблется между сорока и пятьюдесятью процентами), у меня не было бы шанса его атаковать.

Первый крупнее и мускулистее, но основная угроза, как я понял, исходит от подготовленного человека с пистолетом.

Я не двигаюсь. Пытаюсь хотя бы отчасти разобраться в ситуации и не могу. Ощущаю растерянность.

Затем тот, кто крупнее, неожиданно бьет меня по почке.

Кажется, что внутри разорвалась бомба и ее раскаленные острые осколки полосуют мне внутренние органы. На мгновение боль парализует меня. Каждая часть тела охвачена болью и хочет куда-то спрятаться и замереть.

Он слезает с моей спины, оставляя меня корчиться от боли. Я катаюсь в пространстве между передними сиденьями и задней частью минивэна. Одновременно смотрю на похитителей.

Когда оба снимают маски, меня пронзают две мысли, и обе дрянные.

Первая: если они больше не прячут лица, значит решили не оставлять меня в живых.

Вторая лишь подкрепляет первую, поскольку в похитителях я сразу узнаю братьев Тедди, Большого Т., Лайонса.

Стараюсь не шевелиться, поскольку каждое движение отзывается жгучей болью. По той же причине стараюсь не дышать. Закрываю глаза и надеюсь, что похитители сочтут меня вырубившимся. Сейчас я ничего не могу предпринять. Больше всего я нуждаюсь во времени. Мне нужно время и чтобы меня больше не били. Тогда я более или менее очухаюсь и обдумаю способы сопротивления.

Вот только какие? Сам не знаю.

– Кончай с ним! – велит тот, что крупнее, своему подготовленному вооруженному брату.

Тот кивает и целится мне в голову.

– Подождите, – говорю им.

– Нет, – отвечает стрелок.

Я вспоминаю похожую историю, когда Майрон находился в задней части минивэна, похожего на этот, и тоже просил напавшего на него подождать. Тот человек ответил «нет». Но тогда я ехал следом и через мобильник Майрона слышал их разговор. Когда злоумышленник сказал «нет» и я понял, что Майрону не выпутаться, то надавил на акселератор и врезался в минивэн.

Странные воспоминания всплывают, когда находишься на волосок от смерти.

– По миллиону долларов каждому, – вырывается у меня.

Возникает пауза.

Потом более крупный полускулящим тоном произносит:

– Ты покалечил нашего брата.

– А он покалечил мою сестру, – отвечаю я.

Братья переглядываются. Разумеется, про сестру я им наврал. Вы это поняли, если только не принадлежите к религиозно-благодушной публике, считающей, что в широком понимании все люди являются братьями и сестрами. Но моя ложь, как и предложение двух миллионов долларов, заставляет братьев колебаться. Это мне и нужно. Я выигрываю время.

Сейчас это единственный мой выбор.

– Шэрин – твоя сестра? – спрашивает крупный.

– Нет, Бобби, – вздыхает стрелок.

– Она сейчас в больнице, – говорю я. – Твой брат причинил вред множеству женщин.

– Наглое вранье! Эти суки такого наплетут.

– Бобби, – одергивает брата стрелок.

– Нет, брат. Прежде чем он сдохнет, он должен знать. Тедди оболгали. Все эти суки сами липли к Тедди. Понятное дело, обаятельный парень и в постели не промах. Вот им и хотелось обтяпать дельце. Понимаешь, о чем я? Захомутать его, заставить жениться. А Тедди – он просто любит забавляться с женщинами. Любил, пока ты, как жалкий трус, не напал на него исподтишка. Не нужна ему вся эта семейная жизнь. И когда суки поняли, что замужество не выгорает, они вдруг ополчились на Тедди. А чего ж раньше молчали? Что ж не рассказывают, как сами лезли к нему в постель?

– Я не нападал на него исподтишка, – возражаю я.

– Что?

– Ты только что сказал. Повторяю дословно: «пока ты, как жалкий трус, не напал на него исподтишка». Я не нападал. Это был честный поединок. И он проиграл.

Большой Бобби презрительно фыркает:

– Ага. Будешь нам впаривать.

– Мы можем все решить аналогичным образом, – говорю я.

– Чего?

– Мы остановим машину в каком-нибудь тихом месте. Вы оба знаете, что я безоружен. Мы с тобой, Бобби, устроим поединок. Если я выиграю, я свободен. Если выиграешь ты, мне конец.

Мускулистый Бобби поворачивается к брату:

– Трей, что скажешь?

– Нет.

– Да будет тебе, Трей. Позволь мне свернуть ему шею и оторвать голову.

Глаза Трея устремлены на меня. Его не проведешь. Он знает, на что я способен.

– Нет.

– Тогда как насчет тех миллионов долларов? – спрашивает Бобби.

Дымка перед глазами так и не рассеивается. Голова кружится. Все тело болит. За эти минуты мое состояние ничуть не улучшилось.

– Он врет нам, Бобби. Его миллионы долларов – замануха для лохов.

– Но…

– Он не оставит нас в живых, – говорит Трей. – И мы не можем оставить его в живых. Если его отпустить, он нас выследит. Никакая полиция не поможет. Нам всю оставшуюся жизнь придется озираться по сторонам – нет ли его. При его-то возможностях он сделает все, чтобы нас укокошить.

– А почему бы не попробовать получить денежки? Пусть переведет нам на карточки или еще как. Потом выстрелишь ему в голову.

Когда Трей качает головой, я понимаю: у меня больше нет ни времени, ни шансов.

– Бобби, все было решено, когда мы его заграбастали. Или мы его, или он нас.

И в этом Трей, естественно, прав. Ни одной из сторон нельзя оставлять другую в живых. Я не поверю ни единому обещанию братьев Лайонс. Они никогда не оставят меня в покое, и, как понял Трей, я их тоже.

Кому-то придется умереть здесь.

Мы пересекаем мост Джорджа Вашингтона. Достигнув точки слияния шоссе 80 и шоссе 95, водитель минивэна прибавляет скорость.

Честное слово, я бы хотел придумать другой план, не такой примитивный, отвратительный и жестокий. У меня нет уверенности, что и этот сработает, но счет моей жизни идет на секунды.

Сейчас или никогда.

– Тогда хотя бы позвольте мне признаться, что ваша взяла, – говорю я.

Братья немного расслабляются. Не знаю, поможет ли мне это. Но сейчас выбор у меня только один.

Если я попытаюсь атаковать Бобби, Трей меня застрелит.

Если я попытаюсь атаковать Трея, он тоже меня застрелит.

Если же я сделаю то, чего они никак не ожидают, – атакую водителя, – у меня есть маленький шанс на успех.

Я испускаю душераздирающий крик. Голова сразу отзывается всплесками боли.

Мне плевать.

Как я и рассчитывал, братья цепенеют, ожидая, что сейчас я наброшусь на них.

Но я этого не делаю.

Я устремляюсь к водителю.

Я уже говорил, что мой план примитивен и жесток. Чем бы это ни кончилось, я сам сильно пострадаю. Можно было бы снова вспомнить метафору о разбитых яйцах и приготовлении омлета, но какой смысл?

Рука Трея по-прежнему сжимает пистолет. Оружие не исчезло магическим образом. Да, Трей несколько шокирован, однако он быстро оправляется и нажимает курок.

Я надеюсь, что внезапность моего трюка не даст ему прицелиться.

Отчасти так оно и есть. Но расчет оправдался не до конца.

Пуля впивается мне в спину, чуть ниже плеча.

Я не останавливаюсь. Инерция несет меня к водительскому сиденью. В правой манжете у меня спрятана тонкая опасная бритва. Проводя обыск, Бобби ее не заметил. Ее почти никто не замечает. Взмах запястья, и бритва оказывается у меня в правой руке. И хотя водитель гонит со скоростью семьдесят одна миля в час (я вижу крупные цифры на приборной доске), я рассекаю ему горло почти от уха до уха.

Минивэн толчком бросает вбок. Из перерезанной артерии водителя хлещет кровь, покрывая ветровое стекло. На мою руку падают теплые внутренности его шеи: ткани, хрящи. И конечно же, льется его кровь. Я просовываю левую руку под ремень безопасности, чтобы хоть как-то подготовиться к скорому столкновению.

Слышу новый выстрел.

Эта пуля лишь слегка задевает мне плечо и ударяет в ветровое стекло, пробивая насквозь. Я хватаю руль и резко поворачиваю. Минивэн отрывается от дороги и балансирует на двух колесах.

Я закрываю глаза и держусь. Машина подскакивает, затем еще раз и на скорости ударяется в столб.

Наступает темнота.

Глава 20

У всех супергероев есть история их становления. Вообще-то, если подумать, такая история есть у всех людей. Расскажу сокращенную версию моей.

Я рос в привилегированных условиях. Вы это уже знаете. Думаю, здесь будет уместно сказать, что о каждом человеке скоропалительно судят по тому, как он выглядит. Или она. Это отнюдь не из ряда вон выходящее наблюдение. Я не провожу никаких сравнений и не говорю, что выгляжу хуже остальных. Сказать так означало бы проявить «ложную равнозначность». Но факт остается фактом: у многих один мой вид вызывает неприязнь. Они видят светлые волосы, румяные щеки, кожу фарфоровой белизны, высокомерное выражение лица. Они ощущают неистребимое зловоние «старых денег», волнами расходящееся от меня, и думают, что перед ними сноб, элитарный хлыщ, ленивый, склонный критиковать других, незаслуженно богатый, ни на что не способный; тот, кто родился не с серебряной ложкой во рту, а с серебряным сервизом на сорок восемь персон, дополненным титановыми ножами для стейка.

Я это понимаю. Я сам испытываю схожие чувства к тем, кто населяет мою социоэкономическую сферу.

Вы видите меня и думаете, что я смотрю на вас сверху вниз. Вы испытываете ко мне зависть и презрение. Все ваши собственные недостатки – реальные и придуманные – поднимаются и жаждут ударить по мне.

Что еще хуже, внешне я кажусь мягкотелым и избалованным. Словом, удобной мишенью.

Современные подростки сказали бы: «Его рожа просит кирпича».

Неудивительно, что в детстве все вышесказанное приводило к отвратительным выходкам в мой адрес. Ради краткости расскажу лишь об одной. Когда мне было десять лет, мы пошли в Филадельфийский зоопарк. Я был в синем блейзере с эмблемой школы, вышитой на нагрудном кармане. В какой-то момент я оторвался от группы своих таких же обеспеченных привилегированных одноклассников, пошел бродить самостоятельно и нарвался на мальчишек из бедного района. Думаю, вы уже догадались, к чему это привело. Они меня окружили, стали насмехаться, а затем избили. Кончилось тем, что меня госпитализировали в коматозном состоянии, из которого я довольно быстро вышел. Здесь нужно отметить неожиданный и интересный момент моего жизненного цикла: я чуть не потерял почку, по которой мне недавно заехал Бобби Лайонс.

Физически мне было очень больно. Но куда острее меня донимал стыд, испытываемый десятилетним мальчишкой из-за собственной трусости, беспомощности и страха.

Короче говоря, я ни в коем случае не хотел пережить это снова.

У меня был выбор. Я мог, как требовал отец, держаться среди своих, прячась за чугунными воротами и ухоженными живыми изгородями поместья. Или измениться сам.

Остальное вы знаете. Во всяком случае, думаете, что знаете. Как заметила Сейди, люди – существа сложные. У меня были средства, мотивация, пережитая травма, врожденные способности, целеустремленность и кое-что еще. Когда я наиболее честен с собой, то называю это временной утратой контроля над собой – а может, это примитивный механизм выживания? – что позволяет мне не только выходить победителем из стычек, но еще и получать некоторое удовольствие от чинимого насилия.

Возьмите все эти компоненты, смешайте в блендере – и вуаля! Вот он я.

На больничной кровати. В бессознательном состоянии.

Сколько я здесь валяюсь? Понятия не имею. Может, мне приснилось, но однажды, открыв глаза, я увидел Майрона, сидящего у кровати. Когда-то я так сидел у его постели, когда мы отскребли его от тротуара после пыток, которым его подвергло наше родное правительство. В другие моменты я слышу голоса: отца, моей биологической дочери и умершей матери. Но поскольку я точно знаю, что один голос никак не может являться реальным, возможно, и остальные – плод моего воображения.

Однако я остался жив.

Что касается моего «плана» – я использую это слово в самом широком толковании, – еще до столкновения минивэна со столбом мне удалось подсунуть бóльшую часть тела под водительский ремень безопасности. Поэтому в момент катастрофы меня ни обо что не ударило. Судьба обоих братьев Тедди мне неизвестна. Не знаю я и мнения властей по поводу случившегося. Сколько часов или дней прошло с тех пор, я тоже не знаю.

По мере того как я подплываю к осознанному состоянию, я отпускаю свой ум в свободное путешествие. Я начал соединять некоторые куски этой головоломки. По крайней мере, у меня такое ощущение. Полной уверенности нет. Поскольку бóльшую часть времени я по-прежнему нахожусь в бессознательном состоянии, если вам угодно называть так этот переломный момент, и потому мои решения, касающиеся ООО «Армитидж», ограбления банка и убийства Рая Стросса, кажущиеся сейчас вполне убедительными, впоследствии могут оказаться полной чепухой. Так бывает со многими снами.

Я достигаю стадии, когда могу удерживаться в сознании, но пока не решаюсь. Сам не знаю почему. Отчасти это вызвано утомлением. Меня одолевает настолько сильная усталость, что даже открыть глаза для меня – непомерное усилие. Такое ощущение, будто я застрял в одном из снов, где пробираюсь по глубокому снегу и потому двигаюсь очень медленно. Я вслушиваюсь в окружающие звуки и пытаюсь выудить из них какие-нибудь сведения, но голоса неразборчивы. Они звучат приглушенно, как у родителей Чарли Брауна[22]. Или еще одно сравнение: кажется, что голоса раздаются из-за душевой занавески, доносясь сквозь шум воды.

Когда я наконец с усилием открываю глаза, то у кровати сидит не кто-то из близких и не Майрон. Это Сейди Фишер. Она наклоняется ко мне. Я даже чувствую запах ее шампуня с ароматом сирени.

– Ни слова полиции, пока мы с вами не поговорим, – шепчет она мне на ухо, затем громко сообщает: – Кажется, он очнулся, – и отходит в сторону.

Меня обступают профессионалы: врачи и медсестры. Они ощупывают меня, что-то замеряют и вместо воды дают ледяную стружку. Это занимает не более двух минут, но я в состоянии отвечать на их простые, сугубо медицинские вопросы. От них я узнаю, что у меня травма головы, что пуля не задела важных органов и вскоре я поправлюсь. Затем интересуются, есть ли вопросы. Я переглядываюсь с Сейди. Она едва заметно качает головой. Я свою очередь тоже качаю, отвечая персоналу.

Где-то через час – я еще плохо ориентируюсь во времени – я сижу в кровати. Сейди выпроваживает персонал из палаты. Медики неохотно подчиняются. Когда палата пустеет, Сейди достает из сумочки миниатюрную колонку, подсоединяет к телефону и включает громкую музыку.

– На случай если кто-то вздумает подслушивать, – поясняет она и подходит к кровати.

– И долго я здесь валяюсь?

– Четыре дня. – Сейди пододвигает стул к кровати. – А теперь расскажите, что произошло. С самого начала.

Я рассказываю, хотя из-за болеутоляющих моя речь спотыкается. Сейди слушает не перебивая. Хочется пить. Я прошу еще ледяной стружки. Сейди выполняет мою просьбу, ложкой отправляя льдинки мне в рот.

Когда я заканчиваю рассказ, она говорит:

– Водитель, как вы уже знаете, мертв. Один из нападавших – Роберт Лайонс – тоже. Его выбросило через ветровое стекло прямо на столб. Второй – это Трей – отделался переломами костей. Поскольку его травмы не были серьезными, он поехал выздоравливать к себе домой, на запад Пенсильвании.

– Трей делал какие-либо заявления?

– В данный момент мистер Лайонс предпочитает не общаться с властями.

– Как полиция оценивает случившееся?

– Они пока хранят молчание. Сказали только, что, по их заключению, горло водителю перерезали вы. Они провели криминалистическую экспертизу: положение вашего тела, находящегося позади трупа, точное соответствие размера бритвы размеру потайного кармашка на вашей манжете, кровь на ваших руках и так далее. Их утверждения недостаточны для предъявления вам обвинений, но копы знают, кто явился причиной аварии.

– Вы им сказали, что братья Лайонс вам угрожали?

– Пока еще нет. Это я всегда успею. И потом, если я им скажу, они захотят узнать, по какой причине мне угрожали. Понимаете?

Это я хорошо понимаю.

– Копы уже нащупывают взаимосвязь между нападением на Тедди Лайонса в Индиане и тем, что произошло в минивэне. Поскольку вы мой клиент, я не хочу им помогать.

Логично.

– Что посоветуете?

– Полиция постоянно торчит в больнице. Они ждут от вас заявления. Я говорила им, что мы не будем делать никаких заявлений.

– Я вообще забыл, что со мной было. Травма головы и все такое.

– И вы еще слишком слабы, чтобы отвечать на их вопросы, – добавляет Сейди.

– Согласен, но я хочу поскорее выбраться отсюда. Дома я поправлюсь быстрее и успешнее.

– Постараюсь это устроить. – Сейди встает. – Вин, мы не поднимали шума. СМИ ничего не знают.

– Спасибо.

– К вам приходили и другие. Хотели пообщаться. Я отговорила их, сославшись на ваше состояние. Но мне было важно, чтобы сначала мы с вами поговорили наедине. Все отнеслись с пониманием.

Я киваю. Я не спрашиваю, кто приходил. Сейчас это не имеет значения.

– Спасибо, Сейди. И постарайтесь вытащить меня из больницы.

Но это оказывается сложнее, чем я думал.

Через пару дней меня переводят из отделения интенсивной терапии в частную палату. И вот здесь-то, в три часа ночи, когда я все еще балансирую между бодрствованием, вызванным дозой морфина, и погружением в тяжелую дрему, я скорее чувствую, чем слышу, как дверь моей палаты открывается.

В этом нет ничего необычного. Всякий, кому довелось полежать в больнице, знает, что пациентов мучают разными процедурами именно в ночные часы, словно нарочно лишая сна. Если вновь провести аналогию с супергероями, мои чувства, как и у Человека-паука, подают сигналы, отчего я, лежа с закрытыми глазами, знаю, что дверь открыл не врач, не медсестра и даже не полицейский.

Я лежу не шевелясь. При мне нет оружия, и это глупо. Я выбит из привычной формы и потому не могу рассчитывать на силу, быстроту реакции и точный выбор момента. Я осторожно приоткрываю глаза, но из-за наркотического действия болеутоляющих препаратов и ночной поры мое зрение затуманено. Предметы я вижу словно сквозь вуаль.

Однако я все же различаю какое-то движение.

Я мог бы открыть глаза пошире, но мне не хочется, чтобы вошедший увидел меня бодрствующим.

Я вижу мужской силуэт. От первой мелькнувшей мысли у меня учащается пульс.

Трей Лайонс!

Но теперь я вижу, что этот мужчина слишком крупный. Он стоит в проеме двери. Я чувствую на себе его взгляд и думаю, как быть дальше.

Кнопка вызова медсестры.

Такие кнопки есть в каждой больничной палате. Но поскольку я не люблю просить о помощи, то почти не слушал объяснений медсестры. Кажется, она протянула провод вдоль кроватного поручня? Так оно и есть. Вот только где находится сама кнопка: слева или справа?

Слева.

Я целиком покрыт одеялом. Стараюсь незаметно переместить левую руку к кнопке.

– Не делайте этого, Вин, – слышится мужской голос.

Теперь уже бесполезно притворяться спящим. Я полностью открываю глаза. Мое зрение по-прежнему затуманено. В палате горит лишь тусклый ночник. Но его света хватает, чтобы разглядеть у двери крупного мужчину. Очень крупного. Настоящего верзилу. Вижу его длинную бороду и бейсболку на голове. В палату входит другой мужчина. Он в дорогом костюме. Седые волосы зачесаны назад. Это он предупреждал меня не трогать кнопку вызова. Он кивает верзиле. Тот выходит и закрывает дверь. Седовласый берет стул и подвигает к моей кровати.

– Вы знаете, кто я? – спрашивает он.

– Зубная фея?

Шутка не ахти, но Седовласый улыбается.

– Меня зовут Лео Стонч.

Об этом я уже догадался.

– Мои люди следили за вами.

– Да, знаю.

– Но вы быстро вычислили хвост.

– Любительский прием. Почти оскорбительный.

– Примите мои извинения, – говорит Стонч. – Что вас связывало с Раем Строссом?

– У него находилась картина, принадлежащая моей семье.

– Да, мы слышали. А что еще?

– Это все, – говорю я.

– И этим вызваны все ваши вынюхивания? Только кражей картины?

– Да, только кражей картины, – повторяю я. – Кстати, я не ослышался? Вы произнесли слово «вынюхивания»?

Он улыбается и наклоняется ниже.

– Нам известна ваша репутация, – шепотом говорит он.

– Да неужели?

– Вас описывают как сумасбродного, опасного человека и вдобавок психопата.

– И ни слова о моем прирожденном обаянии и сверхъестественной харизме?

Я понимаю всю неуместность моих весьма слабых попыток шутить. Если вам это кажется отталкивающим, обязательно познакомьтесь с Майроном. Но эти неуклюжие шутки служат определенной цели. Вы никогда не должны показывать противнику свой страх. Никогда. Я немало потрудился над своей репутацией человека неуравновешенного и непредсказуемого. Это сделано намеренно. Способность острить в подобные моменты показывает твоим противникам, что тебя не так-то легко напугать.

Стонч придвигает стул еще ближе:

– Вы ведь разыскиваете Арло Шугармена?

Вместо ответа я спрашиваю:

– Это вы убили Рая Стросса?

Как я предполагал, он говорит:

– Вопросы задаю я.

– А нам обоим нельзя?

Стончу это нравится. Почему – одному Богу известно.

– Я не имею никакого отношения к убийству Рая Стросса, хотя не скажу, что огорчен его смертью, – отвечает он.

Пытаюсь прочитать что-нибудь по его лицу и не могу.

– Вы ведь знаете, что из-за них погибла моя сестра?

– Да, знаю.

– Так где прячется Арло Шугармен?

– Почему вы спрашиваете?

Его глаза темнеют.

– Вы знаете почему.

– И после этого вы хотите, чтобы я поверил в вашу непричастность к убийству Рая Стросса?

– Не вы ли мне сейчас говорили, что вас это касается лишь по части кражи картины? – напоминает Лео.

– Да, говорил.

Лео Стонч поднимает обе руки ладонями вверх и пожимает плечами:

– В таком случае, какое вам дело, кто убил Стросса?

Надо признаться, Стонч меня подловил.

Мы молчим. Где-то за пределами палаты слышится попискивание какого-то датчика. Интересно, как они сумели пробраться сюда? Впрочем, для человека уровня Лео Стонча больничная охрана – не препятствие.

Когда он нарушает молчание, в его голосе слышится душевная боль:

– Она была моей единственной сестрой. Это вы понимаете? – (Я жду продолжения.) – У Софии вся жизнь была впереди. А потом раз! – и ее не стало. До этого момента наша мать была счастливейшей женщиной. Но потом она каждый день, до самой смерти, плакала по своей дочери. Каждый… день… И так тридцать лет. Когда мама умерла, все на похоронах повторяли: «Наконец-то она снова будет со своей Софией». – Стонч смотрит на меня. – Вы верите в подобные штучки? В то, что мои мать и сестра встретились где-то там?

– Нет, – отвечаю я.

– Я тоже не верю. Есть только здесь и сейчас.

Он выпрямляется и кладет руку мне на плечо:

– Поэтому я спрашиваю вас еще раз. Вы знаете, где Арло Шугармен?

– Нет.

Дверь открывается. В палату просовывается голова Верзилы. Стонч кивает и встает:

– Когда вы его найдете, обязательно сообщите мне. Первому.

Это не вопрос и не просьба.

– Почему именно Шугармен? – спрашиваю я. – А как насчет остальных?

Лео Стонч направляется к двери:

– Как я уже говорил, мне известна ваша репутация. Если у нас дойдет до войны, думаю, вы ухлопаете нескольких моих парней. Но число жертв меня не волнует. Вин, не советую переходить мне дорогу. Цена окажется слишком высокой.

Глава 21

Еще через три дня меня на вертолете перевозят в Локвуд-мэнор.

Конечно же, я чувствую себя лучше, но это далеко не сто процентов. Пожалуй, мой нынешний уровень колеблется между шестьюдесятью пятью и семьюдесятью процентами, и скромность не позволяет мне утверждать, что и при шестидесяти пяти процентах я достаточно силен.

Найджел Дункан встречает меня словами:

– Ты выглядишь лучше, чем я думал.

– Польщен, – отвечаю я и, не желая дальше терять время, перехожу к делу: – Расскажи про компанию с ограниченной ответственностью под названием «Армитидж».

Мы молча идем к дому.

– Найджел!

– Я слышал твой вопрос.

– И?..

– И не собираюсь отвечать. Я даже не потружусь сказать, знаю ли я вообще, о чем ты говоришь.

– Лоялен до конца.

– Это не лояльность. Это следование закону.

– Адвокатская тайна?

– Совершенно верно.

– Извини, дружище, но здесь твоя конфиденциальность не прокатывает. Ты уже упомянут в качестве юриста холдинга.

– Я? Упомянут?

– «Дункан и помощники».

– Вероятно, есть другие фирмы с таким названием.

– А ты знаешь, кто пользуется услугами ООО «Армитидж»? – спрашиваю я.

Чем ближе, тем более грозной выглядит старинная часть нашего родового гнезда. Такое ощущение сохраняется у меня с детства. Каждый дом – это суверенная страна. Я смотрю на Найджела. У него плотно сжаты губы. Желваки вздрагивают в такт шагам.

– Этим счастливцем был Рай Стросс, – говорю я. – Компания оплачивала его счета.

В лице Найджела ничего не меняется.

– Ты должен мне рассказать, чтó происходит.

– Нет, Вин, не должен. Даже если бы я знал – но я и здесь не стану подтверждать, известно ли мне, о чем ты говоришь, – я не обязан ничего тебе рассказывать.

– Это могло быть как-то связано с убийством дядя Олдрича и похищением Патриши. Это могло бы ответить нам на вопросы о Хижине ужасов. Наконец, это могло бы спасти жизни.

Он почти улыбается и повторяет:

– Спасти жизни.

– Да.

– Обычно ты не жалуешь гиперболы.

– Я и сейчас далек от них.

– Ах, Вин. Я люблю тебя. И любил с самого детства. – Он останавливается и ненадолго поворачивается ко мне. – Но если хочешь мой совет, я бы держался от этого подальше.

– Не хочу.

– Чего не хочешь?

– Не хочу твоих советов.

Найджел опускает голову и улыбается:

– Вин, ты хочешь устранить несправедливость. Но твои действия всегда наносят побочный ущерб.

– Любые действия наносят побочный ущерб.

– Возможно. Потому-то я и остаюсь верным букве закона.

– Даже если это ведет к большему побочному ущербу?

– Даже так.

– Я бы мог надавить на отца и узнать от него.

– Мог бы.

– Полагаю, что Виндзор Второй и учредил эту офшорную компанию.

– Вин, ты можешь полагать все, что угодно.

– Где сейчас отец?

– На тренировочной площадке.

– Значит, он хорошо себя чувствует.

Найджел не заглатывает наживку.

– Я приготовил тебе комнаты в восточном крыле. Если понадобится, мы договорились с медперсоналом и физиотерапевтом. – У него влажно блестят глаза. – Я рад, что ты выбрался из такой передряги. Но если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, однажды… – Он поворачивается и уходит.

Я направляюсь к себе и разбираю привезенные вещи. Из углового окна мне видна тренировочная площадка. Она оборудована для гольфа, точнее, для короткой игры, когда броски производятся в пределах пятидесяти ярдов от лунки. Есть здесь громадный грин с несколькими лунками для упражнений в паттинге. Есть песчаная зона для отработки ударов на песке. Трава вокруг тренировочной площадки подстрижена на разную высоту, что позволяет дублировать чипы и питчи со множества направлений.

Я переодеваюсь в брюки для гольфа и рубашку поло со знаменитой эмблемой гольф-клуба «Мерион»: маркером лунок, увенчанным не флажком, а плетеной корзинкой. Раскрою вам секрет, неизвестный большинству. Когда вы приходите на особо престижные площадки, посетителям там предлагают купить рубашки и разные аксессуары для гольфа. Это большой бизнес. Но если под эмблемой клуба написано его название, это означает, что вы – турист. Если надпись отсутствует, как на моей, то есть если вы видите только эмблему и никаких слов, значит обладатель рубашки является настоящим членом клуба.

Классовые различия. Они существуют повсюду.

В шкафу стоят туфли для гольфа. Надеваю их и выхожу туда, где отец отрабатывает питчи с расстояния тридцать ярдов. Услышав мои шаги, он оборачивается и улыбается. Мы обходимся без слов приветствия. Это гольф. Слова становятся излишними. Я беру клюшку бренда «Воки» с 60-градусным наклоном плоскости удара.

Отец первым начинает нашу нескончаемую череду ближних ударов. В молодости он был чемпионом по гольфу. В двадцать один год он выиграл Кубок Паттерсона – высшую любительскую награду в Филадельфии. С возрастом он растерял немало навыков, но и сейчас великолепно чувствует площадку. Для питчей отец пользуется своей старой клюшкой фирмы «Каллауэй». Ее плоскость удара имеет наклон 52 градуса. Производя удар, отец заставляет мяч лететь низко. Мяч приземляется в самом начале грина, отклоняется от прямой линии и оказывается в двух футах от лунки.

Он нашего дома до клуба «Мерион» рукой подать. Мы с отцом обычно ходили туда пешком, неся все необходимое в рюкзаках. Там мы и играли. Все лучшие воспоминания моего детства сосредоточены вокруг площадки для гольфа, и в них почти всегда присутствует отец. Идя в клуб, мы почти не разговаривали. В этом не было необходимости. Отцу и гольфу удавалось без слов преподавать мне уроки жизни. Через гольф я познал терпение, неудачи, унижения, преданность делу, поведение, достойное спортсмена, необходимость постоянных упражнений, ценность постепенного усовершенствования навыков. Я узнал цену ошибок, в том числе и умственных. Гольф дал мне некоторые представления о судьбе, когда вроде бы все делаешь правильно, но так и не достигаешь желаемого результата.

Как бы вы ни любили эту игру, в ней, как в жизни, никто не уходит с поля без потерь.

Наступает моя очередь. Я приноравливаюсь и отправляю мяч по высокой траектории, задав ему максимальное вращение. В гольфе такой удар обычно называют флоп-шотом. Мяч взмывает в небо и мягко приземляется, почти не катаясь по траве. Мой мяч оказывается на шесть дюймов ближе к лунке, чем отцовский. Отец улыбается:

– Прекрасно.

– Спасибо.

– Но низкий удар имеет бóльший процент попаданий, – напоминает отец. – Флоп хорош на тренировочной площадке. А на настоящей, когда тебя подпирает время и соперники, такой удар рискован.

Он не спрашивает меня о самочувствии. Но опять-таки вряд ли он знает о моих приключениях в минивэне. Думаете, Найджел ему рассказал? Очень сомневаюсь.

– Ударим еще по разику? – спрашивает отец.

– Конечно, – отвечаю я и затем говорю: – Возвращаясь к нашему прошлому разговору. Я спрашивал у Патриши, почему вы с дядей Олдричем отдалились друг от друга.

Улыбка сползает с отцовского лица. Клюшкой он пододвигает другой мяч и выравнивает для питча.

– Что она тебе рассказала?

– Когда праздновали «Ее прекрасные шестнадцать», дядя повел себя как вуайерист.

Отец словно нехотя кивает:

– И что она тебе рассказала?

Я передаю ему слова сестры. Мы продолжаем запускать мячи. Тренировочная площадка имеет шесть лунок, чтобы отцу не приходилось дважды ударять по мячу. Он в это не верит. «На игровом поле ты никогда не бьешь по мячу два раза подряд, – всегда твердил мне отец. – Так с какой стати ты будешь это делать на тренировочной площадке?»

Я заканчиваю пересказ.

– Итак, со слов Патриши, ты знаешь, что ко мне приходил отец Эшли Райт.

– Да.

– Мы с Карсоном Райтом дружим с двенадцати лет, – говорит отец. – Вместе играли в командах юниоров.

– Знаю.

– Он уважаемый человек.

Так это или нет, я не знаю, но поддакиваю, чтобы разговор не иссяк.

– Карсону было нелегко.

– Что нелегко?

– Прийти сюда, в наш дом. Рассказать мне всю историю.

– О чем?

– Твой дядя занимался не только подсматриванием. – Отец проверил положение руки, приноровился, ударил по мячу и проводил глазами его полет. – Не знаю, каким термином это обозначают сейчас. Педофилией. Изнасилованием. Неподобающими отношениями. Когда все началось, Олдричу было сорок, Эшли – пятнадцать. Если ты собираешься его оправдывать…

– Не собираюсь.

– Даже если бы и стал. Тогда этому часто находили оправдания. Даже в песнях это сквозило. «Тебе шестнадцать, ты прекрасна, ты моя». Или: «Девица юная, не будоражь мой разум».

– Итак, Карсон Райт пришел к тебе, – напоминаю я, стараясь держать отца в русле повествования.

– Да.

– И что сказал?

– За несколько месяцев до празднества его дочь наглоталась таблеток. Причина? Твой дядя не отвечал на ее звонки. Ей делали промывание желудка.

– И тем не менее она пришла на шестнадцатилетие Патриши?

– Да.

– Почему?

– А ты не знаешь? – (Я жду.) – Жизнь продолжалась. Что было, то было. Вот так, Вин.

– Эшли замела ту историю под ковер?

Отец хмурится:

– Я всегда терпеть не мог эту аналогию. Эшли пережила случившееся. Похоронила в себе так глубоко, чтобы никто и никогда туда не добрался.

– Вот только ее уловка не сработала.

– Да, в тот вечер не сработала.

– И что ты сделал после визита Карсона?

– Позвал Олдрича и выложил ему все, что узнал. Ситуация приняла скверный оборот.

– Дядя отрицал историю с Эшли?

– Он всегда отрицал подобные вещи.

– Всегда?

– У него это было не впервые.

Я жду. Отец поворачивается ко мне и тоже ждет. Мы с ним не раз играли в такую игру.

– Скольких еще дядя осчастливил своим вниманием? – спрашиваю я.

– Точного числа назвать не могу. Когда возникала проблема, мы попросту удаляли Олдрича из ее очага. Потому-то, в отличие от нас, он не остался в Хаверфорде.

– А я-то думал, он выбрал Нью-Йоркский университет, чтобы выбраться из колеи семейной традиции.

– Нет. Твой дядя, как и все мы, поступил в Хаверфорд. Но там произошла история с четырнадцатилетней дочерью одного профессора. Секса между ними не было, однако Олдрич фотографировал ее почти в голом виде. Пришлось пустить в ход деньги.

– Ты хочешь сказать, ее отцу дали взятку.

– Грубо говоря, да. Профессор получил компенсацию, а Олдрича отправили в Нью-Йорк. И это только один пример.

– Можешь привести еще?

– Твоя тетка Алина.

– А с ней что? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

– Когда Олдрич привез ее из Бразилии, он сказал нам, что ей двадцать лет и что она работала учительницей в школе, которую открыла наша семья. Мы проверили. Оказалось, не учительница, а ученица. Алина была не первой, кого он одаривал своими ласками, но она ему нравилась больше остальных. А как насчет ее реального возраста? Когда Олдрич привез Алину в Штаты, ей было четырнадцать или пятнадцать. Даже наш частный детектив не смог выяснить точный возраст.

Я обхожусь без возгласов удивления и пустых вопросов вроде «Почему никто не сообщил об этом властям?». Мы – могущественная семья. Как сказал мой отец, «пришлось пустить в ход деньги». Подобные «компенсации» зачастую сопровождались тонкими или откровенно грубыми угрозами. И потом, как он тоже верно заметил, эпоха была другая. Это не оправдывает ничьих действий. Просто ставит их в общий контекст.

В этом-то и вся разница.

– А какое отношение к этому имеет ООО «Армитидж»? – спрашиваю я.

Мой отец не умеет владеть лицом. Актер из него никудышный и лгун тоже. Его искреннее замешательство сбивает меня с толку.

– Я не знаю, что это такое.

– Офшорная компания, зарегистрированная Найджелом.

– И ты думаешь, я имею к этому какое-то отношение?

– Предполагаю.

Дальше давить на него бессмысленно. Если он отрицает, значит отрицает.

– А когда ты в последний раз видел дядю Олдрича?

– Уже не помню. Пожалуй, на торжестве в «Мерионе», куда пригласили всю нашу семью. Это было месяцев за шесть или даже за восемь до его смерти. Наверное, тогда. Но мы не разговаривали.

– А как же ваша встреча за сутки до убийства?

Отец, начавший замах клюшкой, замирает. Таким я его еще не видел. Если он начал замахиваться, остановить его мог только выстрел.

– Что ты сказал?

– Патриша говорила, что за сутки до убийства ты к ним приходил.

– Так и говорила?

– Да.

– Я же тебе только что сказал, когда и где я в последний раз видел Олдрича.

– Помню.

– По-моему, это какая-то головоломка.

– Я тоже так считаю.

Отец направляется к дому:

– Удачи в разгадке.

Глава 22

Сэр Артур Конан Дойл устами своего легендарного героя Шерлока Холмса сказал: «Когда вы исключаете невозможное, оставшееся, каким бы невероятным оно ни казалось, должно быть правдой»[23].

Я думаю об этом высказывании, хотя оно не совсем применимо к моей ситуации. Если взять за основу то, что мне известно, и предположить, что отец сказал правду и он действительно не является создателем офшорной компании, ответ о создателе ООО «Армитидж» становится вполне очевидным.

Это мои дед и бабушка.

Сексизм правил всегда, но каждый раз, когда вы сталкиваетесь с семьей вроде нашей, с семьей, которая поколениями крепко держится за власть и престиж, старое, замшелое, назидательно-банальное высказывание «За каждым успешным мужчиной стоит женщина» оказывается вполне применимым. Когда умер дед, семейную эстафету принял не мой отец, ну, разве что церемониально.

Бразды правления перешли в руки бабушки.

Жаль, что я не могу поговорить с ней. Она бы подсказала, как действовать. Бабушка и сейчас жива, но ей уже девяносто восемь, и она целиком погружена в себя. Но я и сам знаю, где находится ответ. В винном погребе.

Я начинаю спускаться туда и слышу вопрос Найджела:

– Куда ты направляешься?

– Ты знаешь куда.

– По-моему, Вин, тебе лучше оставить прошлое в покое.

– Да, я постоянно слышу это.

– Но не внемлешь.

Я пожимаю плечами и цитирую Майрона:

– «Любите меня со всеми моими недостатками».

Винный погреб Локвуд-мэнора целиком скопирован с одного из погребов винодельческой фирмы «Шато Смит О Лафит». Каменные стены, сводчатый потолок. На дубовых полках выстроились бутылки и деревянные бочки. В погребе поддерживается постоянная температура – 56 градусов по Фаренгейту – и относительная влажность 60 процентов.

Я прохожу мимо винной коллекции. Здесь есть бутылки стоимостью несколько тысяч долларов. В дальнем правом углу, на верхней полке нахожу «магнум» – здоровенную бутылку «Крюг Кло д’Амбоне» – и тяну на себя. Открывается дверь, и я вхожу в задний погреб. Да, если хотите, это потайная комната. Только не приплетайте сюда таинственность в духе романов «плаща и кинжала». Все куда прозаичнее. Бабушке просто требовалось удобное рабочее помещение, удаленное от любопытных глаз и в то же время находящееся поблизости от коллекции.

Вдоль всех четырех стен стоят шестифутовые шкафы с документами.

Необходимость перелопатить пропасть бумаг меня не пугает. Фактически я здесь как дома. Опять вспоминаю Майрона. Успех нашего тандема заключается в том, что он ориентирован на общую картину, тогда как я больше склонен копаться в подробностях. Он мечтатель. Я реалист. У него потрясающая способность видеть конечную цель. Я больше настроен на рутинную работу, которой и занимаюсь, не срезая углы. Моя деятельность в значительной степени состоит из пристального наблюдения за мелкими особенностями различных корпораций. Я изучаю каждую грань их бизнеса, чтобы понять «за» и «против», узнать входы и выходы, и только тогда даю рекомендации о продаже или покупке их акций.

Что бы ни говорили вершители судеб мира, в таких делах нельзя полагаться на интуицию.

Всесторонняя оценка – вот моя сильная сторона.

Большинство членов моей семьи, особенно моя дорогая бабушка, имеют такую же склонность. Она скрупулезно собирала все документы по нашей семье. Здесь, в ее любимом святилище, хранится каждое свидетельство о рождении, старые паспорта, генеалогические древа, органайзеры, календари, выписки из банковских счетов, дневники, финансовые отчеты и так далее… вплоть до 1958 года. Посреди комнаты стоит квадратный стол с придвинутыми четырьмя стульями. На столе лежат блокноты линованной бумаги и заточенные карандаши фирмы «Тикондерога». Я начинаю рыться в документах, попутно делая торопливые заметки. Очень многое написано бабушкиным почерком. Я отнюдь не сентиментален. Я не развешиваю по стенам семейные фотографии. Вы редко услышите от меня ностальгические фразы. Но в старых почерках есть своя красота, особенно в бабушкином. Чистота, последовательность, изящество, утраченное искусство писать от руки и индивидуализм. Все это невольно заставляет меня ощутить ее присутствие.

Я погружаюсь в прошлое моей семьи и застреваю в нем. Разуму хочется поскорее перейти к выводам, но я сопротивляюсь искушению. Опять-таки это свойственно Майрону с его спонтанностью, неорганизованностью, хаотичностью и блистательными находками. Он может удерживать в мозгу десятки идей. Я – нет. Я сбавляю скорость. Мне требуется найти подтверждающую документацию. Мне нужно увидеть ее на бумаге, написанную черным по белому, прежде чем разрозненные факты обретут смысл. Мне необходимы расписание и карта.

Проходит несколько часов, и куски головоломки начинают складываться.

За спиной слышатся шаги. Я поднимаю голову и вижу входящую Патришу.

– Найджел сказал, что ты удалился в погреб.

– И поныне здесь сижу.

– Не пора ли отдохнуть?

– Нет.

– Значит, ты поправился?

– Да, как видишь. Можем переходить к делу?

– Блин! Я просто стараюсь быть вежливой.

– Чего, как ты знаешь, я терпеть не могу, – отвечаю я и задаю сестре свой вопрос: – Ты знаешь, сколько на самом деле лет твой матери?

Патриша корчит гримасу:

– Опять?

– Когда твои родители вернулись из Бразилии, Олдрич сказал, что Алине двадцать лет. Семья не поверила. Отец Найджела связался с детективной фирмой в Форталезе. По их оценкам, ей было от четырнадцати до пятнадцати.

Патриша стоит и молчит.

– Ты это знала? – спрашиваю я.

– Да.

Удивлен ли я ее ответом? Сам не знаю.

– Вин, это были семидесятые годы прошлого века.

Та же защитная стратегия, что и у моего отца. Интересно слышать это от его племянницы.

– Я вовсе не хочу осуждать твоего отца. Мне наплевать на законность, этику и мораль.

– Тогда чего ты хочешь? – спрашивает Патриша.

– Получить ответы.

– Какие ответы?

– Кто украл картины. Кто убил твоего отца. Кто убил Рая Стросса. Кто издевался над тобой и другими девушками.

– Зачем это тебе?

Интересный вопрос. Мне на ум сразу приходит ПТ и пятьдесят лет его вины по поводу гибели напарника.

– Я обещал другу.

Патриша скептически морщится. Если честно, я не упрекаю ее за это. Собственный ответ мне кажется пустым. Делаю новую попытку.

– Необходимо восстановить справедливость, – говорю я.

– И ты думаешь, ответы это сделают?

– Что сделают?

– Восстановят справедливость.

Справедливое замечание. (Простите за тавтологию.)

– Вот мы и посмотрим. Согласна?

Патриша закидывает волосы за ухо и подходит ко мне:

– Покажи, что успел нарыть.

Наверное, стоило бы предупредить Патришу, что мои дальнейшие слова ей не понравятся.

Увы, я этого не сделаю.

Мне хочется увидеть ее непосредственную, неотфильтрованную реакцию. И потому я сразу же ныряю вглубь:

– Имя твоего отца было занесено в матрикул Хаверфордского колледжа в сентябре тысяча девятьсот семьдесят первого года.

– Серьезно? – Патриша удивленно морщит лоб.

– Что именно?

– Ты используешь в обыденной речи обороты вроде «занесено в матрикул»?

Здесь требуется улыбка.

– Приношу самые искренние извинения. Ты знала, что твой отец начинал учебу все-таки в Хаверфорде?

– Знала. Равно как и твой отец, наш дед, прадед и все более дальние предки. И что такого? Отец не хотел там учиться, но поддался семейному нажиму. А когда стало невмоготу, перевелся.

– Нет.

– Что нет?

– Он перевелся совсем по другой причине.

Я достаю уведомление о нарушении кодекса чести и сопроводительное письмо, подписанное членами дисциплинарного комитета при декане.

– Оба документа датированы шестнадцатым января семьдесят второго года. Твой отец тогда находился на первом курсе и только начал второй семестр.

Мы сидим за квадратным столом в центре комнаты. Сумка Патриши стоит на полу. Сестра лезет туда за очками. Я жду, пока она прочтет уведомление.

– Все написано как-то очень туманно, – говорит она.

– Это было сделано намеренно. Но из уведомления явствует, что твой отец делал нескромные фотографии несовершеннолетней дочери профессора биологии Гэри Робертса. – Я протягиваю ей погашенный чек. – Чек поступил от одной из наших офшорных компаний. Двадцать второго января профессор Робертс положил полученные деньги на свой банковский счет.

Патриша читает запись.

– И всего-то десять тысяч? – (Я молчу.) – Дешево откупились.

– Это было начало семидесятых.

– Все равно.

– Сомневаюсь, что у профессора был выбор. Подобные скандалы никогда не выходят наружу. Если бы профессор Робертс заупрямился, его бы убедили, что во всем виновата его юная дочь, а принципиальность только повредила бы его карьере.

Патриша вновь читает письмо дисциплинарного комитета.

– У тебя есть ее фотография?

– Профессорской дочки?

– Да.

– Нет. А зачем?

– Отцу нравились молодые женщины, – говорит Патриша. – И даже девушки.

– Да.

– Но есть разница между пятнадцатилетней физически зрелой девицей и, скажем, семилетней девочкой.

Я молчу. Патриша не задала вопроса, и я не вижу смысла говорить.

– Я хочу сказать, – продолжает она. – Может показаться, что я противоречу сама себе. Я не защищаю отца. Но ты видел свадебные снимки моей матери?

– Видел.

– Она… Моя мать была фигуристой.

Я жду.

– Она была хорошо сложена, согласен? Я вот что имею в виду. Мой отец не был педофилом или кем-то в этом роде.

– Тебе предпочтительнее термин «эфебофилия»? – спрашиваю я.

– Понятия не имею, что это такое.

– Влечение взрослых к подросткам среднего и старшего возраста, – поясняю я.

– Возможно.

– Патриша!

– Да.

– Давай не будем увязать в терминах. Это лишь затуманит тему наших поисков. Твой отец мертв. Не вижу смысла останавливаться на его тогдашнем наказании.

Патриша кивает, прислоняется к спинке стула и шумно выдыхает:

– Продолжай.

Я смотрю в свои заметки:

– В течение последующих месяцев твой отец мало упоминается в семейных дневниках. Во всяком случае, в тех, что я успел просмотреть. Но дед хранил счетные карточки всех своих игр в гольф.

– Ты шутишь.

– Ничуть.

– Дед хранил счетные карточки?

– Представь себе.

– И на некоторых значится имя моего отца? Так?

– Начиная с апреля твой отец активно играл в гольф. С моим отцом, с нашим дедом и другими членами семьи. Наверняка он играл и с друзьями, но такие карточки я бы точно не стал хранить.

– Так в чем заключался его недостаток?

– Не понял.

– Вин, я пытаюсь разрядить обстановку. Что доказывают эти счетные карточки?

– То, что все лето семьдесят второго года твой отец находился в Филадельфии. Или хотя бы то, что он играл здесь в гольф. Затем, как значится в календаре, третьего сентября семьдесят второго года кто-то из прислуги Локвудов отвез его в Нью-Йорк, в тамошнее университетское общежитие Липтон-Холл на Вашингтон-сквер.

– И он начал учиться в Нью-Йоркском университете.

– Да.

– И что дальше?

– Здесь тоже некоторое время все спокойно. Мне нужно более подробно просмотреть все сопутствующие документы, но те, что я уже видел, подтверждают: никаких происшествий. Так проходит месяцев семь… пока четырнадцатого апреля семьдесят третьего года твой отец не прилетает в Сан-Паулу.

Я показываю ей штамп бразильской таможни на старом паспорте дяди Олдрича.

– Погоди. Бабушка сохранила его старый паспорт?

– Да. И не только его. Все наши старые паспорта.

Патриша недоверчиво качает головой. Она перелистывает паспорт и смотрит на отцовское фото на первой странице. Паспорт был выдан в семьдесят первом, когда ее отцу исполнилось девятнадцать. Наклонив голову, она разглядывает черно-белую фотографию отцовской головы, осторожно водя пальцем по его лицу. Как и большинство мужской части Локвудов, Олдрич был обаятельным.

– Отец рассказывал мне, что провел в Южной Америке три года, – с оттенком грусти говорит она.

– Так оно и есть. Если заглянуть в его паспорт, он побывал в Боливии, Перу, Чили и Венесуэле.

– Поездка изменила его.

Опять-таки это не вопрос, и я не вижу смысла комментировать слова сестры.

– Отец сделал там много хорошего. Он основал школу.

– Похоже что так. Из отметки в паспорте явствует, что в Соединенные Штаты он вернулся только восемнадцатого декабря семьдесят шестого года.

– В декабре?

– Да.

– Мне говорили, что раньше.

– Неудивительно.

– Значит, мама уже была беременна мной, – говорит Патриша.

– Ты не знала?

– Нет. Но это ничего не меняет. – Патриша вздыхает и снова приваливается к спинке стула. – Вин, скажи, есть какой-либо смысл в этих раскопках?

– Есть.

– Мы добрались до семьдесят шестого года. А когда из Хаверфорда украли картины? В середине девяностых? Я по-прежнему не вижу никакой связи.

– А я вижу.

– Расскажи.

– Ключевым моментом является отлет твоего отца из Нью-Йорка в Сан-Паулу.

– Почему ты так считаешь?

– Итак, твой отец учится в Нью-Йоркском университете, но закончить его еще не успел. Вроде бы все у него обстояло благополучно. И вдруг в апреле семьдесят третьего года, когда до конца семестра оставалось меньше двух месяцев, он вдруг срывается с места и отправляется в далекие края. Я нахожу это странным. А ты?

Она пожимает плечами:

– Отец был богатым, импульсивным. Возможно, у него не ладилось с учебой. Может, ему просто захотелось развеяться.

– Возможно, – соглашаюсь я.

– Но…

– Но он улетел четырнадцатого апреля семьдесят третьего года.

– И что?

У меня на телефоне есть оцифрованная статья из старой газеты. Даже я чувствую холодок, когда открываю статью и показываю сестре:

– Двумя днями ранее, двенадцатого апреля, «Шестерка с Джейн-стрит» неудачно атаковала Фридом-Холл, что стало причиной гибели пассажиров автобуса.

Патриша вскакивает со стула и начинает ходить взад-вперед:

– Не понимаю, к чему ты клонишь, Вин.

Все-то она понимает. Я жду.

– Это могло быть совпадением.

Я не морщусь. Не хмурюсь. Просто жду.

– Вин, скажи что-нибудь.

– Это не могло быть совпадением.

– Почему, черт побери?!

– Твой отец сбегает в Бразилию почти сразу после преступления «Шестерки с Джейн-стрит». Через двадцать лет у нашей семьи крадут ценные картины, одна из которых оказывается у главаря «Шестерки». Продолжить? Слушай дальше. В квартире, где был убит Рай Стросс, находят чемодан, который ты когда-то собирала по приказу похитителей, убивших твоего отца. И в качестве вишенки на торте: Найджел создает офшорный счет для покупки квартиры Раю Строссу – той самой, где его потом убьют, – и для оплаты ее содержания. Достаточно?

Патриша, которая к этому времени села, снова вскакивает и уходит в дальний угол комнаты.

– И что ты всем этим хочешь сказать? Что мой отец входил в «Шестерку с Джейн-стрит»?

– Не знаю. Я пока лишь излагаю факты.

– И какие еще факты ты можешь изложить?

– Я познакомился с барменшей, работающей в баре «Малаки». У нее были отношения с Раем Строссом. Она мне рассказала, что Рай часто ездил в Филадельфию.

– Если я правильно понимаю ход твоих рассуждений, ты считаешь моего отца причастным к «Шестерке с Джейн-стрит». Он сбежал и таким образом выпал из подозрения. Наша семья платила Раю Строссу, чтобы тот помалкивал о его роли. Мы что, и остальным тоже платили?

– Пока не знаю.

– Не ты ли мне говорил, что общался с одной из «Шестерки»? Лейк… как ее там.

– Лейк Дэвис.

– Она знала об этом?

– Может, и знала, но мне бы не сказала, особенно если ей платили за молчание. По ее словам, девушек, входящих в «Шестерку», не посвящали во все подробности. Так что она могла и не знать.

– Но мой отец мертв, – говорит Патриша.

– Да.

– Так зачем продолжать выплаты для сохранения незапятнанности его репутации?

Теперь я корчу гримасу:

– По пути в подвал ты проходила через ворота Локвуд-мэнора. И после этого ты задаешь подобные вопросы?

Она задумывается:

– Допустим, ты прав. Допустим, мой отец действительно был как-то причастен к «Шестерке с Джейн-стрит».

Я этого не говорил и пока еще не пришел к такому выводу, но не поправляю сестру.

– Но каким образом это связано с кражей Вермеера и Пикассо, произошедшей через двадцать лет? Как это связано с убийством моего отца и… – Патриша замолкает. – И тем, что случилось со мной?

– Не знаю, – откровенно отвечаю я.

– Вин!

– Да.

– Может, мы нарыли достаточно?

– Как ты сказала?

– Свою благотворительную деятельность я построила на истории нашей семьи. В значительной степени это связано с работой отца, помогавшего беднякам Южной Америки, и моим желанием продолжить его традицию. Представь, каково мне будет, если окажется, что история построена на лжи?

Я думаю над ее словами. Патриша привела отличный довод. Представьте, если я обнаружу нечто такое, что подорвет репутацию семьи Локвуд и, что еще важнее, ударит по благородной деятельности Патриши.

– Вин, не молчи.

– Лучше, если до правды докопаемся мы, а не кто-то другой.

– Почему?

– Потому что, если правда окажется очень страшной, мы всегда сможем закопать ее снова.

Глава 23

Кабир спрыгивает с вертолета и придерживает рукой чалму, чтобы не снесло ветром от останавливающихся лопастей.

На нем черная шелковая рубашка, зеленый жилет-пуховик, поношенные синие джинсы и ослепительно-белые кеды в стиле ретро. Я оборачиваюсь, поднимаю голову и вижу отца, стоящего у окна. Как и следовало ожидать, он хмурится, глядя на гостя, в его глазах – нежелательного иностранца.

Я жестом подзываю Кабира и веду прямо в винный погреб, в бабушкин кабинет. Когда мы приходим туда, он восхищенно озирается по сторонам, кивает и бормочет:

– Офигеть!

– Вот именно.

Когда пресса наконец узнала, что убитым, которого обнаружили вместе с украденной картиной Вермеера, оказался Рай Стросс, история эта, как вы догадываетесь, была преподнесена под огромными заголовками. В прошлом она бы не сходила с первых страниц днями, неделями, а то и месяцами. Но не сейчас. Сейчас продолжительность нашего внимания такая же, как у ребенка, получившего новую игрушку. Мы увлеченно играем день или даже два, затем нам становится скучно. Мы видим новую игрушку, а эту закидываем под кровать и забываем о ней.

Бóльшую часть времени, на которое пришлась лихорадка СМИ по поводу Рая Стросса, я провел в больнице. В конечном итоге каждая сенсация – здесь я позволю себе еще одну метафору – подобна костру. Если туда не подбрасывать поленья, он погаснет. Пока новости этим и исчерпались. Украденная картина, «Шестерка с Джейн-стрит», убийство – все это «вкусно» само по себе, а вместе образует пьянящую смесь. Но это было одиннадцать дней назад.

СМИ пока еще не знают о чемодане с моими инициалами, найденном в башне, и о связи этой истории с Патришей и Хижиной ужасов. С моей точки зрения, это хорошо. Это облегчает мне проведение дальнейшего расследования.

Кабир аккуратно выкладывает на старый бабушкин стол привезенные папки. Главная причина, почему я вызвал сюда своего главного помощника и решил поработать вместе с ним, – это общий взгляд на проблему. Кабир знает: я визуал и люблю, чтобы факты и доказательства были представлены в упорядоченном виде. Все папки имеют одинаковый размер (девять на четырнадцать дюймов) и одинаковый цвет (ярко-желтый). На этикетке каждой его аккуратным почерком сделана надпись.

– Вся «Шестерка с Джейн-стрит», – говорит Кабир.

Шесть папок, аккуратно положенных в ряд. Я читаю имена на этикетках, двигаясь слева направо: Лайонел Андервуд, Лейк Дэвис, Эди Паркер, Билли Роуэн, Рай Стросс, Арло Шугармен. Алфавитный порядок соблюден. Отвечаю на ваш вопрос: я не страдаю обсессивно-компульсивными навязчивыми состояниями, но считаю, что, как и в случае со «Шкалой Кинси»[24], мы все подвержены определенным отклонениям, даже если и не желаем это признавать.

– Можно начинать? – спрашивает Кабир.

– Прошу.

– Нам известна судьба Рая Стросса и Лейк Дэвис, – говорит он и откладывает их папки. Остается четыре. – Теперь сообщаю новости по остальным.

Я жду.

– Начну с Эди Паркер. Ее мать до сих пор жива. Живет в Баскин-Ридже, штат Нью-Джерси. Утверждает, что с того трагического вечера не видела свою дочь и не получала никаких вестей. Миссис Паркер отказалась говорить с журналистами, но поговорить с вами она готова.

– Почему со мной?

– Я сказал ей, что в квартире Рая Стросса нашли вашу картину. И еще намекнул на вашу возможную осведомленность о местонахождении остальных членов «Шестерки с Джейн-стрит». То есть на эксклюзивные сведения, которые вы по понятным причинам не разглашаете.

– Ай-ай-ай, Кабир.

– Да, босс, сказывается ваше дурное влияние на меня. Позволите перейти к Билли Роуэну?

Я киваю.

– Похоже, отношения между Билли и Эди были куда серьезнее, чем казалось. Отец Билли тоже жив, а мать умерла двенадцать лет назад. Но вот какой интересный момент: десять лет назад отец Роуэна ушел на пенсию и перебрался из Холиока в штате Массачусетс в Нью-Джерси. Он поселился в пансионате для пожилых в Бернардсвилле.

Я обдумываю услышанное:

– Бернардсвилл находится почти рядом с Баскин-Риджем.

– Да.

– Значит, миссис Паркер и мистера Роуэна уже не разделяют сотни миль, как раньше.

– Если точно, теперь между ними всего одна целая и две десятых мили.

– Это не может быть совпадением.

– Я тоже так думаю, – соглашается Кабир. – Думаете, они там занимаются непотребствами?

– Непотребствами? Какими именно?

– Шпилят друг друга, трахаются, устраивают перепихон и так далее.

– Да. Благодарю за расширение моего словарного запаса.

– Конечно, если учесть, что обоим под девяносто. – Кабир морщится, словно почуял запах одеколона «Евротреш», потом его лицо снова становится серьезным. – Поговорить по телефону с Уильямом Роуэном – так зовут старика – я не смог. А вот миссис Паркер сказала, что она и отец Билли готовы встретиться с вами завтра, в час дня, в пансионате. Конечно, если вы в состоянии туда поехать.

– В состоянии. Что-нибудь еще?

– По Паркер и Роуэну? Нет.

Кабир кладет папки Паркер и Роуэна поверх папок Стросса и Дэвис. Остается еще две.

– Сразу скажу, что найти какие-либо новые сведения по Лайонелу Андервуду мне тоже не удалось.

Он убирает папку Андервуда. Остается всего одна папка.

Арло Шугармен.

Я смотрю на Кабира. Он улыбается.

– А здесь целая россыпь, – говорит Кабир.

– Продолжай.

– Как вы знаете, об Арло Шугармене годами не было ни слуху ни духу. Застрелив сунувшегося агента ФБР, Шугармен словно в воду канул. Но вы кое-что сумели узнать у Лейк Дэвис.

– Да. О том, что он объявлялся в Талсе.

– Верно. Точнее, Дэвис вам рассказала, что Арло Шугармен выдавал себя за студента Университета Орала Робертса. Надеюсь, вы не сказали об этом ПТ?

Я качаю головой.

– Учитывая, что Лейк тогда находилась в бегах, я прикинул, когда она и Рай могли пересечься с Арло. Получилось где-то между семьдесят третьим и семьдесят пятым годом. На всякий случай я продлил этот период до семьдесят седьмого, поскольку Арло, выдававший себя за первокурсника, мог провести в университете четыре года.

– И?..

– И затем я начал копать. Список выпускников Университета Орала Робертса впечатляет. – Кабир наклоняет голову. – Вы знаете, что там училась Кэти Ли Гиффорд?[25] – (Я молчу.) – Словом, я воспользовался фотошопом и изменил фотографии Арло Шугармена. На всех известных у него длинные волосы и курчавая борода. Вроде как у меня. Согласны?

– Как пить дать.

– Если уж на то пошло, одна вещь недурно помогла бы мне замаскироваться.

– Какая?

– Чалма. Вот только никто из вас не умеет правильно ее завязывать. Итак, с помощью фотошопа я сделал Арло чисто выбритым и коротко подстриженным. Ведь это Университет Орала Робертса. Отнюдь не место для патлатых радикалов. Потом я попытался установить контакты с выпускниками того периода. С бывшими старостами групп и подобными им. Эти группы весьма активны в Facebook. Я получил довольно много ответов. Большинство оказались бесполезными, но двое написали мне, что снимок напомнил им парня по имени Ральф.

– Какой Ральф?

– То-то и оно. Его фамилии они не знали. Да и воспоминания о нем какие-то туманные. Впрочем, так и должно быть, если Шугармен стремился затеряться среди студентов. Итак, у меня были лишь имя и годы его возможного нахождения в университетском кампусе. Словом, мне понадобилось получить доступ к ежегодникам той поры. Это стало моим следующим шагом.

– И ты получил?

– Да.

– Каким образом?

– В электронном виде. Есть целый сайт. Там собраны сканы каждой страницы огромного количества ежегодников старших школ и колледжей. За определенную плату их можно просматривать в онлайне. Если заплатить побольше, вам пришлют сканы всего ежегодника.

Кабир испытывает мое терпение.

– И ты стал их просматривать, ища Ральфа?

– Да. Я перешерстил кучу снимков. Нашел нескольких Ральфов, но ни один не был похож на Арло Шугармена.

– Наверное, ему хватало ума не попадать на групповые фотографии.

– Наверное. Я не слишком затягиваю рассказ?

– Было бы неплохо прибавить скорость.

– Ладно. Перехожу к сути. Задача хотя и кажется сложной, но вполне решаемая. Когда я запустил программу лицевой идентификации, она мне нашла вот это.

Кабир открывает папку Арло Шугармена и достает черно-белую распечатку:

– Это сто тридцать восьмая страница ежегодника Университета Орала Робертса за семьдесят четвертый год.

Он протягивает мне страницу. Она озаглавлена «Театральные моменты». На двух страницах помещены пять фотографий. На одной запечатлена женщина с ангельскими крыльями. Вторая похожа на сцену на балконе из «Ромео и Джульетты». На третьей вижу четверых мужчин в средневековых костюмах, играющих на музыкальных инструментах и поющих.

Второй справа, с мандолиной в руках, – Арло Шугармен.

– Вот это да! – вырывается у меня.

На снимке сорокалетней давности у Шугармена очки в черной оправе. Ни на одной из прежних фотографий я не видел его в очках. Он чисто выбрит. Вьющиеся волосы стали короче. Узнать его можно, только если тщательно вглядываться, что и сделала компьютерная программа идентификации лиц.

– Короче говоря, я отыскал студента, бывшего тогда режиссером студенческого театра. Его зовут Фран Шовлин. Он служит в мегацеркви Хьюстона. Он вспомнил и фамилию Ральфа: Льюис. Что самое интересное: в той группе действительно числился некий Ральф Льюис, но он болел и не ходил на лекции. Думаю, Арло просто взял себе его имя.

– Вполне допускаю.

– Шовлин хотя и помнил Ральфа, но плохо. Единственное он сообщил, что Ральф встречался с девушкой по имени Элина. Я нашел ее. Сейчас она Элина Рэндольф. Разведена. Владеет салоном красоты в Рочестере, штат Нью-Йорк. Я позвонил ей, но, стоило мне упомянуть про Ральфа Льюиса, она немедленно отключилась. Я звонил еще несколько раз, однако она наотрез отказывается говорить.

– Интересно, – говорю я. – Полагаю, затем ты провел всесторонний поиск сведений уже по Ральфу Льюису?

Кабир кивает:

– И ничего не нашел.

Неудивительно. Наверное, в последующие годы Шугармен не раз менял имена. Не исключено, что он не пытался оформить удостоверение личности на имя Ральфа Льюиса, а просто воспользовался этим именем. Его путали с настоящим Ральфом Льисом, и такая путаница была ему как нельзя на руку, поскольку отводила внимание властей. Сейчас такой трюк вряд ли удался бы. Колледжи постоянно отслеживают своих студентов, а меры безопасности достаточно строги. Но в семидесятые годы любой мог разгуливать по кампусу и присутствовать на занятиях, не вызывая подозрений.

Мы с Кабиром составили график. Завтра, в час дня, я встречусь с матерью Паркер и отцом Роуэна в пансионате для пожилых в Крестмонте. Туда проще всего добраться на машине. Ехать около полутора часов. Затем, если надумаю, я могу нанять частный самолет в аэропорту Морристауна и полететь в Рочестер на откровенный разговор с Элиной Рэндольф. Организацию моих перемещений Кабир возьмет на себя.

– Поищи зацепку, которая сделает Элину Рэндольф разговорчивой, – прошу я.

– Принято. – Кабир встает.

– Хочешь остаться на обед?

– Не-а. У меня горячее свидание.

– Насколько горячее? – спрашиваю я.

– Вин, мне она нравится.

– Можешь взять вертолет на весь вечер.

– Что-что?

– Я сказал, бери вертолет. Свози ее в мой пляжный клуб на Фишер-Айленде. Я договорюсь о столике на террасе с видом на океан.

Кабир не отвечает и указывает на желтые папки:

– Вам их оставить?

– Да.

– Босс, спасибо за щедрое предложение. Но я, пожалуй, от него откажусь.

Я выжидаю минуту, затем спрашиваю:

– Позволь узнать почему?

– Если на четвертом свидании я устрою ей такое грандиозное торжество, что я стану делать на пятом? – пожимая плечами, вопросом отвечает Кабир.

– Разумно.

Оживает мой мобильник. Увидев, что звонит Анджелика Уайетт, я ощущаю укол страха и порывисто нажимаю на зеленую кнопку. Раньше, чем мне удается произнести традиционное «Излагай», Анджелика говорит:

– С Эмой все в порядке.

Удивительно, насколько хорошо Анджелика меня знает, особенно если учесть, что мы практически не видимся. Да, мне звонит та самая Анджелика Уайетт, кинозвезда.

– Что нового? – спрашиваю я.

– Эма постоянно спрашивает о тебе.

Эма – старшеклассница и моя биологическая дочь.

– Я возила ее к тебе в больницу, – сообщает Анджелика.

Услышанное мне не нравится.

– Тебе не следовало этого делать. – Я сердито смотрю на Кабира, но продолжаю говорить с матерью Эмы. – Как вообще она узнала, что я…

– В то утро у тебя был намечен завтрак с ней.

– Да. Точно.

– Вин, она беспокоилась.

Я молчу. Мне это не нравится.

– Когда она сможет увидеться с тобой?

– Завтра устроит?

– У тебя дома? К обеду?

– Да.

– Я привезу ее.

– Ты тоже заходи, если хочешь.

– Вин, это уже лишнее.

Разумеется, Анджелика права. Мы договариваемся о времени. Я завершаю разговор, продолжая сердито смотреть на Кабира.

– Эма позвонила и спросила, где вы, – поясняет Кабир. – Знаю, вам бы не понравилось, если бы я ей соврал.

Я хмурюсь, поскольку он прав, но мне все равно это не нравится.

– Что ей известно?

– Только то, что вы попали в больницу. Я сказал, что вы быстро поправитесь. Она мне не поверила. Даже хотела остаться в вашей палате.

Сам мне знаю, как на это реагировать. Когда дело касается Эмы, я теряю почву под ногами. Привычная уверенность куда-то девается. Эти новые отношения, если вам угодно их так называть, часто оставляют меня в подвешенном состоянии, лишая точки опоры.

Мысли об Эме перебивает другая мысль.

– Трей Лайонс, – говорю я.

– Что насчет его?

– Сейди говорила, он отправился лечиться домой.

– В западную часть Пенсильвании, – уточняет Кабир. – Там у него что-то вроде ранчо.

– Я хочу, чтобы за ним следили постоянно.

– Понял.

– Два человека. Я в любое время должен знать, где он и что делает. Выясни, чем он занимался в прошлом.

Кабир забирается в вертолет и возвращается на Манхэттен, где его ждет горячее, хотя и серьезное свидание. Я иду на тренировочную площадку, чтобы попрактиковаться в паттингах и заодно прочистить голову. Идя туда, замечаю Патришу: она спускается с холма. Потом направляется ко мне, расправив плечи. Лицо у нее мрачное. Не нужно быть знатоком языка тела, чтобы понять: с ней что-то не так.

Я быстро улавливаю подобные состояния, поэтому спрашиваю у сестры:

– Что-то случилось?

– Ты позволяешь мне быть пугливой трусихой.

– Масло масляное, – отвечаю я.

– Что?

– По определению, пугливая уже означает трусиху. Так что называй себя либо пугливой, либо трусихой. А пугливая трусиха – это перебор.

– Вин, я серьезно, – заявляет она и скрещивает руки на груди.

Подумываю, не сказать ли ей, чтобы любила меня со всеми недостатками, но воздерживаюсь.

Патриша берет клюшку (для тех, кто в теме, это айрон, «девятка») и начинает ходить взад-вперед.

– После нашего разговора я вернулась в приют, где мы помогаем пострадавшим подросткам. Вин, это моя работа. И ты об этом знаешь. – В ее голосе проскальзывает пафос; я молчу. – Может показаться, что с недавних пор я только и занимаюсь разным административным дерьмом, собирая деньги на свою благотворительность. Но в конечном итоге все это делается ради подростков, которых мы спасаем, поскольку больше им никто не поможет. И в этом миссия «Абеоны». Мы помогаем несовершеннолетним, попавшим в беду. Это ты понимаешь?

– Конечно понимаю.

– И ты знаешь, чтó привело меня на этот путь?

– Да. Я читал твою брошюру.

Патриша продолжает ходить, однако слово «брошюра» заставляет ее вскинуть голову.

– Что?

– Ты прошла через суровые и жестокие испытания. Это заставило тебя осознать необходимость помощи другим.

– Да.

– Невзирая на пережитые тобою ужасы, тебе повезло. У тебя были средства и поддержка, что помогло тебе пережить трагедию. Нынче твоя миссия заключается в том, чтобы помогать тем, кто оказался менее удачлив.

– Да, – снова подтверждает Патриша.

Я взмахиваю руками, словно говоря: «И тем не менее».

– Зачем ты наговорил мне про чтение брошюры?

– Мне думается, там выложена не вся история.

– Как это понимать?

– Тобою двигало что-то большее, чем осознанная потребность помогать другим.

– Вроде?

– Вроде чувства вины, какое испытывает выживший, – отвечаю я. – Ты сумела бежать из Хижины ужасов. Остальным девушкам это не удалось. – Патриша молчит, и я продолжаю: – Теперь ты считаешь, что у тебя долг перед этими девушками. Проще говоря, эти жертвы преследуют тебя, поскольку у тебя хватило дерзости остаться живой. Именно это и движет тобой, Патриша. Не столь уж важно, что у тебя были средства, а у других нет. Ты выжила и, как бы иррационально это ни звучало, коришь себя за то, что живешь.

Патриша хмуро смотрит на меня:

– Да, не зря ты в Дьюке получал высшие баллы по психологии. – (Я жду.) – И ты знаешь, почему мне сейчас так паршиво?

– Могу высказать предположение.

– Валяй.

– После нашего разговора ты вернулась в «Абеону», но не поднялась в свой начальственный кабинет, а засучила рукава и, образно говоря, вышла на поле. Тебе вдруг остро захотелось ощутить свою причастность, вернуться к корням. Можно подобрать еще какое-нибудь банальное сравнение. Ты жаждала действий. Возможно, ты вскочила в пикап и отправилась кого-то спасать. Возможно, провела психологическую беседу с одной из недавних жертв. И в какой-то момент ты подняла голову, обвела взглядом внушительный приют, который построила. Твои глаза подернулись влагой, и ты, удивляясь себе, сказала что-то вроде: «Все эти девочки такие храбрые, а я страшусь разговора с ФБР, поскольку я пугливая трусиха».

– Недурно, – отвечает Патриша и смеется.

– Я почти угадал?

– Почти угадал. Мне нужно идти дальше. Ты это понял.

– Что понял я – значения не имеет. Я рядом и готов тебя поддержать.

– Хорошо, но в одном ты ошибся, – добавляет она.

– Просвети в чем.

– Ты говорил про девочек, не сумевших вырваться из Хижины ужасов. Они меня не преследуют. Они просто ждут, что я добьюсь для них справедливости.

Глава 24

Мы не видим причин тянуть время. Звоню ПТ и говорю, что Патриша готова к встрече.

– Рад, что ты решил нам позвонить, – отвечает ПТ.

– Почему?

– Потому что мы уже летим к вам. Через час будем.

Он отключается, но мне не понравился его тон. Спустя час – ПТ всегда отличался точностью – вертолет ФБР приземляется в Локвуде. Мы обмениваемся банальными любезностями, после чего идем в гостиную. Смотрю на раму – символ украденной картины Вермеера, – и мне почему-то кажется, что она стала больше. ПТ привез с собой молодого сотрудника, которого представляет как спецагента Макса. У спецагента Макса очки в неоново-голубой оправе. Не знаю, звать его Максом или это его фамилия, но мне все равно.

ПТ и Макс садятся на диван. Патриша выбирает старое дедовское кресло. Я остаюсь стоять, непринужденно прислонившись к каминной полке, словно Синатра к фонарному столбу. Если вы ищете слово для описания моего облика, подсказываю: «обходительный».

ПТ сразу переходит к делу:

– Вин мне говорил, что чемодан, обнаруженный в квартире убитого, принадлежал вам. Это так?

– Да, – отвечает Патриша.

– Разумеется, вы знаете об этом убийстве.

– Естественно.

– Рай Стросс, ставший жертвой убийцы, вам знаком?

– Нет.

– Вы его никогда не встречали?

– Насколько помню, нет.

– Вы когда-нибудь бывали в его квартире в «Бересфорде»?

– Конечно же нет.

– А вообще вам приходилось бывать в «Бересфорде»?

– Я так не думаю.

– Вы так не думаете?

– Может, и была когда-то на какой-нибудь встрече.

– На встрече?

– Это мог быть сбор средств для благотворительных целей, торжество или иное мероприятие.

– Значит, вы бывали в «Бересфорде» по упомянутым причинам?

Мне не нравится направление разговора.

– Нет, – отвечает Патриша, которой это тоже не нравится. – Не думаю. Не помню. Есть какая-то доля вероятности. Я посещала благотворительные встречи во многих домах Верхнего Вест-Сайда, но, если одна из них и происходила в «Бересфорде», я попросту не помню.

ПТ кивает, словно он полностью удовлетворен ответом, затем спрашивает:

– Где вы были пятого апреля?

Он имеет в виду день убийства. Мне не нравится само построение разговора, больше смахивающего на допрос, чем на доверительную беседу. Я решаюсь нарушить ритм, заданный ПТ:

– Куда вы клоните?

ПТ разгадывает мое намерение, но не отвечает, а обращается к Патрише:

– Миссис Локвуд, я задал вам вопрос.

– Называйте меня Патришей.

– Патриша, где вы были пятого апреля?

– Это не секрет.

– Я не сказал, что это секрет. Я спросил, где вы были?

– Прекратите! – вмешиваюсь я.

Теперь ПТ поворачивается ко мне:

– Вин, вопросы сейчас задаю я.

– Я отвечу, – говорит Патриша. – Об этом все знают. Вечером я находилась в ресторане «Чиприани», где собирала деньги для своих приютов.

Должен признаться, слова сестры меня удивляют.

– Вы имеете в виду ресторан «Чиприани» в средней части Манхэттена? – уточняет ПТ.

– На Сорок второй улице. Возле вокзала Гранд-Сентрал.

– Значит, вы находились в Нью-Йорке?

– Если Гранд-Сентрал и Сорок вторая улица по-прежнему считаются Нью-Йорком, то да, – с оттенком раздражения отвечает Патриша.

– Когда вы приехали в Нью-Йорк?

Патриша откидывается на спинку кресла и смотрит в пространство.

– Я провела две ночи в отеле «Хаятт Гранд-Сентрал». Приехала в пятницу поездом «Амтрака» и уехала в воскресенье. – В гостиной становится тихо; слова Патриши дают богатую пищу для предположений, и потому она тут же добавляет: – Не смотрите так. Мы недавно открыли еще один приют «Абеона» в Восточном Гарлеме. Поэтому за последние полгода я постоянно курсировала между Филадельфией и Нью-Йорком. Могу показать вам свой деловой календарь, если это поможет.

– Было бы неплохо, – отвечает ПТ.

– Какой в этом смысл? – снова вмешиваюсь я.

– Вин! – Резкость в голосе Патриши присутствует, но несколько притуплена. – Позволь мне самой отвечать.

Она, конечно же, права.

– И какая теория успела появиться у вас? – Патриша смотрит на ПТ и Макса. – Спустя четверть века после того, как моего отца убили, а меня похитили, я… каким-то образом узнала, что мой похититель живет затворником в Нью-Йорке, и решила его убить?

– Не нужно защищаться, – говорит ПТ.

– Я и не защищаюсь.

– Это ясно чувствуется по вашему тону. Ваш чемодан так или иначе связывает вас с местом убийства. С моей стороны было бы халатностью не рассмотреть все версии. А это возвращает меня к тому вечеру, когда убили вашего отца и похитили вас.

– Каким образом? – спрашивает Патриша.

Спецагент Макс достает папку и подает ПТ.

– Я изучил все заявления, сделанные тогда, и хотел бы кое-что прояснить.

Патриша смотрит на меня. «Что ему надо?» – спрашивает ее взгляд. Я отвечаю легким пожатием плеч.

– Алина Локвуд, ваша мать, вернувшись домой, обнаружила тело вашего отца и сразу вызвала полицию.

ПТ замолкает. Он намеренно делает тягостную паузу, чтобы посмотреть, не появится ли в поведении Патриши что-то подозрительное. Его уловка не срабатывает.

– Почему вашей матери в момент нападения не оказалось дома? – спрашивает ПТ.

Патриша шумно вздыхает:

– В показаниях это отражено.

– Там сказано, что она была в супермаркете.

Мы молча ждем.

– Почти в десять часов вечера, – продолжает ПТ.

– Агент… – Патриша осекается. – Можно называть вас агентом ПТ?

– Достаточно просто ПТ.

– Нет, мне как-то неловко. Так вот, агент ПТ, когда моя мать вернулась, я уже находилась в багажнике машины, связанная по рукам и ногам и с повязкой на глазах. Поэтому я ничего не могу сказать о действиях матери.

– Я всего лишь спрашиваю, часто ли ваша мать ездила за покупками в столь позднее время?

– Часто? Нет. Иногда? Да. Ведь ФБР проверяло алиби моей матери?

– Да, проверяло.

– И получило подтверждение, что она действительно ездила в супермаркет?

– Да. – ПТ ерзает на диване. – Вам никогда не казалось это странным? Я говорю о ее поездке в супермаркет. Путь туда и обратно плюс время на покупки – все это занимает меньше часа. То есть временной интервал весьма узок. И как раз в этот момент появляются убийцы. Вы не находите это… удобным?

– Вау! – восклицает Патриша и качает головой.

– Вау?

– Неужели вы думаете, что за столько лет я не прочла досконально все материалы, касающиеся этого дела? – Пока сестра еще держит себя в руках, однако градус ее раздражения повышается. – Моя мать никогда не жаловалась, хотя какой только чепухи ни пытались повесить на нее ваши сотрудники. Разумеется, они думали, будто это она убила собственного мужа. Вы держали ее под колпаком, тщательно проверяли ее финансы. Опрашивали всех, с кем она была знакома. И все равно ничего не нашли.

– Возможно, тогда не нашли.

– Как это понимать?

– А вы, Патриша, почему в тот вечер находились дома?

– Я снова не понимаю.

– Я говорю о времени, когда явились убийцы. Вы были привлекательной восемнадцатилетней девушкой. Вы пользовались вниманием сверстников. Это был вечер пятницы. По-моему, самое время для развлечений вне дома. Мне думается, убийцы рассчитывали, что застанут вашего отца одного. Согласно показаниям, вы находились в своей комнате. Вы услышали шум, а затем выстрел. Выбежав из комнаты, вы увидели двоих мужчин в масках и мертвого отца, лежащего на полу.

– К чему вы клоните? – резко спрашивает Патриша.

– А вот к чему. Если убийцы явились расправиться с вашим отцом, откуда им было знать, что в доме он не один? Повторяю, это был вечер пятницы. Вы тогда не имели своей машины?

– Нет.

– Следовательно, нападавшие никак не могли увидеть ее возле дома. Итак, они подъехали. У дома стояла только машина вашего отца. Машины вашей матери не было. Убийцы вламываются в дом, убивают вашего отца, и вдруг «бам»! Вы удивляете их своим появлением. Такое возможно?

– Возможно, – соглашается Патриша.

– А что было потом?

– Вы же знаете. Это есть в материалах дела. Я бросилась в свою комнату.

– Они погнались за вами и вышибли дверь?

– Да.

– И дальше?

– Они приказали мне собрать чемодан и ехать с ними.

– Зачем понадобилось собирать чемодан?

– Не знаю.

– Но ведь похитители потребовали собрать именно чемодан?

– Да.

– И вы собрали? – (Патриша устало кивает.) – Вот этот эпизод мы в ФБР никогда не понимали, – говорит ПТ, кивая спецагенту Максу. – Ни тогда, сразу после убийства вашего отца, ни сейчас, более двадцати лет спустя. – (Патриша ждет.) – Я про историю с чемоданом. Никого не хочу оговаривать, но чемодан никак не вяжется со всем остальным. Знаете, к какому выводу тогда пришли мои коллеги? В смысле, когда они узнали о собранном чемодане. Ведь ваша мать им не сказала. Похоже, просто не заметила исчезновения чемодана. Один из агентов зашел в вашу комнату и увидел в гардеробе пустые вешалки.

Патриша сидит неподвижно.

– Патриша, мы действительно не понимаем этой истории с чемоданом. А вы?

Глаза сестры наполняются слезами. Мне так и хочется потребовать прекращения допроса, но она бросает на меня косой взгляд. «Не вздумай вмешиваться», – говорит он.

– А вы? – снова спрашивает ПТ.

– А я понимаю.

– Тогда расскажите. Зачем им понадобилось заставлять вас собирать чемодан?

Патриша слегка наклоняется вперед.

– Они хотели дать мне надежду, – тихо говорит она.

Наши гости из ФБР молчат. Раздается бой напольных часов. Снаружи доносится стрекотание включенной газонокосилки.

– Какую надежду? – нарушает молчание ПТ. – Поясните.

– Ко мне в комнату вошел только один из них. Главарь, – продолжает Патриша. – Его голос звучал почти ласково. Он сказал, что мне предстоит некоторое время пожить в прекрасной хижине у озера. Поэтому надо взять что-то из одежды. Он даже сказал: «Не забудь купальный костюм». Он хотел, чтобы мне было удобно. По его словам, я проведу там несколько дней. Самое большее неделю. Он постоянно это делал.

– Что он постоянно делал? – оживляется ПТ, подаваясь вперед.

– Давал мне надежду. Я думаю, он просто ловил от этого кайф. Иногда, после того как изнасилует меня в хижине, он говорил: «Патриша, ты скоро поедешь домой». Он говорил, что моя семья наконец согласилась заплатить выкуп. Однажды он сообщил, что деньги получены. Бросил на пол наручники и повязку для глаз. Велел надеть это на время поездки. Сказал: «Теперь, Патриша, ты едешь домой». Он вывел меня наружу, помог забраться на заднее сиденье машины. Даже прикрыл мне рукой макушку, чтобы я не ударилась. Я помню, с какой нежностью он застегивал на мне ремень безопасности. Казалось, он вдруг стал настолько скромным, что боялся ко мне прикоснуться. Потом он сел рядом. Машину вел кто-то другой. Возможно, его напарник, с которым они вламывались в наш дом. «Ты едешь домой, – твердил мне насильник. – Чем ты займешься сразу, как только окажешься свободной? Что захочешь съесть?» Это продолжалось снова и снова. Мы ехали несколько часов… затем машина наконец остановилась. Оба вывели меня под локоть. Я надеялась, что это действительно свобода. Я ничего не видела, поскольку глаза оставались завязанными, а руки – в наручниках. «Твоя мамочка уже здесь, – шептал он. – Я ее вижу». Но теперь-то я знаю.

– Что знаете? – спрашивает ПТ.

Кажется, Патриша его не слышит.

– Они провели меня через дверь.

В гостиной – мертвая тишина, словно даже стены затаили дыхание.

– Я знаю наверняка, – говорит Патриша.

– Что знаете? – повторяет вопрос ПТ.

– Знакомое зловоние.

– Не понимаю.

– Такое зловоние не забывается. – Патриша поднимает голову и встречается глазами с ПТ. – Я снова оказалась в том сарае. Все это время они возили меня по кругу. Я слышала их смех. Я вернулась в хижину, со скованными руками и завязанными глазами. Потом они оба вошли…

Она вытирает глаза, пожимает плечами и силится улыбнуться.

Какое-то время никто не произносит ни слова. Даже старый дом, где вечно что-то поскрипывает и потрескивает, затихает из уважения к моей сестре. Потом ПТ кивает Максу, и тот достает лист бумаги.

– Этот человек мог быть похож на того, кто вас насиловал? – деликатнейшим тоном спрашивает ПТ.

Он подает лист с шестью разными снимками Рая Стросса. Первый – увеличенный фрагмент знаменитого фото «Шестерки с Джейн-стрит». На последнем запечатлен уже мертвый Рай Стросс. Еще четыре снимка, вероятно, сделаны с использованием компьютерной программы, изменяющей лицо с возрастом. Теоретически, так Стросс мог выглядеть в тридцать, сорок, пятьдесят и шестьдесят лет. На одних снимках он с бородой, на других нет.

Патриша смотрит на фотографии. Ее глаза успели высохнуть. Я прокручиваю в голове разные варианты. Был ли Рай Стросс знаком с моим дядей Олдричем? Предполагаю, что да. Шантажировал ли Рай Стросс Олдрича или мою семью, требуя значительные суммы денег? И вновь ответ на мое предположение утвердительный. Что произошло потом? Зачем понадобилось воровать картины? Зачем убивать Олдрича и похищать Патришу?

Что я упускаю в своих рассуждениях?

– Не знаю, – качает головой Патриша. – Может, тогда он так и выглядел. Похититель всегда носил маску. Но я допускаю, что это он.

ПТ убирает снимки.

– После побега вы нашли способ заставить вашу личную трагедию служить доброму делу.

Естественно, это комплимент. По смыслу слов – да. Однако интонация говорит о другом. Кажется, мы приближаемся к концу этой смахивающей на допрос беседы. Однако чувствуется, ПТ задал еще не все вопросы. Я убедился, что в подобных случаях лучше не форсировать события.

– Чтобы было понятнее, я имею в виду создание вами сети приютов «Абеона».

Патриша благодарит ПТ. Чувствуется, ей тоже хочется поскорее завершить разговор.

– Позвольте спросить, а откуда вы взяли имя?

– Имя?

– Абеона.

– ПТ, это еще зачем? – встреваю я.

Я тут же жалею, что встрял. ПТ отнюдь не дурачок. Он не задает тупых или бессмысленных вопросов. Я не понимаю, каким образом название приютов может что-то значить, но, раз ПТ спрашивает, ему это зачем-то нужно.

– Абеона – это древнеримская богиня безопасных путешествий, – поясняет Патриша. – Когда выросшие дети впервые покидают родительский дом, Абеона их оберегает и ведет.

ПТ кивает:

– А ваш логотип: бабочка со странным узором крыльев, похожим на глаза?

– Так этот вид называется Tisiphone abeona, – говорит Патриша, словно уже тысячу раз отвечала на подобный вопрос.

Наверное, так оно и есть.

– Да, – говорит ПТ. – Но как вы увязали все вместе?

– Что увязала?

– Благородную миссию древней богини Абеоны и логотип с бабочкой Tisiphone abeona? Это была ваша идея?

– Моя?

– Вы изучали богов и богинь Древнего Рима? Или, быть может, коллекционировали бабочек? – ПТ подается вперед и таким добрым, располагающим тоном спрашивает: – Что вас вдохновило?

Я пытаюсь прочитать ответ на лице Патриши, но сигналы, идущие оттуда, лишены ясности. Ее лицо бледнеет. Я вижу замешательство и даже страх. Кажется, только сейчас до нее что-то стало доходить, но что?

– Не знаю, – отчужденно отвечает Патриша.

Таким ее голос я слышу впервые.

ПТ кивает, словно ему это понятно. Не сводя глаз с Патриши, он протягивает руку к Максу. Тот уже наготове с другим листом бумаги. ПТ медленно и почти ласково протягивает лист Патрише. Я смотрю через его плечо. Это фотография верхней части руки. Там вытатуирована бабочка Tisiphone abeona.

– Это рука Рая Стросса, – говорит ПТ. – Единственная татуировка, найденная на его теле.

Глава 25

Время весьма позднее. Час ночи. И коньяка нами выпито до неприличия много. И вдруг Патриша говорит:

– А я ведь помню эту татуировку.

Мы одни в гостиной. Я растянулся на диване, запрокинул голову и рассматриваю потолочную инкрустацию в стиле ар-деко. Патриша сидит в кресле деда. Я жду ее дальнейших слов.

– Смешно, когда забываешь такие вещи, – продолжает она несколько заплетающимся языком, что выдает количество выпитого. – Или заставляешь себя забыть. Только вся штука в том, что полностью забыть невозможно. Хочешь забыть, думаешь, что уже забыл, но на самом деле ты ничего не забыл. Понимаешь?

– Пока нет, но все равно продолжай.

Я слышу звон кубиков льда, падающих в ее бокал. Вообще-то, пить со льдом коньяк, да еще такой марки – преступление, но я не на судебном процессе по делу об издевательствах над коньяком. Я смотрю в потолок и жду. Патриша поудобнее устраивается в кресле.

– Гонишь воспоминания. Заталкиваешь поглубже. Блокируешь. Это как… – Язык сестры заплетается все сильнее. – Как будто у меня в мозгу есть подвал, и все жуткое дерьмо, которое я натворила, я побросала в чемодан… вроде того, что ты мне подарил, с монограммой… Так вот, я сволокла чемодан в подвал, бросила в самом дальнем углу, где темно и сыро, а сама поскорее наверх. Заперла дверь и надеялась, что больше никогда не увижу этого чемодана.

– И теперь, – включаюсь я, – если следовать твоей красочной аналогии, чемодан вдруг оказывается наверху и открытым.

– Да, – отвечает Патриша, потом спрашивает: – Послушай, а это была аналогия или метафора?

– Аналогия.

– Я вечно их путаю.

Мне хочется коснуться ее руки или успокоить каким-нибудь вполне невинным образом. Но мне так хорошо лежать на диване. Я наслаждаюсь своим состоянием. До кресла, где сидит Патриша, слишком далеко, и потому я просто молчу.

– Вин!

– Да.

– В сарае был земляной пол.

Я жду продолжения.

– Я помню, когда он оказывался сверху. Поначалу он обычно придавливал мне руки к полу. Я закрывала глаза и старалась мысленно куда-нибудь переместиться. Через какое-то время… я хочу сказать, невозможно постоянно держать глаза закрытыми. Ты можешь пытаться, но у тебя не получается. И я стала смотреть. На нем была лыжная маска, поэтому я видела только глаза. Я не хотела их видеть, не хотела смотреть в его глаза. И тогда я поворачивала голову вбок. Он восседал на мне. Я помню его руку, и там… там была такая бабочка.

Патриша замолкает. Я пытаюсь принять сидячее положение, но у меня не получается.

– И я смотрела на бабочку. Сосредоточивалась на одном крыле. Когда он гарцевал на мне, его рука дергалась, а я воображала, что бабочка хлопает крыльями и вот-вот улетит.

В гостиной темно. Мы продолжаем пить коньяк. Я уже прилично набрался и потому начинаю размышлять о всякой экзистенциальной чепухе; о состоянии человеческого сознания, которое, как в случае с Патришей, пытается отгородиться от того, о чем я недавно слышал. Я ведь совсем не знаю Патришу. И она совсем не знает меня. Да и все мы разве знаем друг друга? М-да, я действительно пьян. Я наслаждаюсь этой тишиной. Очень многие люди не понимают красоты тишины. Она связывает людей. Так я был связан с отцом, когда мы молча играли в гольф. Я был связан с Майроном, когда мы молча смотрели старые фильмы или телевизионные шоу.

И тем не менее что-то заставляет меня нарушить тишину и сказать:

– Значит, в тот день, когда убили Рая Стросса, ты была в Нью-Йорке.

– Да, была… Вин, твоему другу ПТ я сказала правду. Я постоянно езжу в Нью-Йорк.

– А мне не звонишь.

– Иногда звоню. Ты ведь один из самых крупных спонсоров моей сети приютов. Но вряд ли бы тебе понравилось, если бы я каждый раз дергала тебя звонками.

– Это верно, – соглашаюсь я.

– Думаешь, это я убила Рая Стросса?

Подобная мысль вот уже который час вертится у меня в мозгу.

– Не представляю, каким образом, – говорю я.

– Какое впечатляющее подтверждение.

Я приподнимаюсь. Выпитый коньяк ударяет в голову, и она начинает кружиться.

– Я могу высказаться напрямую?

– А ты когда-нибудь говоришь по-другому?

– Гипотетически, если бы ты убила Рая Стросса…

– Я не убивала.

– Поэтому я употребил слово «гипотетически».

– Ах да. Продолжай.

– Если бы ты его убила, гипотетически или по-другому, я бы никоим образом тебя не винил. Я просто хочу знать, чтобы мы смогли с этим разобраться.

– Разобраться с этим?

– Сделать так, чтобы прошлое больше никогда к тебе не возвращалось.

Патриша улыбается и поднимает бокал. Она утомлена не меньше моего.

– Вин!

– Да.

– Я его не убивала.

Я ей верю. И еще я уверен, что она рассказывает мне не все. Но опять-таки в обоих случаях я могу ошибаться.

– Можно задать тебе гипотетический вопрос? – спрашивает Патриша.

– Разумеется.

– Если бы ты был на моем месте и тебе подвернулся шанс убить Рая Стросса, ты бы его убил?

– Да.

– И без особых колебаний, – говорит она.

– Вообще без колебаний.

– Такое ощущение, словно ты уже был в похожей ситуации.

Не вижу смысла отвечать. Как я уже говорил, я совсем не знаю Патришу, а она совсем не знает меня.

Много лет назад мне довелось попасть на частный ретрит, куда на выходные съехались вашингтонские политики, включая сенатора Теда Кеннеди. Называть точное место я не имею права – это конфиденциальные сведения. Скажу лишь, что мы находились не так далеко от Филадельфии. В последний вечер устроили празднество, где сенаторы поочередно пели под караоке. Я не шучу. Честно говоря, это зрелище меня восхищало. Сенаторы выглядели дураками, как выглядим все мы, когда поем под караоке, но им было плевать.

Возвращаюсь к Теду Кеннеди.

Мы едва познакомились, но он настаивал, чтобы я звал его Тедом. Не помню, какую песню он выбрал. Что-то из хитов фирмы «Мотаун». Возможно, «Ain’t No Mountains High Enough»[26]. Или ее пела Барбара Боксер? Или они с Тедом пели дуэтом, как Марвин Гэй и Тамми Террелл? Уже не помню. И хотя мы с ним расходились во мнениях по многим вопросам, Тед был на редкость обаятельным и остроумным. Весь вечер он пил. Много. Он был настолько пьян, что только чудом не зацепил головой какой-нибудь абажур. Под конец торжества он уже не стоял на ногах, и спутнице пришлось чуть ли не на себе тащить его в номер.

Зачем я вам все это рассказываю?

На следующее утро мне надо было рано уезжать. Я проснулся в половине шестого, а в шесть уже был в столовой. Там я застал только одного человека. Вы уже догадались кого.

– Доброе утро, Вин! – приветствовал меня Тед. – Садитесь со мной.

Он читал «Вашингтон пост», прихлебывая кофе. На тарелке лежал обильный завтрак. В глазах – ни следа похмелья. Он успел принять душ и был бодр. У нас возникла оживленная дискуссия по целому ряду тем, но главное вот в чем: я больше не встречал людей, обладавших таким умением пить, и я не знаю, считать ли это свойство положительным или отрицательным.

По-моему, оно отрицательное.

В чем суть этой истории, где я хвалюсь знакомствами с важными шишками? Я считаю себя вполне «тренированным» по части выпивки. Но я не Тед Кеннеди. Когда я просыпаюсь утром после вышеописанной беседы, у меня раскалывается голова. Я испускаю громкий стон, и, словно по сигналу, в дверь стучат.

– Доброе утро!

Это Найджел. Мой стон повторяется.

– Как мы себя чувствуем поутру?

– Твой голос, – бормочу я.

– И что ты хочешь о нем сказать?

– Такое ощущение, что тебе долбят перфоратором по черепному нерву.

– У мастера Вина похмелье? Лучше поблагодари меня. Я принес тебе мое сверхсекретное лекарство.

Он кладет мне на ладонь пару таблеток и протягивает стакан.

– Вообще-то, похоже на аспирин и апельсиновый сок, – говорю я.

– Тсс, я подумываю о подаче патентной заявки. Раздвинуть занавески?

– Только если хочешь получить пулю в лоб.

– Патриша проснулась и одевается.

Найджел уходит. Я долго стою под душем и столь же долго одеваюсь. Когда я спускаюсь, Патриша уже ушла. Я завтракаю с отцом. Разговор не клеится, чему я не удивляюсь. За столом я не задерживаюсь. Позавтракав, сажусь в машину и еду в пансионат для престарелых в Крестмонте, где меня ждет встреча с матерью Эди Паркер и отцом Билли Роуэна.

Миссис Паркер называла мне свое имя, но я его забыл. Когда я говорю с людьми значительно старше себя, то предпочитаю называть их мистер такой-то или миссис такая-то. Сказывается полученное воспитание. Встреча происходит в комнате мистера Роуэна, где уюта не больше, чем в кабинете дерматолога. Доминируют два цвета: светло-бежевый и зеленовато-бирюзовый. Убранством комната напоминает помещения современных евангелических церквей: простые деревянные кресты, литографии на холсте, изображающие безмятежного Иисуса, и доски с библейскими цитатами вроде «Бог превыше всего». Это из шестой главы Евангелия от Матфея, стих 33. Еще одно изречение, привлекшее мое внимание, взято из Книги пророка Михея, глава 7, стих 18: «Простить и забыть»[27].

Не правда ли, интересный выбор изречений? Неужели мистер Роуэн всерьез в это верит или же ему требуется ежедневное напоминание? Смотрит ли он каждый день на стену и думает о своем сыне? Примирился ли он со случившимся более сорока лет назад? Или изречения на стене являются в большей степени оборотной стороной? Может, мистер Роуэн выбрал слова пророка Михея в надежде, что жертвы «Шестерки с Джейн-стрит» обратят внимание?

Мистер Роуэн сидит в инвалидном кресле. Рядом, на стуле, сидит миссис Паркер. Они держатся за руки.

– Он не может говорить, – поясняет мне миссис Паркер. – Но мы продолжаем общаться.

Наверное, нужно было бы спросить у нее, каким образом, однако меня это ничуть не интересует.

– Он сжимает мне руку, – добавляет миссис Паркер.

– Понятно, – отвечаю я, хотя ничего не понимаю.

Как сжимание руки может заменять словесное общение? Может, одно сжатие означает «да», а два – «нет»? Или он использует длинные и короткие сжатия на манер азбуки Морзе? Я бы спросил, но опять-таки я приехал сюда совсем не за этим. И потому сразу перехожу к цели своего визита:

– Как вы и мистер Роуэн познакомились?

– Через мою Эди и его Билли.

– Можно узнать когда?

– Когда… – Она подносит ко рту сжатый кулак.

Мы оба смотрим на мистера Роуэна. Он смотрит на меня. Не знаю, чтó он видит и как у него со зрением. Из его ноздрей торчат кислородные катетеры, которые ведут к резервуару, прикрепленному с правой стороны кресла.

– Когда Эди и Билли исчезли.

– Билли и Эди встречались?

– Не просто встречались, – отвечает миссис Паркер. – Они были помолвлены.

Она подает мне рамку с фотографией. Солнце и время притушили краски, но на снимке видны радостные лица университетских студентов Билли Роуэна и Эди Паркер. Они стоят рядом, щека к щеке. Снимок сделан на пляже. Позади простор океана. Их улыбки яркие, как солнце. На лицах блестит пот, а сами лица безумно счастливые (или так кажется).

– Видите, какие они влюбленные? – спрашивает миссис Паркер.

Так оно и есть. Снимок запечатлел их молодыми, влюбленными и беззаботными.

– Правда, красивая пара?

Я позволяю себе кивнуть.

– Мистер Локвуд, они были всего-навсего глупыми детишками. Уильям всегда это говорит. Правда, Уильям?

Уильям никак не реагирует.

– И конечно, идеалистами. Кто в молодости не бывает идеалистом? Билли был таким рослым дуралеем, а моя Эди – тихая девочка, мухи не обидит. Каждый вечер она смотрела новости и видела, как молодые парни возвращаются с войны в пластиковых мешках. Мой сын Эйден, ее брат, служил во Вьетнаме. Вы это знали?

– Нет, не знал.

– В новостях, конечно, такое не расскажут. – В голосе миссис Паркер появляется горечь. – Для них моя Эди была просто сумасшедшей террористкой, как те девицы из банды Мэнсона.

Я изо всех сил стараюсь изобразить сочувствие, но в таких случаях меня всегда подводит мое «высокомерное выражение лица». У Майрона это здорово получается. На его лице отображается столько оттенков эмпатии, что сам Аль Пачино позавидует.

– Когда вы в последний раз получали известия от Эди или Билли?

Вижу, что мой вопрос застает миссис Паркер врасплох.

– Зачем вы об этом спрашиваете?

– Я просто…

– Никогда. Я имею в виду, после того вечера мы их не видели и ничего о них не слышали.

– Ни разу?

– Ни разу. Я вас не понимаю, мистер Локвуд. Зачем вы приехали? Нам сказали, что вы сможете помочь?

– Помочь? В чем?

– Найти наших детей. Это же вы нашли Рая Стросса?

Я киваю. Пусть это и неправда, но я как-нибудь переживу.

– Когда мы с Уильямом увидели в новостях снимок Рая… Вы хотите услышать нечто странное?

Я стараюсь выглядеть открытым и понимающим.

– Когда вы нашли Рая Стросса…

Она снова поворачивается и смотрит на мистера Роуэна. Он никак не реагирует. Не знаю, слышит ли он наш разговор. Возможно, у него афазия; может, он вообще находится в отрешенном состоянии или же умеет делать непроницаемое лицо. Все это лишь мои предположения.

– Вы знаете, что было самым странным?

– Не знаю. Расскажите.

– На момент убийства Рай был уже весьма пожилым человеком. Конечно, не настолько старым, как мы с Уильямом. Нам за девяносто. И вот что странное: мы по-прежнему думаем об Эди и Билли как о молодых. Словно с их исчезновением время застыло. Как будто они и сейчас выглядят как на этой фотографии.

Миссис Паркер забирает у меня рамку. Ее палец касается лица дочери, а голова нежно склоняется.

– Мистер Локвуд, вам это кажется странным?

– Нет.

Она трогает руку мистера Роуэна:

– Уильям когда-то любил играть в гольф. Кстати, вы играете?

– Да, играю.

– Тогда вы поймете. Раньше Уильям шутил, что мы с ним проходим последние девять лунок. А теперь говорит, что мы прямиком движемся к восемнадцатой. Но мы по-прежнему называем Эди и Билли нашими детьми. Сейчас его Билли было бы шестьдесят пять. А моей Эди – шестьдесят четыре.

Она качает головой, словно не веря.

В другой ситуации я бы счел этот разговор утомительным и бессмысленным. Но ведь я затем сюда и ехал. Я не рассчитывал получить от мистера Роуэна или миссис Паркер какие-либо полезные сведения. У меня совсем другая цель. Я хочу «поднять волну» и посмотреть на их реакцию. Сейчас поясню.

Если Эди Паркер и Билли Роуэн все эти годы были живы, велика вероятность, что они каким-то образом дали о себе знать родным. Возможно, не в первые год-два, когда «Шестерку» активно искали. Но прошло уже более сорока пяти лет с тех пор, как «Шестерка с Джейн-стрит» пустилась в бега. Если ее Эди и его Билли были живы, разумно предположить, что в какой-то момент они вышли на контакт.

Разумеется, это ни в коем случае не означает, что миссис Паркер расскажет мне об этом (молчаливого мистера Роуэна мы на время исключим из процесса). Она сделает все возможное, убеждая меня в обратном. Даже если она и видела свою дочь, то будет утверждать обратное. Это я уже слышал от нее в самом начале разговора.

Итак, говорит миссис Паркер мне правду или ведет со мной игру?

Это-то я и пытаюсь выяснить.

– Когда вы впервые услышали о… – какое тактичное слово лучше здесь употребить? – об инциденте, спровоцированном «Шестеркой с Джейн-стрит»?

– Вы не возражаете, если мы не будем их так называть?

– Почему?

– «Шестерка с Джейн-стрит», – морщится миссис Паркер. – Это делает их похожими на «семью» Мэнсона.

– Да, конечно. – Мой лимит тактичности исчерпан. – Как вы услышали об инциденте?

– Ко мне в дом ворвалась толпа агентов ФБР. Они вломились так, словно искали Аль-Капоне. Перепугали нас с Барни до полусмерти.

Мне это уже известно. Перед поездкой сюда я заглянул в папку, полученную от ПТ. Но сейчас я не пытаюсь собрать сведения. Я пытаюсь проверить правдивость моей собеседницы и, быть может, как вы вскоре увидите, вызвать реакцию.

– Значит, вы больше никогда не видели вашей дочери? – спрашиваю я, придав голосу надлежащую серьезность.

Миссис Паркер кивает. Никаких слов. Никаких эмоций. Только кивок.

– И вы больше не говорили с ней по телефону?

– Говорила. – (Я жду.) – В тот вечер. За час до появления агентов ФБР.

– И что она вам сказала?

– Эди плакала. – Миссис Паркер бросает взгляд на мистера Роуэна; он по-прежнему неподвижен, но в глазах блестят слезы. – Она сказала, что случилась ужасная беда.

– Уточнила какая?

Миссис Паркер качает головой.

– Что еще сказала вам Эди?

– То, что им с Билли придется спешно уехать. Возможно, надолго, а может, и навсегда.

По щеке мистера Роуэна сползает слезинка. Они снова держатся за руки, настолько крепко, что кожа из пергаментной стала белой.

– А потом?

– Это все, мистер Локвуд.

– Эди повесила трубку?

– Эди повесила трубку.

– И?..

– И больше никогда не звонила. Уильям тоже никогда не получал звонков от Билли.

– Как вы думаете, что с ними случилось? – спрашиваю я.

– Мы же родители. Уж у кого спрашивать, так только не у нас.

– И все-таки я спрашиваю.

– Мы думаем, их нет в живых. – Миссис Паркер закусывает губу и несколько секунд молчит. – Поэтому мы с Уильямом и соединились. Естественно, после того как не стало его жены и моего мужа. Прежде у нас и мысли не было. Нам подумалось, что эти отношения будут эхом отношений наших детей. Словно частичка их любви продолжала жить и соединила нас. – Затем миссис Паркер вторит моим мыслям: – Будь моя Эди и его Билли живы сейчас, они бы нашли способ сообщить о себе. Во всяком случае, мы всегда в это верили.

– Но больше не верите?

– Теперь, мистер Локвуд, мы вообще не знаем, чему верить. – Она качает головой. – Все эти годы мы думали, что Рай Стросс мертв. А сейчас… Впрочем, потому вы сюда и приехали.

Свободной рукой миссис Паркер тянется к моей. Я хочу отодвинуться – простите, это чисто инстинктивное желание, – но я заставляю себя не двигаться. Теперь миссис Паркер левой рукой держит за руку меня, а правой – мистера Роуэна. Так проходит несколько секунд, но мне они кажутся гораздо длиннее.

– Теперь у нас с Уильямом снова появилась надежда, – срывающимся голосом говорит миссис Паркер. – Если Рай Стросс все эти годы был жив, может, и наши дети тоже. Может, Эди и Билли уехали куда-то далеко и поженились. Возможно, у них есть дети и даже внуки. И возможно… я говорю всего лишь о вероятности… мы увидимся с ними прежде, чем Уильям и я достигнем той самой восемнадцатой лунки.

Не знаю, что и сказать.

– Мистер Локвуд, а вы как думаете? Эди и Билли живы?

Я тщательно подбираю слова:

– Не знаю. Но если они живы, я их найду.

– Я вам верю, – говорит миссис Паркер, глядя мне в глаза. – Вы нам сообщите, когда узнаете правду? – спрашивает миссис Паркер. – Мы слишком долго ждали завершения. Знаете, каково это?

– Не знаю, – честно отвечаю я.

– Обещайте: когда узнаете правду, вы нам сообщите. Какой бы ужасной она ни была. Обещайте нам обоим.

И я обещаю.

Глава 26

Я сижу на пассажирском сиденье припаркованного эвакуатора. Водителя зовут Джино. Его имя вышито красным курсивом на рабочей рубашке.

– И что теперь? – спрашивает Джино.

Я наблюдаю за Элиной Рэндольф, которая вроде бы встречалась с Арло Шугарменом в бытность его студентом Университета Орала Робертса. Наблюдение веду через витрину ее салона, находящегося в торговом комплексе «Ситигейт плаза» в Рочестере, штат Нью-Йорк. С ним соседствуют витрины еще нескольких арендаторов, включая ясновидящую, налоговую службу, магазин дешевых товаров «Доллар пэлас» (здесь меня передергивает) и закусочную «Сабвей» (меня снова передергивает, уже сильнее). Судя по мигающей неоновой вывеске, салон красоты, салон причесок… или каким еще термином нынче обозначаются подобные заведения, имеет непритязательное название «Стрижки. Завивки. Прически». Не знаю, аплодировать такой простоте или залепить пулю в вывеску.

Ездит Элина Рэндольф на «хонде-одиссей» 2013 года выпуска. Номерной знак сделан на заказ и, помимо номера, содержит надпись «DO-OR-DYE»[28]. Я хмурюсь. Жаль, что рядом нет Майрона. Он обожает подобные приколы. Они бы с миссис Рэндольф наверняка нашли общий язык.

У меня звонит мобильник. Это Кабир.

– Излагай, – отвечаю я.

– Никаких звонков.

Я не удивляюсь. С тех пор как более часа назад я расстался с миссис Паркер и мистером Роуэном, мы вели за ними наблюдение. Я надеялся, что они мне солгали и, едва простившись со мной, тут же поспешили предупредить Эди и Билли о моих поисках. Но, увы, ничего подобного не случилось. Действую дальше.

– Что-нибудь еще?

– Я навел справки по Трею Лайонсу. Вы оказались правы. Бывший военный. Служил охранником в нескольких странах.

Принимаю это во внимание.

– Удвой число следящих за ним.

Если я в ближайшее время не разберусь с Треем Лайонсом, это чревато нешуточными проблемами. Как он выразился, когда мы ехали в минивэне? Он не может оставить меня в живых, а я не смогу оставить в живых его.

Я смотрю на часы. Половина четвертого. «Стрижки. Завивки. Прически» – это название нравится мне все больше – закроется только в пять. Какой бы соблазнительной ни была перспектива проторчать в обществе Джино еще девяносто минут, я отказываюсь от этого удовольствия и начинаю действовать.

– Ждите моего сигнала, – говорю я Джино.

– Как скажете.

Вылезаю из кабины эвакуатора и толкаю дверь салона. Когда я вхожу, взгляды всех присутствующих обращаются ко мне, хотя кто-то видит меня только в зеркале. Кресел всего три, и все заняты. Три посетительницы, которые сидят в черных креслах, и три работницы салона, занимающиеся их головами. Еще две женщины дожидаются своей очереди. Кофейный столик завален глянцевыми журналами, но обе женщины предпочитают экраны своих смартфонов.

Внезапное появление мужчины вызывает улыбку всех женщин, кроме одной. Элина Рэндольф оказывается высокой, худощавой особой. Невзирая на свои шестьдесят пять, она носит облегающие слаксы и топ без рукавов. Кстати, это ей идет. У нее седые, короткие и колючие волосы, птичье лицо с довольно жестким выражением. С шеи свисают очки на цепочке.

– Чем я могу вам помочь?

– Нам необходимо поговорить.

– У меня сейчас клиентка.

– Разговор важный.

– Мы закрываемся в пять.

– Извините, но столько ждать я не собираюсь.

Устанавливается тишина, которая кому-то могла бы показаться дискомфортной, но, как вы уже успели понять из моих рассказов, у меня никакая тишина не вызывает дискомфорта.

Толстая рыжеволосая женщина, работающая рядом с Элиной, предлагает:

– Давай я займусь Герти.

Элина Рэндольф смотрит на меня и молчит.

Рыжеволосая наклоняется к старухе, чьи волосы обернуты фольгой:

– Герти, вы не возражаете, если я доделаю то, что начала Элина?

– Что? – переспрашивает глуховатая Герти.

Элина Рэндольф медленно кладет на стол гребенку и ножницы, затем касается плеч Герти, наклоняется к старухе и говорит:

– Герти, я отлучусь ненадолго.

– Что?

Глаза Элины мечут в меня молнии. Я отражаю их улыбкой, которую вполне можно назвать обезоруживающей. Элина выходит из салона, я следом. Теперь мы оба стоим перед витриной заведения. Все женщины глазеют на нас. Коллеги Элины прервали работу.

– Кто вы такой? – спрашивает Элина.

– Виндзор Хорн Локвуд Третий.

– Разве я вас знаю?

– Полагаю, вы говорили по телефону с моим помощником Кабиром.

Она кивает, словно ожидала услышать именно эти слова.

– Мне нечего вам сказать.

– Предлагаю пропустить эту часть беседы и перейти к следующей.

– Какую часть?

– Ту, где вы скажете, что не желаете со мной разговаривать, и где мне придется начать не самые приятные действия. Это такая напрасная трата времени, поскольку в конце вы все равно уступите.

– Вы коп? – спрашивает она, упирая руки в узкие бедра.

– В таком-то костюме?

Мой ответ почти заставляет ее улыбнуться.

– Расскажите мне о Ральфе Льюисе. – Я протягиваю ей скан страницы из ежегодника: фото четверых «средневековых музыкантов». – Вы встречались с ним, когда оба учились в Университете Орала Робертса.

Элина мельком смотрит на снимок и заявляет:

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Я драматично вздыхаю. Я надеялся избежать такого развития событий, но моему терпению приходит конец. Подняв руку, я щелкаю пальцами. Через пару секунд эвакуатор въезжает на стоянку и останавливается позади «хонды-одиссей». Джино выпрыгивает из кабины, надевает толстые перчатки и тянет рычаг спуска платформы эвакуатора.

– Эй! – вскрикивает Элина. – Что это вы тут устраиваете?

– Это мой главный помощник Джино, – отвечаю я. – Сейчас он конфискует ваш автомобиль.

– Он не смеет…

Я протягиваю ей документы.

– Вы серьезно задолжали, миссис Рэндольф. За машину. За дом. И за помещение, где работаете, – добавляю я, указывая на ее салон.

– Но я же договаривалась об отсрочке.

– Да, с прежним коллекторским агентством. Однако я купил ваши долги, и теперь вы должны мне. Я проверил ваше финансовое положение. Увы, оно очень рискованное. Пользуясь своими законными правами, я приступаю к немедленному изъятию вашей собственности. Джино заберет «хонду». Двое других моих людей сейчас запирают на висячий замок входную дверь вашего дома. Через десять секунд я вернусь в салон и попрошу ваших клиенток немедленно покинуть помещение.

Округлившиеся глаза Элины Рэндольф скользят по первой странице долговых документов:

– Вы не посмеете этого сделать.

Я вздыхаю, хотя уже не так театрально:

– Ваши возражения меня утомляют. – Я тянусь к ручке двери салона.

Элина загораживает мне вход:

– Я не знаю, где сейчас Ральф. Клянусь!

– Я и не говорил, что вы знаете.

– Тогда чего вы от меня хотите?

– Здесь мне бы нужно приложить руку к груди и сказать: «Правды». Но чувствую, это уже будет перебор. Согласны?

Элине не до шуток. Я не упрекаю ее. Вообще-то по природе я не игрок на нервах. Этому я научился у Майрона. Нервничающий противник лишается равновесия.

– А если я откажусь отвечать на ваши вопросы?

– Вы серьезно? Разве я не показал, чтó вас ожидает в таком случае? Ваша машина, дом и салон целиком перейдут в мою собственность. Кстати, как зовут эту рыжеволосую? Я намерен уволить ее первой.

– Есть законы.

– Да, знаю. И они целиком на моей стороне.

– Я знаю свои права. Я не обязана ничего вам рассказывать.

– Совершенно верно.

Платформа эвакуатора опускается вровень с асфальтом. Джино смотрит на меня. Я киваю ему, чтобы продолжал.

– Вы не смеете… – Глаза Элины наполняются слезами. – Это травля. Вы не можете…

– Могу, и еще как.

Мне это не нравится, но и особого возражения тоже не вызывает. Люди долгое время покупались на утверждение «все равны», которое мы, американцы, виртуозно продавали на протяжении нашей славной истории. Хотя с недавних пор становится все больше осознающих очевидную истину: деньги склоняют чаши любых весов. Деньги – это сила. Реальность не похожа на романы Джона Гришэма, где человек противостоит системе. На самом деле маленький человек не в состоянии сопротивляться. Как я предупреждал Элину Рэндольф в самом начале разговора, она непременно уступит.

Надеюсь, я не похож на героя этой истории?

Справедливо ли, что богатые имеют власть над вами? Разумеется, нет. Система не идеальна. Реальность полна стрессов. Мне не интересно портить жизнь Элине Рэндольф, и в то же время я не собираюсь лишаться сна из-за ее упрямства. Возможно, она покрывает беглого преступника. Как минимум она обладает требуемыми мне сведениями. Чем раньше я их получу, тем раньше ее жизнь вернется в нормальную колею.

– Вы ведь не отступите, – говорит она, и я снова обезоруживающе улыбаюсь. – Пойдемте в «Сабвей». Там и поговорим.

В «Сабвей»? Только этого мне не хватало!

– Я скорее соглашусь на удаление почки с помощью ложки для грейпфрута. Мы можем поговорить и здесь, так что не будем терять время. В годы вашей учебы в Университете Орала Робертса вы были знакомы с Ральфом Льюисом. Это верно? – (Элина вытирает глаза и кивает.) – Когда вы видели его в последний раз?

– Более сорока лет назад.

– Давайте оставим ложь.

– Я не лгу. Прежде чем мы начнем говорить, я хочу задать вам вопрос.

Мне это не нравится, но проще выслушать ее вопрос, чем высказывать свое недовольство.

– Задавайте.

– Вы ведь не из полиции.

– Мы это уже выясняли.

– Тогда зачем вам понадобился Ральф?

Иногда в подобной игре позволяешь себе некую неопределенность. А иногда сразу хватаешь собеседника за горло. Сейчас я выбираю второй вариант и спрашиваю:

– Вы ведь имеете в виду Арло Шугармена?

Вопрос попадает в цель. Вывод: Элина Рэндольф знала, что Ральф Льюис в действительности был не кто иной, как Арло Шугармен.

– Как вы… – Она осекается, понимая бессмысленность своего вопроса, и просто качает головой. – Не суть важно. Вы знаете, что он ничего не сделал. – (Я жду.) – Зачем вы его разыскиваете? После стольких лет.

– Вы слышали о том, что нашли Рая Стросса.

– Конечно. – Она щурится. – Постойте, а я ведь видела ваше фото в новостях. Вы владели той картиной.

– Владею, – поправляю ее я. – В настоящем времени.

– Все равно не понимаю, почему вы ищете Арло.

– Кража картин совершалась не одиночкой.

– И вы думаете, что у Арло находится ваша вторая пропавшая картина?

– Возможно.

– Картины у него нет.

– Но вы же не виделись с ним более сорока лет.

– Не важно. Арло не стал бы марать руки воровством.

Я пытаюсь бросить бомбу:

– Может, он предпочел бы замарать себя похищением и убийством несовершеннолетних девушек? – (Элина разевает рот.) – Есть большая вероятность, что именно Рай Стросс с сообщником убили моего дядю и похитили мою двоюродную сестру.

– Вы же не думаете…

– Вы встречались с Раем Строссом, когда он приезжал в кампус?

– Послушайте меня, – говорит Элина. – Арло был хорошим человеком. Самым лучшим мужчиной из всех, кто мне встречался.

– Круто! – реагирую я. – Так где же он?

– Я же вам сказала. Не знаю. Послушайте. Ральф… в смысле Арло… мы с ним встречались два года, когда учились в Университете Орала Робертса. Я выросла в жутких условиях. В детстве меня… – Из ее глаз начинают капать слезы, но она яростно их смахивает. – Вряд вы захотите выслушивать всю историю моей жизни.

– Нет уж, увольте.

Она усмехается, хотя я не считал свои слова шуткой.

– Ральф… я всегда называла его Ральфом… он был добрым.

– Когда вы узнали, кто он на самом деле?

– Еще до того, как мы начали встречаться.

Это меня удивляет.

– Он разоткровенничался с вами?

– В кампусе я была его контактным лицом от подполья. Помогла обосноваться, подыскать псевдоним. Словом, делала то, что ему требовалось.

– И это вас сблизило?

Элина подходит ко мне почти вплотную:

– В тот вечер Арло там не было.

– Когда вы говорите «в тот вечер»…

– Я про вечер, когда они бросали «коктейли Молотова» и когда погибли люди в автобусе.

– Арло Шугармен вам так сказал? – Я скептически изгибаю брови; если отбросить ложную скромность, в этом жесте я достиг совершенства. – Вы видели фотографию «Шестерки с Джейн-стрит»?

– Ту, знаменитую, где они в подвале? Конечно. Но Арло тогда был с ними в последний раз. Он думал, что все это – просто шутка и они никогда не нальют в бутылки керосин. А когда понял серьезность их намерений, дал задний ход.

– Это вам тоже рассказал Арло?

– Он мне сказал, что Рай слетел с катушек. И поэтому сам он в ту ночь не пошел с остальными.

– Но есть фотографии того вечера.

– И ни на одной его нет. Да, там засняты шестеро. Но его лица вы не увидите.

Я думаю над ее словами.

– Так почему же Арло Шугармен не сообщил об этом полиции?

– Он сообщал. Думаете, ему кто-то поверил?

– Арло мог вам и соврать.

– У него не было причин мне врать. Я все равно находилась на его стороне.

– Полагаю, что спецагента Патрика О’Мэлли застрелил тоже не он.

Элина Рэндольф моргает и смотрит на свою «хонду».

– Вы слышали о спецагенте О’Мэлли? – спрашиваю я.

– Конечно.

– Вы расспрашивали Арло о нем?

– Да.

– И?..

– Сначала сделайте так, чтобы этот придурок отошел от моей машины.

Я поворачиваюсь в сторону Джино и наклоняю голову. Он отходит.

– Арло никогда не говорил о той истории. Сразу замыкался.

Я хмурюсь и стараюсь вернуться к основной теме нашего разговора:

– Значит, вы с Арло начали встречаться?

– Да.

– Вы его любили?

– Какая вам разница? – улыбается Элина.

Туше!

– Где он сейчас?

– Еще раз повторяю: не знаю.

– Когда вы в последний раз видели Арло?

– На выпускной церемонии.

– Ваши отношения с ним тогда продолжались?

– Мы расстались. – Она качает головой.

– Можно узнать почему?

– Он нашел себе другой предмет симпатий.

Возникает странное желание посочувствовать ей, но я удерживаюсь.

– Значит, вы видели его на выпускной церемонии?

– Да.

– И с тех пор больше никогда?

– Никогда.

– А вы знали, куда он отправился после выпуска?

– Нет. У подполья свои правила. Чем меньше людей о тебе знают, тем ты в большей безопасности. Мое участие в его жизни завершилось.

Тупик.

Однако я не считаю, что наш разговор зашел в тупик.

– У меня нет намерений причинять ему зло, – говорю я.

Элина оглядывается на витрину салона. Все, кто внутри, по-прежнему глазеют на нас.

– Как вам удалось так быстро выкупить мой долг?

– Это несложно.

– Ну да, вы же владеете картиной Вермеера.

– Не я, а моя семья.

Она встречается со мной глазами и удерживает взгляд:

– Вы сверхбогач. – (Не вижу смысла отвечать.) – Я вам сказала, что Арло оставил меня ради другого предмета симпатий.

– Да, помню.

– Я назову вам имя при выполнении двух условий.

– Слушаю, – говорю я, сцепляя пальцы.

– Первое. Если вы его найдете, пообещайте внимательно выслушать его. Если он убедит вас в своей невиновности, вы его отпустите.

– Принято, – отвечаю я.

Я не считаю, что это обещание меня к чему-то обязывает. Отчасти я верю в лояльность и всякие там «Дал слово – держись». Отчасти, но не целиком. Я руководствуюсь тем, что считаю наилучшим в той или иной ситуации, а не фальшивыми обещаниями и такой же фальшивой лояльностью. Мое «Принято» еще ничего не значит.

– И какое второе ваше условие?

– Вы прощаете мне все мои долги.

Должен признаться: я впечатлен.

– Суммарно ваши долги превышают сто тысяч долларов.

– Но вы же сверхбогач, – пожимает плечами Элина.

Честное слово: мне это нравится. Очень даже нравится.

– Но если окажется, что вы меня обманули… – начинаю я.

– Не окажется.

– Вы думаете, есть шанс, что они по-прежнему вместе?

– Да. Они сильно полюбили друг друга. Так вы принимаете мои условия?

Это обойдется мне в шестизначную сумму. Однако такие суммы я теряю и приобретаю каждую минуту, как только открываются рынки и биржи. Вдобавок я филантроп, в основном потому, что могу себе это позволить. Элина Рэндольф с ее салоном кажется достойным объектом для проявления моей филантропии.

– Я принимаю ваши условия.

– Не возражаете, если мы устно это подтвердим?

– Как вы сказали?

Она включает диктофон на мобильнике и заставляет меня повторить обещание.

– Пусть останется в качестве подтверждения, – говорит Элина.

Мне хочется ей сказать, что я отвечаю за свои слова, но мы оба знаем истинную цену подобных утверждений. Эта женщина нравится мне все больше и больше. Закончив запись, она убирает мобильник в сумочку.

– Ну и ради кого Арло Шугармен вас оставил?

– Я не сразу поняла.

– Это как?

– Семидесятые годы. Мы учились в евангелическом заведении. У меня в голове не укладывалось…

– Что не укладывалось? К кому он от вас ушел?

Элина Рэндольф берет лист с отсканированной страницей из ее старого ежегодника. Потом указывает не на Арло, а на главного певца в дальнем левом углу снимка. Я прищуриваюсь, чтобы получше рассмотреть нечеткое черно-белое изображение.

– Кельвин Синклер, – говорит она.

Я вопросительно смотрю на нее.

– Потому мы и расстались. Арло осознал, что он гей.

Глава 27

К Эме я отношусь слишком заботливо, и это меня бесит.

Я никогда не хотел детей, поскольку не хотел испытывать чувство жуткой уязвимости, когда угроза благополучию другого человека способна меня разрушить. Единственный канал, через который мне можно сделать больно, – это моя биологическая дочь Эма. Сейчас она сидит напротив. Мы обедаем в моей квартире с видом на Центральный парк. Впустить ее в мою нынешнюю жизнь означает познать беспокойство и боль. Кто-то скажет, что родителям свойственно беспокоиться за детей и что это чувство делает меня человечнее. Пусть говорят. Кто хочет быть человечнее? Это ужасно.

Я не обзавелся детьми, поскольку не хотел испытывать страхи. Я не стал отцом, поскольку каждая привязка является помехой. Сейчас объясню. Я подошел к этому вопросу аналитически. Перечислил себе все позитивные моменты присутствия Эмы в моей жизни: любовь, общение, возможность о ком-то заботиться и так далее. Затем перечислил негативные, первое из которых: вдруг с ней что-то случится?

Когда я смотрю на это «уравнение», негативные величины перевешивают.

Я не хочу жить в страхе.

– С тобой все о’кей? – спрашивает Эма.

– Все клёво, – отвечаю я.

Она выпучивает глаза.

Ее настоящее имя Эмма, но она всегда носит черную одежду, красит губы черной помадой и предпочитает серебряные украшения. Когда она была классе в седьмом, какой-то тупарь заявил, что она похожа на «готов» или «Эмо». Одноклассники начали звать ее Эма, считая это остроумным и задевающим самолюбие. Но Эма обратила все в свою пользу и приняла новое имя. Сейчас она старшеклассница, дополнительно занимающаяся искусством и дизайном.

Когда Анджелика Уайетт забеременела, то не поставила меня в известность. О рождении Эмы я тоже ничего не знал. Когда же наконец Анджелика соизволила мне сообщить, я не только не рассердился, но не испытал даже малейшего раздражения. Она знала мои воззрения относительно детей и уважала их. Но через несколько лет решила раскрыть карты, сделав это по трем причинам. Первая: она сочла, что прошло достаточно времени (так себе причина); вторая: я заслуживаю знать правду (причина еще более так себе, поскольку я ничего не заслуживаю); и третья: если с ней что-то случится – тогда она очень боялась рака груди, – будет кому помочь Эме (самая разумная причина).

Зачем я вам все это рассказываю?

Я не заслуживаю отношений с Эмой. Когда требовалось, меня не было рядом, и даже если бы мне представился шанс, я бы все равно им не воспользовался. Поэтому даже в мыслях я называю ее своей биологической дочерью. Эма великолепна во всех отношениях, но я здесь ни при чем. Я не имею права купаться в лучах родительской славы и чувствовать себя причастным к ее великолепию.

Я не напрашивался на эти встречи с ней. Я вообще их не хотел (я уже объяснял вам все «за» и «против»). Но Эма сама сделала выбор, и мне необходимо его уважать.

И потому, нравится мне или нет, у нас происходят совместные завтраки и обеды.

Добавлю: Эма меня понимает.

– У меня появился бойфренд, – сообщает она.

– Даже слышать не хочу.

– Не будь таким.

– Я всегда такой.

– И даже совета не дашь?

Я откладываю вилку.

– Парни, – говорю я, объединяя этим словом всех мужчин, – стремные существа.

– Тоже мне новость! А как ты относишься к подростковому сексу?

– Прекрати, пожалуйста.

Эма подавляет смешок. Она любит меня поддразнивать. Я не знаю, как вести себя с ней. Иногда я чувствую, что кровь отливает у меня от головы. В какой-то момент Анджелика решила рассказать Эме обо мне. С ее стороны это была не самая удачная затея. Возможно, Эма подросла и просто поинтересовалась, кто ее отец. В точности я этого не знаю, и не мне об этом спрашивать.

Анджелика – мать своеобразная.

Вы наверняка часто слышите утверждение: с рождением ребенка ваша жизнь меняется навсегда. Потому-то я и избегал отцовства. Я не хочу отходить в своей жизни на задний план. Считаете это неправильным? Когда Эма наконец сообщила мне, что знает (а это было на свадьбе у Майрона, где она попросила потанцевать с ней), я был выбит из колеи. Мне стало тяжело дышать. Наш танец закончился, а это чувство полностью не исчезло.

Оно и сейчас еще не рассеялось.

Воспользуюсь лексиконом подростков: это отстой.

Я думаю о своих родителях, особенно о матери; думаю, через что ей пришлось пройти, когда я вычеркнул ее из своей жизни. Но размышление об ошибках прошлого никому не приносит добра. Я отгоняю эти мысли. Жизнь продолжается. Эма кладет вилку и смотрит на меня. И хотя сейчас происходит то, что у психологов называется проекцией, могу поклясться: я вижу глаза своей матери.

– Вин!

– Да.

– Почему ты оказался в больнице?

– Ничего особенного.

– Ты серьезно? – Она корчит гримасу.

– Вполне серьезно.

– Ты собираешься мне врать? – Она смотрит на меня в упор, а когда я не произношу ни слова, добавляет: – Мама говорит, что ты вообще не хотел быть отцом. Это правда?

– Правда.

– Ну так и не начинай сейчас.

– Я что-то не понимаю.

– Вин, ты врешь, желая меня оградить. – (Я молчу.) – Именно так поступает отец.

– Верно, – кивнув, соглашаюсь я.

– И еще, Вин, ты не знаешь, как вести себя со мной.

– Тоже верно.

– Так не надо прикидываться. Мне не нужен отец, тебе не нужна дочь. Поэтому скажи без вранья: почему ты оказался в больнице?

– Трое пытались меня убить.

Если бы она в ужасе отпрянула, меня бы это разочаровало.

Эма подается вперед. Ее глаза – глаза моей матери – вспыхивают.

– Расскажи мне все.

И я рассказываю.

Начинаю со своего нападения на Тедди Лайонса после «Финала четырех» Национальной студенческой спортивной ассоциации и объясняю, почему так поступил. Затем перехожу к убийству Рая Стросса, «Шестерке с Джейн-стрит», обнаруженной картине Вермеера, чемодану с монограммой, дяде Олдричу, Патрише, Хижине ужасов и нападению Трея и Бобби Лайонсов. Я говорю целый час. Эма сидит не шелохнувшись. Должен признаться: сам я плохо умею слушать. Я теряю фокус и через какое-то время начинаю думать о другом. Мне становится скучно, и собеседники видят это по моему лицу. Эма совсем не такая. Она потрясающе умеет слушать. Не знаю, какую часть событий я планировал ей рассказать. Здесь мне хочется быть честным и с ней, и с собой. Но что-то в ее манере слушать, ее глазах и языке тела заставляет меня держаться более открыто, чем я намеревался.

В этом она чем-то похожа на свою мать.

Когда я заканчиваю, Эма спрашивает:

– У тебя есть бумага и то, чем можно писать?

– В письменном столе. А зачем тебе?

Она встает и идет к столу.

– Я хочу, чтобы ты повторил рассказ, а я все подробно запишу. На бумаге это легче воспринимается.

Она выдвигает ящик стола. Увидев блокноты и коробку карандашей № 2, Эма радуется, как ребенок, обнаруживший игрушки.

– Так, чудненько! – Она достает блокнот и три безупречно заточенных карандаша, возвращается к большому столу и останавливается. – Что?

– Ничего.

– А почему ты улыбаешься как придурок?

– Я? Улыбаюсь?

– Вин, прекрати. У меня мурашки по коже.

Мне приходится повторить рассказ. Эма делает заметки, совсем как… вы знаете кто. Заполнив лист, она вырывает его и кладет на стол. Мы забываем о времени. Звонит ее мать. Анджелика напоминает, что время уже позднее и она готова отвезти Эму домой.

– Мам, не сейчас.

– Передай маме, что я сам отвезу тебя домой, – говорю я.

Эма передает мои слова и отключается. Мы продолжаем. Через некоторое время Эма говорит:

– Нам необходим более структурированный план.

– Что ты предлагаешь?

– Давай сначала поговорим про Рая Стросса.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на Эму.

– Что? – спрашивает она.

– Однажды ты уже предлагала более структурированный план.

Эма тоже прислоняется к спинке стула и – я не шучу – сцепляет пальцы.

– Когда Майрон нашел своего брата, – напоминаю я. – Эта твоя дружба с Микки. Я тогда не мог вмешаться и помочь, о чем до сих пор сожалею.

– Вин!

– Да!

– Давай сосредоточимся на тебе. О моем прошлом поговорим как-нибудь в другой раз.

Я колеблюсь. У меня подскакивает пульс, но потом я соглашаюсь:

– Ладно.

– Возвращаемся в Раю Строссу, – говорит Эма.

– Хорошо.

– Нужно сконцентрироваться на том, кто его убил. – Эма расцепляет пальцы и начинает сортировать свои записки. – Камера видеонаблюдения зафиксировала Рая Стросса в подвале вместе с каким-то лысым типом.

– Да.

– И технические спецы в ФБР не могли сделать изображение четче?

– Нет. Битые пиксели или что-то в этом роде. К тому же убийца идет, опустив голову.

Эма задумывается:

– Интересно, он словно нарочно показал нам, что лыс.

– Прости, не понял.

– Почему бы не прикрыть лысину бейсболкой? – спрашивает она. – Может, он вовсе и не лысый. В прошлом году на конкурсе талантов несколько парней нарядились под группу «Синий человек»[29].

– Какую группу?

– Не столь важно. У них были особые шапочки, отчего они выглядели лысыми. Возможно, лысина убийцы – просто уловка. Может, он хотел, чтобы мы искали лысого.

Я думаю над ее словами.

– Дальше. – Эма шелестит листами. – Эта барменша из «Малаки»…

– Кэтлин, – подсказываю я.

Краткое пояснение: я рассказал Эме о своем разговоре с Кэтлин в Центральном парке, но ни словом не обмолвился о том, как привел барменшу к себе в квартиру. Честность честностью, а скабрезные подробности знать девчонке незачем.

– Да. Кэтлин. – Эма нашла нужный лист. – Итак, у вас происходит разговор, и Кэтлин тебе рассказывает, что Рай, узнав про ограбление банка, запаниковал.

– Верно.

– Но только мы знаем, что никаких денег у Рая в том банке не было. Деньги ему поступали из офшорной компании, созданной твоим дедом.

– Он же твой прадед, – добавляю я.

– Ага. – Эма смотрит на меня и улыбается. – Точно.

Я тоже улыбаюсь.

– Не суть важно. – Лицо Эмы вновь становится серьезным. – Возвращаемся к твоему разговору с Кэтлин. Как нам известно, Рай выходил из квартиры только по ночам, для встреч с Кэтлин в парке. И вдруг он выходит в середине дня.

– Да, и в тот самый день его убили, – добавляю я.

– Верно. И потому ты, – Эма тянется за желтым листом в дальнем правом углу стола, – пускаешь в ход свои возможности Сверхбогатого Парня и заявляешься в банк. Управляющая тебе рассказывает, что грабители взломали индивидуальные ячейки хранения и унесли их содержимое.

– Да.

– Тебе это не кажется странным?

Я пожимаю плечами:

– В ячейках хранилось немало ценностей.

– Да. Допускаю, грабители хотели поживиться… – с расстановкой произносит Эма.

– Но?..

– У меня на этот счет другие соображения.

Я прислоняюсь к спинке стула и развожу руки, показывая, что готов слушать ее дальше.

– Возможно, Рай Стросс арендовал банковскую ячейку под псевдонимом.

– Это не лишено логики, – говорю я, не упоминая, что подобные мысли меня уже посещали. – Есть догадки, чтó лежало в его ячейке?

– То, что его идентифицировало. – Эма постукивает резинкой карандаша по столу. – Наверное, за столько лет у Стросса накопилось несколько фальшивых удостоверений личности. Согласен?

– Согласен.

– Ему требовалось надежное место для хранения всех этих документов. Может, там же хранился его настоящий паспорт и свидетельство о рождении. Ты ведь не станешь выбрасывать такие бумаги.

– Нет, не стану. – Я задумываюсь над ее словами. – Ты хочешь сказать, что грабители вломились в банк вовсе не из-за денег и ячейки взламывали в поисках документов Рая Стросса?

– Возможно, – отвечает Эма.

– Но маловероятно.

– Маловероятно, – повторяет она. – У меня есть другая теория.

Должен признаться, что я просто наслаждаюсь нашим разговором.

– Слушаю твою теорию.

– Этот ПТ, твой наставник из ФБР.

– Он тут при чем?

Эма смотрит время у себя на мобильнике:

– Сейчас не слишком поздно, чтобы ему позвонить?

– У него нет такого понятия, как «слишком поздно». Только скажи зачем.

– ПТ говорил, что они поймали одного из грабителей.

– Верно.

– Ты можешь с ним встретиться?

– С грабителем? Зачем?

– Задашь ему вопросы, – говорит Эма. – Допросишь. Твои возможности Сверхбогатого Парня позволяют тебе устроить встречу с этим воришкой?

Я хмурюсь:

– Будем считать, что ты мне это не подсказывала.

– Вин, это наш первый шаг. – Ее лицо расплывается в улыбке, которая трогает меня до глубины души. – Позвони ПТ и организуй встречу.

Глава 28

Если вы ждете, что помещение допросов в ФБР похоже на те, какие показывают в телесериалах, то не ошиблись. Мы находимся в тесной комнате без окон и доступа воздуха. Посередине стол казенного вида и четыре металлических стула, три из которых заняты. Я сижу один. Напротив меня расположились Стив – так зовут пойманного грабителя – и его адвокат Фред.

– Мой клиент заключил сделку со следствием по делу о его участии в ограблении банка, – начинает Фред.

– Я чего-то не пойму, – говорит Стив. – Откуда взялся этот парень?

Он невысокого роста, тонкокостный, с руками пианиста, а может – взломщика сейфа. Поди разберись. На его маленьком лице выделяются громадные усы, которые сразу же притягивают взгляд.

– Все нормально. – Фред касается руки своего подзащитного.

Стив сердито смотрит на руку адвоката.

– Вы возражаете? – Адвокат убирает руку.

– Что вам надо? – обращается Стив ко мне.

– Мне нужна информация.

– На прокурора вы не похожи.

Акцент выдает в нем уроженца Бронкса. Добавьте к этому манеру комкать окончания, свойственную центральным штатам.

– Я и не прокурор, – говорю я. – Меня вообще не интересует ваша виновность или невиновность и прочее. У меня к вам совсем другой вопрос.

Стив щурится. У него почти нет бровей, что выглядит странно для человека с такими впечатляющими усами.

– Какой вопрос?

– Содержимое одной банковской ячейки.

Говоря, я пристально слежу за ним и сразу замечаю: он точно знает, о какой ячейке идет речь.

– Не знаю, про что вы тут толкуете, – отвечает Стив.

– Стив, вы плохо умеете владеть лицом. Наверное, мало играете в покер.

– Чего?

– У меня просто нет времени на словесные игры, поэтому сразу делаю вам предложение. Вы можете его принять или отклонить.

Идеей встречи со Стивом я во многом обязан Эме. Если я сумею вытащить сведения из этого усача, она будет законно гордиться своей проницательностью.

– Я прошу рассказать мне о содержимом одной банковской ячейки. И только. Всего одной. За это я дам вам пять тысяч долларов и ничем не подорву ваш судебный иммунитет.

– Условия судебного иммунитета высечены в камне, – заявляет Фред. – Вы не можете его подорвать.

Последнее слово он заключает в воздушные кавычки. Я смотрю на адвоката и улыбаюсь.

– Он это может? – спрашивает у Фреда Стив.

Когда он говорит, его усы подпрыгивают, как у героя комиксов Йоземита Сэма.

– Да, Стив. Я могу. Вы принимаете или отклоняете мое предложение?

– Отклоняю, – отвечает он, и в его голосе ощущается страх. – Мне не нужны деньги.

Он начинает поглаживать усы, словно собачонку.

Я ожидал, что он окажется сговорчивее.

– Еще как нужны, – говорю я.

– Для меня лучше молчать. Целее буду.

– Так-так…

– Если узнают, что я сказал хоть слово, мне конец.

– Но об этом узнают, даже если вы будете молчать, – говорю я.

– Это как? – хмурится Стив.

– Да, – подхватывает адвокат Фред и выпрямляется на стуле. – О чем вы говорите?

– Все очень просто. – Я откидываюсь на спинку стула и сцепляю пальцы. – Если Стив предпочтет не говорить со мной, я всем сообщу, что он говорил.

Мои слова приводят обоих в недолгое замешательство.

– Но вы же ничего не знаете, – бросает мне Стив.

– Я знаю достаточно.

– Если вы уже знаете, чтó я скажу, зачем тогда меня спрашивать?

– Вы попали в точку, Стив, – со вздохом говорю я. – У меня есть кое-какие соображения. Хотите их услышать?

– Мне это не нравится, – заявляет Фред. – Мы проявили любезность, согласившись на встречу с вами, а теперь вы начинаете угрожать моему подзащитному. Мне это не нравится. Совсем не нравится.

Я смотрю на него и подношу палец к губам:

– Тсс!

Стив приваливается к спинке стула и продолжает теребить усы. Кажется, будто он ведет молчаливый диалог с усами.

– Ну что же, красавчик, выкладывайте ваши соображения.

– На самом деле они не мои. Это…

Я чуть не сказал «гипотеза моей дочери». Но я не хочу даже косвенного присутствия Эмы в этой паршивой комнатенке. Решаю обойтись без предисловий:

– Когда вы начали взламывать банковские ячейки, вам попались сведения о нынешнем местонахождении некоего Рая Стросса.

Дрогнувшие усы подсказывают, что я напал на золотую жилу.

– Погодите, – прерывает меня Фред, глаза которого округляются. – Того самого Рая Стросса? Если это касается…

– Тсс, – повторяю я, не сводя глаз со Стива. – Возможно, вы просто передали эту информацию, а может, продали… не знаю, какой способ выбрали вы… Важно другое: информация оказалась у того, кто убил мистера Стросса. А это, мой усатый друг, делает вас соучастником убийства.

– Что?

Стив и его усы замирают, но Фред готов начать псевдобитву за интересы своего подзащитного.

– У вас нет доказательств, – выдавливает из себя Стив.

– Стив, в данный момент это знаю только я. Я не скажу властям ни слова. Никогда. Я ничего не разглашу. Я не допущу, чтобы об этом узнал тот, кого вы так отчаянно боитесь. Вы расскажете мне то, что знаете, а затем мы все продолжим жить так, словно ничего не случилось. Что изменится в вашей жизни? Вы станете на пять тысяч долларов богаче.

Ответа нет.

– Если вы решите отклонить мое предложение, или солжете мне, или заявите, что понятия не имеете, о чем таком я тут говорю, я выйду в коридор, загляну к своим друзьям из правоохранительных органов и назову вас соучастником убийства Рая Стросса. Фред подтвердит, что у меня есть такие друзья. Очень много друзей. Если бы у меня их не было, никто бы меня сюда не допустил и не позволил болтать с грабителем банка, находящимся под следствием. Фред, я прав?

– Вы не можете…

– Тсс… – в третий раз говорю я адвокату и смотрю на Стива.

Стив ерзает на стуле:

– Что именно вы хотите знать?

– Содержимое взломанной банковской ячейки, и кто еще знает о нем.

Стив смотрит на Фреда. Тот пожимает плечами. Стив вновь принимается теребить усы:

– А как насчет десяти кусков?

Я легко могу заплатить ему и десять, но зачем лишать себя развлечения?

– Я это понимаю как отказ от моего предложения. – Я упираюсь в стол, словно хочу встать. – Хорошего вам дня, джентльмены.

Стив машет мне своими маленькими ручками:

– Вы это… погодите. Вы обещаете, что никому не скажете? И копам тоже. Если узнают, что я разболтал…

– Ни одно ваше слово не выйдет за пределы этой комнаты.

– Обещаете?

Приложив руку к сердцу, изображаю клятву.

Похоже, Фред собрался возражать, но Стив отмахивается от него.

– Слушайте. Короче, вломились мы туда. А налички в сейфе – кот наплакал. Один из наших ребят недокумекал. Думал, прилично наваримся… Ладно, это уже не по делу. Ну вот. Торчим мы в банке. С наличкой облом вышел. Ребята приуныли. Чего теперь, сваливать? И тогда я предлагаю пошарить в банковских ячейках. Инструменты у нас имелись. Технические подробности интересуют?

– Это как вы взламывали ячейки?

– Ага.

– Ничуть, – говорю я. – Рассказывайте дальше.

– О’кей. Значит, приволокли мы эти вещи в наше убежище. Это в Миллбруке. Бывали там? Потрясающее местечко. Неподалеку от Покипси.

Я недовольно смотрю на него.

– Ладно-ладно, ненужное опускаю. Там вот заграбастали мы кучу знатного барахла. Люди хранят в ячейках много чего ценного. Часики, брюлики.

Я нетерпеливо машу рукой, требуя переходить к сути:

– Что было в ячейке Рая Стросса?

– Извините. Теперь о нем. Да, нашел я свидетельство о рождении. Вполне из себя официальное. Уже выкинуть хотел, а потом подумал: может, кому из подделывателей бланк сгодится. Там и тисненая печать стоит. Передал я свидетельство Рэнди, брату моей жены. Рэнди как прочел, выругался и говорит: «А дай-ка мне взглянуть на другие его бумаги». Бумаг там хватало. Фальшивые паспорта, договор на квартиру и все такое. Я говорю: «Охота тебе с этим возиться? Кто этот Райкер Стросс?» Так было в свидетельстве написано. Райкер. А Рэнди мне отвечает: «Дурень, это же Рай Стросс». – «Это кто?» – спрашиваю я. Тогда Рэнди мне объясняет, что он за птица, как долго его считали пропавшим и все такое. Хотите знать, какая мысль первой стукнула нам в голову?

Вряд ли это так уж интересно, но я отвечаю утвердительно.

– Такие бумажки можно было бы продать какому-нибудь телеканалу.

– Телеканалу?

– Ну да, какому-нибудь ихнему шоу. Скажем, «Шестьдесят минут» или «Сорок восемь часов». Они бы сляпали солидную историю. Но я еще подумал и про Херальдо.

– Херальдо?

– Херальдо Ривера. Вы знаете, кто он такой?

Я говорю, что знаю.

В глазах Стива появляется грусть.

– Мне всегда нравился Херальдо. Говорит все как есть. Правда, облажался он тогда с хранилищем Аль-Капоне[30]. Повелся на ложные сведения. Помните?

Я отвечаю, что помню.

– Мне уже виделось, как разные новостные каналы сцепились между собой за право купить бумажки Стросса. Голова кругом пошла. Я же сказал, что восхищаюсь Херальдо. Думаю: может, договориться с ним? Я бы с ним встретился. Херальдо кажется мне правильным парнем. Говорит все как есть.

– И усами вы с ним похожи, – говорю я, поскольку не смог удержаться.

– Верно. – Стив пришел в возбуждение. – Понимаете? Кто знает, может – мечтать не вредно, – мы бы даже сфотографировались вместе с Херальдо. Посмотрит, что я ему притащил, и предложит снимок на память. Херальдо – правильный парень. Он бы меня отблагодарил. И репутация его укрепилась бы. Если Херальдо найдет Рая Стросса – вау! Люди забудут про это чертово хранилище Аль Капоне. Я прав?

Я смотрю на Фреда. Тот пожимает плечами.

– Тут Рэнди дает мне щелбан. Не сильный. Слегка. Мы ж с Рэнди близки, потому вы о нем нигде ни словечка. Рэнди говорит: нельзя нам это продавать никакому телеканалу, поскольку каша заварится нехилая и привлечет к себе кучу внимания. К ним нагрянут копы, дожмут телевизионщиков, или как их там называют, а потом и нас накроют. Я спорю, говорю, что Херальдо никогда нас не продаст. Ни в коем случае. Не такой он человек. А Рэнди свое: может, он и не продаст, но копы припрут к стенке других, и кто-нибудь да расколется. Мне досадно. Я всерьез думал, что Херальдо такой материал сгодится. Я начинаю защищать Херальдо, и тут Рэнди говорит про другую опасность.

– И какая это опасность?

– Послушайте, кое-где доподлинно знают, что семья Стонч давно охотилась за Раем Строссом. Так мне Рэнди сказал. И не за одним Строссом. За всей этой группой. Ходили слухи, что одного они еще давно нашли, и старик – Ниро его звать – заживо содрал с парня кожу. В самом прямом смысле. Тот парень не одну неделю мучился, пока концы не отдал. Жуткая история. Вот такая причина. Потому и нельзя об этом говорить, понятно?

Стив гладит усы, как любимую женщину, с которой давно не виделся.

– Хорошо, – успокаиваю я его. – Я никому не скажу.

– Наши ребята – мы на Стончей не работаем. Держимся от них подальше. Понятно, о чем я говорю? Нам приключений не надо. Но Рэнди усмотрел шанс оказать им услугу. Может, и немного долларов сшибить.

– И Рэнди продал сведения Стончам?

– Был у него такой план.

– План?

– Думаю, все у него прошло гладко, но меня уже месяц как сцапали. Сами понимаете, мне теперь у Рэнди не спросить.

Глава 29

«Пивоварня Стонча», где подают крафтовое пиво, была набита под завязку – здесь мне не стоило бы опускаться до шаблонного словечка – раздражающего вида хипстерами. Заведение находится в Уильямсберге – заповеднике хипстеров. Это бывший склад, которому снаружи и изнутри придан оттенок изысканности. Зал кишит публикой, чей возраст колеблется от двадцати с небольшим до тридцати, может, чуть старше. Они так усиленно стараются не выглядеть мейнстримом, что повторяют все его черты, только в более гротескной форме. Мужчины в хипстерских очках (видели, наверное, такие очки); у них асимметричные прически, тонкие шарфы, небрежно болтающиеся на шеях; искусно разодранные джинсы на подтяжках; старые концертные футболки, претендующие на ироничность. Их волосы убраны в пучок или спрятаны под жуткими головными уборами, начиная с шапок-мешков крупной вязки, плоских кепок, популярных у разносчиков газет, и до тщательно нахлобученных мягких фетровых шляп федора. Неписаное хипстерское правило: за столиком в федоре может сидеть только кто-то один. Обувь у них разной высоты и расцветки, но вы сразу чувствуете, что это хипстерские ботинки. У женских особей разнообразия больше: винтажные украшения из секонд-хенда, фланелевые рубашки, кардиганы, одежда, нестыкуемая по цвету и стилю, «варенка», колготки в крупную сетку. И здесь непреложное правило: ничего мейнстримовского, что опять-таки придает этим девицам еще более зловонный мейнстримовский облик.

Я слишком строг в своих суждениях.

Разливное пиво здесь подают на любой вкус: индийский бледный эль, крепкое, лагер, пильзенское, портер, осеннее, зимнее, летнее (теперь пиво различается по временам года), апельсиновое, тыквенное, арбузное, шоколадное (я уже начал было высматривать пиво из хлопьев для завтраков). И все это подается не в стаканах и не в стеклянных кружках, а в керамических, с крышечкой. Над одной дверью светится надпись: «ЭКСКУРСИЯ ПО ПИВОВАРНЕ», над другой – «ДЕГУСТАЦИОННЫЙ ЗАЛ». Толпа, вываливающаяся оттуда, спешит занять липкие пластиковые столики. Проходя мимо, я слышу набор соответствующих словечек: «братан», «детка», «съедобный», «глютен», «СУВ»[31], «кудрявая капуста», «тусовка», «самопомощь», «отпадный», «сценарий», «комбуча»[32], «нет слов», «реальная проблема».

Пояснение: я не слышу эти словечки в буквальном смысле, но мне кажется, что слышу.

В прежние времена гангстеры предпочитали собираться в барах, ресторанах и стриптиз-клубах. Времена, как известно, меняются. Едва я появляюсь, ко мне подлетает молоденькая барменша в коротких шортах и с косичками.

– О, должно быть, вы и есть Вин, – говорит она. – Идемте за мной.

Мы идем по бетонным полам. Освещение тусклое. В правом углу кто-то крутит виниловые пластинки. Слева расстелены экологичные коврики для йоги; удобства в них не больше, чем в твидовом нижнем белье. Гибкий мужчина с бородой, похожей на детский слюнявчик, учит слегка подвыпивших «адептов» позе приветствия солнцу. Барменша ведет меня по коридору, по обеим сторонам которого выстроились бочки и прочий товар, предназначенный для продажи. Через какое-то время мы подходим к большой металлической двери. Барменша стучится и говорит:

– Обождите здесь.

Она уходит раньше, чем я успеваю дать ей на чай. Дверь открывается. Кажется, меня встречает верзила, приходивший ко мне в палату вместе с Лео Стончем. Но утверждать не берусь. Рост его превышает шесть футов шесть дюймов. Широкие плечи. Густые волосы свисают чуть ли не до самых бровей. У него такая же хипстерская прическа и федора, слишком маленькая для его головы. Мне вспоминаются спортивные талисманы с головой в виде бейсбольного меча и крошечной бейсболкой.

– Входите, – произносит он.

Я вхожу. Он закрывает за мной дверь. В комнате я вижу еще четверых хипстеров, буравящих меня тяжелыми хипстерскими взглядами из-под хипстерских очков.

– Отдайте все оружие, что при вас, – говорит хипстер, открывавший дверь.

– Все оружие я оставил в машине.

– Все до последнего?

– Все до последнего.

– А как насчет бритвы, припрятанной в рукаве?

Большой хипстер улыбается. Я тоже улыбаюсь и повторяю:

– Все оружие я оставил в машине.

Большой хипстер просит отдать телефон. Я убеждаюсь, что тот заблокирован, и послушно отдаю. Затем большой хипстер кивает другому. Этот достает ручной металлодетектор и начинает водить по моему телу, пока не раздается голос:

– Пропустите его. Если он сделает какую-нибудь глупость, всем стрелять по нему. Понятно?

Я узнаю голос Лео Стонча. Он жестом приглашает меня в свой кабинет. Если бы я лучше разбирался в подобных вещах, то охарактеризовал бы его кабинет как «дзеновский» или «фэншуйский». Белые стены, шары светильников и громадное окно с видом на внутренний двор и фонтан. Вдоль стены поблескивают металлические поручни и пандус для инвалидной коляски.

Дверь закрывается, и все звуки пивоварни исчезают. Мы словно попали в другой мир. Хозяин кабинета предлагает сесть. Я сажусь. Он обходит вокруг плексигласового письменного стола и садится напротив меня. Его стул на несколько дюймов выше моего. Мне хочется выпучить глаза и сделать слабую попытку продемонстрировать свой испуг, но я вспоминаю визит Лео Стонча в больницу. В одном он был прав. Я не являюсь пуленепробиваемым. Склонности к самоубийству у меня тоже нет. И хотя я слишком часто пренебрегал личной безопасностью, хочется думать, что какая-то осторожность присутствовала во мне всегда.

Короче говоря, здесь мне нужно вести себя осмотрительно.

– Итак, – начинает Лео Стонч, – вам известно местонахождение Арло Шугармена?

– Пока нет.

Лео Стонч хмурится:

– Но по телефону…

– Да, я вам солгал. Увы, я не единственный, кто прибегает ко лжи.

Он молчит, затем говорит:

– Будьте осторожны, мистер Локвуд.

– Зачем?

– Что зачем?

– Поскольку вы не показались мне человеком, которому нужно подслащивать пилюлю, буду говорить прямо. Там, в больнице, вы меня уверяли, что непричастны к убийству Рая Стросса.

Не знаю, какой реакции я жду от Лео Стонча. Возможно, отрицания. Или ложного удивления. Но вместо этого он молчит и ждет.

– Это оказалось неправдой, – добавляю я.

– Что заставляет вас так говорить?

– Я наткнулся на кое-какую новую информацию.

– Понятно… – Стонч раскидывает руки. – Слушаю.

– Рая Стросса убили вы?

– Это вопрос, а не новая информация.

– Так вы?

– Нет.

– До смерти Рая Стросса вы знали, то он живет в «Бересфорде»?

– И снова нет. – Он проводит по волосам, откидывая их назад. Восковая кожа на лице Лео Стонча намекает на косметические процедуры вроде впрыскивания ботокса. – Так в чем заключается ваша новая информация, мистер Локвуд?

– Незадолго до убийства вам сообщили, что Рай Стросс живет в «Бересфорде».

Он скрещивает ноги и начинает постукивать указательным пальцем по подбородку.

– Это факт? – спрашиваю я и жду ответа.

– Скажите, как вы об этом узнали.

– Не имеет значения.

– Для меня имеет. – Лео Стонч пытается напугать меня жестким взглядом, но вспыхнувшая искра гаснет. – Вы обманным путем заходите на мою территорию. Вы называете меня лжецом. Думаю, я заслуживаю объяснений.

Я не хочу закладывать Стива, но что имеем, то имеем.

– В одном банке произошло ограбление.

Выражение лица Стонча непроницаемо. Просто холодный камень. Пару минут я рассказываю про ограбление банка и содержимое ячейки Рая Стросса. Никаких имен не называю, но разве такому, как Лео Стонч, трудно выяснить, кем является мой источник?

– Итак, ваш источник утверждает, что продал мне сведения о Рае Строссе, – говорит Лео Стонч, когда я заканчиваю.

– Или передал.

– Или передал. – Стонч кивает, словно вдруг понял, о чем речь. – И чего вы хотите от меня?

Вопрос сбивает меня с толку.

– Я хочу знать, убивали ли вы Рая Стросса.

– Зачем?

– Что зачем?

– Какая вам разница? – продолжает Стонч, но я чувствую перемену. – Предположим, ваш источник говорит правду. Допустим, он передал нам эту информацию. Допустим – чисто гипотетически, – что я решил воспользоваться ею и отомстить за сестру. И что? Вы намерены меня арестовать?

Я счел его вопрос риторическим и просто жду. Он тоже. Через несколько секунд я отвечаю:

– Нет.

– Вы собираетесь донести копам на меня?

– Нет, – повторяю я.

– В таком случае нам с вами нужно сосредоточиться на важном.

– И на чем же?

– На поиске Арло Шугармена.

Голос Лео Стонча стал каким-то странным, отрешенным. Что-то в атмосфере кабинета безусловно изменилось, но я не уверен, на пользу ли мне эта перемена. Стонч вдруг поворачивается на стуле, оказываясь спиной ко мне, и тихо добавляет:

– Если Рая Стросса убил я, что это меняет?

Я ощущаю замешательство и не знаю, как действовать дальше. Решаю вспомнить его начальное предупреждение и быть осмотрительным.

– Это еще не все.

– То есть смертью Рая Стросса история не кончается?

– Нет.

– Вы намекаете на кражу картин?

– Отчасти.

– Что еще?

Хочу ли я рассказывать ему про Патришу и Хижину ужасов? Нет, не хочу.

– Мне бы это помогло, – говорю я, с предельной тщательностью подбирая слова, – узнать всю правду. Вы хотели отомстить за вашу сестру. Я это понимаю.

Слышу смешок.

– Ничего-то вы не понимаете.

В его голосе ощущается тяжесть и неожиданная печаль. По-прежнему не поворачиваясь ко мне, Лео Стонч встает и подходит к окну высотой во всю стену.

– Вы думаете, я прошу вас найти Арло Шугармена, чтобы затем его убить.

Поскольку это не вопрос, я предпочитаю молчать.

– Дело совсем не в этом.

Он продолжает стоять ко мне спиной. Я молча жду.

– Я кое-что расскажу вам, но эти слова не должны выйти за пределы моего кабинета, – говорит он и наконец поворачивается ко мне. – Вы даете слово?

Сегодня я дал слишком много обещаний. Считается, что «лояльность» и «умение выполнять обещания» – качества, достойные восхищения. На самом деле это два величайших заблуждения. Тут нечем восхищаться. Зачастую они являются удобным предлогом для недостойного поступка или защиты недостойного человека, поскольку вы «хозяин своего слова» или как-то связаны с тем, кто не заслуживает снисхождения. Лояльность нередко подменяет собой мораль и этику. Понимаю, какими странными могут вам показаться мои назидательные слова. Так, вырвалось.

– Разумеется, – отвечаю я и с легкостью лгу (но не аморально), затем, поскольку слова почти ничего не стоят, добавляю: – Даю вам слово.

Лео Стонч снова стоит лицом к окну.

– С чего начать?

Я не говорю: «С начала». Во-первых, это штамп, а во-вторых, мне хочется, чтобы он побыстрее закончил свой рассказ.

– Когда погибла София, мне было шестнадцать. Ей – двадцать четыре. Других детей у нашей матери не было: только я и Соф. Когда мать рожала Софию, ей сказали, что детей у нее больше не будет. Но через восемь лет, к удивлению родителей, появился я. – По отражению в окне вижу, что он улыбается. – Не представляете, как они все баловали меня. – Лео Стонч качает головой. – Не знаю, зачем я вам это рассказываю.

Не вижу смысла его прерывать и потому молчу.

– Вы ведь знаете, кто мы такие?

Любопытный вопрос.

– В смысле, ваша семья?

– Вот именно. Семья Стонч. Коротко расскажу, что к чему. Мой отец и дядя Ниро были родными братьями. Про таких говорят не разлей вода. Но в нашей, так сказать, сфере деятельности, требуется только один лидер. Дядя Ниро был старше и пронырливее. Мой отец, которого все называли кроткой душой, был только рад оставаться за кулисами. Но это его не спасло. Когда в шестьдесят седьмом моего отца замочили… может, вы знаете, чем все кончилось.

Немного знаю. То была война гангстерских кланов. Стончи победили.

– И тогда дядя Ниро заменил мне отца. Он и сейчас мне как отец. Вы знаете, что он сюда приезжает несколько раз в неделю? В его возрасте это подвиг. После инфаркта ему тяжело передвигаться. Вынужден пользоваться инвалидной коляской.

Я смотрю на поручни и вспоминаю пандус у двери.

– Я не стану на этом задерживаться. Не возражаете?

– Пожалуйста.

– Когда из-за выходки этих студентов погибла моя сестра, никаких слов не требовалось. Все понимали: семья должна отомстить за смерть Софии. По мнению дяди Ниро, это было хуже, чем случившееся с моим отцом. По крайней мере, там дело касалось бизнеса. Для нас «Шестерка с Джейн-стрит» была кучкой избалованных, шибко умных пацифистов. Леваки-либералы, косящие от призыва. В наших глазах это делало гибель Софии еще более бессмысленной.

Мне понятно настроение, царившее в его семье. Эти богатые, избалованные ребята смотрели на таких, как Ниро Стонч, сверху вниз, заставляя его ощущать собственную ущербность и злиться еще сильнее.

– И тогда дядя Ниро заявил, что начинает поиски «Шестерки». Он ясно дал понять: каждый, кто сообщит сведения по любому из «Шестерки с Джейн-стрит» или сумеет доказать, что ухлопал кого-то из них, будет щедро вознагражден.

– Держу пари, вы тут же начали получать наводки, – говорю я.

– Да. Но хотите узнать кое-что удивительное?

– Конечно.

– Все наводки оказывались фуфлом. Мы два года потратили впустую.

– А потом?

– А потом копы схватили Лейк Дэвис. Или она сама сдалась. Точно не знаю. Лейк понимала, что к чему. Она знала: едва она окажется к тюрьме, мы до нее доберемся. А если не сможем, если ее, например, поместят в особо охраняемую тюрьму, мы дождемся, когда она выйдет. И потому ее адвокат приехал к нам для заключения сделки.

– Дэвис передала вам информацию, – говорю я.

– Да.

Я вполне понимаю мотивы Дэвис. Для спасения собственной шкуры она заключила сделку со Стончами. После выхода из тюрьмы она сменила документы и вскоре вновь исчезла из виду. На всякий случай. Вдруг Стончи передумают?

Я припоминаю слова Лейк Дэвис, когда мы встречались в ее собачьем пансионате «Риц – Веселый лай». Я спросил, почему она спряталась в Западной Виргинии. «Вы боялись, что Рай попытается вас найти?» – «Не только Рай», – ответила она.

– И кого же Дэвис вам выдала? – спрашиваю я.

Лицо Лео Стонча мрачнеет.

– Лайонела Андервуда.

В кабинете становится тихо.

– Где он скрывался? – спрашиваю я.

– Так ли это важно?

– Конечно нет.

– Я всегда думал, что они прячутся в коммунах хиппи или в похожих местах. Но Лайонел… может, потому, что он был чернокожим, или еще почему… словом, он жил под именем Беннета Лейфера в Кливленде, штат Огайо. Работал водителем грузовика. Успел жениться. Жена была беременна.

– Жена знала, кто он на самом деле?

– Трудно сказать. Какая вам разница?

– В общем-то, никакой, – отвечаю я.

– Про остальное вы уже, наверное, догадались.

– Вы его убили?

Лео Стонч молчит, и его молчание говорит само за себя. Он тяжело опускается на стул, словно кто-то врезал ему по коленям. Какое-то время мы сидим в тишине. Потом Лео начинает говорить. Голос его звучит тихо и глухо.

– На этой стороне улицы нам принадлежат все склады. Через пару домов отсюда есть здание. Сейчас там мастерская по ремонту автомобильных глушителей, а тогда… – Он закрывает глаза. – Это длилось три дня.

– Вы тоже там были?

Его глаза по-прежнему закрыты. Он кивает. Я не знаю, как относиться к услышанному. Подвожу краткий итог. Лайонел Андервуд мертв. Из «Шестерки с Джейн-стрит» мне теперь достоверно известна судьба троих. Рай Стросс и Лайонел Андервуд мертвы, Лейк Дэвис жива. Нужно узнать, что сталось еще с троими: Арло Шугарменом, Билли Роуэном и Эди Паркер.

Но сейчас меня куда больше занимает не их судьба, а моя собственная. Вопрос так и жжет: почему Лео Стонч решил мне это рассказать? Кто-то подумает, что мне теперь крышка, и после того, как я узнал правду, Лео Стонч будет вынужден меня убить. Я в это не верю. Даже если бы мне хватило безрассудства помчаться к федералам, что они смогут после стольких лет? Какие у них доказательства?

И потом, если бы Лео Стонч вознамерился меня убить, ему было бы незачем устраивать эту исповедь.

– Наверное, вы или ваш дядя расспрашивали мистера Андервуда о местонахождении остальных членов «Шестерки с Джейн-стрит».

Он смотрит куда-то мимо меня невидящим взглядом. Глаза похожи на разбитые шарики.

– Мы не только расспрашивали.

– И?..

– Он ничего не знал.

– Он рассказал вам еще что-то?

– Под конец, – глухим, отрешенным голосом произносит Лео Стонч, – Лайонел Андервуд рассказал нам все.

Мысленно он возвращается во времена, предшествующие появлению мастерской по ремонту автомобильных глушителей. Его лицо бледнеет.

– Например?

– Он не бросал «коктейль Молотова».

– Вы ему поверили?

– Поверил. Он был сломлен. Полностью. Ко второму дню он умолял о смерти. – В глазах Стонча стоят слезы, которые он смаргивает. – Вы, наверное, хотите знать, зачем я это рассказываю.

Я жду.

– На какое-то время я себя убедил, что так ему и надо. Я отомстил за сестру. Пусть Лайонел Андервуд и не бросал бутылку с керосином, по словам моего дяди, это не снимало с него вины. Но я не смог спать. Мне и сейчас по ночам слышатся крики Лайонела, а ведь прошло столько лет. Я вижу его изуродованное лицо. – Лео Стонч упирается в меня взглядом. – Мистер Локвуд, я не боюсь применять насилие. Но это… это, по-моему, самосуд… – Он смахивает слезы указательным пальцем. – Желаете знать, почему я вам это рассказываю? Не хочу, чтобы нечто подобное случилось с Арло Шугарменом. Пусть его ловят власти, судят и разбираются, в чем он виновен. Я потерял вкус к мести. – Лео Стонч подается вперед. – Я прошу вас найти Арло Шугармена по одной причине: чтобы я смог его защитить.

Верю ли я услышанному?

– Есть одна проблема, – говорю я.

– Их больше чем одна, – печально усмехается Лео.

– Мой источник из числа грабивших банк твердо стоял на своем. Он говорил, что продал вам сведения о местонахождении Рая Стросса.

– Вы ему верите?

– Верю.

Лео задумывается.

– А ваш источник говорил, что продал сведения лично мне или кому-то из Стончей?

Я собираюсь ответить, когда мой взгляд натыкается на поручни. Взглянув на них, я снова поворачиваюсь к Лео:

– Вы думаете, он продал сведения дяде Ниро?

– Не знаю.

– Ваш дядя перенес инфаркт. Он передвигается в инвалидной коляске.

– Да.

– Но это не значит, что он не мог кого-то нанять для такого дела.

– Сомневаюсь, что он кого-то нанимал, – отвечает Лео.

– Тогда что?

– Вы сначала найдите Арло Шугармена.

– А что насчет остальных?

Лео Стонч встает и направляется к двери.

– Когда найдете Арло Шугармена, вы получите все ответы, – говорит он.

Глава 30

Преподобный Кельвин Синклер, выпускник Университета Орала Робертса и, если верить словам Элины Рэндольф, тогдашний любовник Ральфа Льюиса (он же Арло Шугармен), выходит из парадной двери епископальной церкви Святого Тимофея. На потрепанном поводке он ведет английского бульдога. Говорят, владельцы домашних животных часто становятся похожими на своих питомцев. В данном случае это так. Кельвин Синклер и его четвероногий спутник оба коренастые, дородные, но сильные. Лицо хозяина и собачья морда имеют одинаковые морщины и приплюснутые носы.

Епископальная церковь Святого Тимофея занимает на удивление обширный участок в Крев-Кёр, пригороде Большого Сент-Луиса, штат Миссури. Из таблички у двери я узнаю, что субботние службы проводятся в 17:00, а воскресные – в 7:45, 9:00 и 10:45. Ниже, шрифтом помельче, сказано, что молитвенные службы будет проводить отец Кельвин или мать Салли.

Преподобный Синклер замечает меня сразу же, как я выхожу из-за черной машины. Левой рукой он прикрывает глаза. Он выглядит на свои шестьдесят пять, о чем свидетельствуют и поредевшие волосы. Из церкви он выходил с заученной широкой улыбкой. Мало ли, вдруг кто-то окажется рядом, а тебе хочется выглядеть добрым и дружелюбным. Но кто я такой, чтобы судить о человеке, которого вижу впервые? Возможно, Кельвин Синклер действительно добр и дружелюбен. Однако стоило ему увидеть меня, как улыбка увяла. Он поправляет очки.

Я иду к нему:

– Меня зовут…

– Я знаю, кто вы.

Я выгибаю брови, показывая удивление. У Кельвина Синклера приятный тембр голоса. Уверен, с церковной кафедры его голос звучит божественно. Я не звонил заблаговременно и не договаривался о встрече. Кабир созвонился с местным частным детективом, заверившим нас, что Синклер находится в церкви. Если бы, пока я сюда летел, Синклер куда-нибудь отправился, частный детектив последовал бы за ним, чтобы я встретился со священником там, где сочту удобным.

Английский бульдог вразвалочку подходит ко мне.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Реджинальд.

Реджинальд останавливается и смотрит на меня с подозрением. Я нагибаюсь и чешу ему за ушами. Пес закрывает глаза и принимает мой дружеский жест.

– Зачем вы приехали, мистер Локвуд?

– Зовите меня Вином.

– Вин, зачем вы здесь?

– Полагаю, вам известна цель моего приезда.

Священник очень неохотно кивает, пробормотав:

– Похоже, что да.

– Откуда вам известна моя фамилия? – спрашиваю я.

– Когда Рая Стросса нашли убитым, я понял, что теперь вновь вспыхнет интерес к… – Кельвин Синклер замолкает и щурится либо на солнце, либо на его версию Бога. – Ваша фамилия постоянно мелькала в новостях.

Я отделываюсь междометием.

– Рай Стросс украл ваши картины.

– Похоже, что да.

– Естественно, я с интересом следил за этой историей.

– С личным интересом?

– Да.

Я рад, что преподобный Синклер не стал устраивать мне затяжной спектакль, изображая удивление по поводу моего приезда и напрочь отрицая свою причастность к Арло Шугармену. Словом, не нагородил мне кучу словесной чепухи, сквозь которую пришлось бы пробиваться, тратя время.

– Идем, Реджинальд.

Он слегка натягивает поводок. Я перестаю почесывать Реджинальда за ушами. Хозяин и пес продолжают путь. Я иду рядом.

– Как вы меня нашли? – спрашивает Синклер.

– Это долгая история.

– Судя по тому, что я читал, вы очень богатый человек. Думаю, вы привыкли получать желаемое.

Я не утруждаю себя ответом.

Реджинальд останавливается у дерева, поднимает лапу и орошает ствол.

– И все же мне любопытно, – продолжает Синклер. – Какая часть нашей жизни нас выдала?

Я не вижу причин умалчивать об этом:

– Университет Орала Робертса.

– А-а, наше начало. Мы тогда были куда более беспечными. Вы нашли Ральфа Льюиса?

– Да.

Он улыбается.

– Это было, так сказать, три вымышленных имени назад. Ральф Льюис стал Ричардом Лэндерсом, а затем Роско Леммоном.

– И везде одинаковые инициалы, – говорю я.

– Вы наблюдательны.

Мы покидаем церковный двор и выходим на лесную тропинку. Интересно, преподобный Синклер намеренно выбрал такой маршрут или просто вывел своего крепыша Реджинальда на ежедневную прогулку? Воздерживаюсь от вопроса. Священник не отказывается говорить, а именно это мне и нужно.

– После окончания университета, – рассказывает Синклер, – мы с Ральфом отправились в миссионерскую поездку. Тогда эта страна называлась Родезией. Предполагалось, что мы пробудем там не больше года, но, поскольку страсти по «Шестерке» еще не улеглись, мы задержались на двенадцать лет. У нас с ним были разные интересы. Я работал как христианский миссионер, хотя имел куда более либеральные воззрения, нежели те, что нам преподавали в университете. Ральф терпеть не мог религию. Его не интересовало обращение коренного населения в христианство. Он хотел решать практические задачи: кормить и одевать бедняков, обеспечивать их чистой водой и медицинской помощью. – Синклер смотрит на меня. – Вин, вы человек религиозный?

– Нет, – честно отвечаю я.

– Позвольте спросить, во что вы верите?

Я отвечаю так, как привык отвечать любому верующему, будь то христианин, иудей, мусульманин или индуист:

– Все религии – набор нелепых суеверий, за исключением, разумеется, вашей.

– Хороший ответ, – усмехается Синклер.

– Преподобный… – начинаю я.

– Не называйте меня так, – возражает Синклер. – В епископальной церкви мы используем слово «преподобный» как прилагательное, а не обращение. Это же не титул.

– Где сейчас Арло Шугармен? – спрашиваю я.

Мы углубились в лес. Если задрать голову, увидишь солнце, но по обеим сторонам тропинки его загораживают густые деревья.

– Чувствую, мне никак не убедить вас вернуться домой и не ворошить прошлое.

– Никак.

– Я так и думал. – Он покорно кивает. – Потому я и веду вас к нему.

– К Арло?

– К Роско, – поправляет меня Синклер. – Самое забавное, я никогда не называл его Арло. Ни разу за более чем сорок лет, которые мы провели вместе. Даже с глазу на глаз. Наверное, потому, что всегда боялся забыться и назвать его так в присутствии других. Мы всегда очень боялись, что однажды такой день настанет.

Лес вокруг становится еще гуще. Тропка сужается и выводит к крутому спуску. Бульдог Реджинальд останавливается как вкопанный. Синклер вздыхает и, кряхтя, берет пса на руки. Внизу виднеется полянка.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– Он ведь не принимал в этом участия. Арло – назову его настоящим именем – вышел из их игры. Он хотел привлечь внимание к войне, но иным способом. Внешне это выглядело бы как «коктейли Молотова», но в бутылках должна была находиться подкрашенная вода, имитирующая кровь. Чисто символический акт. Когда Арло понял, что Рай собрался бросать бутылки с настоящей зажигательной смесью, между ними произошел разрыв.

– И тем не менее он бежал и скрывался.

– А кто бы ему поверил? – парирует Синклер. – Вы знаете, сколько паники и страха было в первые несколько дней?

– Любопытно, – говорю я.

– Что именно?

– Вы будете утверждать, что и агента ФБР он не убивал?

У Синклера отвисает мясистая челюсть, но он продолжает идти.

– Речь о Патрике О’Мэлли.

Я жду.

– Нет, я не буду это утверждать. Арло застрелил спецагента О’Мэлли.

Мы приближаемся к полянке. За ней виднеется озеро.

– Мы почти пришли, – говорит мне Синклер.

Озеро великолепно в своей безмятежности. Идеальная гладь. Пожалуй, даже слишком идеальная. Ни малейшей ряби. В воде, как в безупречном зеркале, отражается синее небо. Кельвин Синклер ненадолго останавливается, делает глубокий вдох и говорит:

– Вот там.

Я вижу грубо сколоченную деревянную скамейку, настолько грубую, что с древесины даже не сняли кору. Скамейка смотрит в сторону озера, но прежде всего она обращена к небольшому надгробному камню. Я подхожу и читаю высеченные буквы:

ПАМЯТИ

Р. Л.

«ЖИЗНЬ КОНЕЧНА. ЛЮБОВЬ ВЕЧНА»

РОДИЛСЯ 8 ЯНВАРЯ 1952 – УМЕР 15 ИЮНЯ 2011

– Рак легких, – поясняет Кельвин Синклер. – Нет, он никогда не курил. Болезнь обнаружили в марте того года. Не прошло и трех месяцев, как его не стало.

Я смотрю на камень:

– Он здесь похоронен?

– Нет. Здесь я развеял его пепел. Прихожане поставили скамейку и памятный камень.

– Прихожане знали о ваших интимных отношениях?

– Мы не выставляли их напоказ. Вы должны понимать. В семидесятые годы, когда мы полюбили друг друга, общество категорически не принимало геев. Нам приходилось скрывать его настоящее имя и наши отношения, что научило нас искусству обмана. Так мы провели всю жизнь. – Кельвин Синклер подпирает подбородок. Его глаза устремлены вверх. – Но под конец да. Думаю, многие прихожане знали. Или нам хотелось так думать.

Я смотрю на озеро и пытаюсь представить жизненный путь Арло Шугармена, еврейского мальчика из Бруклина, нашедшего свой покой здесь, в лесу за церковью. Я почти вижу смонтированный фильм, дополненный сентиментальной музыкой.

– Почему вы не решились рассказать об этом? – спрашиваю я.

– Были у меня такие мысли. Казалось бы, он умер. Никто уже не сможет причинить ему вреда.

– И что вас останавливало?

– Но я продолжаю жить. Получается, я был сообщником беглеца. Скажите, а как бы ФБР отнеслось к моим словам?

Логичный довод.

– Еще один момент, – говорит Синклер. – Только я сомневаюсь, что вы мне поверите.

– А вы попробуйте, – предлагаю я, поворачиваясь к нему.

– Арло не хотел убивать того агента.

– Уверен, так оно и было, – говорю я.

– Но тот агент… – продолжает Синклер. – Он выстрелил первым.

У меня по спине ползет струйка холодного пота. Хочется, чтобы он пояснил сказанное, но одновременно я не хочу нарушать ход его рассказа и потому жду.

– Спецагент О’Мэлли проник в дом через заднюю дверь. Один. Без напарника. Без подкрепления. Он не дал Арло шанса сдаться и сразу выстрелил. – Синклер наклоняет голову. – Вы видели старые фотографии Арло?

Я оцепенело киваю.

– У него тогда была пышная прическа в стиле «афро». Арло мне рассказывал, что пуля прошла сквозь шевелюру и буквально устроила ему пробор. Тогда и только тогда Арло сделал ответный выстрел.

В моей голове тут же появляются отзвуки двух разговоров. Первым я слышу слова Лео Стонча о его дяде: «Он ясно дал понять: каждый, кто сообщит сведения по любому из „Шестерки с Джейн-стрит“ или сумеет доказать, что ухлопал кого-то из них, будет щедро вознагражден».

Затем я вспоминаю разговор с ПТ, когда все это только начиналось:

«В тот дом мы послали всего двоих агентов».

«И никакой поддержки?»

«Нет».

«Стоило бы обождать».

Почему они не дождались поддержки?

Ответ представляется мне вполне очевидным.

Не говоря ни слова, я поворачиваюсь и пускаюсь в обратный путь.

Теперь мне все ясно. Лео Стонч намекнул мне об этом. Он сказал, что когда я найду Арло Шугармена, то найду и все ответы. Я понимаю, что племянник Ниро оказался прав. Что касается остальных членов «Шестерки с Джейн-стрит», нужно еще немного повозиться. Но сюда я приезжал за ответами, и я их получил.

– Вин! – окликает меня Кельвин Синклер.

Я не останавливаюсь.

– Вы собираетесь об этом рассказать? – кричит он вслед.

Но я продолжаю идти.

Глава 31

Уже в самолете я получаю три звонка.

Первым мне звонит ПТ. Я пока не хочу с ним говорить, ведь я так близок к концу игры, и потому дожидаюсь, пока вызов переключится на голосовую почту. ПТ явно не обрадуется и быстро сообразит, что я его избегаю, но это я как-нибудь переживу.

Второй звонок – от Кабира.

– Излагай, – говорю я, открывая браузер ноутбука.

Обычно всю важную для меня документацию Кабир отправляет по электронной почте, поскольку, как и моя дочь, я визуал.

Но его ответ застигает меня врасплох:

– У меня сейчас на линии Пьер-Эмманюэль Кло. Он чем-то встревожен.

Я почти сразу вспоминаю имя искусствоведа и реставратора, которого настоятельно рекомендовало ФБР для атрибуции и деликатного обращения с нашей фамильной картиной Вермеера. Прошу Кабира подключить его к разговору.

– Мистер Локвуд?

– Да. Слушаю вас.

– Это Пьер-Эмманюэль Кло из Института изящных искусств Нью-Йоркского университета. – В его тоне улавливается паника, которую он старается подавить. – Вы просили меня проверить картину, недавно обнаруженную агентами ФБР, на предмет ее принадлежности кисти Яна Вермеера.

– Да, просил.

– Мистер Локвуд, когда вы сможете появиться в институте?

– Это так срочно?

– Да, очень срочно.

– У вас сомнения насчет подлинности картины?

– Думаю, нам это лучше обсудить при личной встрече. – У него дрожит голос. – Пожалуйста, приезжайте как можно скорее.

Я смотрю на часы. В зависимости от плотности движения путь до института займет у меня около трех часов.

– Вы будете на месте? – спрашиваю я его.

– Институт уже закроется, но я обязательно вас дождусь.

Третий звонок я получаю от Эмы. После моего обычного приветствия она спрашивает:

– Новости есть?

Рассказываю ей о событиях дня. Ничего не утаиваю, не подслащиваю пилюлю. Чувствую, как у меня трепещет сердце, но, увы, что из этого? Как сказала бы Эма, «не бери в голову». Под конец сообщаю, что сейчас прямиком еду в Институт изящных искусств Нью-Йоркского университета. Точнее, в его реставрационный центр, находящийся от «Дакоты» по другую сторону Центрального парка.

– Здорово, – отвечает Эма. – Я как раз по этому поводу и звоню.

– Слушаю.

– Я тут просматривала фэбээровские протоколы допроса свидетелей по делу о краже картин в Хаверфорде.

– И?..

– Мне показалось, поначалу следователи были убеждены, что у грабителей имелся сообщник внутри. Основным подозреваемым был ночной сторож Иэн Корнуэлл. Но из-за отсутствия доказательств эту версию пришлось отбросить.

Я говорю дочери, что мне это известно.

– Ты ведь недавно ездил к Корнуэллу и расспрашивал его?

– Да. Теперь он профессор политологии в Хаверфорде.

– Знаю. Читала про это. Что ты о нем думаешь?

Я не хочу смазывать ее мнение и задаю ей такой же вопрос.

– Я думаю, те первые следователи были правы. Ограбление никак не могло проходить по сценарию, за который держится Иэн Корнуэлл.

– Однако первым следователям не удалось ничего доказать, – возражаю я.

– Это не значит, что он не участвовал в ограблении.

– Конечно не значит, – соглашаюсь я; из динамика слышится уличный шум. – Ты где?

– Иду в метро, чтобы успеть на поезд домой.

– Давай я позвоню, и тебя отвезут.

– Нет, уж лучше я поеду так, как собралась. Слушай, Вин. Не знаю, каким образом, но нам нужно заставить Иэна Корнуэлла заговорить. Он ключевая фигура. И потом обязательно расскажи про свой разговор с реставратором.

Эма отключается. Я мысленно прокручиваю наш разговор и знаю, что улыбаюсь во весь рот. Закрываю глаза и оставшееся время полета пытаюсь вздремнуть. Не получается. Сижу как на иголках, ощущая зуд во всем теле. Причина мне известна. Я достаю мобильник и открываю свое любимое приложение. Условливаюсь о полуночном свидании с женщиной под ником «Хелена». Обычно я назначаю такие свидания пораньше, но сегодня у меня суматошный день, и освобожусь я только к полуночи.

Институт изящных искусств Нью-Йоркского университета находится на Пятой авеню, в историческом здании, называемом домом Джеймса Б. Дьюка. Оно выстроено во французском стиле и является одним из немногих уцелевших особняков миллионеров. Реликт «золотого века» Нью-Йорка. Джеймс Дьюк. Да, моя любимая альма-матер – Дьюкский университет – назван в честь его отца, бывшего соучредителем Американской табачной компании. Дьюк-старший много сделал для модернизации производства сигарет и их маркетинга. Есть такое старое изречение: «Каждое крупное состояние построено на крупном преступлении». В данном случае богатство Дьюков строилось если не на крупном преступлении, то на груде тел умерших курильщиков.

По понятным причинам институт имеет многоступенчатую систему безопасности. Я прохожу ее целиком и поднимаюсь на второй этаж, где Пьер-Эмманюэль Кло в одиночестве расхаживает по реставрационной мастерской. На нем белый лабораторный халат. На руках – латексные перчатки. Когда он поворачивается ко мне, я вижу искаженное ужасом лицо реставратора.

– Слава богу, вы здесь!

Специфический облик реставрационной мастерской создает интерьер старинного особняка, в котором она помещается, и современное оборудование, способное сделать честь любому исследовательскому центру. Здесь длинные столы, гобелены на стенах, специальное освещение, кисти всех видов и размеров, скальпели, устройства, похожие на микроскопы, инструменты из арсенала стоматологов и оборудование для проведения медицинских анализов.

– Простите меня за излишнюю драматизацию, но я думаю… – Он замолкает, не договорив.

Я не вижу картины Вермеера, где изображена девушка за вёрджинелом. На самом протяженном столе лежит всего один холст красочным слоем вниз. Его размеры примерно соответствуют размерам нашего фамильного шедевра. Рядом лежит крестообразная отвертка и несколько шурупов.

Пьер-Эмманюэль подходит к столу. Я следую за ним.

– Прежде всего, – несколько успокоившись, говорит он, – картина является подлинником. Это действительно «Девушка за вёрджинелом» Вермеера, написанная, вероятнее всего, в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году. – В его голосе ощущается благоговейный трепет. – Вы даже не представляете, какая для меня честь находиться рядом с этим шедевром.

Я не нарушаю его благоговения, словно мы находимся на религиозной службе. Возможно, для реставратора так оно и есть. Через пару минут я смотрю на него. Пьер-Эмманюэль откашливается и продолжает:

– Теперь позвольте объяснить, почему мне столь срочно понадобилось увидеться с вами. – Он указывает на картину. – Начну с того, что вся оборотная сторона вашей картины была закрыта листом прессованного картона. Естественно, не семнадцатого века, но картонные задники – далеко не редкость. Они защищают картину от пыли и механического воздействия.

Реставратор оглядывается на меня. Я киваю, показывая, что слушаю его.

– Картон был прикручен к раме шурупами. Я осторожно их выкрутил, а затем снял и картон, чтобы повнимательнее осмотреть заднюю сторону холста. Подложка лежит вон там.

Он указывает на прямоугольник, напоминающий тонкую классную доску. На ней я вижу выцветший фамильный герб Локвудов. Пьер-Эмманюэль Кло вновь смотрит на оборотную сторону картины:

– Как видите, холст натянут на подрамник. Это тоже обычная практика. Но чтобы делать заключения о подлинности картины, холст нужно освободить от всего. Сначала нужно снять подложку. Затем – заглянуть под подрамник. Это не так-то просто сделать. Но именно там его и спрятали, причем не между подложкой и подрамником. Кто-то устроил тайник между подрамником и самим холстом.

– Что спрятали? – спрашиваю я.

– Вот этот конверт.

Рука реставратора, обтянутая перчаткой, протягивает мне конверт.

Наверное, когда-то конверт был белым, но успел пожелтеть и по цвету стал похож на деловые конверты из плотной бумаги.

– Поначалу я разволновался. Вдруг там лежит письмо исторической важности? – торопливо, сбивчиво продолжает реставратор. – Я обращаю ваше внимание: конверт не был запечатан. В противном случае я бы не посмел его вскрывать и заглядывать внутрь. Я бы просто отложил его и позвонил вам.

– Так что находилось внутри? – спрашиваю я.

Пьер-Эмманюэль подводит меня к другому столу:

– Вот это.

Я смотрю на коричневые изображения, не потерявшие, однако, своей прозрачности.

– Это пленочные негативы, – продолжает Пьер-Эмманюэль. – Не знаю, сколько им лет. Сейчас люди в большинстве своем предпочитают цифровые снимки. Что касается шурупов, их не выкручивали очень давно.

На мой дилетантский взгляд, у этих негативов странные размеры. Вы привыкли, что негативы похожи на маленькие прямоугольники. Эти крупнее и имеют идеальную квадратную форму.

Я смотрю на Пьер-Эмманюэля. У него дрожит губа.

– Думаю, вы их рассмотрели, – говорю я.

– Только три, – испуганным шепотом отвечает он. – Больше не смог выдержать.

Реставратор протягивает мне латексные перчатки. Я быстро надеваю их и включаю лампу. Осторожно держа негатив между большим и указательным пальцем, я подношу его к свету. Пьер-Эмманюэль стоит сзади, но я знаю, что он следит за выражением моего лица. Оно остается бесстрастным, хотя я чувствую, как на меня отовсюду сыплются невидимые удары. Я осторожно кладу негатив на стол и беру второй. Затем третий. Четвертый. Мое лицо по-прежнему ничего не выражает, однако внутри назревает извержение. Нет, я не потеряю самообладания. Пока мне удается держать себя в руках.

Однако я ощущаю подступающий гнев. Мне понадобится куда-то его перенаправить.

Просмотрев десять негативов, я говорю Пьер-Эмманюэлю:

– Сожалею, что вам пришлось это видеть.

– Вы знаете, кто эти девушки?

Я знаю. Более того, я знаю, где были сделаны эти фотографии.

В Хижине ужасов.

Глава 32

Пока я добирался до квартала, где живут преподаватели Хаверфордского колледжа, успело стемнеть.

Из аэропорта я поехал на машине. Один. Такие поездки я предпочитаю совершать в одиночку. Я езжу быстро. Сейчас к скорости добавилась ярость. Увидев меня у своего порога в столь поздний час, Иэн Корнуэлл не знает, как реагировать. В глубине души он трепещет перед моим именем и сознаёт, сколь важную роль играет моя семья в финансовом положении колледжа. Но еще сильнее – в чем я убедился – он вообще не хочет иметь никаких дел ни со мной, ни с жутким прошлым, которое я вновь тащу в его жизнь.

– Уже поздно, – говорит Иэн Корнуэлл, когда я поднимаюсь на крыльцо. Он загораживает дверь, не собираясь меня впускать. – Я в прошлый раз сообщил вам все, что знаю.

Я киваю. Затем без предупреждения сильно бью его в живот. Он складывается по линии талии, словно там есть петли. Я вталкиваю его в дом и закрываю за собой дверь. Я точно рассчитал удар, чтобы временно перекрыть ему дыхание. Глаза Корнуэлла округлились от страха. Он кряхтит, силясь вдохнуть. Знаю, что мне должно быть паршиво от такой манеры общения, но, как я уже объяснял, насилие впрыскивает в меня адреналин. Было бы глупо врать и делать вид, что это не так.

Он валится на пол. Когда вам не продохнуть, это означает, вы получили удар в солнечное сплетение, вызвавший временную спазму диафрагмы. Такое состояние длится недолго. Я пододвигаю стул и сажусь рядом. Жду, пока к нему вернется способность дышать.

– Убирайтесь, – цедит сквозь зубы Корнуэлл.

– Полюбуйтесь.

Пьер-Эмманюэль помог мне сделать плохонькие отпечатки с двух негативов. Я бросаю отпечатки на пол. Он смотрит на них, потом в полном ужасе смотрит на меня.

– Негативы этих снимков были спрятаны внутри картины Вермеера, – говорю я.

– Я не понимаю.

– Эти девушки – жертвы из Хижины ужасов.

Его глаза вновь широко распахнуты. В них смесь страха и полного замешательства. До него не доходит. Пока не доходит.

– Какое отношение они имеют…

– Иэн, у меня нет времени на болтовню. Еще раз вас спрашиваю: что на самом деле произошло в ночь ограбления?

Он держится за живот и кое-как садится на пол. Завтра у него будет болеть живот. Я вижу, как его ум ищет выход, и у меня почти не остается сомнений: Иэн Корнуэлл знает больше, чем говорит. Я говорю «почти не остается сомнений» вместо «не остается», поскольку меня можно одурачить с той же легкостью, как и любого человека. Те, кто думает, что они не могут ошибаться, – первостатейные глупцы. Сверхуверенные – тоже первостатейные глупцы. И еще первостатейные глупцы не знают о том, что не знают.

Будь я сейчас склонен к предположениям, то сказал бы, что в данный момент профессор Иэн Корнуэлл тянет время, лихорадочно оценивая все свои возможности. Я показал ему два жутких снимка пятнадцатилетней девочки. Назовем ее Джейн Доу[33]. На обоих она – совершенно голая – лежит на животе, перевязанная колючей проволокой. Я сделал это, чтобы нагнать на него страху и заставить рассказать правду. Однако сейчас у меня появляются сомнения, не зашел ли я слишком далеко. Вдруг эти картинки не подтолкнули его к признанию, а вызвали ступор? Меня заботит направление, в каком сейчас работает его мозг. Я догадываюсь в каком. Допустим, он признается в чем-то, касающемся кражи картин. Но не потянется ли оттуда ниточка к немыслимым преступлениям в Хижине ужасов? Не кончится ли это обвинением его в пособничестве? До сих пор молчание его выручало. В конечном итоге молчание вынудило ФБР отстать от него. Молчание уберегло его от тюрьмы.

Его мозговые колесики крутятся очень шустро.

– Я бы очень хотел вам помочь, – вполне предсказуемо начинает Иэн Корнуэлл, – но я говорю правду. Я ничего не знаю.

Многие боевые искусства имеют дело с тем, что мы обычно называем болевыми точками; с умением надавить или ударить по чувствительным нервным узлам, причинив противнику боль. Я бы не советовал использовать эти приемы в настоящей схватке. Там вы и ваш противник находитесь в постоянном движении. То есть там две движущиеся цели, а потому наносить удары с предельной точностью, какую требуют подобные техники, попросту нереально. Умело задействованная болевая точка способна вызвать мучительную боль, но опять-таки вы не знаете болевого порога вашего противника. Часто противники уворачиваются от вашего маневра и обрушиваются на вас с такой силой, какой вы и не ожидали.

Ну что, надавить на вас моей точкой зрения? Простите за шутку.

Болевые точки великолепно действуют в более пассивных обстоятельствах. Их, если угодно, можно уподобить болеутоляющему средству. Если вы, например, хотите безопасно и эффективно выпроводить из паба подгулявшего посетителя или освободиться от захвата, они окажутся полезны. Приведу более яркий и уместный в данном случае пример. Если вы хотите через боль сделать кого-то сговорчивее (или разговорчивее), эти точки оказываются пугающе эффективными. Избавлю вас от лишних технических подробностей. Сейчас я одной рукой хватаю Корнуэлла за волосы, удерживая на месте, а большой палец другой руки глубоко вдавливаю ему в шею, точнее, в верхнюю часть плечевого сплетения над ключицей, известного как точка Эрба. Тело Иэна Корнуэлла дергается, словно я ударил его электрошокером. Вообще-то, мне бы не помешало захватить с собой эту вещицу. Он пытается рычать. Неожиданно для него я убираю палец, давая Корнуэллу секундную передышку, но останавливаться на этом я не намерен. Я быстро перехожу к другой точке на нижней части его бицепса, сильно надавливаю и прикрываю ему рот. После этого я возвращаюсь к точке Эрба и с еще большей силой давлю на нервный узел. Иэн Корнуэлл бессильно трепыхается, как рыба, которую только что вытащили из воды и бросили на палубу. Я сажусь на него верхом, пригвождаю к полу и добираюсь к болевой точке под челюстью. Его тело деревенеет. От этой точки перебираюсь к вискам и снова возвращаюсь к шее. Соединяю пальцы наподобие наконечников копья и глубоко заталкиваю в подушные ямки. Когда я резко надавливаю ему на затылок, его голова дергается, и он закатывает глаза.

Конечно, я мог ошибиться. Мы уже обсуждали такую вероятность. Возможно, Иэн Корнуэлл с самого начала говорил правду, и он действительно невиновен, поскольку оказался жертвой двух грабителей в масках. Если да, мы скоро в этом убедимся, и тогда мне станет погано за то, как обошелся с ним. Насилие – это наркотик, но я не наркоман и не садист. Может показаться, что я пытаюсь уравновесить свои противоречивые ощущения, однако я не чужд эмпатии. Если окажется, что я причинил боль невиновному человеку, мне потом будет скверно. Но жизнь полна критических ситуаций, взвешивания «за» и «против». Если мы с Эмой, не говоря уже о следователях ФБР, занимавшихся этим делом по горячим следам, уверены, что Иэн Корнуэлл сказал неправду, мой переход за черту дозволенного принесет ощутимый результат.

И потому я продолжаю давить на болевые точки Корнуэлла: бесстрастно, методично, пока он не раскалывается и не рассказывает мне, как все было на самом деле.

История оказалась весьма интересной.

Вот что рассказал мне профессор Иэн Корнуэлл.

За три месяца до похищения картин Вермеера и Пикассо молодой Иэн Корнуэлл, стажер, год назад окончивший Хаверфорд, познакомился в местной пиццерии с очаровательной девушкой по имени Белинда Эванс. По его словам, Белинда была сногсшибательной. Длинные светлые волосы, загорелая кожа. Он втрескался по уши.

Поначалу Белинда говорила, что учится на первом курсе Университета Вилланова. Но по мере развития их отношений сообщила своему кавалеру, что на самом деле учится в десятом классе старшей школы Рэднора. Родители у нее очень строгие, и потому отношения между ней и Корнуэллом должны сохраняться в тайне. Иэн Корнуэлл согласился. Он вовсе не хотел, чтобы стало известно о его отношениях с десятиклассницей. Это не лучшим образом повлияло бы на его научную деятельность и продвижение по карьерной лестнице.

Словом, бурно развивающийся роман натолкнулся на препятствие. Влюбленным требовалось место для встреч и траханья. О встречах в доме Белинды, где строгие родители, нечего было и думать. Жилище Иэна на территории кампуса тоже исключалось. Он жил вместе с тремя стажерами, которые наверняка не станут держать язык за зубами.

Белинда предложила решение.

По ночам Иэн работал охранником в Зале основателей. Работа была, мягко говоря, нудная и однообразная. Никаких событий в сонном кампусе Хаверфорда не происходило. По большей части Иэн сидел за столом, читал и занимался своими исследованиями. Почему бы ему тайком не впускать Белинду в Зал основателей, где они смогли бы весело проводить ночные часы?

Возбужденный перспективой свиданий, Иэн с готовностью согласился.

По его подсчетам, за три месяца влюбленные голубки встречались раз десять. Он все сильнее западал на Белинду. Проникнуть на территорию кампуса тогда не составляло труда. Белинда подходила к запертой задней двери. Там висела примитивная камера наблюдения, выведенная на настольный монитор Иэна. Белинда улыбалась и махала рукой. Увидев любимую, он шел открывать, впускал ее и… об остальном вам легко догадаться.

Но в одну из ночей – а это и была ночь ограбления, – увидев на экране монитора Белинду, Иэн привычно открыл дверь и оказался под дулом пистолета мужчины, чье лицо закрывала лыжная маска. Поначалу Иэн подумал, что злоумышленник силой оружия заставил Белинду провести его внутрь, однако вскоре выяснилось: юная красавица и человек в лыжной маске действовали сообща. Он держал Иэна на мушке, а Белинда с ледяным спокойствием (такого тона Иэн не слышал у нее никогда) объясняла, как ее возлюбленному (теперь уже бывшему) надо себя вести. Иэн узнал, что его сейчас свяжут. Затем он должен будет рассказать властям, что двое грабителей, переодетых полицейскими, обманули его и он их впустил. Далее он узнал, что ограбление будет выглядеть аналогично ограблению Музея Гарднер в Бостоне, чтобы сбить полицию с толку. Говорила одна Белинда. Ее напарник в лыжной маске все это время держал Иэна на прицеле.

Белинда пригрозила Корнуэллу: если он проговорится, она заявит, что идея ограбления целиком принадлежала ему. Ведь это он их впустил. Более того, ему почти нечего сообщить полиции. Лица ее напарника он не видел, а про себя она ему все наврала. Ни в какой старшей школе Рэднора она не учится и звать ее не Белиндой. После этой ночи он больше никогда ее не увидит. Даже если он и расскажет полиции правду, зацепок у полицейских практически никаких. Он только себе повредит. Ведь это он целых три месяца пускал несовершеннолетнюю в Зал основателей. В лучшем случае Иэна уволят за нарушения правил, а его научная репутация будет запятнана.

Для пущей серьезности Белинда добавила: если Иэн все же проговорится, они вернутся и убьют его. Пока она произносила эти слова, человек в лыжной маске держал Иэна за загривок, приставив дуло пистолета к глазу.

Наутро, когда Иэна нашли связанным в подвале, он все же думал рассказать правду. Однако агенты ФБР вели себя настолько агрессивно и были так уверены в его виновности, что последствия, обрисованные Белиндой, показались ему реальными. Допустим, он возьмет вину на себя. Расскажет все без утайки, а власти не найдут ни Белинды, ни мужчины в лыжной маске. Удовлетворятся ли в ФБР его показаниями, или им понадобится козел отпущения, который, в лучшем случае, проявил преступную беспечность, постоянно впуская потенциальную грабительницу?

Иэну было ясно: надо молчать и выпутываться. Пока он сам не проколется, ФБР нечего ему предъявить, поскольку, к их разочарованию, он невиновен. И обвинить Иэна они смогут только в том случае, если он расскажет правду о своей непричастности.

– Потом вы когда-нибудь видели Белинду Эванс? – спросил я.

Он замешкался. Пришлось снова сложить пальцы рук копьем.

Да, признался он. Через много лет. Хотя он не уверен, что это была Белинда. А вот здесь, по-моему, он соврал. Он ее узнал.

Полуночный секс с Хеленой проходит не самым лучшим образом.

Когда я уезжаю от Иэна Корнуэлла, уже слишком поздно, чтобы заниматься дальнейшими поисками. И вряд мне сейчас нужно спешить.

Теперь я знаю все.

Остались кое-какие недоработки, но с ними можно повременить. За ночь Кабир и другие мои помощники нароют еще подробностей, и я твердо уверен: к утру все станет ясно.

Следуя этому доводу, я направляюсь для условленного секса с Хеленой. Она полна желания и энтузиазма, я же удивлен и раздосадован тем, что не отвечаю подобающим образом. Может показаться, будто я отношусь к сексу небрежно, хотя на самом деле все с точностью до наоборот. Секс для меня священен. По-моему, он ближе всего стоит к религиозному экстазу. Многие люди ощущают схожее состояние в церкви. У бегунов это происходит, когда открывается второе дыхание, а у Майрона – когда Спрингстин исполняет на концерте «Meeting Across the River» и «Jungleland». Для меня такое случается только во время секса. Секс – великолепное приключение, грандиозное путешествие, и оно полностью оканчивается в тот момент, когда мы встаем с постели. Для меня секс наилучшим образом удается, когда у нас с партнершей «общий взгляд». Здесь я употребил ненавистное мне словосочетание из обихода бизнеса. Сегодня в моих движениях было слишком много статичности; я просто выплеснул сперму, что практически не отличалось от мастурбации.

Потом мы лежим молча, восстанавливая дыхание и глядя в потолок.

– Это было чудесно, – говорит Хелена.

Я молчу. Появлялись мысли о втором раунде. Возможно, там я бы показал лучший результат. Но я уже не настолько молод, да и время совсем позднее. Я лениво думаю о том, как мы расстанемся, когда звонит мой телефон.

Это Кабир. Время – два часа ночи. Вряд ли он позвонил ради хороших новостей.

– Излагай, – говорю я.

– У нас большая проблема.

Глава 33

– Вы нашли Арло Шугармена.

Кабир звонил мне двенадцать часов назад.

Всплеск адреналина сошел на нет, и скоро я окажусь на нуле. Я не спал, и острота восприятия у меня понижена. Моя выносливость по большей части обусловлена тренировками. Прирожденной выносливости у меня нет. Вдобавок мне уже за сорок, что, как вы понимаете, понижает выносливость. В реальной жизни я практически не ощущаю потребности в выносливости. Мне редко приходилось проводить всю ночь на дежурстве, что сплошь и рядом бывает у военных. Я не попадал в ситуации, когда сутками не смыкают глаз. Я привык сражаться, а потом отдыхать.

В данный момент я веду разговор с Ванессой Хоган.

Я вновь приехал к ней в Кингс-Пойнт. Мы разговариваем наедине. Эту встречу устроила мне Джессика. Поначалу Ванесса Хоган отказывалась от второй встречи. Что ее соблазнило, заставив согласиться? Думаю, перспектива встречи с глазу на глаз, во время которой я расскажу ей о местонахождении Арло Шугармена.

– А можно мы начнем с вас? – спрашиваю я.

Ванесса Хоган сидит на том же диване, обложенная подушками. Ее кожа розовее, чем в первую нашу встречу. И выглядит она менее хрупкой. Голова все так же прикрыта шарфом. Мы в доме вдвоем. Своего сына Стюарта она отправила за продуктами.

– Я что-то не понимаю вашего вопроса.

– Недавно я побывал у отца Билли Роуэна, – говорю я. – Вы знаете, что они с матерью Эди Паркер составили что-то вроде пары?

– Не знала, – отвечает Ванесса; кажется, будто у нее во рту находится что-то очень липкое, мешающее говорить. – Рада за них.

– Да. Уильям Роуэн живет в пансионате для престарелых. Его комната заполнена христианской символикой. На стене висят дощечки с цитатами из Библии. Контраст, как мне показалось, разительный.

– Контраст с чем?

– С вашим домом, – отвечаю я, поднимая обе руки. – У вас я не вижу ни одного креста.

Ванесса пожимает плечами.

– Это показная религиозность, – с оттенком горечи говорит она. – Библейские цитаты на стенах ничего не значат.

– Вы правы. Конечно не значат. Но я провел кое-какие изыскания. Насколько могу судить, вы никогда не были активной прихожанкой. Никогда не жертвовали деньги на церковные нужды. Фактически до смерти Фредерика…

– Убийства, – перебивает меня Ванесса Хоган, нацепив приторную улыбку. – Мой сын не умер. Его убили.

Я пытаюсь изобразить такую же улыбку:

– И теперь, миссис Хоган, мы подходим к самой сути.

– К какой сути? О чем вы?

– Мой лучший друг лишился карьеры профессионального баскетболиста из-за некоего Берта Уэссона, который намеренно нанес ему травму колена. В один прекрасный день я навестил Берта. С тех пор он уже не такой, каким был до этого. На моем пути встречались люди, совершавшие особо мерзостные поступки. Много лет я устраивал «ночные туры». Кто-то из этих людей оставался в живых, кто-то нет, но выжившие утрачивали возможность продолжать свои гадости. Совсем недавно, накануне обнаружения тела Рая Стросса, я позаботился о том, чтобы один мерзкий абьюзер больше никому не смог причинить вреда.

Ванесса Хоган всматривается в мое лицо:

– Мистер Локвуд, ваш телефон при вас?

– Конечно.

– Достаньте его и передайте мне.

Я выполняю ее просьбу. Она смотрит на экран:

– Не возражаете, если я выключу его?

Жестом показываю, что не возражаю. Ванесса Хоган нажимает и удерживает боковую кнопку. Экран гаснет. Она кладет телефон на кофейный столик.

– Мистер Локвуд, что вы пытаетесь мне сказать?

– Вы знаете, – отвечаю я. – Еще на первой встрече мы оба это почувствовали. Это стало понятно из нашего разговора о возмездии.

– Я вам говорила, что возмездие должно быть отдано в руки Господа.

– Но вы так не думали. Вы меня испытывали, проверяли мою реакцию. Я это видел по вашему лицу. Зачем я рассказал про гнусного абьюзера, которого покалечил пару недель назад? Он представлял собой активную угрозу. Теперь не представляет. Вот так просто. Я его нейтрализовал, поскольку закон не сумел бы его остановить.

Она кивает:

– Вы говорили, что хотели бы сделать то же самое с убийцами вашего дяди.

– Да.

– И с истязателями несчастных девчонок.

– Вы меня поняли. Выразили симпатию.

– Разумеется.

– Потому что вы сделали то же самое. – Я откидываюсь на спинку стула и сую руку в карман.

– Где Арло Шугармен? – спрашивает она.

– Я мог бы его сдать.

– Конечно могли бы.

– Но вам предпочтительнее, чтобы я этого не делал.

В гостиной становится тихо. Мы приближаемся к сути нашего разговора.

– Вы ведь знаете, чтó произошло с Лайонелом Андервудом? – (Она не отвечает.) – Для Лео Стонча это оказалось чересчур. Он не захотел, чтобы кто-то еще испытал то, что пришлось испытать Лайонелу Андервуду. Лео попросил меня помочь ему защитить Арло Шугармена. Просьба показалась мне странной.

– Мне тоже, – говорит Ванесса.

– Это не значит, что ему в свое время не хотелось расправиться с Арло. Хотелось, и я это понял. – Я подаюсь вперед и понижаю голос. – Но почему Лео просил только за Арло?

– Я вас не понимаю.

– Почему он не попросил о том же для Билли Роуэна и Эди Паркер? – Я снова откидываюсь на спинку. – Эти вопросы не давали мне покоя, хотя ответ был очевиден.

– И каков же ответ?

– Лео Стонч не стал просить за Билли и Эди, поскольку знал, что они уже мертвы.

И вновь становится тихо. Тишина изматывает, мешает дышать.

– Просто удивительно, сколько первоначальных теорий оказываются правильными, – продолжаю я. – Взять «Шестерку с Джейн-стрит». После сдачи Лейк Дэвис разыскиваемых осталось только пять. Люди удивлялись, как остальным членам «Шестерки» удавалось столько лет скрываться? Одному еще куда ни шло. Двоим? Маловероятно, но возможно. Но чтобы все пятеро годами оставались живыми и неуловимыми? Теперь мы знаем ответ. Вот уже более сорока лет, как Лайонел Андервуд мертв. Об этом позаботился Ниро Стонч. А Билли и Эди расстались с жизнью еще раньше. И об этом позаботились вы, миссис Хоган.

Ванесса не отвечает. Молча смотрит и слащаво улыбается.

– Вам восемьдесят три года. Вы больны. Вам хочется рассказать кому-то правду. Во мне вы видите родственную душу. Мой телефон вы выключили. Подтвердить ваши слова я не смогу. Вы боитесь, что я передам ФБР рассказанное вами?

Глаза Ванессы Хоган жестко смотрят на меня.

– Я ничего не боюсь, мистер Локвуд.

В этом я не сомневаюсь.

– Они украли мою жизнь. – Ее голос понижается до жесткого, напряженного шепота. Она делает глубокий вдох. Я смотрю, как вздымается ее грудь, вбирая кислород и восстанавливая силы. – Мой единственный сын, мой Фредерик… Когда я впервые услышала, что он мертв, меня словно ударили бейсбольной битой. Я рухнула на пол. У меня перехватило дыхание. Я не могла шевельнуться. Моя жизнь закончилась. Вот так. Вся любовь к моему мальчику, к моему драгоценному, прекрасному мальчику – эта любовь не умерла. Она превратилась в гнев. Да, в гнев. – Она трясет головой, глаза сухие. – Без того гнева я вряд ли смогла бы подняться.

Рядом с ней стоит бутылка воды с соломинкой. Ванесса подносит бутылку к губам и закрывает глаза.

– Меня поглотило желание восстановить справедливость. Вы, мистер Локвуд, стремитесь остановить дрянных людей прежде, чем они совершат новые преступления. Ваши поступки достойны восхищения и имеют практический смысл. Вы останавливаете преступления. Вы уберегаете других людей от ужасов, которые выпали на долю Фредерика и мою. Но мною двигало не это. Я не думала о том, решится ли «Шестерка с Джейн-стрит» повторить свою мерзость. У меня был гнев, и этот гнев требовал выхода.

– Расскажите о своих дальнейших действиях, – прошу я.

– Я занялась расследованием. Вы ведь изучаете своих врагов, мистер Локвуд?

– Да.

– Я выяснила, что трое из шести выросли в религиозных семьях: Билли Роуэн, Лейк Дэвис и Лайонел Андервуд. Дальше я рассуждала так. Они сейчас напуганы и пытаются найти способ выбраться из щелей, в которые забились. И тогда я разыграла тот жалкий религиозный спектакль на телевидении. И я молилась – не шучу, молилась, – чтобы один из них пришел ко мне.

– И один действительно пришел.

– Билли Роуэн. Эта часть моего рассказа совершенно правдива. Он постучался в кухонную дверь.

– Что произошло потом?

– Я угостила его бейсбольной битой. Уже не в фигуральном смысле, а в самом прямом. Я прятала ее рядом с холодильником. Я спросила у Билли, не хочет ли он кока-колы. Он ответил: «Да, с удовольствием». Такой вежливый. Сидит, руки на коленях. Слезы по щекам текут. Рассказывает, как он сожалеет о случившемся. Но я уже распланировала дальнейшие действия. Он сидел ко мне спиной. Я схватила биту и ударила его по голове. Билли содрогнулся всем телом. Я ударила еще раз. Он завихлял на стуле, а потом упал на линолеум. Я била его снова и снова. Давала выход гневу. Жгучему гневу. Наконец-то я нашла точку приложения. Вы ощущали такое?

Я киваю.

– Билли валялся на полу. Окровавленный. Глаза закрыты. Я замахнулась битой у него над головой. Как топором. Знали бы вы, мистер Локвуд, какое это было ощущение. Впрочем, вы знаете. Прежде я волновалась, что расправа может выбить меня из колеи. Ничего подобного. Я испытывала совсем другие ощущения. Я наслаждалась. Стояла и думала: «Сколько еще ударов понадобится, чтобы его убить?» И тут у меня неожиданно появилась идея получше.

– Какая же?

– Выяснить, чтó ему известно. – Ванесса Хоган снова улыбается.

– Разумная идея, – соглашаюсь я.

– Я позвонила Ниро Стончу. Мы встретились в Нижнем Манхэттене. Там проходила встреча родственников жертв. Я попросила его прийти одному. Затем мы поехали ко мне. Вдвоем мы перетащили Билли в подвал, привязали к столу и привели в чувство. Ниро взял электрическую дрель с тонким сверлом. Он начал с пальцев ног Билли. Затем перешел к лодыжкам. Поначалу Билли утверждал, что не знает, где остальные. Дескать, они разбежались в разные стороны. Ниро на это не купился. Пришлось повозиться. Билли был влюблен в Эди Паркер. Вы знаете, что они были помолвлены?

– Да, знаю.

– Билли пытался держаться, но только усугублял свое положение. Ему все-таки пришлось рассказать правду. Про остальных он ничего не знал, а с Эди они прятались вместе. Они собирались сдаться властям. Вы правы, мистер Локвуд: эта парочка не бросала «коктейли Молотова». Собирались, как он признался, но, когда увидели автобус, опрокинувшийся с эстакады, убежали. Билли и Эди надеялись, что ранняя явка с повинной убережет их от худших последствий, особенно когда кто-то из родителей жертв готов их простить.

На лице Ванессы Хоган вновь появляется слащавая улыбка.

– Он имел в виду вас? – спрашиваю я.

– Само собой. Билли решил подстраховаться и проверить ситуацию. Он явился ко мне один, а Эди оставил в домике на берегу озера. Домик принадлежал какому-то английскому профессору из Университета штата Нью-Йорк в Бингемтоне. Мы с Ниро поехали туда, затолкав Билли в багажник. Эди Паркер оказалась там. Мы убедились, что она ничего не знает о других. Это меня только разъярило. Я хотела разыскать их всех, но мое желание не могло осуществиться сразу. Убедившись, что вытрясли из парочки все, мы их прикончили.

– А куда вы дели тела? – спрашиваю я.

– Почему вас это так интересует?

– Думаю, праздное любопытство.

Ванесса Хоган буравит меня глазами. Через несколько секунд она взмахивает рукой и чересчур бодрым тоном произносит:

– Ну что ж, расскажу. Ниро поддерживал деловые отношения с другим главарем гангстеров, которого звали Ричи Б. Тот жил в Ливингстоне. И на задворках его громадного участка стояла печь. Туда мы и отвезли тела. От «Шестерки» осталась четверка.

Нечто подобное я и ожидал услышать. Ванесса наслаждается, рассказывая мне о расправе над Билли и Эди.

– Итак, двое нашли свой конец вскоре после инцидента, – говорю я. – Через несколько лет властям сдалась Лейк Дэвис. Опасаясь за собственную жизнь, она связалась с Ниро Стончем и заключила с ним сделку, выдав Лайонела Андервуда. Вы знали об этом?

Ванесса хмурится:

– Ниро мне рассказал, но уже после. Меня это не обрадовало.

– Вы хотели расправиться с обоими?

– Естественно. Но Ниро сказал, что все не так, как показывают по телевизору, и убить кого-то внутри тюрьмы нелегко. К тому же Лейк Дэвис сидела в федеральной тюрьме, а там охрана еще строже. Но если между нами, вот что я вам скажу. Ниро попросту был сексистом старого закала. Убивать мужчин? Без проблем. А вот женщин… Я видела, как он долго не решался прикончить Эди Паркер. Мне пришлось сделать это самой.

Я медленно киваю, слушаю и стараюсь выстроить общую картину.

– И из шестерых в живых остались только двое, – говорю я.

– Да.

– Как долго вы не получали никаких известий о них?

– Более сорока лет.

– А затем кто-то – скажем, некий человек по имени Рэнди – приходит к Ниро Стончу и сообщает, где находится Рай Стросс, – говорю я. – Ниро к этому времени слишком стар и болен, чтобы браться за дело самому. Он передвигается в инвалидной коляске, и его власть чисто церемониальная. Делами теперь заправляет его племянник Лео, а Лео против подобного самосуда. И потому Ниро звонит вам. Я могу показать распечатку трех звонков, сделанных из семейной пивоварни Стончей на ваш номер. Вы оба пользуетесь стационарными телефонами. С вашего позволения, это тоже признак старого закала.

– Звонки ничего не доказывают.

– Абсолютно ничего, – соглашаюсь я. – Но мне и не нужны доказательства. Мы с вами не в суде, а у вас дома. Сидим и мирно беседуем. Однако я все же хочу получить ответы.

– Зачем?

– Я вам еще тогда говорил.

– Верно, – кивает Ванесса, вспоминая наш первый разговор. – Хижина ужасов. Ваш дядя и двоюродная сестра.

– Да.

– Тогда продолжайте, – говорит она. – Выложите мне остаток вашей теории.

Я колеблюсь – хотелось бы услышать это из ее уст, – но потом сдаюсь:

– Возможно, Ниро Стонч сам передал вам сведения. Возможно, послал к вам Рэнди. Этого я не знаю, да это и не столь важно. Содержимое банковской ячейки Рая Стросса перекочевало к вам. Вы узнали его нынешнее имя, адрес и, возможно, телефонный номер. Вполне понятно, что ограбление повергло Рая в панику. Вы ему позвонили и назвались сотрудницей банка. Что именно вы ему сказали?

Ванесса щурится, пытаясь изображать недоумение:

– Почему вы так уверены, что это была я?

Я открываю привезенную с собой папку и вытаскиваю снимок первого стоп-кадра с подвальной камеры слежения.

– Мы думали, что злоумышленник – невысокий лысый мужчина. Но затем я предположил: а ведь убийцей могла быть и женщина, потерявшая волосы, допустим, в результате химиотерапии. То есть вы.

Она молчит.

Я вытаскиваю распечатку второго стоп-кадра и протягиваю Ванессе. На нем мужчина со жгучими черными волосами и брюнетка выходят из парадной двери.

– А это зафиксировала камера в вестибюле «Бересфорда». Между первым и вторым снимком прошло шесть часов. Мужчина, – я указываю на черноволосого, – это Сеймур Раппапорт. Он живет в «Бересфорде» на шестнадцатом этаже. Женщина, выходящая с ним, не его жена. Никто, включая Сеймура, не знает, кто она. По его словам, когда он вошел в кабину, женщина уже находилась там. Следовательно, она спускалась с более высокого этажа. Мы провели тщательную проверку записей с камер и нигде не увидели, как эта женщина входит в дом. Вы повели себя очень умно. Когда вы входили через подвал, на вас было пальто. Потом вы бросили его в квартире Рая. При таком обилии хлама пальто заметили бы только в том случае, если бы специально искали. Когда вы надели парик, лысый мужчина исчез навсегда. Покидая квартиру, вы воспользовались другим лифтом и вышли из дома вместе с жильцом. Честное слово, гениально.

Ванесса Хоган продолжает улыбаться.

– Однако вы допустили маленькую ошибку.

От моих слов ее улыбка комкается.

– Какую?

Я указываю на левую туфлю – сначала на первом снимке, затем на втором.

– Одинаковая обувь.

Ванесса Хоган щурится на оба снимка:

– Похоже на белые кроссовки. Их носят все подряд.

– Верно. И суд не примет это в качестве улики.

– Да будет вам, мистер Локвуд. Не кажется ли вам, что я слишком стара для проворачивания таких трюков?

– Глядя на вас, можно так подумать, – говорю я. – Но у вас все получилось. Вы были вооружены. Дуло вашего пистолета упиралось Строссу в спину. Конечно, я бы мог попросить федералов собрать записи со всех ближайших к «Бересфорду» уличных камер, сделанные в день убийства. Уверен, мы бы увидели лысого мужчину, держащего Рая Стросса на мушке. Не исключено, что и ваше лицо там выглядит поотчетливее.

Ванессе нравятся мои рассуждения.

– Неужели вы думаете, что я не изменила и свое лицо? Не догадалась наложить немного театрального грима?

– Тем более гениально, – говорю я.

– Я вот думаю, – произносит Ванесса.

– О чем?

– Я и не догадывалась, что картина у него над кроватью такая ценная.

– А если бы догадались?

Ванесса Хоган пожимает плечами:

– Потому и думаю, взяла бы я ее или нет.

– Вы не знаете?

– Нет, не знаю.

Наш разговор подходит к концу. Теперь мне известна судьба всех, кто входил в «Шестерку с Джейн-стрит». И вдруг я ловлю себя на мысли, что я единственный в мире, кто это знает.

Словно прочитав мою мысль, Ванесса Хоган говорит:

– А сейчас ваша очередь, мистер Локвуд. Где Арло Шугармен?

Думаю, как ответить на ее вопрос. Прежде мне хочется прояснить еще один момент.

– Вы с пристрастием допрашивали Билли Роуэна и Эди Паркер.

– Мы уже говорили об этом.

– Они вам сказали, что не бросали «коктейли Молотова».

– Да. И что?

– А как насчет Арло Шугармена?

– Что насчет его?

– Что они говорили о его роли во всем этом?

Ванесса снова улыбается:

– Вы меня восхищаете, мистер Локвуд. – (Я молчу.) – Думаете, это делает Арло невиновным?

– Что именно сказали вам Билли и Эди?

– Так вы обещаете рассказать, где сейчас Арло Шугармен?

– Обещаю.

Ванесса прислоняется к спинке дивана:

– Похоже, вы уже знаете. Хорошо, услышьте еще и от меня. Арло с ними не было, но он планировал нападение на Фридом-Холл. То, что под конец ему не хватило смелости пойти со всеми, ничуть не делает его менее виновным.

– Справедливое замечание, – говорю я. – Один последний вопрос.

– Нет, – возражает Ванесса Хоган, и в ее голосе слышится металл. – Сначала вы мне скажете, где Арло Шугармен.

Она права. Пора ей рассказать.

– Он мертв.

У нее вытягивается лицо.

Я достаю фотографию памятного камня. Пересказываю то, что слышал от Кельвина Синклера. Ванессе Хоган требуется время, чтобы это переварить. Я не подгоняю ее. Рассказываю все, что мне известно об Арло Шугармене: о его жизни в Оклахоме и Африке, о стремлении делать добро и попытках исправить ошибки юности.

– Значит, все кончено, – произносит Ванесса Хоган. – Никого из них не осталось.

Для нее все кончено. Но не для меня.

– Теперь мой вопрос, – говорю я, вставая со стула. – Если Билли и Эди не бросали «коктейли», они сказали, кто бросал?

– Да.

– Кто?

– Одну бутылку бросил Рай Стросс.

– А вторую?

– Вы видели снимки с места происшествия, – говорит она. – Они нечеткие, но там видно, что участников по-прежнему шестеро. Рай Стросс нашел кого-то взамен Арло Шугармена. Этот парень и бросил вторую бутылку.

– Как его звали?

– До того проклятого вечера Билли и Эди о нем вообще не знали, – говорит Ванесса. – Но все называли его Ричем. – Она выпрямляется. – Может, знаете, кто он такой?

«Рич», – мысленно произношу я. Это не что иное, как сокращенный вариант имени Олдрич.

– Нет, – отвечаю я Ванессе. – Понятия не имею.

Глава 34

Добираясь вертолетом до нашего родового гнезда в Локвуде, я практически не любуюсь видами. Людям свойственно приспосабливаться, и у этого свойства есть одна особенность: когда что-то становится привычным, мы перестаем удивляться и восхищаться. Мы принимаем повседневную жизнь как нечто само собой разумеющееся. Я не считаю эту особенность отрицательной. Нам все уши прожужжали, предлагая сполна проживать каждое мгновение. Это нереальная цель, ведущая не столько к удовлетворению, сколько к дополнительным стрессам. Секрет наполненности кроется не в волнующих приключениях и не в жизни на всю катушку – такой ритм не выдержать никому, – а в приятии и даже наслаждении тихой, привычной повседневностью.

Отца я застаю на тренировочной площадке. Останавливаюсь в двадцати ярдах и наблюдаю за ним. Его удары напоминают движения безупречного метронома. Игроки в гольф со мной не согласятся, но чтобы достичь успехов в этой игре, нужно слегка находиться в обсессивно-компульсивном навязчивом состоянии. Кто еще сможет часами заниматься паттингом и отрабатывать удары? Кто еще способен ухлопать три часа, стоя в песчаной зоне и добиваясь идеальной закрученности мяча и его полета по идеальной траектории?

– Привет, Вин, – здоровается со мной отец.

– Привет, папа.

Его внимание и сейчас сосредоточено на ударе по мячу. Он подчиняется порядку, который сам себе установил. Порядок соблюдается неукоснительно, всегда, независимо от числа произведенных ударов. У него тот же принцип, который я применяю в боевых искусствах: упражняться так, словно ты играешь на поле.

– Поделись своими мыслями, – просит он.

– Я думал вот о чем: чтобы достичь мастерства в гольфе, нужно быть немного ОКР.

– Будь добр, поясни.

Я вкратце объясняю особенности обсессивно-компульсивного расстройства.

Он терпеливо слушает, а когда я заканчиваю, говорит:

– По-моему, это звучит как отговорка, чтобы не упражняться.

– Может, и так.

– Ты очень хороший игрок, – говорит отец. – Но тебе вечно недостает азарта.

Это правда.

– Возьмем Майрона, – продолжает отец. – В обычной жизни он приветливый, милый человек. А на баскетбольной площадке? Он буквально теряет рассудок. Им движет одно неистовое желание: победить. Такому духу соперничества невозможно научиться. К тому же это не всегда здоровое состояние. – Отец выпрямляется и поворачивается ко мне. – Опять что-то случилось?

– Дядя Олдрич.

– Так его уже более двадцати лет нет на этом свете, – вздыхает отец.

– Ты знал о его проблемах?

– Проблемах, – повторяет он и качает головой. – Твои дедушка и бабушка предпочитали слово «пристрастия».

– Когда ты о них узнал?

– Да вроде бы я всегда знал. Он еще в школе выкидывал коленца. Класса с седьмого, если не с шестого.

– Например?

– Вин, а какая тебе разница?

– И все-таки поясни.

Он вздыхает:

– Подглядывание за сверстницами. Агрессивное поведение по отношению к ним. Не забывай, это были шестидесятые годы. О таких штучках, как изнасилование на свидании, тогда вообще не знали.

– И потому ваши родители переводили его из школы в школу. Или платили за то, чтобы замять дело. В старших классах он дважды менял школу. Затем поступил в Хаверфорд, но вскоре семья перевела его в Нью-Йоркский университет.

– Если ты все это знаешь, зачем тогда спрашиваешь?

– В Нью-Йорке с ним что-то произошло. Что именно?

– Не знаю. Родители мне не рассказывали. Полагаю, очередная история с очередной девицей. Его отправили в Бразилию.

– На сей раз причина была не в девице, – качаю я головой.

– Неужели?

– Олдрич был одним из «Шестерки с Джейн-стрит».

Мне хотелось понять, знает ли отец об этом. По его лицу вижу, что нет.

– Тем вечером дядя Олдрич пошел с ними и бросил «коктейль Молотова». Через несколько дней родители отправили его в Бразилию. Спрятали на всякий случай. Они же учредили офшорную компанию, чтобы оплачивать молчание Рая Стросса.

– Вин, к чему ты клонишь?

– К тому, что их усилия не остановили Олдрича. Люди, подобные ему, не исправляются.

Отец закрыл глаза, словно ему стало больно.

– Потому-то я и порвал с Олдричем, – говорит он. – Обрубил все концы и больше никогда с ним не общался.

В отцовском голосе улавливается гнев. Гнев и глубокая печаль.

– Олдрич был моим младшим братом. Я любил его. Но после происшествия с Эшли Райт я понял: он никогда не изменится. Трудно гадать. Может, если бы наши родители не подстилали ему везде соломки, если бы заставили отвечать за свои выходки или бы настояли на помощи психолога… все пошло бы иначе. Но было уже слишком поздно. Дед к тому времени умер. Решение пришлось принимать мне. Я выбрал то, что казалось мне наилучшим.

– Разорвал все связи.

Отец кивает:

– Я не знал, что еще можно сделать.

Я тоже киваю и подхожу ближе. Мой отец – человек простой. Он выбрал жизнь в своем социальном слое, безопасную, защищенную. Он выбрал пассивную жизненную позицию. Помогло ли это ему? Не знаю. Я его сын, но не его точная копия. Он делал то, что считал наилучшим, и я люблю его за это.

– Что? – спрашивает отец. – Еще что-то?

Я качаю головой, не решаюсь заговорить.

– Так все-таки что? – допытывается он.

– Ничего, – заверяю его я.

Отец всматривается в мое лицо. Оно непроницаемо.

Я не хочу разбивать ему сердце.

Постояв, он указывает на стойку слева от него:

– Выбирай клюшку.

Он выкладывает мячи для нашей любимой игры на тренировочной площадке.

Я хочу остаться с ним. Остаться и до захода солнца отрабатывать ближние удары, как когда-то в детстве.

– Сейчас не могу, – говорю я.

– Ладно. – Отец смотрит на мяч, словно пытаясь прочесть логотип. – Может, попозже?

– Возможно.

Я хочу рассказать ему правду, но никогда этого не сделаю. Правда нанесла бы ему незаживающую душевную рану. Ему было бы не выкарабкаться. Я молча жду, пока внимание отца не переместится на белый мячик среди зеленой травы. Его взгляд прикован к мячу, и только к мячу. Я это знаю, поскольку часто видел, как отец ныряет в простое, привычное занятие. Иногда я пытаюсь делать то же самое. Изредка у меня это получается.

Но по натуре я совсем другой.

Глава 35

Меня будит скрип шин на гравийной подъездной дорожке. Удивительно: я просто прилег на диван и вдруг заснул. Утомление все-таки победило мои взвинченные нервы, чего я никак не ожидал. Я продолжаю лежать. Входная дверь открывается. Входит моя двоюродная сестра Патриша. В каждой руке – по мешку с продуктами.

Ее взгляд сразу же натыкается на меня.

– Вин? Какого черта?!

Я потягиваюсь и смотрю на часы. Уже вечер. Четверть восьмого.

– Как ты проник? Я заперла двери и включила сигнализацию.

– Да, – говорю я, нарочито растягивая слова. – Мне не по зубам открыть замок «Медеко» и отключить сигнализацию фирмы АДТ.

Взгляд Патриши перемещается с меня на обеденный стол, и она пятится, увидев, что там лежит. Я жду. Сестра молчит и только смотрит. Я медленно встаю и потягиваюсь:

– Сестричка, ты язык проглотила?

– Ты вломился в мой дом.

– Как ты мило переводишь стрелки. Но если становиться на юридическую точку зрения, то да, вломился. – Затем я указываю на обеденный стол и, подражая ее голосу, добавляю: – А ты украла моего Пикассо.

Конечно же, это не мой Пикассо. Но украденные картины так часто называли моими, что мне это понравилось.

– Я ожидал, что поиски окажутся более утомительными, – говорю я Патрише. – Трудно поверить, что картина находилась в твоей спальне.

Сестра слегка пожимает плечами:

– Я туда никого не впускаю.

– И она висела там все время?

– Почти.

– Рискованно.

– Ничуть, – возражает Патриша. – Если бы кто-нибудь спросил, я бы сказала, что это копия.

– И люди бы на это купились.

Она смотрит на обеденный стол:

– Зачем ты отвинтил подложку?

– Ты знаешь зачем. Что ты сделала с негативами?

– Откуда ты о них узнал?

– Наш искусствовед обнаружил такие же внутри картины Вермеера. Квадратные: шесть на шесть сантиметров. Необычный для наших дней размер. После недолгих поисков выяснилось, что такую пленку использовали в старых аппаратах. – Я бросаю взгляд на полку. – Вроде «роллейфлекса» твоего отца. И тогда я предположил: если твой отец что-то прятал под холстом Вермеера, логично предположить наличие такого же тайника внутри второго семейного шедевра – картины Пикассо.

Патриша теперь стоит возле стола.

– И ты решил проверить?

– Да.

– Но ничего не нашел.

Я вздыхаю:

– Дорогая сестричка, нам обязательно играть в эту игру? Да, негативы исчезли. Ты их вытащила. Однако я заметил липкие следы на подрамнике. Скорее всего, от скотча. В картине Вермеера конверт с негативами был прикреплен скотчем к подрамнику. Разумно предположить, что таким же способом негативы крепились и здесь.

Она закрывает глаза и запрокидывает голову. Вижу, как она судорожно сглатывает. Интересно, слезы будут? Пожалуй, здесь мне следовало произнести несколько слов утешения, но я сомневаюсь, что сейчас они помогут.

– Патриша, мы можем перескочить через твои попытки все отрицать и сразу двинуться дальше?

Она резко открывает глаза:

– Чего ты хочешь?

– Ты могла бы рассказать, как все было на самом деле.

– Всю историю целиком? – Она качает головой. – Я даже не знаю, с чего начать.

– Может, с того, как твой отец в Нью-Йорке подружился с Раем Строссом.

– Ты знаешь об этом?

– Знаю. А еще я знаю о «Шестерке с Джейн-стрит».

– Вау! – восклицает Патриша. – Я потрясена. – (Я жду.) – Он появился у нас не сразу. С вечера их… выступления прошло много лет. Он приезжал к нам из Нью-Йорка. В смысле, Рай. Отец представил его как дядю Райкера. Сказал, что дядя Райкер служит в ФБР, поэтому мне нельзя никому о нем рассказывать. Думаю, когда я впервые его увидела, мне было лет пятнадцать. Он вызвал у меня интерес… Понимаешь, он был очень привлекательным и каким-то сверхъестественно харизматичным. Но мне, повторяю, было пятнадцать. Ничего не произошло. Никаких поползновений с его стороны. Я уже потом поняла, что Рай периодически приезжал к моему отцу за деньгами или перекантоваться…

Патриша замолкает и качает головой:

– Не знаю, о чем тут еще рассказывать.

– А ты перескочи дальше, – предлагаю я.

– Куда?

– В тот день, когда вы с Раем Строссом решили украсть картины.

Мое предложение вызывает у нее улыбку.

– О’кей, почему бы нет? Это произошло после истории с Эшли Райт. Твой отец вытолкал моего из семьи, но мой отец продолжал тайком приходить в Локвуд, чтобы увидеться с бабушкой. Как-никак, она была его матерью. Она не могла отказать ему во встречах. И вот однажды отец возвращается разъяренным, мечет громы и молнии. Оказывается, семья, точнее, твой отец согласился передать картины в Хаверфорд для готовящейся выставки. Я не могла понять, почему это так его разозлило. Спросила, в чем дело. В ответ отец стал орать, что твой отец выбросил его из семьи и отнял то, что по праву принадлежит ему. Естественно, отец врал. Теперь-то я знаю: его тревожили не картины, а негативы. Я тогда училась в десятом классе. Мы жили в этом скромном доме, тогда как все вы роскошествовали в Локвуд-мэноре. В школе на меня смотрели свысока. Я была предметом сплетен и разных намеков. Вскоре после этого к нам снова приехал дядя Райкер. Скажу честно: я хотела его. По-настоящему. Думаю, у нас получилось бы, но, едва он услышал про картины, у него зародился план. – Патриша с изумлением смотрит на меня. – Как ты об этом пронюхал?

– Иэн Корнуэлл. Раскололся-таки.

– Ах, милый бедняжка Иэн!

– Ты его соблазнила. Спала с ним, чтобы заручиться его доверием.

– Вин, не будь сексистом. Если бы ты в восемнадцать лет задумал что-то украсть и для этого тебе понадобилось бы спать с охранницей, ты бы не раздумывал.

– Справедливое замечание, – соглашаюсь я. – Даже очень справедливое. Думаю, Рай Стросс и был тем мужчиной в лыжной маске.

– Да.

– Он тебя потом видел. Через много лет. Я про Иэна Корнуэлла. Ты выступала в ток-шоу «Сегодня», рекламируя свою «Абеону».

– Когда я встречалась с Иэном, у меня были длинные волосы. Целых три месяца красилась под блондинку. После кражи я коротко подстриглась и с тех пор ношу короткие прически.

– Корнуэлл до сих пор не уверен, действительно ли он видел свою Белинду. Но даже если бы он был уверен на все сто, что он сможет доказать?

– Вот именно.

– И ты ничего не сказала отцу о краже?

– Нет. К тому времени я уже знала, что Райкер – это Рай Стросс. Он признался. Мы сблизились. Мы даже сделали одинаковые татуировки.

Она поворачивается боком и приподнимает край топика, показывая татуировку: бабочку Tisiphone abeona, которую я видел на фотографиях трупа Рая Стросса.

– А что символизирует эта бабочка?

– Понятия не имею. Это была целиком затея Рая. Он разглагольствовал про богиню Абеону, спасающую молодых. Рай всегда чем-нибудь страстно увлекался. В молодости не понимаешь, насколько тонка грань между яркой личностью и безумцем. Но планирование и осуществление кражи было… – Ее губы растягиваются в улыбке. – Вин, это был такой кайф. Только подумай. Мы беспрепятственно вынесли два шедевра. Это было самым лучшим событием в моей жизни.

– Пока оно не превратилось в самое худшее, – говорю я, подкрепляя слова драматичным изгибом бровей.

– Вин, любишь же ты иногда театральные эффекты.

– И снова в точку. Идем дальше. Когда ты нашла негативы?

– Где-то через полгода. Может, месяцев через семь. Ты не поверишь, но бесценного Пикассо я закинула в подвал. Задняя часть рамы треснула. Когда я попыталась ее починить…

– Ты их нашла, – заканчиваю за нее.

Патриша медленно кивает.

Когда я задаю следующий вопрос, у меня перехватывает горло:

– Олдрича застрелила ты или Алина?

– Я, – отвечает Патриша. – Матери не было дома. Здесь я говорила чистую правду. Я нашла предлог, чтобы услать ее. Мне хотелось поговорить с отцом с глазу на глаз. Я еще надеялась получить объяснение. Но он просто сорвался. Я никогда не видела его таким. Это было как… Знаешь, была у меня подруга, склонная к запоям. Она не просто впадала в ярость. Она смотрела на меня в упор, но не узнавала.

– И такое же случилось с твоим отцом?

Патриша кивает. Ее голос удивительно спокоен.

– Он ударил меня по лицу. Потом по носу и под ребра. Схватил негативы и швырнул в топящийся камин.

– Сломанные ребра, – говорю я. – Это и были следы старых повреждений, которые полиция нашла у тебя.

– Я умоляла его остановиться. Но он меня словно не видел. Он ничего не отрицал. Говорил, что делал и это, и кое-что похуже. Я про негативы, про то, что на них…

– И тогда ты поняла, на что он способен, – говорю я.

– Я бросилась в его спальню. – Судя по отрешенному взгляду, Патриша перенеслась в прошлое. – Он держал пистолет в ящике тумбочки.

Она умолкает и смотрит на меня. Я помогаю ей:

– Ты его застрелила.

– Я его застрелила, – повторяет она. – Я шевельнуться не могла. Просто стояла над его телом, не зная, как быть дальше. Спросишь, что я чувствовала. Замешательство. Полную растерянность. Я понимала: соваться в полицию мне нельзя. Там сообразят, что я украла картины. Они и про Рая узнают, и он угодит в тюрьму на пожизненное. От негативов остался пепел. Где у меня доказательства? И еще. Знаю, это странно прозвучит, но я беспокоилась и о репутации семьи. Об имени Локвудов, хотя нас и вышвырнули. Все равно это наше имя.

– Согласен. Ты говорила, что накануне убийства мой отец приходил к твоему. Это неправда.

– Я пыталась напустить тумана. Извини.

– А как насчет двух твоих похитителей?

– Я их выдумала. Вместе с историей о том, как похитители поддерживали во мне надежду на скорое возвращение домой. Что-то в своей истории про изнасилования и издевательства я взяла, насмотревшись тех негативов, но со мной ничего подобного не происходило.

– Ты просто хотела запутать следователей.

– Да.

Мне хочется вернуть ее к рассказу об убийстве отца.

– Итак, ты застрелила отца и в полном замешательстве стояла над его телом. Что было потом?

– Я была в шоке. Вернулась мать. Когда она увидела его труп, у нее полностью снесло крышу. Она кричала, то и дело сбиваясь на португальский. Говорила, что полиция навсегда упрячет меня за решетку. Потом сказала, чтобы я покинула дом и где-нибудь спряталась. Тогда она позвонит в службу девятьсот одиннадцать и расскажет, как вернулась домой и нашла мужа убитым. Всю вину она, естественно, свалит на злоумышленников, проникших в дом. Я не мешкала. Схватила чемодан – твой чемодан, – наспех побросала туда одежду и смылась.

– Догадываюсь, что ты помчалась прямиком к Раю Строссу.

– Я знала, что он живет в «Бересфорде». По-моему, он об этом рассказал только мне. Впрочем, не знаю. Но Рая я застала в дрянном состоянии. Я про его психику. Квартира была похожа на свалку. Он перестал бриться и даже мыться. Его жилище произвело на меня отвратительное впечатление. На вторую ночь я проснулась оттого, что Рай приставил мне нож к горлу. Он думал, что меня подослал какой-то Стонч.

– И ты сбежала.

– В спешке. Плюнув на чемодан.

Я невольно замечаю, что в обоих случаях – речь об убийстве моего дяди и краже наших фамильных картин – первые догадки следователей были верными. Они заподозрили Иэна Корнуэлла в причастности к похищению картин и оказались правы. Что касается убийства дяди Олдрича, одна из ранних версий выглядела так: Патриша застрелила своего отца, собрала чемодан и скрылась.

Вторая догадка тоже подтвердилась.

– Мои слова прозвучат безумно, – почти шепотом продолжает Патриша, – но я помню, как появился этот сарай. Отец купил его в магазине стройматериалов, готовым. Мы отъехали от магазина совсем немного, и отец выгрузил свою покупку.

Я смотрю на сестру. Кажется, что в гостиной похолодало на десять градусов.

– Вин, я была в машине. Ты только подумай. Я вспоминаю и задаюсь вопросом: а вдруг у него в багажнике лежала одна из тех девчонок? Связанная. Представляешь, как все перепутано?

– Очень перепутано, – говорю я. – Похоже, потом твой отец вернулся за покупкой и перевез сарай в укромное место.

– Скорее всего. Не знаю, что было на негативах, которые ты смотрел. Среди тех, что видела я, были снимки, сделанные вне стен сарая. Это подсказало мне его возможное местонахождение. Когда мне было лет десять или одиннадцать, мы ездили туда с палаткой.

– Сколько времени у тебя отняли поиски?

– Ты про сарай? Почти месяц. Вот так умело отец его спрятал. Должно быть, я раз десять проходила мимо и не замечала.

– А ты хоть немного пожила в сарае?

– Я там провела всего одну ночь перед тем, как разыграла побег оттуда.

– Понятно, – говорю я, хотя мне не все понятно; в ее рассказе чего-то не хватает. – И ты сама придумала весь план действий?

– Ты о чем? – щурится на меня Патриша.

– Тебе всего восемнадцать. Ты выстрелила в собственного отца и убила его. Это явно нанесло тебе психологическую травму. Настолько сильную, что ты до сих пор держишь на стене его фотографии. – Я указываю на стену за спиной Патриши. – Ты сделала отца ядром своей истории. Ты утверждала, что именно Олдрич вдохновил тебя на добрые дела.

– Это не ложь, – возражает она. – То, что я сделала… мой отец… это преследовало меня. Он был моим отцом. Он любил меня, и я любила его. Я говорю тебе правду. – Она делает несколько шагов в мою сторону. – Вин, я совершила отцеубийство. Это наложило отпечаток на всю мою дальнейшую жизнь.

– И тут мы возвращаемся к тому, о чем я только что сказал.

– К чему?

– У тебя – восемнадцатилетней, испуганной, сбитой с толку девицы – возникает идея выставить себя жертвой. Если это действительно придумала ты, тебе можно лишь поаплодировать за изобретательность. Блестящая идея. Я купился на нее целиком. У меня не возникало ни малейших сомнений. Ты – жертва. Это примиряло тебя с семьями тех несчастных девушек. При желании ты могла «выдать» Хижину ужасов, но не своего отца. Ты оказалась в центре внимания и умело направила его на создание сети приютов «Абеона». Ты взялась за добрые дела. Старалась показать себя продолжательницей благородных устремлений твоего отца. Я восхищен, что все это пришло в твою юную голову. – (Мы смотрим друг на друга.) – Однако сдается мне, что все это было придумано отнюдь не тобой. Я прав?

Патриша молчит.

– Ты находишься в бегах. У Рая Стросса, твоего единственного союзника, нелады с психикой. Обратиться к матери ты не можешь. Возможно, ты не рассчитывала, что полиция заподозрит и ее, но теперь за ней зорко следят. – Я сцепляю пальцы и продолжаю: – Я пытаюсь поставить себя на твое место. Молодой, испуганный, загнанный в угол. В голове сумятица. К кому бы я обратился за помощью?

Она переминается с ноги на ногу и молчит. Не дождавшись ее ответа, говорю сам:

– К бабушке.

Назову три причины, почему я так считаю. Первая: бабушка любила Патришу. Вторая: бабушка располагала возможностями спрятать внучку. И третья: бабушка пошла бы на что угодно, только бы уберечь семью от скандала, который непременно бы вспыхнул, выплеснись все это наружу.

Патриша кивает и повторяет за мной:

– К бабушке.

Не спешите судить. Это свойственно не только Локвудам. Семьи оберегают своих членов. Так поступают везде. И не только семьи. В каком-то смысле мы все занимаем круговую оборону. Разве не так? Мы делаем это под предлогом всеобщего блага. Церкви покрывают преступления священников и переводят тех в другие места. Благотворительные организации и акулы бизнеса одинаково владеют искусством скрывать мелкие и крупные прегрешения, называя это самозащитой и умело апеллируя к целям, оправдывающим средства.

Так стоит ли удивляться, если какая-то семья поступает аналогичным образом?

Мой дядя Олдрич с ранних лет совершал дрянные поступки и никогда не расплачивался за них. Он никогда не обращался за профессиональной помощью, хотя, если быть честным, помочь таким людям невозможно.

Их можно только остановить, подавить, усмирить.

– Вин, и что теперь?

Помните мои слова в самом начале? Ничто так не связывает людей, как кровь, и нет субстанции более взрывоопасной, чем она. Я думаю об одинаковой крови, циркулирующей по нашим жилам. Может, и я унаследовал что-то из наклонностей дяди Олдрича? Не этим ли объясняется моя тяга к насилию? А Патриша? Может, это генетический сбой? Может, у дяди Олдрича была поврежденная хромосома или нарушение химического баланса в организме? Может, при серьезном врачебном вмешательстве это было устранимо?

Не знаю, и меня это не особо заботит.

Я получил все ответы. Вот только что с ними делать?

Глава 36

Жизнь, проживаемая нами, состоит из оттенков серого.

Для большинства людей это проблема. Гораздо легче видеть мир черно-белым. Кто-то абсолютно хорош или абсолютно плох. Иногда я пытаюсь с помощью Twitter и социальных сетей взглянуть на царящее там негодование: реальное, придуманное или ложное. Ярость и гнев – самые простые эмоции, напористые, стремящиеся привлечь к себе внимание. Рассудительность и благоразумие трудны для восприятия, заставляют напрягаться и вызывают скуку.

В том, что касается ответов, «бритва Оккама» работает в обратном направлении: если ответ прост, он почему-то вызывает подозрения.

Хочу вас предостеречь. Вы не согласитесь с некоторыми решениями, принятыми мной. Не особенно заморачивайтесь по этому поводу. Я сам не знаю, правильно ли поступил. Согласно моей личной аксиоме, будь я уверен, то, вероятнее всего, ошибался бы.

Я возвращаюсь в «Дакоту». У дверей меня ждет ПТ. Веду его к себе и наливаю коньяк в бокалы.

– Арло Шугармен мертв, – говорю я.

ПТ – мой друг. Я совсем не верю в наставников, а если бы верил, ПТ был бы одним из них. Он всегда хорошо ко мне относился и был честен.

– Ты уверен? – спрашивает он.

– Мои люди навестили крематорий, который обслуживает церковь Святого Тимофея, и проверили записи о кремациях за пятнадцатое июня одиннадцатого года и за несколько дней в ту и другую сторону. Они также проверили выдачу свидетельств о смерти на эту дату в пределах Большого Сент-Луиса.

ПТ сидит в кожаном кресле с подголовником. Он откидывается назад и чертыхается. Я жду. ПТ качает головой и говорит:

– Вин, я хотел его схватить. Я хотел предать его суду.

ПТ поднимает бокал с коньяком:

– За Патрика О’Мэлли.

– За Патрика, – вторю я.

Мы чокаемся. ПТ тяжело приваливается к спинке.

– Я так хотел исправить эту ошибку.

– Если это действительно было вашей ошибкой, – говорю я, держа бокал возле губ.

– Что ты имеешь в виду? – морщится ПТ.

– Вы тогда были младшим агентом, – напоминаю я.

– И что?

– Значит, решения принимал он.

ПТ осторожно ставит бокал на подставку.

– Какие решения? – спрашивает он, пристально глядя на меня.

– Не ждать подкрепления. Войти в дом через заднюю дверь.

– Вин, что ты хочешь этим сказать?

– Вы обвиняете себя. Почти полвека вас не оставляет чувство вины.

– А ты бы себя не винил?

Я пожимаю плечами:

– Кто дал наводку по Шугармену?

– Звонок был анонимным.

– Кто вам сказал, что анонимным? – спрашиваю я. – Впрочем, это не имеет значения. Вы оба поехали к указанному дому, но, когда приехали туда, спецагент О’Мэлли принял решение не дожидаться подкрепления.

ПТ смотрит на меня поверх бокала:

– Он считал, что дорога каждая минута.

– И при этом нарушил протокол.

– Формально да.

– Он решил войти в дом через заднюю дверь. Скажите, ПТ, кто из них выстрелил первым?

– Какая тебе разница?

– Вы мне не рассказывали. Так кто выстрелил первым?

– Мы этого попросту не знаем.

– Однако спецагент О’Мэлли стрелял из своего оружия. Это вы подтверждаете?

Несколько секунд я нахожусь под жестким взглядом ПТ. Затем он прислоняется к подголовнику и закрывает глаза. Я жду его дальнейших слов. Он молчит. Сидит, закрыв глаза и склонив голову набок. ПТ выглядит старым и усталым. Я молчу. Я сказал достаточно. Возможно, спецагент Патрик О’Мэлли проявил излишнее рвение. Возможно, ему хотелось поймать Арло Шугармена и сделаться героем, хотя и в нарушение стандартной процедуры ФБР. А может, О’Мэлли, обремененный шестерыми детьми, слышал о щедром вознаграждении, объявленном Ниро Стончем за поимку или убийство кого-то из «Шестерки с Джейн-стрит». Пусть они сами никого не убивали, но по их вине погибли люди. Велика ли беда, если одного из них застрелят при попытке к бегству?

Ответа я не знаю.

Мне не хочется давить на ПТ.

Жизнь, проживаемая нами, состоит из оттенков серого.

– Вин!

– Да.

– Ты больше ничего не говори. Ладно?

Я молчу. Просто сижу с коньячным бокалом в руке, смотрю на моего друга и на вечернюю темноту, окутывающую нас.

На следующее утро я еду в Бернардсвилл, штат Нью-Джерси, чтобы снова побывать у миссис Паркер и мистера Роуэна.

Для меня это самый тяжелый из всех оттенков серого.

Они взяли с меня обещание: рассказать о том, что я узнал об их детях.

Как поступить? Рассказать этим престарелым родителям, что их дети давно мертвы, или не развеивать их надежд? Пусть тешат себя иллюзиями, что Билли и Эди каким-то образом удалось спастись и они где-то осели, а потом у них появились дети и даже внуки. Какую пользу принесет моя правда двум немощным старикам? Не проще ли оставить их жить в своих безобидных фантазиях? Не окажется ли моя правда убийственной для миссис Паркер и мистера Роуэна? Имею ли я вообще право принимать такое решение?

Я предупреждал: возможно, вы не согласитесь с некоторыми из принятых мной решений.

Это одно из них.

Миссис Паркер и мистер Роуэн почти пятьдесят лет ждали правду о судьбе своих детей. Я знаю правду. Я обещал им ее рассказать.

И я рассказываю. Я обхожусь без тягостных подробностей. К счастью, старики и не спрашивают.

Когда я заканчиваю, миссис Паркер берет мою руку в свои:

– Спасибо.

Я киваю. Мы сидим молча. Они немного поплакали. Затем я говорю, что мне пора, и ухожу.

Они захотели узнать, кто убил их детей.

И здесь я снова принимаю решение, которое может вам не понравиться.

Я говорю, что это сделала Ванесса Хоган.

На выезде из пансионата для престарелых я вынимаю мобильник и по электронной почте отправляю ПТ аудиофайл. Я, конечно же, предполагал, что Ванесса Хоган согласится на признание только при выключенном телефоне. Естественно, я удовлетворил ее требование. Второй лежал у меня в кармане.

Я вырезаю начало записи – слова о моих собственных незаконных действиях. Но ФБР целиком получит ее признание. По моим представлениям, Ванесса Хоган пересекла запретную черту. Вы слышите мои слова и считаете меня лицемером. Вы готовы мне напомнить о «ночных турах» и жестоком избиении Тедди Лайонса, Большого Т., с чего и началось мое повествование. Тедди не причинял мне вреда. А вот жертвы Ванессы Хоган – Билли Роуэн и Эди Паркер – были косвенно виновны в гибели ее единственного сына.

Я это понимаю. Ни одно из упомянутых решений не достается мне легко.

Мы живем в оттенках серого.

Но Билли Роуэн и Эди Паркер были молоды. За ними не числилось никаких преступлений. Они не бросали бутылки с «коктейлем Молотова». Они раскаивались и хотели прийти с повинной. В дальнейшем они бы ни над кем не издевались и никого бы не убивали. Должна ли Ванесса Хоган заплатить за содеянное ею?

Я оставляю это суду.

Скажете, я опять иду по тонкому лезвию?

Подождите, я еще не все рассказал.

Мой самолет стоит наготове. Мы летим в Сент-Луис. Приземляемся. Дальше я еду на машине один. Адрес уже вбит в навигатор мобильника. Я приезжаю на ферму, оставив машину на улице. Иду по высокой траве. В ней на столбах торчат таблички, запрещающие проникновение на частную территорию. Тоже мне напугали! Синклеры владеют этой фермой давно. Преподобный – владелец в третьем поколении. Он здесь и родился. Но меня больше интересует управляющий.

Я не купился на доводы преподобного Кельвина Синклера, объяснявшего, почему он не раскрыл миру, что скончавшийся «Р. Л.» был не кем иным, как Арло Шугарменом. Мог бы сказать, что только перед смертью узнал настоящее имя своего возлюбленного. Раскрытие правды ему ничем не грозило. В прошлый мой приезд в его церковь он, казалось, ждал меня. Я заподозрил, что его предупредили. Подозрение подтвердилось. Элина Рэндольф позвонила ему через несколько минут после нашего с ней разговора.

Памятуя обо всем этом, я попросил моих людей проверить не только крематорий, обслуживающий церковь Святого Тимофея, но и все местные крематории. Я также попросил их проверить регистрацию смертей в масштабе округа. В обоих случаях они не нашли сведений ни об одном мужчине с инициалами Р. Л., умершем 15 июня 2011 года. В этот день вообще не было умерших мужчин, соответствующих возрасту Арло Шугармена и его росту. Как вы догадались, ПТ я рассказал только часть правды.

Пройдя через ворота фермы, я поворачиваю направо. В поле зрения появляется мужчина. Он выглядит на свои шестьдесят шесть. Его голова обрита наголо. Рост соответствующий.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает он.

В его голосе и сейчас улавливается легкий бруклинский акцент.

Когда «Шестерка» явилась поджигать Фридом-Холл, Арло Шугармен с ними не пошел. Он не верил, что разрушениями можно чего-то добиться. В конце концов он оказался втянутым в события, которыми не мог управлять, и был вынужден вести жизнь беглеца. Расскажи я ПТ правду, как бы поступил мой старший друг? Решил бы арестовать Арло и предать суду? Или увидел бы ситуацию под моим углом зрения?

Не знаю. В любом случае решение принадлежит не ПТ, а мне.

– Передышка закончилась, – говорю я. – Вам нужно снова пускаться в бега.

– Что вы сказали?

Задняя дверь фермерского дома шумно распахивается. Оттуда выскакивает Кельвин Синклер. Увидев меня, он торопливо идет к нам, явно обеспокоенный моим вторжением. Но мужчина с бруклинским акцентом поднимает руку, делая знак остановиться.

– Я догадался, что вы по-прежнему живы, – говорю я. – Кто-то другой тоже может догадаться.

Мужчина смотрит на меня так, словно вот-вот скажет, что я его с кем-то спутал, или затеет спор. Но вместо этого он кивает и говорит:

– Спасибо.

Я смотрю на Кельвина Синклера, потом снова на Арло Шугармена. Меня подмывает спросить, чтó они теперь намерены делать. Но я не спрашиваю. Свою часть я выполнил. Остальное зависит от них. Я поворачиваюсь и иду вниз по склону холма.

По пути домой мне нужно сделать еще одну остановку.

В Хикори-Плейс я сворачиваю с шоссе в длинный проезд. Он приводит к роскошному старинному дому. Я вновь в Нью-Джерси. В этом доме живет Эма со своей матерью, кинозвездой Анджеликой Уайетт. Вскоре я замечаю обеих, стоящих у входной двери.

Думаю, теперь вы уже догадались, что я никому не рассказал об услышанном от Патриши. Она застрелила монстра, который, по моим представлениям, ничем не отличался от Тедди Большого Т. Лайонса. Он бы и дальше продолжал истязать и убивать. Патрише, сделавшей для людей столько хорошего, незачем расплачиваться за поступок своей юности. Здесь надо упомянуть о некоторой моей пристрастности, поскольку это решение почти идеально вписывается в рассказываемую мной историю и отвечает моим корыстным интересам.

Я не хочу, чтобы мой отец и вся семья оказались жертвами скандала.

В любом случае я считаю такое решение справедливым. Вы можете не соглашаться. Тем хуже для вас.

Я останавливаюсь и выхожу из машины. Эма распахивает дверь, бежит ко мне и тут же повисает у меня на шее. Она крепко обнимает меня. Я чувствую, как в груди что-то приоткрывается.

– Ты как себя чувствуешь? – спрашивает она.

– Клёво.

– Вин!

Эма утыкается лицом мне в грудь. Я не возражаю.

– Что?

– Не говори больше «клёво». О’кей?

– О’кей.

Я смотрю поверх плеча Эмы и вижу, как ее мать внимательно глядит на нас. Анджелика вовсе не рада меня видеть. Я встречаюсь с ней глазами и пытаюсь ободряюще улыбнуться, но улыбка не оказывает желаемого действия. Анджелика не хочет моего присутствия в этом месте. Я ее понимаю.

Повернувшись, Анджелика уходит в дом.

Эма размыкает руки и смотрит на меня:

– Ты мне расскажешь всё-всё?

– Всё-всё, – отвечаю я.

Но я не уверен, что исполню ее просьбу.

Я смотрю на лицо дочери и мысленно переношусь во вчерашнюю ночь.

Я в постели с Хеленой. Звонит мой мобильник. Это Кабир.

– У нас большая проблема.

– Какая?

– Мы упустили Трея Лайонса.

Я вскакиваю с постели, пугая Хелену.

– Подробности! – требую я.

Но вам эти подробности не нужны. Вам незачем знать, каким образом мои люди потеряли из виду внедорожник Трея Лайонса. Это произошло на Эйзенхауэр-парквей. Вам незачем знать, как я догадался, что в «Дакоте» у Трея Лайонса были соглядатаи, которые заметили Эму и проследили за ней. Вам незачем знать, почему я был настолько глуп, что не догадался об этом раньше. Вам ни к чему подробности моего звонка Анджелике в два часа ночи, когда я сказал, чтобы они с Эмой немедленно спустились в подвал и заперлись там. Вам незачем знать, на какой скорости я летел туда, как оставил машину на шоссе в Хикори-Плейс, а сам побежал по проезду, надев очки ночного видения и сжимая в руке самозарядный «дезерт игл» 50-го калибра. Вам незачем знать, как я заметил Трея Лайонса, проникающего в дом через заднее окно. И вам, конечно же, незачем знать, что я не окликнул его, не приказал поднять руки и не дал шанса сдаться.

Вам все это может показаться еще одним оттенком серого. Нет, не угадали.

Все было просто. Эта ситуация была черно-белой.

Он явился за моей дочерью. За… моей… дочерью.

– Не стой тут, – говорит Эма. – Идем в дом.

Я киваю. День теплый, солнечный. Голубизна неба такая, какую может сотворить только небесный художник. Эма идет впереди. На ней топ с тонкими лямочками, поэтому мне видна часть ее спины. Когда мы подходим к двери, я замечаю знакомую татуировку, мелькнувшую между лопатками дочери…

Может, это Tisiphone abeona?

Я готов остановиться и спросить, но, когда дочь поворачивается и смотрит на меня, все оттенки серого вдруг исчезают в ярком свете ее улыбки. Возможно, впервые в жизни я вижу только белое.

Я несу банальщину? Возможно.

Но с каких это пор меня стали волновать ваши мысли?

Благодарности

Я считаю себя экспертом лишь в очень узкой сфере, а потому прибегаю к любезной помощи друзей и посторонних. Памятуя это, хочу поблагодарить (следуя в алфавитном порядке) Джеймса Бредбира, Фреда Фридмана, Ларри Гагосяна, Гурбира Гревала, Шана Куанга и Беовульфа Шихана. Эти люди – крупнейшие специалисты в своих отраслях, и если в тексте романа обнаружатся ошибки, я охотно готов принести их в жертву.

Бен Севьер является редактором и издателем чуть ли не дюжины моих романов. Называю имена всей команды: Майкл Питч, Бет Дегузман (после многих лет вновь начавшая работать со мной и редактировавшая роман «Никому не говори»), Карен Коштольнюк, Элизабет Кулханек, Рейчел Келли, Джонатан Валуцкас, Мэтью Балласт, Брайан Маклендон, Стейси Берт, Эндрю Дункан, Алексис Гилберт, Джо Бенинкейс, Альберт Танг, Лиз Коннор, Фламур Тонузи, Кристен Лемир, Мари Окуда, Камрун Неса, Селина Уолкер, возглавляющая английскую ветвь команды, Шарлотта Буш, Гленн О’Нил, Лиза Эрбах Ванс, Дайана Диссеполо, Шарлотта Кобен, Энн Армстронг-Кобен и, конечно же, Тот, о Ком я постоянно забываю, но Кто склонен мне это прощать.

Хочу также поблагодарить Джилл Гаррити, Элину Рэндольф, Карен Янг, Пьер-Эмманюэля Кло и Дона Квеста. Эти люди (или их близкие) сделали щедрые пожертвования указанным мной благотворительным организациям, и за это в моем романе появились персонажи с их именами и фамилиями. Если вы хотите последовать их примеру, напишите на электронный адрес giving@harlancoben.com и узнайте подробности.

Вин говорит мне, что я тут заболтался, но он все же позволит поблагодарить вас за то, что выбрали мою книгу и вместе с нами совершили это путешествие. Дорогой читатель, выражайте ваше мнение в полный голос. Излагайте.

Примечания

1

Непереводимая игра слов. Имя Win и глагол win (выиграть, победить) пишутся одинаково. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Никотинамид-аденин-нуклеотид.

3

Используется в ушу.

4

Последовательность движений и приемов в некоторых боевых искусствах, направленных на сражение с воображаемым противником или группой противников.

5

Современный американский актер, певец и автор нескольких бродвейских мюзиклов.

6

«Чикагская семерка» – подсудимые по делу о протестах во время съезда демократической партии, происходившего в Чикаго в августе 1968 г.

7

Мэри Анн Веккьо – 14-летняя девочка, присоединившаяся к участникам студенческого протеста в Кентском университете в мае 1970 г.

8

Джеффри Миллер – студент Кентского университета (штат Огайо), застреленный национальными гвардейцами. Протест студентов был направлен против вторжения в Камбоджу и присутствия национальной гвардии на территории университетского кампуса.

9

«Веселые проказники» – неформальное название субкультурной группы, активной в 1964–1966 гг. Известна своей популяризацией ЛСД.

10

Вудсток – один из самых знаменитых рок-фестивалей, проходивший в августе 1969 г. на ферме в штате Нью-Йорк.

11

«Вулворт» – универмаг в Гринсборо (штат Северная Каролина), в кафетерии которого чернокожие студенты провели сидячую забастовку, протестуя против расовой сегрегации.

12

Объединенная служба организации досуга войск.

13

«Синоптики» – леворадикальная террористическая организация, действовавшая в США с 1969 по 1977 г.; «Черные пантеры» – леворадикальная организация чернокожих, существовала с середины 1960-х до конца 1970-х; Симбионистская армия освобождения – леворадикальная террористическая организация, действовавшая в 1973–1975 гг.; ВСНО – Вооруженные силы национального освобождения – пуэрто-риканская террористическая группа, боровшаяся за независимость Пуэто-Рико от США, активно проводила теракты на территории США в 1974–1983 гг.

14

Каламбур строится на имени героя Win и на словах win-win, что означает беспроигрышную и/или взаимовыгодную ситуацию.

15

Борщовый пояс – разговорное название курортов в районах Катскилл, Адиронак, Поконо и Беркшир-Хиллс.

16

Университет Орала Робертса является частным евангелическим учебным заведением.

17

Сэм Спейд – частный детектив, герой романа «Мальтийский сокол» писателя Дэшила Хэммета; Магнум – частный детектив из одноименного телесериала 1980-х гг.

18

Непереводимая игра слов. Имя мужа Джессики – Стоун (англ. Stone) – совпадает со словом «stone», означающим «камень». Имя Рок (англ. Rock) совпадает со словом «rock», означающим «скала».

19

«Вернувшийся Версаль» (фр.).

20

Мемориальный комплекс в Центральном парке, посвященный Джону Леннону.

21

Мозаичное панно, посвященное Джону Леннону.

22

Один из персонажей знаменитой серии комиксов «Мелочь пузатая».

23

«Знак четырех», глава 6.

24

Попытка измерить сексуальную ориентацию человека в диапазоне от 0 (гетеросексуальность) до 6 (гомосексуальность). Разработана американским биологом и сексологом Альфредом Кинси в 1948 г.

25

Кэти Ли Гиффорд – американская певица, драматург и телеведущая.

26

Хит 1967 г., выпущенный звукозаписывающей фирмой «Мотаун рекордз». Впервые прозвучал в исполнении американских певцов Марвина Гэя и Тамми Террелл. Название переводится как «Нет гор, настолько высоких».

27

Цитаты переведены так, как они даются в оригинале романа. Они отличаются от канонических (как в английском, так и в русском текстах) и, вероятно, представляют собой одну из «модернизированных» протестантских версий Библии, которых великое множество.

28

Непереводимая игра слов. Здесь перефразируется известное выражение «Do-or-die» («Сделай любой ценой»), которое в таком написании переводится как «Обязательно покрась волосы».

29

Нью-йоркская группа музыкального перформанса.

30

Речь идет о реалити-шоу 1986 г. с участием Херальдо Риверы по вскрытию подземных помещений под чикагским отелем «Лексингтон», якобы принадлежащих знаменитому американского гангстеру Аль Капоне. Там не нашли ничего, кроме грязи и пустых бутылок.

31

Синдром упущенных возможностей.

32

Чайный гриб и напиток из него.

33

Условное имя, принятое в американской юридической практике для обозначения женщин, чьи настоящие имена неизвестны или скрываются в интересах следствия.

Content

Харлан Кобен
Победитель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Благодарности

Примечания