Салисбери Мелинда

Ее темные крылья

Мелинда Салисбери

Ее темные крылья

Перевод: Kuromiya Ren

Расскажи о мире, где боги еще правят на Олимпе, где они разошлись по миру, как Рассвет, и держались сами по себе много лет. Спой, Муза, о детях Титана: Зевсе, Посейдоне, Деметре. Спой об Аиде, Получателе Многих, одном в его неизменном царстве.

Спой о Лодочнике, о Фуриях, о реках, что текут в земли мёртвых и оттуда. Расскажи, где нынче обитает триединая богиня Геката. Расскажи о красноречивом Гермесе, который движется между землей живых и миром мертвых, не принадлежа ни одному.

А потом расскажи о девице, тронутой цветами, скрытой на краю земли, о предательстве и мести, о цветении и вине. Расскажи о разбитом сердце и исцелении, расскажи, как прощать, садить семя и смотреть на его рост.

Расскажи, что случится дальше, Муза.

Пой.

1

ПОСЕВ

Утром после фестиваля мистер МакКиннон — он писал и редактировал «Остров Аргус», когда не учил нас — опубликовал срочное издание газеты. Наверное, приступил к нему, едва пришел домой, а потом пронесся по Острову в темноте, чтобы до завтрака у всех была копия. Он затратил так много усилий.

Заголовком было «Герой Дэли».

Я знала, что он имел в виду Героя из «Героя и Леандра», потому что мы только закончили «Двойных Героид» на его занятии. Наверное, это было первым, о чем он подумал: как плохо было учить поэзии, которая заканчивается двойным утоплением, того, кто утонул до того, как он раздал наши сочинения. Но все читали «Герой» и думали о персонажах фильма или глупых воинах из поэм. Люди, которые жили и умирали, начиная войны, ведя их или заканчивая; где-то всегда была война. Они забыли о настоящем Герое, который был просто девушкой.

И заголовок восприняли плохо.

Кэлли Мартин, управляющая «Спар» в Дэли, прошла от двери к двери с тачкой, собирая все копии, какие могла — я не отдала ей наши. Она выбросила их на крыльцо мистера МакКиннона, где, говорят, Том Крофтер пописал на них, но только на заднюю страницу из уважения. Он старался избегать фотографии девушки, найденной мертвой в озере на Фестивале Фесмофории.

Герой Дэли.

Я расскажу вам кое-что о Бри Давмуа — она не была Героем.

Бри Давмуа была моей лучшей подругой почти всю мою жизнь, пока не стала той, кого я ненавидела больше всего в мире. Порой опускалась на второе место, зависело от дня.

Три месяца назад были Бри и Кори, Кори и Бри, произносились как одно слово, к ним относились как к одному созданию с двумя головами, мини-гидра. Фотография, которую мистер МакКиннон использовал в газете, была нашей, взятой со школьного сайта, но он вырезал меня, и осталась только она. Я уловила иронию.

Хоть он старался, вырезая, было видно изгиб моего уха, прижатого к ее, сочетающиеся серьги в виде двойной спирали, из-за которых мы оказались под домашним арестом два лета назад: я на неделю, а Бри — на все каникулы. Мы держались за руки, пока игла прокалывала уши, пульс бился в такт ритму песни, под которую топала ногой мастер.

Я не хотела пробивать уши, но Бри умоляла не пускать ее туда одну. И когда я получила заражение — конечно — Бри настояла, чтобы я оставила серьги, поклялась, что не сниму их. И печальным было то, что, когда мы пришли в школу в первый день осени, кольца были скрытыми под волосами, и казалось, что это того стоило.

Я должна была тогда понять, что она была змеей: она поменяла свои кольца со стальных, которыми уши пробили, на меленькие серебряные, и мы уже не сочетались.

Словно заголовка было мало, мистер МакКиннон растянул фотографию и напортачил, сделав ее челюсть слишком широкой, а лоб — огромным. Если бы это не был ее некролог, я бы смеялась от ее лица мутанта. Если бы это не был ее некролог, я раскрасила бы ее зубы черным, нарисовала бы монобровь, добавила бы волосатые бородавки. Выколола бы ей глаза циркулем из набора для математики. Приклеила бы к кукле из травы и волос, слюны и крови, попросила бы Фурий проклясть ее за ее преступления. Но это был ее некролог, так что смысла не было — худшее уже произошло.

Фотографию сделали в конце семестра, перед тем, как началось лето, которое должно было стать лучшим в наших жизнях, ведь нам было семнадцать. И Бри поклялась, что лето в семнадцать лет было лучшим. И было бы ложью говорить, что были только мы вдвоем, ведь на изначальной фотографии был еще Алистейр Мюррей.

Я была посередине, мост между ними, лучшая подруга Бри и девушка Али. Пока Али и Бри не решили, что им не нужен был мост. Они тоже вырезали меня.

Когда кто-то умирает, нужно кое-что делать. Тело нужно очистить и покрыть маслом, оставить на губах монету, чтобы Лодочник унес душу в Подземный мир. В ночь перед похоронами проходит протезис, где тело лежит, и женщины поют погребальные песни над ним. На следующий день — процессия экфора к месту захоронения, где в могилу льют молоко и мед, вино и воду, как подношение Аиду. Главные скорбящие порой предлагают прядь своих волос. Наконец, пир перидейпнон в честь мертвого.

Без настоящих ритуалов мертвые остаются на берегах Стикс, не могут идти дальше. Нечто похожее и после разрыва. Тогда тоже нужно провести ритуалы — не официальные, их нет в священных текстах. Но все их знают, пробовали их, чтобы спастись, когда сердце разбито. И их нужно делать, иначе дальше не жить.

Сначала созываете всех друзей с ночевкой — они приходят к вам, чтобы вам не нужно было наряжаться и рисковать случайно наткнуться на бывшего на улице. Это протезис отношений, но вместо погребальных песен вы поете любимые, начиная с печальных, переходя к злым песням. Как только кровь закипит, вы удаляете номер бывшего, все сообщения, блокируете его онлайн. Вы делаете это раньше, чем он сделает это с вами — это особенно важно, если бросили вас, а не вы кого-то.

А потом все лежат и говорят, что ненавидели твоего бывшего, и он тебе не подходил. Они обещают, что будет лучше, предлагают сплетни о тех, кто одинок, кому вы нравились. Эти слова и поступки становятся вашим хлебом. Они питают вас. Они — ваш перидейпнон. Хорошие друзья приносят мороженое.

И вы медленно начинаете оживать.

Неделю спустя вы церемониально убираете пару прядей волос, находите новый стиль или красите их в цвета радуги, через неделю целуете чьего-то брата, сестру или кузена за развалинами аббатства на Поле Фразер. Через месяц, когда все точно кончено, вы берете все, что он вам дал, и сжигаете на заднем дворе: подношение Афродите, чтобы вам послали любовника лучше. Из-за искр огня соседи переживают, что деревянный забор загорится, ворчат из-за шума, ведь вы с друзьями танцуете вокруг металлической урны, полной горящих воспоминаний, но это нужно сделать.

Это ритуалы разрыва, и если их выполнить правильно, они исцеляют вас.

Но когда Али и Бри бросили меня ради друг друга, ритуала не было, потому что Бри не была главной скорбящей. Меня бросили где-то между.

Теперь Бри официально мертва. И, если вы задаетесь вопросом, горюю ли я, потому что мы не сможем починить дружбу — нет, я не горюю.

Я желала этого.

2

ЗАХВАТ

Перед тем, как ее нашли, я была за южным амбаром с Астрид Крейн, которая приняла меня после предательства Али и Бри, и некоторыми другими из школы, достаточно далеко от огня, чтобы родители делали вид, что не видели нас.

Астрид передала мне бутылку вина, которую она где-то украла. Я не пила, но то была старая, счастливая Кори, у которой был парень и лучшая подруга. У новой Кори их не было, так что я дала кислой жидкости пролиться по моему языку, разглядывая толпу в поисках Бри и Али.

Я делала это: в деревне, в школе — всюду. Они стали моим Севером, мой внутренний компас тянулся к ним, когда они были рядом. Я не могла решить, была я рада или злилась, когда поняла, что они пропали.

И я не могла решить, что я чувствовала к парню, которого только поцеловала.

Фесмофория была хороша для такого. Это старый фестиваль, старше, чем приветствие гамадриад, когда едешь по Зеленому Лесу, хотя почти никто не видел их веками, старше, чем бросать сосновых кукол со скалы Амфитрита, чтобы попросить Посейдона уберечь рыбаков. Фесмофория была трехдневным праздником перед тем, как собирали озимую пшеницу, в честь Деметры, и только женщинам можно было идти, но нынче это была вакханалия на одну ночь, где все на Острове напивались и вели себя глупо. Включая меня в этом году. Целовалась со случайным парнем.

Я не верила, что буду с Али вечно, но я не думала о жизни После Али, пока это не случилось со мной. Поцелуй с кем-то новым не был неожиданным, но я пошла на Фесмофорию не с таким планом. С одной стороны, я была рада, что доказала, что пережила расставание, и меня могли уже не жалеть. С другой — я переживала, что забила гвоздь в крышку гроба, который уже был закрыт.

И я боялась, что они подумают, что я справлялась без них, что я больше не нуждалась в них. Я не нуждалась в Али, но Бри…

Я ненавидела ее. Но я никогда не представляла жизнь После Бри.

Когда случайный парень подошел ко мне, протянув руку, я стояла у края фестиваля, пытаясь набраться смелости или остаться и найти того, с кем можно побыть, или уйти домой и слушать печальные песни в тысячный раз.

А потом он появился, с широкими плечами, улыбкой, полной обещаний и темными глазами, предлагая место рядом с ним. Я скользнула пальцы между его пальцами, пошла за ним в толпу, намеренно не глядя на них, пытаясь вести себя так, словно в мире важен был только он, когда мы начали танцевать.

Я не знала, были ли они там, но это была Фесмофория, и я не могла представить, как можно было находиться где-то еще. Честно? В тот миг я хотела, чтобы они были там. Я хотела, чтобы они видели, что кто-то еще хотел меня. Я хотела, чтобы весь Остров видел, что я была в порядке, потому что другой парень с красивым ртом, который он выкрасил в золотой, и медной маской, похожей на чешую в красном свете огня, выбрал меня из толпы. Тут было доказательство, что мой мир не начался и закончился на Алистейре Мюррее и Бри Давмуа.

Мне нужно было верить в это. И парень поцеловал меня золотыми губами и сделал все настоящим.

Его рот был холодным, он был на вкус как лед или соль, или бриллианты — что-то ясное, острое и блестящее, что могло утолить жажду, купить армию, начать войну. Его ладони тоже были прохладными, остужали мою горящую кожу, где касались меня, и мои пальцы сжали его плащ так крепко, что пальцы свело. Я хотела больше, его поцелуй вызвал голод. Я хотела проглотить его, как мед. Я хотела быть сделать его мумией в меду, такое мы проходили на истории. Я хотела проглотить его, и он стал бы моим потом и слезами, и это убило бы меня, а потом я хотела бы быть погребенной в нем на сотню лет.

Я целовала только Али, так что не знала, как все могло быть иначе. Я думала, это будет просто поцелуй, как сто поцелуев до этого. Я думала, что знала, что делать, как все пройдет.

Я ничего не знала.

И это был поцелуй без любви, симпатии или знакомства. Это был поцелуй ради поцелуя. Представьте, если бы у меня были чувства. Если бы это что-то означало.

Я слышала бой барабанов, мое сердце гремело. Я знала с уверенностью, что земля под нами открылась, и мы падали все ниже, пока земля не скрыла нас, похоронив заживо, и меня это устраивало. Я хотела этого. Хотела его.

Я прижалась всем телом к его и задрожала, когда его ладони сдвинулись с моего лица к моей талии, прижали меня к нему, оставляя там. Где-то вблизи я услышала свист, громкий и протяжный, пронзивший все. Я вспомнила, где мы были, и отодвинулась, смутившись. Но мои пальцы все еще сжимали его плащ, чтобы он не мог уйти от меня, потому что я не закончила — мы не закончили. И он держал меня так же крепко. Когда я посмотрела в его глаза, они были темными и сияли, словно он знал, о чем я думала, и соглашался. Я отвернулась, потому что всего вдруг стало чересчур много.

Тогда я увидела Али и Бри. Я не сразу поняла, что это были они, отчасти из-за масок, но в основном из-за того, что Бри не была на себя похожа. За день до этого в школе ее волосы были в пучке, каштановые волны были убраны с лица. Теперь они были короткими, до подбородка, кудри подпрыгивали без длины, утяжеляющей их.

У нас всегда были длинные волосы. Она хотела обрезать их годами, но ее мама не давала, и когда они ссорились, Бри угрожала обрезать их, но ни разу этого не сделала, даже она так далеко не заходила. До этого. Я ощутила вспышку обиды, что она сделала такое серьезное, не сказав мне, и мы не сделали это вместе, хотя это было глупо, ведь мы не говорили месяцами. Казалось, она должна была сказать мне, предупредить меня. Спросить, подойдет ли ей. А ей это подходило, и это тоже ранило.

И было всегда больно видеть ее в его руках. Видеть их без меня.

Бри была в длинном клетчатом плаще, затянутом туго на ее узкой талии, и ткань развевалась, когда она кружилась, ее загорелая кожа сияла теплом в свете костра. Рядом с ней я всегда выглядела как ребёнок: низкая, круглая, с молочной кожей и волосами цвета пшеницы. И Али держал ее, высокий и широкоплечий, как принц-воин. Они выглядели как равные. Они подходили друг другу.

Это убило поцелуй. Сделало мед кислым.

Парень проследил за моим взглядом, что-то сказал, но я не слышала его слова из-за рева крови в ушах, словно тысяча птиц взлетела одновременно.

Я желала ей смерти.

Я желала этого всем сердцем. Потому что на миг я забыла о ней и Али, была счастлива. Но едва я увидела их, обида и унижение с гневом вернулись, я вспомнила се.

Как они явно неделями смеялись над моей наивностью и глупостью. Как, когда Али все дольше не отвечал мне на сообщения, я говорила Бри, что что-то было не так, а она говорила, что у меня была паранойя. Как она все дольше не отвечала, говорила, что дело было в том, как я звала Али странным из-за этого, и ей наскучило. Они, наверное, были вместе, пока я отправляла сообщения, и показывали их друг другу.

Я пыталась звонить ей, пока шла домой после того, как Али порвал со мной, и она не ответила, не извинилась. Как она посылала младших братьев в мой дом с вещами, которые я оставила у нее, и за ее вещами, оставленными тут. Она передала список: книги, кардиган, который ей даже не нравился, пижама, три лака для ногтей, почти пустой тюбик крема для рук и, что хуже, большой синий джемпер Али, который у меня был дольше, чем у него. Как она убрала меня из своей жизни так аккуратно, а я месяцы спустя все еще вырывала кусочки нее из меня.

Я ненавидела ее так сильно в тот миг.

И я послала проклятый дротик из моего разума в ее грудь, желая, чтобы она упала замертво. Чтобы ее утянуло в Подземный мир, и она осталась там гнить.

Парень заговорил снова.

— Что? — я едва смотрела на него, была занята ненавистью.

Он не повторил слова, притянул меня в танец, прочь от Бри и Али, вокруг костра, чтобы он закрыл их от виду. Но магия пропала, и я ощущала запах жира и лука от стойки с бургерами, перебивающий все, слышала, что гитара в группе играла не в такт, видела, как глупо мы выглядели, почти все были в джинсах, укутанные в одежду из-за погоды, лица скрывали дешевые маски с перьями и блестками, которые облетали, и их топали на земле. Будто это могло обмануть богов, которые ходили среди нас, заставив их думать, что мы были как они. Будто мы могли быть не людьми.

Поцелуев больше не было. Парень оставил меня, едва закончилась музыка, забавно поклонившись, и пропал в толпе, как персонаж из пьесы, и я не винила его, ведь зачем ему оставаться? Никто не оставался со мной. Для меня.

Я была миг одинокой, потерянной, боялась, что Бри и Али заметят, а потом я увидела, как кто-то махал у амбара, с радостью поняла, что это была Астрид.

Я опустилась на место, выделенное мне Астрид, мое бедро прижалось к ее, я взяла у нее бутылку. Когда я поднесла ее ко рту, я ощутила ее жирную помаду на горлышке. Губы парня были прохладными и бархатными, я провела языком по своим губам и ощутила соль и мед.

Поняв, что никто больше не носил маску, я сдвинула свою, и Астрид склонилась и забрала ее, надела на себя и улыбнулась. Ее улыбка в темных пятнах вина была пропастью. Я поежилась.

— Кто это был? — Астрид склонилась, неуклюжая и пьяная.

— Не знаю.

Астрид посмотрела на меня, и я поняла, каким глупым был ответ. На Острове было всего тысяча двести человек, и из туристов была только пара средних лет, остановившаяся в «B&B». Я сделала большой глоток вина и попыталась определить его. Он не был из школы, я была уверена. Он мог быть с другого острова, ворвавшийся на нашу вечеринку, не оставшись на своей. Я не знала, как выяснить.

А потом я поняла с резким шоком, что хотела знать, кем он был, потому что хотела повторить это. Я собиралась поцеловать кого-то — его — не чтобы что-то доказать, а по-настоящему. И я не знала, что думать об этом, потому что это звучало как исцеление, а я еще не была готова. Не было ритуалов разрыва, я не закончила разбираться с садом обид.

— Они смотрели, — Астрид отвлекла меня. — Али был в ярости, когда ты поцеловала его, — продолжила она.

— Плевать на Али, — ответила я, радуясь тому, как спокойно звучала. Но я не ощущала этого, я была разбита. — Что думаешь о волосах Бри? — спокойно спросила я. Будто мне не было дела.

— Выглядит как шлем. Она словно вот-вот станет искать менеджера.

— Точно, — рассмеялась я, хотя мы обе знали, что это не было правдой.

Астрид забрала бутылку из моих пальцев и поднесла к своему рту, отклонила голову и пила, открыв горло ночи, как жертва. Я подняла взгляд. Было облачно, звезды не мерцали над нами, не было шанса увидеть орионид. Я не могла загадать желание на звезду.

Я гадала, что думала Бри, когда я целовала парня. Была она в шоке или радовалась. Может, даже немного гордилась. Если ей было дело.

Хантер Келли вскочил на ноги, глаза были стеклянными, смотрели вдали, он пошатнулся, явно старался сдержать рвоту, пока не останется один. Он делал это на каждой вечеринке — он не мог пить. Я вытащила телефон и проверила время. Без пяти полночь. Я хотела, чтобы Бри и Али ужасно порвали отношения на публике. Я хотела домой. Я хотела найти парня. Я хотела.

Ларс и Ману стали шумно целоваться, и я вспомнила прошлый год, когда мы с Али сбежали с фестиваля, бежали по дороге рука об руку к его дому, чтобы воспользоваться его пустотой. Я огляделась, искала его и Бри и не видела их.

«Они ушли, — шептал мозг-предатель. — Наверное, в дом Али, в кровать Али, пока ты сидишь тут с длинными скучными волосами, пьешь мерзкое вино».

А потом Хантер завопил.

Астрид подняла меня на ноги, и мы присоединились к толпе, бегущей к озеру. Люди стягивали маски, безумно озирались, искали своих. Было видно облегчение, когда они понимали, то их любимые были в порядке.

Все, кроме нее.

Толпа пропустила меня, хотя потом никто этого не помнил. Том Крофтер сказал папе, что физически пытался остановить меня, не пустить к берегу, а мистер МакКиннон сказал Мерри, что приказывал мне отойти. Но многие помнили все странно на Острове. Нельзя было доверять всему, что тут происходило.

Бри была лицом вниз в озере, ее новые волосы были как ореол вокруг ее головы, заигрывали с водорослями у края. Плащ пропал, она была в белом платье, как ее мама покупала ей, и она делала вид, что ненавидела наряд, но носила только его. Оно задралось до бедер, и хоть я ненавидела ее, я хотела броситься в воду и прикрыть ее.

— Его ты любишь?

— Что? — я повернулась к голосу.

— Я сказала: не смотри, милая, — Кэлли Мартин пыталась оттащить меня. — Ради богов, дитя, не смотри, — но я была из камня, и даже ее сильные ладони не могли заставить меня прекратить глазеть на девушку в воде. Бри.

Когда мы научились плавать, мы стали играть в Плавающего Мертвеца. Чтобы победить, нужно было дольше всего продержать лицо в воде. Она всегда побеждала. Всегда. И когда все начинали паниковать, что что-то пошло не так, она переворачивалась и кричала в триумфе.

Но она не перевернулась. Люди кричали, а она не переворачивалась. Вода сделала ее кожу зеленой, в пятнах. Она выглядела как наяда. Она была такой. Я бы сказала ей это, если бы она перевернулась.

Я хотела ей смерти. Но я не была серьезной. Это было в пылу момента. Я желала ей немного смерти.

Не такой смерти.

Она не перевернулась.

— Где Мик Давмуа? — крикнул кто-то об отце Бри.

— Где юный Алистейр Мюррей? — сказал кто-то еще.

— Бри?

Али появился, подошел ко всем нам, шатаясь, бутылка чего-то темного и вязкого была в его руке. Его каштановые волосы были примяты, щеки раскраснелись.

— Кто кричал? Что происходит?

Али выронил бутылку, увидев ее в озере. Она не разбилась, с глухим стуком упала на мокрую землю. Он глядел на Бри, хмурясь, а потом пошел мимо меня в воду.

Мистер МакКиннон схватил его, и Али ударил его по лицу, но мистер МакКиннон не отпустил, впился в Али, пока тот визжал имя Бри снова и снова.

— Или она разбила твое сердце?

Я развернулась, увидела, как Ману утешал Ларса. Только они были неподалеку, и они были недостаточно близко, чтобы сказать это. Ларс вяло улыбнулся мне, гладя шею Ману, его лицо было в выцветших лавандовых волосах Ларса, и я замерла, разрываясь между желанием скрыться в толпе для утешения и убежать далеко-далеко.

Гул голоса сержанта полиции Острова рассек ночь, он прошел сквозь толпу, отдавая указания всем отойти, и Мерри появилась рядом со мной, сжала мою руку. А потом сержант был в озере, опустил платье Бри, стоя спиной к нам. Показалось, что его плечи дрогнули раз, а потом он повернулся, и лицо было мрачным, профессиональным.

— Идите домой. Все вы, — приказал он. — Тут ничего уже не сделаешь.

Его взгляд упал на меня, на его лице было сожаление, а потом он отвел взгляд, появился другой офицер полиции Острова.

— Мне сделать список людей тут? — Деклан Мортайд — на три года старше меня, а уже в полиции — спросил у сержанта.

— Я знаю, кто тут.

Это было правдой. Это была Фесмофория. Это был Остров. Все были там.

— Мередит, отведи Кори домой, — сказала Кэлли Мартин Мерри, так кивнула и сунула мою руку под ее.

— Идем домой, милая. Идем.

Я дала ей увести меня, оставив мою бывшую лучшую подругу мертвой в озере.

3

ОСАДОК

Я на кровати, играю с мухоловкой, когда Мерри стучит в дверь спальни. Я подумываю притвориться спящей, но мне нравится Мерри. И она не глупая.

— Кори? — кричит она сквозь дерево. — Мы можем поболтать, или ты делаешь вид, что спишь?

Я почти улыбаюсь.

— Мы можем поболтать.

Мерри открывает дверь и заглядывает.

— Эй. Как ты?

Я пожала плечами.

— Неплохо.

Она разглядывает тусклую комнату, я делаю то же самое и кривлюсь. На столике у кровати чашки, полные холодного брошенного кофе. У нас кончилась вода в бутылках, и мне не нравится вкус воды на Острове, так что я не могу сделать больше глотка, даже если я в отчаянии. Шторы приоткрыты, чтобы дать моим растениям немного света, простыни помяты вокруг меня, напоминая гнездо, грязные джинсы, в которых я была на Фесмофории, лежат на полу, где я сбросила их в ночь субботы и оставила там. Я знаю, что в комнате пахнет, потому что я заметила это, когда пришла из сада вчера. Запах не обязательно плохой, так я пахну, когда перестаю использовать яблочный шампунь и лимонный гель для душа. Немного кисло-сладко. Органично. Как животное.

Другая мачеха приняла бы это за знак, что я не была в порядке и сказала бы мне принять душ или хотя бы открыть окно. Но Мерри не такая.

— Твой папа готовит тако к чаю, — говорит она. — Он сделал для тебя сейтан. Он говорит, что если ты хочешь добавить что-то из сада, нужно принести ему.

Я качаю головой.

— Там остались только твоя капуста и пастернак.

— Не нужно, — она медлит, явно готовясь к чему-то, и я напрягаюсь. — Он ходил к Давмуа.

Мое сердце сжимается.

— Да, — я нежно щекочу край листика и смотрю, как он медленно закрывается. Али подарил мне ее на шестой месяц отношений, но я не могу от нее избавиться. Я поднимаю взгляд и вижу, что Мерри смотрит на меня.

Она вздыхает, потом садится рядом со мной на кровати, ее вес прогибает старый матрац, и я сползаю к ней. Я опускаю растение на столик, чтобы не раздавить его. Мерри обвивает меня рукой, и я прислоняюсь к ней, вдыхаю запах розовой воды и касторового масла, которое она втирает в кожу головы, миндального крема, которым она смягчает волосы. Сейчас ее волосы заплетены, связаны белым шелковым шарфом, она помыла их для Фесмофории.

— Этой ночью протезис в храме. Для Бри, — говорит она. — Экфора завтра.

— Завтра? — я поворачиваюсь к ней, подавляя головокружение. — Но завтра четверг. Она… только… — слова застревают в горле.

— Давмуа не хотят ждать… — она делает паузу, и я знаю, что она думает, как это выразить словами. — Чтобы упокоить ее, — выбирает она. — Ты знаешь, какие они. Они хотят делать все правильно.

Я сглатываю. Я знаю, какие у Бри родители.

— Да. Но разве это не быстро? Не будет расследования?

Мерри хмурится.

— Зачем ему быть?

— Потому что никто не знает, что случилось. Как она попала в воду.

Тишина в ответ подозрительна.

— Или знают? — спрашиваю я. — Мерри? — звучит резче, чем я хотела. — Прости, — извиняюсь я.

Она сжимает мою руку.

— Мы не знали, хочешь ли ты знать.

— Хочу.

— Хорошо, — Мерри отпускает меня, сдвигается, чтобы мы были лицом к лицу, и я тянусь к мухоловке, держу ее в своих руках, глажу пальцами листья, и несколько еще открытых ловят меня. — Ну… Алистейр говорит, что видел ее в последний раз, когда она сказала, что пойдет в туалет. Он пошел за напитком для них. Кэлли Мартин подтвердила, что Бри была за ней в очереди, и они поболтали немного, а потом Бри сказала, что уже не могла терпеть, и ушла. Кэлли была последней, кто ее видел.

Я моргаю.

— И все? — спрашиваю я. — Она бросила очередь и упала в озеро?

Мерри кивает.

— Похоже, да. Деклан — полицейский Мортайд — думает, что она пыталась зайти за камыши, чтобы уединиться, и поскользнулась. Ее плащ нашли свернутым неподалеку.

Я вспоминаю, как он развевался, когда она кружилась. Как мантия.

— Нет, — говорю я. Этого не может быть. Я качаю головой и повторяю это. — Нет. Бри хорошо плавает. И озеро не такое глубокое там, где она была.

Голос Мерри нежный, когда она отвечает:

— Алистейр сказал, что она выпила водки — они оба выпили. И было темно, и вода была холодной. Парализовать могло за пару секунд.

— Но в этом нет смысла, — мой голос срывается, и я закрываю рот, чтобы больше ничего не вылетело. Мои губы потрескавшиеся, я потираю их друг о друга, ощущаю, как облетает кожа.

Глаза Мерри блестят, она вытирает их рукавом.

— Знаю. Знаю, милая. Это ужасно. Не важно, что случилось между вами… Это ужасно.

Она притягивает меня близко для быстрых объятий, потом встает и кашляет.

— Я хотела сообщить о планах, чтобы ты решила, хочешь ли пойти. Без давления, — она разглядывает комнату. — Можно забрать пару чашек? О, и есть вода в бутылке, твой папа немного нашел. Я могу принести тебе свежий кофе?

— Нет, спасибо, — выдавливаю я. — Прости, стоило унести их.

— Не проблема, — Мерри печально улыбается мне и собирает чашки, зацепив ручки пальцами, стараясь ничего не пролить. Как только она уходит, я выбираюсь из-под одеял и закрываю за ней дверь. Я прислоняюсь к ней, в животе будто двигаются угри.

Она не умерла бы так. Не Бри.

Если она считала очередь длинной, она оставила бы ее и нашла место лучше, потому что это была Бри — она всегда делала, что хотела, когда хотела, и ей не нравилось ничего ждать. Но она не умерла бы из-за этого.

«Но умерла», — думаю я. В двух сотнях метров от места, где все танцевали и смеялись, она утонула.

В начале лета, пока все еще не рухнуло, я, Бри и Али были на юге Острова, у Точки Фетиды. Там был утес, откуда старшие дети прыгали в море, но мы ни разу этого не делали. Обычно мы шли по протоптанной тропе вдоль утеса к маленькой бухте с черным песком, и входили в воду оттуда. Но в тот год мы поняли, что были старшими детьми, и Бри захотела прыгнуть. И она сделала это без колебаний, бросилась с края, едва мы поднялись, нетерпеливая, сорвала платье по пути, и мне пришлось его подобрать.

Я не верила, что она сделает это, пока она не сделала, замерла в воздухе на чудесный миг, вытянув руки, как крылья, а потом пропала из виду. Я сжала ладонь Али, мы поспешили вперед, выглядывая ее в блестящем море внизу. Далеко внизу. Все во мне сжалось, и я отпрянула.

— Давайте! — крикнула она нам. — Это круто!

Я не боюсь высоты, но боюсь упасть. Боюсь пространств с краями и лишиться связи руками или ногами с землей. Я не смогу это сделать, и я это знала.

— Нам стоит спуститься, — сказал Али, когда я отошла от края.

Я слышала по его голосу, что он хотел прыгнуть. И я хотела, чтобы он получил то, чего хотел, ведь мы были влюблены.

— Я не против пройтись одна, — сказала я.

Я была серьезной. Я переживала, что Бри будет одна в открытой воде пятнадцать минут, которые требовались на спуск. Я буду в безопасности на тропе, но если у нее будет судорога или что-то еще произойдет… казалось, мы искушали богинь судьбы, оставляя девушку одну в море. Мы знаем, люди с континента зовут нас чокнутыми, считают нас суеверными чудаками, но они не живут тут. Им просто, в их бетонных городах с шоссе и небоскребами, забыть, как живется там, где что-то в лесу наблюдает и ждет. Есть зимние дни, когда веер дует не так, и мы слышим пение далеко в море. Я видела своими глазами, как людей не пускали к замерзшей воде, а они клялись, что их звали. И люди тут все еще умирали время от времени с именем Посейдона на губах.

Стоит приглядывать за богами. На всякий случай.

— Прыгай, — сказала я Али. — Нельзя бросать ее одну в океане. Давай. Встретимся внизу.

Он даже не стал обдумывать это.

— Хорошо, — он разделся за секунды. — Увидимся внизу, — сказал он, быстро поцеловал меня в рот, был на вкус как шоколад, который мы ели по пути. А потом он пропал.

Я ждала, пока он не всплыл с воплем радости, а потом я забрала его одежду и вещи Бри с обувью и поспешила по тропе, спускаясь как можно быстрее, смогла сократить спуск на пять минут. Я сняла шорты и футболку, бросила вещи кучей и поплыла к ним.

Они плавали близко друг к другу, когда я приблизилась, и когда они повернулись ко мне, глаза Бри сияли.

— Ох, Кор, там был тюлень! — крикнул мне Али.

Я повернулась, выглядывая его.

— Где?

— Тут! После прыжка Али он всплыл рядом с нами, — добавила восторженно Бри. — Он был таким красивым.

— Это было нереально, — сказал Али. — Он поплыл с нами. Будто плавал вокруг нас.

— Уверен, что это был тюлень? — спросила я, крутясь в воде, пытаясь найти темный силуэт.

— Да, — сказала Бри резким голосом. — Что еще это могло быть?

Я проигнорировала это и повернулась к ней.

— Ты боялась? — спросила я.

— Нет, — рот Бри скривился, словно мысль была глупой. — Он был милым. Как водная собака.

— Ага, — согласился Али. — Он словно хотел подружиться.

— Ого, — сказала я, голос сдавила зависть, но они не заметили, или им было все равно. Они погнались друг за другом, и я отклонилась и покачивалась, глядя на небо.

Тюлень не вернулся, и я задумалась, может, они выдумали это, пытаясь дразнить меня. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком удобно, что это случилось в то время, когда меня там не было, но они настаивали, что это было, говорили об этом остаток дня. Не только в тот день, но и недели спустя: «Помнишь, как мы плавали с тюленем?».

Думаю, в тот день у них все началось. Когда они увидели тюленя вместе.

Знала ли Бри, что происходило с ней в озере? Боролась она или сдалась? Говорили, когда тонул, перед глазами проносилась вся жизнь.

Частичка меня гадала, думала ли она обо мне.

Потому что я думала о ней. Я почти всегда думала о ней.

4

БЫСТРЫЙ УРОЖАЙ

Вряд ли я убила ее. Нельзя желанием убить людей, как и нельзя так заставить их любить тебя или добыть желанием кучу денег. Я знаю, это просто ужасное совпадение, что она умерла после того, как я подумала об этом, но я ощущаю себя странно, вспомнив это, невольно ощущаю вину.

Что хорошо, говорю я себе, потому что если бы я не ощущала вину, я была бы монстром, а я не такая. Я — жертва.

«Ты все еще жертва, если враг мертв? — прошептал голос в моем разуме. — Разве это не делает тебя победителем?».

Плевать на все. Мне нужно в мой сад.

Мерри расхаживает в гостиной, судя по ее лицу, говорит по телефону со своим научным руководителем, и она нервно машет мне, когда я прохожу, направляясь к кухне. Я забираю джемпер из стопки чистой одежды, натягиваю его поверх пижамы, обуваю сапоги, ждущие у задней двери, и выхожу.

Воздух холодный, резкий шок после спертости спальни, и он щипает мою кожу сквозь джемпер. Я замираю, чтобы вдохнуть его, запахи смешиваются: дым из костров на Острове, соль моря и гниющие водоросли. И за всем этим мягкая земля моего сада.

Почти все, что я растила, поспело рано в этом году, и я уже накрыла грядки, но на одной еще осталось немного пастернака, и я ждала, что он станет крепче, а еще три красные капусты, которые я растила для Мерри. Я хочу, чтобы они были готовы к пиру Халоа в следующем месяце — Мерри добавляет пряности и карамелизует их, и это очень вкусно — но когда я проверяю их, они выглядят маленькими и хрупкими, борются с погодой.

— И я, — шепчу я и ощущаю себя глупо.

Я глажу их и оставляю.

А потом копаю. Это грязная, скучная и тяжелая работа — я сожалею каждый раз, когда начинаю копать грядку — но нельзя просто бросить яму. Нужно или доделать, или наполнить ее, и с такими вариантами лучше продолжать. И приятно вонзить лопату в землю, когда злишься.

Моя мама тоже была садовницей, по словам папы. Может, все еще такая — мы говорили последний раз около четырех минут на мой шестнадцатый день рождения. Она позвонила, пожелала мне счастья, спросила, хотела ли я остаться на Острове. Я думала, что она намекала, что мне стоило приехать к ней, но она зазвучала напугано, когда я предложила это. Может, тот, с кем она сейчас, не знает, что у нее есть ребенок. Может, у меня есть братья и сестры.

Когда она переехала сюда, она основала бизнес с органическими фруктами и овощами, что было амбициозно, ведь людей тут мало, и почти все выращивают что-то свое. Но не как она — папа говорит, у нее были теплицы, полные ананасов и персиков, инжира и оливок, такое тут обычно не растёт. Так она встретила его, он ехал к маяку, и она остановила его у дороги и предложила попробовать июньскую клубнику. Через девять месяцев родилась я.

И через три года она бросила нас и не оглянулась.

От работы становится жарко, и я снимаю джемпер, бросаю его за себя. Холодный воздух приятный на горячей коже, и я замираю, ощущая его на себе. А потом смотрю на ямку и понимаю, что она по форме как могила.

Бри не любила сад в это время года. Говорила, что он выглядел депрессивно, как мертвый. Я пыталась объяснить, что даже голые части не были мертвыми, просто спали, но она не понимала. Ей нравилось, когда там было много цветов.

Я упираюсь в лопату и закрываю глаза.

— Я думал, ты оставила эту часть для моего барбекю?

Мой отец, все еще в защитном комбинезоне, в каком он работает на маяке, идет ко мне с двумя горячими чашками. Он высокий, всегда немного сутулится, словно его тело извиняется за то, что нужно задирать голову. Пожалуй, я унаследовала и низкий рост от мамы.

— Так и было. Но зимой ты его строить не будешь, а тратить землю нельзя, мистер.

Он не смеется.

— Ради любви Зевса, Кори, ты в пижаме? — он кивает на мою футболку и шорты. — Девять градусов. Ты хочешь пневмонию?

Я беру джемпер, натягиваю через голову, сбивая пучок волос. Я оставляю его кривым, жир пяти дней удерживает волосы на месте. Я беру чашку, которую он протягивает, и нюхаю ее.

— Из бутилированной воды, — вздыхает папа.

Когда мне было восемь, я отказалась ее пить, даже не чистила с ней больше зубы, потому что на вкус было как металл, и он отвел меня к врачу, который сказал, что у меня было нечто, названное «кедровый рот», хотя я ни разу не ела кедровые орехи. Она сказала, что это пройдет через пару недель, но это не прошло. Через пару недель папа поменял все трубы на новые, пластиковые, но я все еще не пила ту воду. Вода Острова была из источника глубоко под землей — за такую воду, напомнил он мне, богачи платили хорошо. Пускай. Мне она не нравится.

— Поговори со мной, Кор, — он садится на край грядки с капустой, действуя осторожно. Я сажусь рядом с ним, прижимаю свободную ладонь к почве и тру ее. Она ощущается приятно между пальцами. Мягкая и теплая. Я прижимаю ладонь сильнее, погружаю руку по запястье.

— О чем?

Он смотрит на меня.

— Я виделся с Давмуа.

— Мерри говорила.

— Мик спрашивал о тебе. Кроха Энгус тоже.

Я опускаю чашку и смотрю на него.

— Как они?

— Мик держится. Пытается быть сильным для Эллы и мальчиков. Элла разбита, конечно. Ты знаешь, как она была с Бри. Думаю, для них станет проще после этой ночи и завтра. Они начнут исцеляться. Он хотел, чтобы ты знала, что можешь прийти в любое время.

Мне всегда нравился папа Бри.

— Кроха Мик не понимает, что Бри нет, — продолжает он, серые глаза мягкие и печальные. — Мик сказал, что они отправят его и Энгуса к кузенам на континенте на время после похорон, — он делает паузу. — Думаю, тебе стоит пойти. Может, не на протезис, но на экфору завтра — точно.

— Не знаю, — я пожимаю плечами. Этикет позволял прийти на похороны бывшей лучшей подруги? — Между нами все было плохо.

— Думаю, ты пожалеешь, если не пойдёшь. И это будет важно для Мика и Эллы, ты была им как их ребенок, пока… — он умолкает от моего мрачного взгляда. — Я не одобряю поступок Бри. Или его. Они оба предали тебя, и ты имеешь право злиться и обижаться. Но… она мертва, Кор. Это все меняет.

Раздражение вспыхивает.

— Это ничего не меняет для меня. Она все еще су…

— Не говори плохо о мертвых, — рявкает отец.

В тот миг я снова желаю Бри смерти, гнев — молния в моих венах, потому что теперь всегда так будет.

Я знаю — ясно, будто пророчество озвучила Кассандра — что то, что Бри и Али сделали со мной, уже не будет никому важным. Мне не позволят ненавидеть ее. Или даже его. Она всегда будет юной и красивой, умершей слишком рано, и это затмит все. Все гадости, что она сделала и сказала, были стерты. Это так несправедливо, и я не смогу это сказать, потому что я хотя бы жива, да?

Я кусаю язык, чтобы не кричать. Я ненавижу ее. Я всегда буду ненавидеть ее.

— Эй, — говорит мой отец, когда я опускаю недовольный взгляд, боясь поднимать голову, ведь могу сказать ему то, что не смогу забрать. — Я знаю, что тебе было тяжело. Я на твоей стороне, ты же знаешь это?

«Так будь на моей стороне, — думаю я. — Пойми, почему я не могу пойти и плакать над ней или смотреть, как Али отрезает над ней прядь своих волос. Пойми, почему это ничего не изменит для меня, только сделает хуже».

Я сжимаю кулак в земле и держусь изо всех сил.

Он потирает мое плечо, а потом встает, колени щелкают при этом.

— Ладно, дитя, я пойду. Что будет тут?

Я не сразу понимаю, что он говорит о новой грядке.

— Цветы, — шепчу я, а потом передумываю. — Нет. Я еще не знаю.

— Хорошо. Подумай о завтра, — говорит он и возвращается в дом.

Мой гнев угасает, я вытаскиваю ладонь из земли и встряхиваю ею. Немного земли отлетает на капусту, и я склоняюсь, чтобы стряхнуть ее, понимаю, что капуста куда больше, чем я думала. Если они так продолжат, будут готовы к Халоа.

Я поворачиваюсь к грядке и думаю, как ощущалось бы, если бы я залезла в нее.

5

ЭНТРОПИЯ

Я ожидаю, что не усну той ночью, так что ворую таблетку снотворного у Мерри, привезённого из США в прошлый раз, когда она была там, и пытаюсь отключиться, ведь они вернулись с протезиса.

Это не работает.

Стены нашего дома тонкие, и я слышу каждое их слово в ванной, пока они чистят зубы. Папа настаивает, что я должна пойти на похороны, потому что мне нужно закрыть это дело. Мерри не соглашается, говорит, что мне нужно время.

— Ей нужно не только время, — отвечает папа.

Я сажусь, прислушиваюсь.

— Например?

— Не знаю. Надлежащая помощь. Она злая в последнее время. Видела бы ты ее раньше. Злость исходила от нее волнами. Я почти ощущал ее.

— Ее парень ушел к ее лучшей подруге. Она имеет право злиться, — говорит Мерри.

Я ощущаю вспышку благодарности, которую папа стирает, говоря:

— Но это не Кори. Она всегда была такой спокойной. И теперь она кричит на людей по телефону и хлопает дверями.

— Она раз кричала по телефону, и она ждала ту сеть вечность. Они ее обманули. Если у них этого нет, они должны были вернуть ей деньги.

— Она не говорила так с людьми. И на прошлой неделе она сказала Кэлли Мартин отвалить, когда та спросила, как она справляется. Я все еще горюю от этого.

— Кэлли Мартин нужно отвалить. Она слишком приставучая, Крейг.

Я смеюсь в темноте, пропускаю ответ папы.

— Кори — подросток, — говорит Мерри, и хоть я люблю ее, я закатываю глаза, когда она добавляет. — Перепады настроения — часть процесса.

— Я просто… — мой папа делает паузу, и мое сердце странно вздрагивает. Я прижимаюсь ближе к стене, чтобы слышать его тихий голос. — Я переживаю, что, если она не возьмёт себя в руки, попадет в беду. Попадет в темное место, откуда не сможет вернуться.

— Ты перегибаешь. Она все еще Кори, ей не поменяли личность, она не стала вместо садоводства принимать наркотики. Она просто горюет, работает с проблемами. И смерть Бри не поможет ей исцелиться.

— Я знаю это. Но я не хочу, чтобы дошло до того, чтобы ей нужна была помощь, которую легко не получишь на Острове. Ты читаешь о детях и психологическом здоровье…

— Не думаю, что у Кори срыв. Но мы будем приглядывать за ней, ладно? Она в порядке. Она — хороший ребенок.

— Надеюсь.

Они все еще тихо спорят, когда закрывают дверь спальни.

Я ложусь, сжимаюсь на боку, желудок мутит. Я не думала, что у меня был срыв. Просто так я переживала последствия порванного и растоптанного сердца тем, кто не должен был никогда это делать. Так бывает, когда весь мир переворачивается.

Я ложусь на спину, опускаю ладони на живот и закрываю глаза, глубоко дышу, успокаиваясь, представляя лес. Что-то спокойное. Море или озеро…

Нет.

Потому что тогда я думаю о Бри, которая лежала в той же позе в гробу.

Интересно, как она выглядит. Люди всегда говорят, что мертвые выглядят спокойно, словно спят, но я ходила с Бри на протезис ее бабушки несколько лет назад, и миссис Давмуа не выглядела мирно или как во сне. Она выглядела мертвой, то, что делало ее собой, ушло. Она уже не была бабушкой Бри, просто пустая оболочка.

Я паникую, понимая, что не помню, как именно выглядела Бри живой, все мои картинки с ней в голове искажены образом Бри в озере.

Я выбираюсь из кровати и выдвигаю ящик трюмо, ищу телефон. Я бросила его туда в ночь субботы, после того, как Мерри привела меня домой, не желая говорить с кем-нибудь или кого-то видеть. Батарея разрядилась, и я несу телефон к кровати, включаю заряжаться и включаю его.

Всплывают уведомления: от Астрид, Ларс, из группового чата, куда меня добавила Астрид. Я игнорирую их, открываю фотографии, листаю, пока не нахожу ее, нас, историю Кори и Бри во всех цветах: в моем саду, моей спальне, на пляже, в школе. Дальше и дальше, пока я не нашла фотографию прошлого года. Я перестала листать. На фотографии она сидела на коленях у ручья в лесу, старая сеть была намотана на ее голове, на лице было наигранно серьезное выражение, за миг до смеха.

Это была еще игра, в которую мы играли в восемь или девять лет. Мы звали ее Невесты Артемиды. Это началось, потому что нам нужно было выбрать бога для особого проекта в школе. Мы выбрали Артемиду, потому что у нее были лук и стрелы, она могла говорить со зверями и не любила мальчиков — мы такое поддерживали.

Мы узнали, что до 1980-х девушек нашего возраста посылали в один из ее храмов служить ей год, и нам понравилась идея, мы представляли пещеру, полную девушек, как мы, бегающих, охотящихся, воющих на луну. Я помню, как спросила у папы — в дни до Мерри — могла ли я отправиться служить Артемиде на континенте. Я знала, что ее храмы были на юге, и наш учитель сказал, что некоторые девочки еще туда ходили, хотя уже не были обязаны. Он сказал нет, почти разозлился, что было странно, ведь он никогда не говорил мне нет.

Мама Бри тоже сказала нет, но это не удивило, ведь ее мама всегда говорила нет.

И это никогда не останавливало нас.

Я украла шторы из сетки для вуалей, и Бри дала два длинных светлых хлопковых платья, которые ей купила мама, и мы тайно посвятили себя Артемиде.

Наше служение было глупым: мы собирали дождевую воду в банки от варенья, добавляли лепестки, делая «духи» для нее, танцевали, пели, делали луки и стрелы из веток и украденной шерсти, пытались говорить с белками. Дела детей. Мы прятали все в пластиковую коробку, которую хранили в корнях дерева. Мы никому не говорили, что делали, нам нельзя было играть в лесу.

Как-то раз Бри сказала, что увидела, как гамадриада улыбнулась нам, а потом пропала в дубе, где мы прятали вещи, и я отказывалась возвращаться неделю, боясь, что женщина выйдет из дерева и накажет девочек, играющих в лесу без присмотра. Но, когда я сказала Бри, почему не возвращалась, она сказала, что не видела гамадриаду, и мне это приснилось. Конечно, она врала, чтобы вернуть меня. И это сработало.

Мы перестали со временем — я не помню, почему, но однажды мы не пошли в лес наряжаться и больше так не делали. Кроме раза в прошлом году.

Мы были в моей комнате, пока я убиралась. Бри красила ногти в красный, а я запихивала вещи в шкаф, когда нашла книжку с проектом Артемиды внутри.

— Помнишь это? — я бросила ее в нее.

— Ногти! — закричала она. — Боги, — сказала она, полистав книгу. — Ты помнишь Невест Артемиды?

Это была спичка у фитиля. Мы побежали в лес, нашли ящик в дереве, сети и луки были внутри. Они были немного влажными и затхлыми, но это не помешало Бри испортить ногти, накинуть на голову старую вуаль. Я сделала ее фотографию, а она сфотографировала меня. Мы принесли ящик с собой и выбросили все в урну возле почты. Игра закончилась.

Я удалила все фотографии Али, даже где я выглядела хорошо, но ни одной с ней.

Я не успеваю подумать о том, что делаю, встаю с кровати, нахожу на полу джинсы. Они загрубели, земля сыплется на деревянный пол, когда я натягиваю их поверх шорт пижамы, но они подойдут, она все равно не сможет их увидеть.

И Бри сказала мне как-то раз, что джинсы не стирают, а натирают губкой и замораживают. И хоть мы позже обнаружили, что это не так, я все равно ощущала вину, запихивая свои в стиральную машинку, только если они не были в ужасном состоянии. У нее не было джинсов, так что я не знаю, где она о таком слышала.

Тихая, как могила, я покидаю комнату, осторожно спускаюсь по лестнице, избегая ступени, которые меня выдадут. Я хватаю первую куртку, какую находит рука в шкафу — Мерри, судя по запаху розовой воды, когда я просовываю руки в рукава и застегиваю поверх пижамы — и ищу обувь. А потом я выбираюсь из дома в ночь.

Я три раза почти разворачиваюсь, но заставляю себя идти по серебристым тихим улицам. Ночь холодная, воздух — как крохотные ножи.

Двадцать минут спустя я у храма Острова, ищу запасной ключ, который жрица прячет у крыльца под карнизом, потому что мы с Бри и Али не раз использовали его, чтобы забраться туда, когда шел дождь, а мы не хотели домой. Так тихо, что я слышу шелест моря, набегающие волны на камни за холмом Линкея, а еще ветер среди кипарисов на кладбище.

Я не знаю, что там делаю, или почему я пришла. Может, дело было в словах отца — мне нужно было закрыть это дело. Но не на глазах у всего Острова. А потом я буду мирно ненавидеть ее.

Щелчок замка звучит как выстрел, когда я прохожу внутрь.

Я мою руки в миске у двери, потом озираюсь. Храм озарен свечами, которые мерцают в странном ритме. Они окружают гроб — гроб — и я в шоке: а если они упадут, если порыв ветра донесет искру до баночки масла, какие стоят вокруг гроба, и все вспыхнет?

— Ау? — зову я, голос разносится эхом среди колонн. Кто-то должен быть, следить, чтобы ничего не произошло. Никто не отвечает.

Нужно отогнать их. Нельзя оставлять. Не у ее гроба — ее настоящего гроба — если она и будет гореть, но в Подземном мире, не тут.

Ее гроб на платформе перед алтарем. Слева кто-то поставил копию последней школьной фотографии Бри на подставку, цветы и кипарис были сплетены вокруг нее. Мое сердце вздрагивает, я смотрю в ее глаза на фотографии, и я иду и гробу — гробу Бри, Бри мертва, это ее гроб, о, боги.

Приближаясь, я понимаю, почему свечи странно трепещут, и почему никто не следит за возможным пожаром, — они просто на батарейках, и я ощущаю себя глупо и радостно. А потом я забываю о свечах, ведь вижу ее.

Бри.

В ее волосах больше полевых цветов, и она в бледно-голубом платье с рукавами три четверти. Рукава-фонарики, выглядящие старо, длинное хлопковое платье — в стиле Бри. Ее ладони сцеплены низко на животе, ногти выкрашены в бледно-розовый. Бри любила красный или черный, а три лака, которые она так хотела забрать у меня, были оттенками красного, она наносила его и смывала перед тем, как шла домой.

Она лежит на лоскутном одеяле, в стиле миссис Давмуа. Я приглядываюсь, и все во мне сжимается, я узнаю часть ткани. Квадрат белого хлопка с вышитыми желтыми цветами как на наряде, в котором Бри была на десятый день рождения Астрид, я помню, как она жаловалась, что одна была в платье, пока все были в джинсах. Серый квадрат подозрительно совпадает с нашей школьной формой. Нежный, розовый и потертый квадрат точно от одеяла, в котором она была в детстве. Я пытаюсь вспомнить, как оно называлось, а потом ответ приходит: одеяло-реликвия. Его делают, пока ребенок растёт, из старой одежды, а потом отдают ему в день свадьбы или на рождение первенца. У Бри ничего этого не случилось.

Горло горит, и я сглатываю.

Макияж гробовщика хорош, но ее щеки лишились пор, наверное, из-за праймера, а основа или корректор только сильнее выделили пятна на ее подбородке, засохнув на них. Они были у нее каждый месяц перед месячными, и меня потрясает, что она умерла с ними, потому что это означает, что мы все еще были синхронизированы, хотя так уже не должно быть.

На ее губах монета для Лодочника.

До этого я не знала, что часть меня считала это фальшивкой. Переправа мертвых казалась шуткой в конце всех шуток, способ отвлечь всех от того, что она сделала со мной. Я не верила, что она была мертва и ждала следующей части истории. Но монета — доказательство. Монета и одеяло. Она мертва.

О, Бри.

И, раз никто не узнает, я беру крохотный перерыв в ненависти к ней ради прошлого, опускаю ладонь на ее руку.

Ее ладонь холодная, восковая, и я отдёргиваю руку, а потом набираюсь смелости и пробую снова. Я делаю это ради двух девушек, которые звали себя Невестами Артемиды, чьи месячные совпадали. До того, как она стала худшей, кого я встречала, когда любить ее было просто, как дышать.

Я стою долго, и когда я не хочу уже стоять, я сажусь, отклоняюсь к подставке гроба. Я уйду домой через минуту. Еще минуту.

6

ТЕРПИМОСТЬ

Мои глаза открываются, когда кто-то касается моего плеча.

Жрица Логан сидит передо мной на корточках, все еще в обычной одежде, ее шок от вида меня заметен на лице.

И не в свете сотни электрических свеч, понимаю я, а в свете слабого зимнего солнца.

Рассвет.

— Кори? Что ты тут делаешь? Кто тебя впустил?

Я вскакиваю и бегу.

Я добираюсь до вершины холма за храмом, падаю на землю, тяжело дыша, ноги дрожат от подъёма. Я обвиваю руками колени, гляжу на море.

Звук колоколов доносится до холма, и я считаю их. Шесть. Папа и Мерри скоро проснутся. Мне нужно добраться домой до этого.

Я поднимаюсь и выглядываю наш дом, проверяю на свет. Его легко найти, он на краю Дэли, недалеко от полей, где проводят Фесмофорию. Мой взгляд движется к озеру, и я резко отворачиваюсь.

Я не была там какое-то время. Мы приходили в дни праздников, на выходных, бросали вызов оглянуться на запад. По легенде можно было заметить вход в Подземный мир. Родители говорили не делать так, даже не думать об этом, и потому мы это делали. Бри всегда бросала вызов первой, но и первой смотрела. Ее тут уже нет, и я бросаю вызов. Я смотрю.

За моим левым плечом, на западе. Я не жду, что это будет там.

Но оно там.

Каждый дюйм моей кожи покалывает от вида островка, где миг назад был просто океан.

Я не шевелюсь, словно могу это спугнуть, но остров, появившийся из ниоткуда, не тает, не опускается в море. Он остается плотным, будто всегда был там. Я медленно поворачиваюсь к нему, боясь моргать.

Это настоящее. Настоящее.

Не может быть.

Я закрываю глаза, считаю до трех, открываю их, ожидая, что это пройдёт, надеясь на это.

Но он еще там. Я вижу теперь даже четче, словно смотрю в бинокль.

Я смотрю, как молочные пузыри моря набегают с волнами на берег, вижу, как водоросли танцуют от соленой воды. Пляж в гальке, ведет в густой лес. Я даже вижу отдельные деревья, все вечнозеленые, так детально, словно они в паре футов от меня, а не в милях от меня.

Я ищу телефон в кармане — нужно сделать фотографии или видео, нужны доказательства — и вспоминаю, что он все еще заряжается дома. Тихо ругаясь, я смотрю туда, пытаясь запомнить все детали. Я больше всего хочу сбежать с холма в храм и сказать Бри, что видела это, а она нет…

А потом она там.

Она выходит из леса в том же наряде, что и на Фесмофории: плащ в клетку, сапоги на каблуках, новая стрижка — сияющие каштановые волны. Я смотрю, во рту пересохло, а она идет к линии воды, опускается на гальку, загребает горсти влажной гальки, волны набегает на ее колени.

Сначала я не понимаю, как она может лежать в храме и быть тут. Как она может быть в двух местах сразу? А потом я понимаю: это Подземный мир. Я вижу не Бри, а ее тень. Я смотрю на то, что происходит дальше.

Я жду, сердце колотится. Я жду, что она оглянется, увидит меня. Я хочу кричать, привлечь ее внимание. Я отчаянно желаю этого, но не могу пошевелиться. Я не могу говорить. Я — статуя на вершине холма, как Ниоба, запертая со своими печалями.

Движение в тенях леса за Бри, и мое сердце замирает, фигура появляется из-за деревьев.

Мужчина. Он медлит, глядя на нее, скрестив руки. Он в чёрном, футболка с длинным рукавами или джемпер — смертная одежда, его тёмные волосы треплет ветер из моря. Он не такой старый, как я думала, понимаю я, на пару лет старше меня. Парень, а не мужчина.

Когда парень идет к ней, двигаясь плавно, как змея, по каменистому пляжу, тени текут из него как масло, накрывают камни.

А потом я знаю, кто он, невозможно ужасный.

Аид.

Я смотрю на настоящего бога. Худшего из богов.

Я смотрю, как он подходит к ней, его тени обивают ее, и я хочу предупредить ее, что он там, что ей нужно бежать. В тот миг не важно, что она сделала со мной, я спасла бы от него всех, если бы могла.

А потом Бри поднимается на ноги лицом к нему. Они смотрят друг на друга, его лицо нежное, печальное. Что-то сжимается в моей груди. Почему она не кричит? Почему он так на нее смотрит?

Он протягивает руку, и она поворачивается и бросает на Остров последний взгляд, но не видит меня. Когда они касаются друг друга, то, что держит меня в плену, пропадает, мое сердце безумно бьется об ребра, и я кричу:

— Бри!

Мой голос обрывается над морем, но не долетает до Бри.

Он слышит.

Он ведет Бри перед собой, хотя поворачивается, ищет источник крика.

Я бросаюсь на землю, делая себя плоской, чувство внутри говорит, что он не должен видеть меня, не может знать, что я его видела, что я там. Мое сердце колотится у холодной влажной траве, я лежу, считая секунды, желая узнать, обманула ли я смерть.

— Что ты делаешь?

Я думаю минуту, что это он. А потом я понимаю, что это Али.

Я сажусь, повернувшись к воде.

Подземный мир пропал.

Я оглядываюсь, проверяю со всех сторон, но его уже нет. Он пропал.

— Кори? Ты в порядке? — он окидывает меня взглядом, смотрит на мои джинсы, грязную обувь, пока я поднимаюсь на ноги.

— Как ты сюда попал? — говорю я, ошеломлённая его неожиданным появлением.

— Я иду в храм наполнить лекитос для миссис Давмуа, но я увидел, что ты… что-то делаешь.

Я разворачиваюсь снова и снова, но остров не появляется снова, оставляя мне неприятное ощущение, что мне привиделся Подземный мир, Аид и моя бывшая лучшая мертвая подруга. Может, дело в нехватке сна или таблетке снотворного. Может, у меня срыв, и папа был прав.

— Ты идешь на экфору? — говорит Али. — Потому что, без обид, но тебе стоит переодеться. И, может, принять душ.

Я игнорирую его и быстро поворачиваюсь, словно могу заметить вдруг остров, словно мы играем. Это не работает, и я пробую снова, поворачиваюсь в другую сторону, оглядываюсь за левое плечо. Ничего. Точно галлюцинация. Я смеюсь, понимая, что не знаю, хорошо это или нет. Что лучше: потерять разум или увидеть мир мертвых?

— Кори? — Али хватает меня за руки и заставляет повернуться к нему. — Что с тобой такое?

Я отодвигаюсь от его рук, поднимаю руки, чтобы отогнать его.

— Не трогай меня.

На миг он потрясен, словно я ударила его. Потом он хмурится.

— О, ради Зевса. Серьезно? Бри там в гробу, а ты еще дуешься на меня.

— Дуюсь? — потрясенно повторяю я.

— Из-за произошедшего, — говорит он, словно думал, что я могла забыть. — Мы порвали летом. Я думал, ты это уже прошла. На Фесмофории так выглядело, — добавляет он хмуро.

Горький триумф, что Астрид была права, и он злится, что я целовалась с кем-то еще, тут же перекрывается моим гневом.

Я забываю о Бри, Подземном мире, всем, моя кровь ревет.

— Ты серьёзно? Ты думаешь, я должна быть в порядке, потому что прошло время? Ты забываешь, что ты сделал, Али? Что я сделала? — он сглатывает, и я склоняюсь в восторге от бледности его кожи. — Ты пришел в мой дом и сказал «давай прогуляемся». И ты ничего не сказал — ни слова о разрыве, когда мы шли в бухту. Ты болтал о школе, о глупом фильме, который посмотрел, а потом дал мне…

Я замолкаю, дойдя до того, что произошло дальше, теряя накал, думая о том, чему он дал произойти перед тем, как сказал, что все было кончено. Как я верила, что все было в порядке, потому что думала, что он все еще хотел меня. Мой голос срывается, когда я говорю:

— Ты ждал, пока я не закончила, а потом бросил меня. Помнишь, Али? Я — да.

Он смотрит на землю.

— Я не просил тебя ничего делать.

— Но ты не остановил меня. Ты дал мне думать, что между нами все нормально. Ты сказал ей? Когда ты пришел в ее дом, ты сказал об этом?

— Ты заткнешься? — он оглядывается, словно проверяет, что никто не слышит нас, и знаю, что он не сказал ей. Взял последнее у меня, потом бросил, и моя злость вспыхивает высоко и ярко.

— Почему, Али? Почему она? — слова вылетают изо рта раньше, чем я могу остановить их. — Из всех на Острове, в мире, почему это должна была стать она?

Он не может смотреть мне в глаза.

— Не знаю. Она была просто другой.

— В чем? — я цежу слова. — Чем она отличалась?

— Не знаю, — повторяет она.

— Ты не знаешь? — рявкаю я, и он вздрагивает, брови удивленно поднимаются.

Я помню папу в ванной, как он говорил, что я была спокойной, и почти улыбаюсь: больше нет, ребята.

— Ну? — говорю я.

Шок явно прошел, потому что Али прищуривается, лицо становится подлым.

— Она была веселее. На многое готова. Ты не хотела ничего делать или пробовать. Ты была в своем саду. Это было скучно.

Это ударяет, как кулак, выбивает из меня гнев так, что я сжимаюсь, скрещиваю руки и отворачиваюсь. Я слышу, что он уходит, и я не поднимаю головы. Я не хочу смотреть, как он уходит. Не снова.

Я остаюсь сжавшейся. Его слова звенят в ушах. Ты не хотела ничего делать. Ты была в своем саду. Я думаю снова, как отец говорил, как спокойна я. Спокойная. Глупая. Флегматичная. Скучная.

Я сажусь на колени в траве, прижимаю ладони к земле, вонзаю пальцы во влажную почву. Мне тут же становится лучше.

«Садоводство — не скучное», — говорит яростно во мне голос.

Мою кожу снова покалывает.

Я встаю и выпрямляюсь, и когда оглядываюсь через левое плечо, я не удивлена, увидев, что Подземный мир вернулся.

Как и Аид.

Даже на расстоянии я ощущаю ярость в его глазах, от пыла мою кожу покалывает. Он ненавидит то, что я его вижу, что я видела Бри. Его гнев несется ко мне волнами, и я отчаянно рада морю между нами, молюсь, чтобы этот маленький барьер не пустил его ко мне.

А потом я вспоминаю, что он — бог.

Я не верила в богов. Но и не отрицала их — я живу на Острове, только дурак не верил бы. Но я верила в них, как верила в Антарктиду и Марианскую Впадину. Я знаю, что они там, но я вряд ли их увижу. Они ничего мне не сделают.

Так я думала.

Мы смотрим друг на друга, игра: один должен отвести взгляд или убежать первым. Мы оба знаем, это буду — должна быть — я, но я не шевелюсь. Не моргаю. Я не могу отвести от него взгляда.

Небо вспыхивает, и я вздрагиваю, уверенная на миг, что он сделал мою фотографию. Но за светом раздается гром, он сотрясает меня так, что кости дрожат, и я понимаю: началась буря. Я оглядываюсь на Аида, он смотрит на небо, чуть хмурясь.

Молния разветвляется между нами, ударяет по океану неоново-розовым залпом, свет озаряет поверхность, и мы снова соединяемся взглядами, темный жар его глаз впивается в мои.

— Иди домой, — говорит он. Я слышу его четко, словно он стоит рядом со мной, и понимаю, что я знаю его голос. Я слышала его раньше.

Дождь начинает падать, и я замечаю другую фигуру, в капюшоне, у деревьев. Я замираю. Это Бри? Ждет его?

— Кори, иди домой. Сейчас, — он не звучит недовольно. Он звучит встревожено.

Молния вспыхивает снова, гром грохочет следом. Буря надо мной.

Я поворачиваюсь и бегу.

Я скольжу, спускаясь с холма к Хай-Стрит, бегу так, словно гончие несутся за мной, чтобы утащить меня в Подземный мир.

Подземный мир. Аид.

Я перестаю бежать, в боку колет, ладони лежат на коленях, и я сгибаюсь, пытаясь перевести дыхание, дождь хлещет по спине, как кнут. Я не готова к таким нагрузкам.

Низкий гул проносится по небу, пугая меня, и я поднимаю взгляд, замечаю свое отражение в темном окне «Спар», волосы прилипли к лицу, дождь капает с носа.

За мной возвышается фигура: ледяная кожа, чернильные волосы, тени тянутся за ним как темные крылья.

Он тут.

Я разворачиваюсь, но улица пустая. Аида нет. Теней нет. Ничего. Я иду, вытянув руки, трогая воздух там, где он был. Он ощущается тепло. Заряженный.

Я чую озон, резче, чем хлор.

Волоски на моей шее встают дыбом, а потом волоски на всем теле, и я вспоминаю слишком поздно, что я стою снаружи в бурю.

Потом вспышка — и ничего.

7

КУЛЬТИВАЦИЯ

Когда ничто становится чем-то, я тут.

Тут — это Хай-Стрит в Дэли. Я стою, где была, возле «Спар», перед вспышкой. Но это неправильно. Я не знаю, почему, но вот так.

Дождь прошел. Улицы пустые, без признаков жизни, в окнах нет света. Может, было еще рано, но это не объясняет, почему коты не ходят по дороге — рыжий кот Ларс почти всегда был рядом — и птицы не летают. Деревня кажется заброшенной, будто все бросили вещи и убежали, пока я была на холме.

Я медленно иду вперед, жду, что случится. И замираю, поняв, почему все странно, и мой рот раскрывается в удивлении.

Будто кто-то построил копию Хай-Стрит, но только фасады зданий. Все было из фанеры и пластика — вся улица была фальшивкой, кабинет врача, чайная, почта, магазин секонд-хенда — все было декорациями. Я прохожу в переулок между магазином мясника и аптекой, гляжу на стойки, придерживающие фасады. Тут нет краски или попыток скрыть это, доску и гвозди могли видеть все.

Я поворачиваюсь к дороге и запинаюсь о край… Платья? Что?

Я смотрю на себя. Джинсы и ботинки пропали, как и плащ Мерри. Я в длинном белом платье или мантии, закреплённом на плечах, без рукавов. Без обуви, босые ноги на асфальте, который ни холодный, ни теплый. Воздух тоже странный, не буря в ноябре, где я была. Земля сухая. Луж нет. Ни следа бури…

Буря.

Вспышка.

Я застываю.

— О, черт, — шепчу я. — Я мертва.

— Ты — нет.

Я разворачиваюсь и снова запинаюсь о платье, врезаюсь в фасад фальшивой чайной, и он шатается. На миг я думаю, что он упадет, раздавив меня, но он замирает, и я с его помощью нахожу равновесие, поворачиваюсь к парню, прислонившемуся к фонарю на другой стороне дороги.

— Изящно, — говорит он, его улыбка тонкая и острая, как полумесяц. — Расслабься. Ты в порядке. Это сон.

Я ищу его тени. Я должна радоваться, не видя их, но нет, ведь он — не Аид, он один из них — его серебристая кожа делает это очевидным, она тускло сияет в утреннем свете. Блин.

Помимо острой улыбки и серебристой кожи, у парня-бога светло-каштановые волосы, ниспадающие свободными кудрями на плечи, изумленные ореховые глаза, глядящие на меня из-под приподнятых бровей. Он высокий и худой, вытянутый, как ириска: длинные конечности, длинный тонкий нос, длинная шея. Я тяжелее его на двадцать пудов, хотя он на фут выше меня. Как я, он в белом одеянии, хотя его достает до колен. И на его ногах я вижу сандалии. Крылатые. Мое сердце сжимается. Блин, блин, блин.

— Кто ты? — спрашиваю я, хотя уже знаю. Сандалии выдают сразу.

Гермес подтверждает это ответом:

— У меня послание для тебя.

Я заставляю себя сохранять спокойствие.

— От кого?

Его улыбка становится шире.

— Думаю, ты это знаешь.

Мои ладони становятся липкими.

— Где я? — спрашиваю я, сердце колотится в груди. — Где это? — я указываю на здания.

Он склоняет голову, все еще улыбаясь.

— Как я и сказал, это сон. Твой разум поместил тебя в последнее место, которое он помнит — его версию во сне. Ты дома, в своей кровати, спишь. Смотри.

Едва он сказал это, и мы оказываемся в моей спальне, стоим на пороге бок о бок.

Я прижимаюсь к раме, растерявшись из-за резкой смены сцены и вида меня на кровати, сжавшейся на боку с закрытыми глазами. Это странно.

— Это я? Сейчас? — я смотрю на Гермеса.

Он кивает.

— Спишь, как ребенок.

— Но как…? Это не настоящее, — бормочу я.

Он приподнимает бровь и смотрит на меня.

— Нет, это сон. Внимательнее, Кори.

Я делаю глубокий вдох.

— Я о том, что это не происходит. Не со мной, — я не видела тюленя. Я не видела, как махала гамадриада. Сны о богах с посланиями были в стиле Бри.

Я иду к кровати, смотрю на себя, подавляя дрожь, глядя на свое спящее лицо. Моя одежда мокрая от дождя, простыни пропитаны водой, волосы прилипли к лицу. Я жду, пока грудь поднимется и опадет, радуюсь, увидев это. Я выгляжу хорошо, но пяток на ботинках нет. Я вижу носки, обрамленные неровной резиной. Она будто растаяла…

— Меня ударила молния, — я вспоминаю заряженный воздух, как кожу покалывало, когда я увидела отражение Аида за собой. Резкий запах озона. Вспышка света. А потом я вспоминаю, как Аид смотрел на небо, и в голову приходит другая мысль. — Это было намеренно?

Гермес понимает мой вопрос.

— Отчасти, — он снова улыбается. — Но это не было попыткой убить тебя.

— Это должно меня успокоить?

Он не отвечает, и я поворачиваюсь. Он заглядывает в мой выдвинутый ящик с нижним бельем, на лице радость.

Абсурд того, что бог смотрит на мои лифчики, приковывает меня к месту, и я все еще первым делом думаю, что хочу рассказать Бри, потому что ей это понравится. А потом я вспоминаю, что не могу, что я видела ее в Подземном мире, и это приводит меня в чувство.

Я пересекаю комнату и задвигаю ящик бедром, скрещивая руки.

— Ты не против?

Ямочки появляются на его щеках, он лениво ведет плечом.

— Прости. Просто смертные вещи восхищают.

— Хм, — хмыкаю я. — Так, послание?

— Ах, да, — его глаза сверкают. — Я тут, потому что ты видела то, что не должна была. Ты заметила то, что дальше — спойлер на современном языке, — говорит он, склоняясь ко мне, словно раскрывает серьезную тайну. Приходится вытянуть шею, чтобы видеть его.

— Хорошо. Но как я увидела то, что не должна была?

— На это у меня нет ответа. Есть только послание.

— И что тогда?

Впервые улыбка пропадает с его лица, он почти с горечью говорит:

— Без понятия. Как я и сказал, я — только гонец.

Вот, что я знаю о богах: они своенравные; они не забирают свои дары и не могут снять свои проклятия; они защищают то, что для них священно, и их легко оскорбить.

Они любят судьбу.

Они любят лезть к смертным.

Так что я знаю, что с ними всегда есть уловка. Они не передают сообщения или предупреждения. Они превращают в деревья или зверей. Они проклинают всегда говорить правду, которой не верят, или говорить только в рифму, пока кто-то не разозлится из-за этого так, что убьет вас. Боги не знают тонкости. Или снисходительности.

Я изображаю недоверие.

— Клянусь, — он поднимает серебристые ладони. — На своей чести, как бог. Своим именем, как Гермес, сын Зевса. Я тут только для передачи предупреждения.

— После предупреждения я нормально проснусь и смогу вернуться к жизни, какой она была? — спрашиваю я.

— Ты будешь жить, как отмерили тебе богини судьбы.

— Это не ответ.

— Я могу дать только такой, — еще широкая улыбка. У него слишком много зубов.

Я взвешиваю это. Если бы Аид хотел мне навредить, он мог. Он мог послать Танатоса, а не Гермеса, утащить меня в Подземный мир, чтобы я была в его власти. А Зевс — если это он послал молнию — не медлил бы и убил меня, если бы он хотел мне смерти. Так что, может, Гермес говорит правду, и я как-то отделаюсь предупреждением. Только дура спорила бы с этим. Только дура спорила бы с ними.

— Хорошо, — говорю я, будто у меня есть выбор. — Что за предупреждение?

Его лицо тут же меняется, ямочки пропадают, выражение становится строгим и отдаленным, как лицо статуи. Его ореховые глаза бледнеют до янтаря, потом загораются алым. Я хочу отвести взгляд, но не могу. Его игривость пропала, сгорела в огне бессмертного, и я становлюсь ледяной от страха.

— Я тут с предупреждением от Получателя Многих, Короля Подземного мира. Твоя подруга — уже не твое дело. С этого мига ты ничего не видела. Ты ничего не знаешь. Ты ни с кем не будешь об этом говорить, вычеркнешь это из своих мыслей.

Это должно быть глупо, плохой актер читал плохой сценарий, парень с кожей цвета металла в белом одеянии говорит жуткие слова в моей грязной смертной спальне. Это должна быть шутка. Это не должно происходить.

Если я думала миг ранее, что он был почти человеком, я понимаю ошибку теперь. Он не был, никогда не был и не мог быть. Если захочет, он сможет раздавить меня, как муравья, растолочь в жирный порошок под большим пальцем. Я для него — лишь миг. Хрупкое глупое создание.

Его голос — железный кулак на моем сердце, сжимающийся все сильнее с каждым словом.

— Ну? — спрашивает он, звон приказа пропал из его голоса. Он снова звучит как парень.

Я не могу шевелиться. Не могу говорить.

Его улыбка робкая.

— Я перегнул? Я давно не давал предупреждения.

Я умудряюсь покачать головой.

— Хорошо. Почему бы тебе не выпить воды? — он нежно касается моей руки и выводит меня из комнаты, и я позволяю это, не нахожу силы остановить его.

Мы спускаемся вместе, и я ощущаю его за собой весь путь, жар исходит от него, хотя он не очень близко, воздух пахнет апельсинами и гвоздикой. Я не знаю, что будет, если Мерри или папа выйдут из их комнаты и увидят нас, как это будет выглядеть для них — я выхожу с парнем на рассвете, но потом я вспоминаю, что он — не парень, а это — сон.

«Кошмар, — исправляюсь я. — Это кошмар».

— Как ты? — спрашивает Гермес, прислоняясь к шкафу, пока я иду к шкафчику за чистым стаканом.

— Нормально, — я нахожу слова.

— Рад слышать. Прости, если прозвучало сильно.

— Ничего, — говорю я, еще потрясенная. — Пожалуй, я должна быть польщена, что ты подумал, что я стоила всего шока и восторга.

Он смеется, а я открываю холодильник.

— Лучше воду, — говорит Гермес.

Я беру бутылку с дверцы и показываю ему.

— Это вода.

— Нет. Бегущая вода, — он кивает на рукомойник.

— Я не пью это. Не нравится вкус.

Он прищуривается, глядя на меня.

Тревога, мягкая, но настойчивая поднимается звоном в моем разуме. Он не улыбается.

— Это проблема? — спрашиваю я.

— Извиняюсь.

Я не успеваю узнать, за что, он бросается на меня. Стакан падает на пол, разбиваясь, его рука обвивает меня, ловит, а другая движется к моему лицу. Я открываю рот для крика, он толкает что-то внутрь, что-то горькое и гадкое. Он зажимает ладонью мои губы и челюсть, заставляя их закрыться.

— Глотай, — приказывает он.

Я качаю головой изо всех сил.

— Я не могу отпустить тебя, пока ты это не сделаешь.

Я пробую снова вырваться, но он неподвижен. Я будто бьюсь с деревом или горой.

Почему я не просыпаюсь?

— Просто глотай, — говорит он. Звучит как мольба.

Я глотаю, горло дергается у его большого пальца.

Он отпускает меня, и я отшатываюсь, хмуро глядя на него.

— Хорошая девочка. Теперь спи, — он дует мне в лицо, и мир пропадает.

8

УВЯДШИЙ

Я сажусь, охая, и тут же начинаю давиться, когда что-то влажное и растительное ударяет меня по горлу.

Я склоняюсь, сильно кашляя, пытаясь вытолкать это из трахеи, бью себя по спине, в глазах — звезды. Я решаю, что я в беде, но это вылетает в комнату, оставляя медный вкус крови во рту и слезы, текущие по лицу, сладкий воздух наполняет мои легкие.

Я падаю на кровать, тяжело дыша. Конечности тяжелые и болят, левая рука и плечо раздражены под рукавом, словно обгорели на солнце.

Ох…

Заставляя себя сесть на краю кровати, я опускаю застежку плаща Мерри, кривясь, когда ткань задевает мою руку. А потом я охаю.

Выглядит так, словно на моей коже нарисовали корни дерева красной ручкой. Метки покрывают плечо, как вены, как водоросли, спускаются по руке. Когда я осторожно прижимаю к ним кончик пальца, боль резкая, и приходится выругаться.

Я оставляю плащ на кровати и открываю шкаф, заглядываю в зеркало внутри, раскрываю рот в шоке. Те же метки тянутся по моей спине, пропадая под пижамой. Я поднимаю ее, метки заканчиваются в дюйме над бедром.

Молния.

Гермес… Я склоняюсь и поднимаю ком, который он пытался заставить меня проглотить.

Во сне я прилепила его к нёбу рта языком, сделала вид, что проглотила его. Я сделала это рефлекторно, не хотела быть отравленной.

Я не думала, что ком останется у меня во рту, когда я проснусь. Сны не так работают — из них вещи не приходят в реальность. Сны нереальны.

Ком, плотный в моей ладони, не согласен.

Я прислоняюсь к трюмо и сползаю на пол. Что это такое?

Мой мозг кажется слишком большим для головы, бьется в череп, словно хочет сбежать, бросить мое тело и опасности в нем. Вдруг я раскаляюсь, как печь, пот стекает по спине и под руками. Он жалит шрамы молнии, которые покалывают, словно электричество еще бежит по ним. Меня мутит, трудно дышать.

«Это паническая атака», — говорю я себе, хотя от названия не легче. Что делать при панической атаке? Какому богу молиться?

Забудьте это. Зная мою удачу, они появятся.

Это был не сон. Это не мог быть сон. Гермес, настоящий Гермес, бог хитрости и воров, стоял тут, в моей спальне. Он смотрел на мои лифчики. У него была серебряная кожа и ямочки, и он заставил меня пообещать, что я забуду, что видела его, видела хоть что-то.

А потом он попытался отравить меня.

Я смотрю на ком зеленых листьев, осторожно нюхаю, сжимаюсь от металлической горечи в запахе. Что это? Как это?

Я опускаю голову на колени, все тело дрожит.

«Соберись», — приказываю я. Я в безопасности, дома. Я еще жива. Я проснулась — я щипаю себя за голень, чтобы проверить, если это вообще работает. И Гермес явно верил, что я проглотила яд, или что это было, иначе он не ушел бы. В теории я в порядке. По крайней мере, пока. Я считаю пульс, пока сердце не замедляется, пока туман в голове не пропадает. Я ощущаю себя пустой, словно внутренности выскребли. Мне нужен кофе.

Я встаю, ноги дрожат. Я хочу пойти на кухню за кофеином, найти пакетик чая, но охаю, когда открываю дверь спальни и обнаруживаю Мерри с чашкой кофе в руке, другая поднята для стука. Она в хорошем черном платье, ее волосы в подходящем черном шарфе.

«Экфора», — вспоминаю я, в голове вспыхивает Бри на пляже. Я скрываю раненую руку за дверью.

— Что за… — ее рот раскрывается при виде меня: джинсы прилипли к ногам, волосы высохли соломой. — Кори? Ты была в саду? Вся мокрая, — она смотрит поверх моего плеча на кровать. — Это мой плащ? — она нюхает воздух. — Ты выпрямляла волосы? Или жгла свечи? Пахнет горелым.

— Я должна была… ходила… видела… да, — у предложений нет конца, и я замолкаю, надеясь, что «да» ответит на все ее вопросы.

— Стакан тоже ты уронила? Кухня была в стекле.

Мое дыхание вздрагивает, но я умудряюсь кивнуть.

— Прости. Я уберу.

— Я это сделала. Я не могла его так бросить.

— Прости. Мне жаль.

Мерри окидывает меня взглядом, ее лицо проницательное.

— Лучше прими душ, согрейся, переоденься в сухое, а эту одежду оставь в корзине для стирки, — говорит она. — И простыни, видимо, тоже. Прислони матрац к батарее. И повесь мой плащ.

Я киваю, но остаюсь на месте.

Она приподнимает брови, протягивает кофе, и я тянусь за ним правой рукой. Я вижу, что она не дает себе спросить, что происходит. Я знаю, что мне многое позволяют из-за Бри, но терпение Мерри на исходе, и я не виню ее.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Правда, прости, Мерри.

— Хорошо, — она улыбается, намекая, что это не конец, и идет к лестнице.

Я беру кофе с собой в ванную, чтобы вылить его после одного глотка, когда я снова начинаю дрожать, решая, что кофеин сейчас — плохая идея. Я пытаюсь отгонять панику, думая о каждой задаче: шампунь, ополоснуть, Гермес был в твоей спальне, кондиционер, ты видела Бри, вспенить, ополоснуть, ты видела Аида, ополоснуть, ополоснуть. Вода жалит шрамы от молнии, посылая по мне волны жара.

Я все еще дрожу, когда выхожу.

В спальне Мерри поменяла постельное белье и унесла матрац, и я ощущаю вину, когда забираюсь на кровать, все еще в полотенце, и сжимаюсь в комок на правом боку. Она оставила мой телефон заряжаться на краю подушки, и я тянусь к нему, но передумываю. Я слышу, что папа вернулся из маяка, слушаю его шаги на лестнице. Он замирает, когда Мерри спрашивает его, куда он идёт.

— За Кори.

— Оставь ее, Крейг.

— Она будет жалеть всю жизнь, если не попрощается.

— Крейг, — акцент Мерри усиливается в предупреждении, и следующая ступенька не скрипит под его весом. Их голоса уходят на кухню. Говорят обо мне. Я могу спуститься и прижать ухо к полу, послушать, но не хочу знать.

Через час, когда моя дрожь стала периодическими спазмами, и почти весь ужас угас в терпимый страх, Мерри поднимается и стучит в дверь.

— Кори, мы идем. Не знаю, когда вернемся, но я взяла телефон, оставлю его на вибрации в кармане. Если что-то нужно, звони, — она делает паузу. — Ладно, милая. Увидимся позже.

Я слышу, как она уходит, входная дверь открывается и закрывается. Я одна.

Может, я могу позволить этому быть сном. Может, если я усну сейчас, я смогу проснуться новой. Без листьев во рту, стакана на полу, богов в спальне. Шрамы от молнии будут проблемой, но зимой длинные рукава их скроют, и они станут светлее, да? Все выцветает со временем. Так все мне говорили. Время — целитель. Я подожду.

И все же…

Я сажусь.

Я ощущаю Его взгляд на себе, несмотря на расстояние и стены между нами. Как сказал Гермес, я увидела то, что не должна была, и это увидело меня.

Мне нужно поговорить с Оракулом.

9

ОБЛИЧЕНИЕ

Она — не Оракул, как известные в Афинах, Лондоне и Нью-Йорке, которые заявляют, что через них говорят боги — кто знает, после того, что я видела сегодня, это вполне возможно — но так Бри назвала ее, когда мы были маленькими, и кличка осталась. На самом деле, она — ведьма.

Настоящая, с заклинаниями, чтением карт, танцами под полной луной, ведьма. Я была одержима ею. Не из-за того, что она — ведьма, а потому что она живет на своем островке в трех милях от Острова, растит свою еду и делает, что хочет. Я хотела быть, как она, когда вырасту. А потом я встретила ее.

В первый раз я побывала у Оракула с Бри в том же году, когда мы прокололи уши, за пару дней до Фесмофории. Мы «одолжили» (украли) лодку кузена Бри и поплыли по бурному морю, потому что Бри решила, что ей нужно знать о будущем, и она была убеждена, что Оракул сможет ей рассказать.

— Кор, мне нужно знать, что есть в жизни, кроме Острова. Нужно.

Я поддержала идею, потому что и мне нужно было узнать свою судьбу.

На летних каникулах, которые он провел на континенте, Али Мюррей из раздражающей мелочи стал почти в два метра ростом, широкоплечий, а волосы, которые ему стригли дома, отросли, завивались на его шее. Он ворвался в комнату класса за секунды до звонка, сел на свое место, подмигнул мне, и я покраснела, поняв в тот миг, что он был красивым. Я два месяца потом молилась Афродите, чтобы он заметил меня, ощутил ко мне симпатию.

Это была моя первая тайна от Бри.

Во второй раз я отправилась к Оракулу почти два года спустя, когда я украла лодку кузена Бри ночью и направилась на островок одна, потому что мой парень почти не отвечал на сообщения и пропадал, и моя лучшая подруга пропадала, когда была мне нужна сильнее всего.

Оракул даже не достала карты в тот раз. Она окинула меня взглядом, покачала головой и сказала мне повторить слова. Не понимая, я сделала это, она медленно кивала в такт, словно я была глупой. А потом я поняла, что я была глупой.

Я назвала ее гадким словом и ушла. Через три дня я получила ответ от Али. Он предложил прогуляться к бухте, и…

Вряд ли Оракул будет рада снова меня видеть, но у меня нет выбора. Если кто и скажет мне, что это за листья, так это она. И когда я узнаю, что это, может, я пойму, в какой я беде. Гермес сказал забыть все, но он сказал, что наказания не будет, а потом попытался отравить меня. Мне нужна вся доступная помощь.

Повесив полотенце на батарею, я заворачиваю листья в салфетку. А потом надеваю чистые джинсы и джемпер, расчесываю волосы, распутывая колтун на макушке.

На кухне я обуваю садовые сапоги, беру бутылку красного вина из буфета для извинений за прошлый визит. Я оставляю записку папе и Мерри — Нужно выйти, не переживайте. Я в порядке — на случай, если они вернуться раньше меня, а потом хватаю свой плащ-дождевик из шкафа. Карманы шуршат, я запускаю в них ладони, вытаскиваю смесь семян. Я смотрю на них, пытаясь увидеть, что это, а потом решаю, что это может подождать, убираю их в глубины кармана. Я запихиваю сверху бутылку. Листья в салфетке аккуратно опускаются в другой карман.

Буря прошла, и улицы Дэли тихие, на дверях магазинов черные таблички — они закрыты из-за скорби. Если бы не они, лужи и тихое овечье блеяние, я переживала бы, что вернулась в сон, и утро началось снова, будто я поймана в ужасный Сизифов кошмар. Я была бы спокойнее при виде людей, но, похоже, все ушли на похороны.

«Никто не увидит, как я украду лодку», — думаю я, пока бегу по мокрым дорогам. И гавань пустая, здание темное и пустое.

Лодка Коннора маленькая, пришвартована в дальнем конце крохотной гавани напротив маяка моего отца. Летом Коннор катает гостей Острова, чтобы показать им тюленей и акул, которые охотятся в наших водах, намекая, что, если повезет, они могут увидеть русалок или сирен — это ложь, вода тут слишком холодная для них — но зимой лодка, как многие другие, грустно покачивается в гавани. Можно брать.

Я запрыгиваю в лодку и проверяю уровень топлива, потом ищу под баком ключ, который Коннор заботливо оставил там. Я выбираюсь, отвязываю ее, беру влажный канат с собой, запрыгиваю и поднимаю якорь. Проверив, что вокруг никого, я сжимаю руль, вонзаю ключ в зажигание и завожу лодку, медленно покидаю пристань и гавань, отравляясь в открытое море.

Островок Оракула на противоположной стороне от места, где я видела Подземный мир, что радует. Я выглядываю другие лодки и зверей, смотрю, как чайки летают надо мной и вокруг меня. Длинный тёмный силуэт в паре метров от меня под водой привлекает мой взгляд, и я тянусь за телефоном, сбавив скорость.

А потом вспоминаю, что он в моей комнате, все еще заряжается. Ругаясь, я жду, пока зверь — тюлень или, может, дельфин — всплывет, но он не делает этого, и становится не так обидно, что телефона с собой нет. Мне нужно носить его с собой, было бы проще, если бы я делала фотографии Подземного мира ранее. Я продолжила плыть быстрее, островок было видно на горизонте.

Я огибаю островок, направляясь к маленькой пристани, вижу другую лодку на открытой воде, гребущую к Острову. Весла привлекают мое внимание, море льется с них, падает в волны и толкает лодку вперед. Гребец очень сильный, раз движет в океане, и немного глупый, особенно в это время года. Я замедляю свою лодку, чтобы не мешать ему потоком, смотрю, когда мы оказываемся параллельно.

Я замираю, замечая бледно-серого пассажира на ноу лодки, голова опущена, ладони сцеплены на коленях. Веслами двигает фигура в капюшоне с сильными руками.

Нет. Ни за что.

Это Лодочник. Лодочник.

Словно ощущая мой взгляд, Лодочник поднимает голову, и я вижу красные глаза на вытянутом лице. Он замирает, поднимает ладонь, будто здороваясь, и я поднимаю руку в ответ, пальцы дрожат. Мы пролетаем мимо друг друга, ладони подняты, а потом он хватает весла, продолжает путь по бушующему морю. Когда я оглядываюсь, его нет.

Гермес сказал, молния не убила меня. И я говорила с Мерри, пила кофе, приняла душ.

Но Лодочника видели только мертвые.

Я прислоняюсь к рулю, прижимаю два пальца к запястью, ищу пульс. Я нахожу его, он бешеный, но там. Я проверяю горло: внутренние часы тикают. Я шумно выдыхаю, держа ладонь перед лицом, ощущаю дыхание. Хорошо.

Но мне это не нравится. Не нравится, как я увидела третьего бессмертного и вошла в контакт с четвертым, если считать молнию. Мне не нравится, что они лезут в мой мир.

Я разгоняюсь, направляясь к островку Оракула. Она поможет мне. У нее будут ответы. Должны быть.

Когда я добираюсь до крохотного причала, я направляю лодку вдоль мостика и бросаю якорь. Ноги шатаются, пока я привязываю лодку к ржавому столбу, проверяю узел. Древний канат держится. Я осторожно поднимаюсь по лестнице в склоне скалы, ведущей на вершину, где дом Оракула.

Я устала, когда дохожу до вершины, ноги горят от усилий, рука, ударенная молнией, покалывает под рукавом. В четверти мили видно дом Оракула, серый, как небо, низкий и скругленный, окна сияют золотом изнутри. Я ищу по дорожке, репетируя слова. Для начала — извинение. Потом я дам ей вино. А потом… разберусь.

Мне нравилось — все еще нравится — в ней то, что она тоже садовница. Как моя мама. Как я. Может, они встречались, когда моя мама была тут. Стоит спросить.

Когда я впервые прибыла на островок, было лето, и ее сад был полон цветов и растений, толстые пчелы пьяно покачивались среди цветов, бабочки порхали, но во второй визит я не помню сад: было темно, и я могла думать только об Али. Зимой сад не такой яркий, но не пустой. Я иду у двери Оракула и вижу лук толще моей руки на грядках, не рядами, как я выращиваю его, а тут и там среди капусты и другого растения с лиловыми листьями. Я не узнаю его и схожу с дорожки, чтобы приглядеться.

— Воровка, — говорит сильный голос, и я оборачиваюсь и вижу Оракула на пороге маленького сарая. Она смотрит на меня, рядом с ней черная собака виляет хвостом.

Когда я была тут в прошлый раз, когда обозвала ее, она была старушкой, горбилась над тростью, будто сделанной из камня. Когда нам с Бри читали предсказание, она выглядела чуть старше нас, хотя ее волосы были седыми. Я думала, что она выглядела круто, как девушки из интернета, которые опаздывают на ночные вечеринки. Я решила, что у Оракула была внучка, но она исправила меня, хохоча, как ворона, когда я спросила, где ее бабушка.

— Ты ищешь меня. Я — всегда она, не важно, какое у меня лицо.

Я была потрясена, не напугана. Как-то было логично, что она могла менять облик, менять возраст, если хотела. От нее такое ожидалось.

Она знала, кем я была, пригласила в дом по имени. Бри это не понравилось, пока я не напомнила, что обо мне могла рассказать Мерри. Мерри приходит сюда дважды в год, чтобы посмотреть на тупиков, и они с Оракулом дружат.

Сегодня Оракул возраста Мерри, ее волосы в густой косе на плече. Она в платье, похожем на мое из сна, до пола, без рукавов, раскрывающее коричневые сильные руки, но ее платье черное и без пояса на талии. Как у меня во сне, ее ноги босые. Я дрожу. Это просто совпадение.

— Я не собиралась ничего трогать, — говорю я. — Просто хотела увидеть, что вы выращиваете.

— Я не говорила о растениях. Ты во второй раз украла лодку Коннора Давмуа. Еще раз, и она — твоя.

— Вряд ли закон так работает.

— Что ты знаешь о законе? — отвечает она. — Мало, раз снова прибыла на украденном судне. Чего ты хочешь? Пришла снова оскорбить одинокую женщину?

Я краснею.

— Простите за мои слова в тот раз. Я не должна была так с вами говорить.

— Ты злилась, — говорит она, глядя не на меня, а за меня. — Ты все еще злишься. Ты — гнев, он исходит от тебя, как вино из треснувшей бутылки.

Ее слова смущают меня, близкие к словам папы, а еще напоминают о подношении, которое я взяла. Я вытаскиваю его из кармана и протягиваю.

— Кстати о вине, это вам. Извинение. Вы были правы. Я должна была послушать.

— Я всегда права. Это тоже украдено? — она кивает на бутылку.

— Это из моего дома, — говорю я.

— Значит, да, — она берет у меня бутылку и читает этикетку. — Хорошая бутылка. Ты явно сожалеешь. Или не знала ценность, когда брала, — она смотрит на меня и хмурится. — Что с тобой было? — она поднимает ладонь к моему рту.

Я отклоняюсь, и она разглядывает меня.

— Лучше заходи в дом.

Она проходит мимо меня, собака — за ней. Я иду следом в дом, сразу на кухню.

В углу древняя печь греет комнату, собака ложится перед ней. Сверху что-то сладкое булькает в сколотой чугунной сковороде. Пол в черно-белой плитке, большая шахматная доска, и я иду за ней, пешка за королевой, хотя смотрю на полки, грязь глубоко въелась в древесину, покрытую бутылочками и склянками порошками, травами, листьями и жидкостями. Единственное окно закрыто растениями, банки от варенья стали теплицами, защищая то, что растет внутри. В сказках дома ведьм ужасны, но я была бы рада в таком месте. Добавьте пару котов. Может, красивого лесничего. Я вдруг думаю о парне на Фесмофории, бабочки мечутся в моем животе.

Оракул опускает вино на пошарпанный дубовый стол, занимающий центр комнаты, и идет мыть руки. Я смотрю, как земля смывается, гляжу на свои ладони, под ногтями почти всегда полумесяцы грязи. Али сказал, сад — это скучно. Идиот.

Она поворачивается ко мне, вытирает руки об юбку и хитро улыбается.

— Скажи, Кори Оллэвей, что снова привело тебя сюда? Если мальчишка Мюррей, не трать мое время. Он не для тебя, я уже два раза говорила.

Мои щеки горят.

— Не это.

— Наконец-то, — улыбка становится хитрой, словно мы в сговоре. — Тогда расскажи.

Я глубоко вдыхаю, вытаскиваю из кармана салфетку. Она смотрит, я осторожно разворачиваю ее и показываю ей темную горку листьев в центре. Она берет ее у меня, смотрит, нюхает, потом смотрит на меня. Ее улыбка исчезает, взгляд пронизывает. Мы вдруг уже не заговорщицы.

— Где ты это взяла? — ее голос резкий.

— Что это? — спрашиваю я.

— Скажи, где ты это взяла.

Я медлю.

— У меня был сон, — начинаю я. — Но вряд ли это был сон. Не совсем, — звучит глупо, но Оракул кивает продолжать, ее выражение лица строгое. — Началось, когда я шла домой… из одного места, — говорю я. — И меня ударила молния.

Ее глаза расширяются.

— Покажи, — требует она. — Покажи, куда.

— Это, видимо, не должно было меня убить, — бормочу я, расстегиваю плащ и снимаю левый рукав. Я закатываю джемпер и поворачиваюсь, показывая спину.

Она водит холодными пальцами по ранам, обводит некоторые.

— Ты в порядке, — говорит она. — Поболит пару дней, в груди будет тесно, но тебе повезло. Я могу дать то, что поможет. Кто сказал, что это не должно было тебя убить?

Я опускаю джемпер и надеваю плащ, пока говорю:

— Тот, кто дал мне листья, — я боюсь называть его на случай, если он услышит. Мне уже хватает проблем. — Думаю, он отнес меня домой после молнии, пока я была без сознания, а потом ворвался в мой сон. В нем он попросил меня кое-что сделать. А потом попытался заставить проглотить эти листья. Но я не проглотила, а притворилась. И когда я проснулась, они были в моем рту, — заканчиваю я. — Так что вряд ли это был сон. Но я не понимаю, как это может быть реальным.

Я понимаю, что так можно сказать обо всем, что произошло.

Оракул проницательно смотрит на меня.

— Я спрашиваю снова: что ты делала?

— Ничего. Вы знаете, что это? — я киваю на сверток в ее руке. — Это яд?

Она опускает листья на свою ладонь.

— Это непенте.

— Что за непенте? — спрашиваю я. Ни разу такое не слышала.

Она долгий миг кусает губу, словно подбирает слова, а потом отвечает:

— Водная лилия. Она растет на реке Лете. Только там. Знаешь, где это?

Я слабо киваю, сердце падает. Я должна была догадаться.

— Подземный мир.

Листья от Аида. Он дал их Гермесу на случай, если я откажусь забывать или попробую бороться. Или чтобы я точно сдержала слово.

— Ты не удивлена, — говорит она. — Тот, кто дал их тебе… как он выглядел? Темные глаза? Темные волосы? Бледный как смерть?

— Это был не он. Не Аид, — я произношу имя беззвучно. — Их дал мне Гермес, — продолжаю я чуть громче шепота. — Но у него было послание от… другого. И… — я умолкаю.

Оракул опускает непенте на стол и проходит к шкафу, выдвигает ящик и роется в нем. Я смотрю на мокрые зеленые листья. Они не выглядят как нечто из Подземного мира. Они выглядят как тот раз, когда я заваривала чай из крапивы. Но растения в этом опасны. Просто съесть или коснуться чего-то опасного, не зная, что ты это сделал, а когда понимаешь…

Потом в голову приходит другое.

Лета — река забвения. Из нее пьют, если нужно забыть о жизни, потому что жизнь вызывает печаль или ранит. Гермес не отравлял меня. Он пытался заставить меня забыть. Я спросила, вдруг я не смогу забыть, и вот — непенте. Растение, которое сотрет все заботы.

— Сколько я забыла бы? — спрашиваю я у Оракула спокойно. — Как далеко?

— Не знаю, — говорит она, закрыв ящик и выдвинув другой.

Утро точно. Аид хотел бы, чтобы я забыла Подземный мир, Бри. И Его.

А если это куда сильнее? А если я забуду последние полгода? Девятнадцать месяцев? А если я попаду туда, где не было Бри и Али, Али и меня?

Я смогу забыть то, что они сделали. Больше не будет больно.

Я тянусь к листьям, и Оракул поворачивается, движется быстрее, чем должна бы, хватает их и отходит от меня.

Я потрясённо гляжу на нее.

— Мне это нужно.

— Что ты должна забыть? — спрашивает Оракул.

— Я не могу, — процедила я, злясь. — Я обещала. Так что, прошу, отдайте их мне.

Она качает головой.

— Сначала скажи.

Я окидываю ее взглядом. Она одного роста со мной, чуть худее. Я могла бы одолеть ее и забрать их, проглотить раньше, чем она остановила бы меня.

А потом я пугаюсь — как я могу так думать? Она — старушка. Иногда.

— Скажи мне, — ее брови приподняты, и у меня зловещее ощущение, что она знала, о чем я думала.

Я недовольно рычу.

— Я увидела Подземный мир, ясно? Они хотят, чтобы я это забыла. И я хочу забыть. Прошу, отдайте!

— Уверена? Он хочет, чтобы ты забыла то, что видела? Не то, что сделала?

Оракул шагает вперед, тянется свободной рукой к моему лицу.

— Что вы делаете?

— Смотри, — говорит она. — Твой рот.

Я касаюсь своих губ.

И когда я отодвигаю пальцы, кончики золотые.

Что?

Я попыталась вытереть пальцы о джинсы, но золото уже пропадает. Я вытираю рот рукавом, поражаюсь пятну золота, блестящему на синей ткани, а потом пятно исчезает. Надо мной висят медные сковороды, связки чеснока и лука между ними. Я хватаю сковороду и подношу к лицу.

В отражении моя кожа розово-золотая из-за сковороды, и я выгляжу металлически, как Гермес. Но мой рот…

Я будто выкрасила его в золотой.

10

ПРОСЕИВАНИЕ

— Что это? — спрашиваю я. — Что на мне?

Я касаюсь губ снова, пальцы оказываются в пыльце, и она пропадает. Но когда я смотрю на свое отражение, цвет еще там, и я оцениваю контраст между теплым медным сиянием моей кожи в сковороде и яркой полосой золота под моим носом.

Стойте…

Я уже видела такую комбинацию. Я целовала того, кто был в медной маске над золотым ртом пять дней назад.

В ночь, когда Бри умерла.

Его ты любишь?

Слова вернулись, странный парень произнес их, пока я смотрела, как Бри и Али танцуют, делая вид, что я не слышала, ярость гудела пчелами в ушах, делая воск и желания из ненависти. Желания смерти.

Его ты любишь?

Или она разбила твое сердце?

Его ладони на моей талии, моем лице, в моих волосах. Его забавный поклон. А потом он исчез, а Бри умерла.

Все волоски на моем теле встают дыбом.

— Нет, — говорю я вслух, мотая головой. — Нет. Ни за что.

Загадочный парень, мое желание, ее смерть. Гермес, Лодочник. Подземный мир, Бри. И Он.

Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет.

Он был парнем. Потому я узнала его голос, когда он сказал мне бежать.

Я поцеловала Аида. Мне понравилось целовать Аида. А потом я увидела Бри и пожелала ее смерти.

И она умерла.

Желудок сжимается, и я падаю на стеллаж за собой от силы того, что случилось — что я сделала — обрушившейся на меня, как цунами.

Бри мертва из-за меня. Я это сделала.

Странное тяжелое чувств наполняет грудь, легкие будто в меде или масле, в них что-то теплое и густое, опасное. Это липнет к моим рёбрам, покрывает внутренности, и я охаю, боясь на миг, что тону, как она, но на суше.

А потом это опускается, и я могу дышать, и я понимаю, что это за чувство.

Удовлетворение.

Она предала меня, и вот, что с ней случилось.

Я это сделала.

Хорошо. Я надеюсь, она страдает. Плачет, чтобы уснуть по ночам, пока в ней не закончатся слезы. Пусть будет одна, одинокая и пустая, какой я была с тех пор, как она и Али бросили меня. Пусть узнает, каково это — быть вычеркнутой из мира, который ты знаешь и любишь, жить в холоде и тьме. Пусть жалеет, что пожила так мало. Пусть только помнит о солнце, любви. Доверии.

— Ты поцеловала Получателя Многих, — говорит Оракул, вытаскивая меня из мыслей. — На Фесмофории, да?

Я забыла о ней. Я поворачиваюсь к ней и касаюсь рта, но в этот раз мои пальцы чистые. Золото пропало.

— В ту ночь девушка умерла, — ее глаза впиваются в мои, не моргая.

Я пожимаю плечами, тревога покалывает плечи.

— Та девушка была твоей подругой. Ты приходила сюда с ней. Вы были неразлучны.

Мой желудок сводит.

— Да. Пока она не переспала с моим парнем за моей спиной, — рявкаю я.

— И теперь она мертва.

— Это был несчастный случай. Полиция так сказала.

Оракул просто смотрит на меня.

Люди многое желают, и это не сбывается. Люди молятся богам, просят помощи, чуда, и чаще всего ничего не происходит. Я не просила его что-то делать. Я не знала, что он был божеством, я даже не говорила это вслух. Только пожелала.

И я не имела это в виду. Мертвый значило униженный, отвергнутый всеми. Я имела в виду, чтобы ей пришлось жить в другой части мира или взаперти вечно. Мертвый для общества. Я не имела в виду настоящую смерть. Не с монетой на губах.

Но это не совсем так. В тот миг я думала о настоящей смерти. И я могла врать всем об этом, но я знаю, что в моем сердце в тот миг была месть.

Я не представляла, что получу ее.

«Она украла у тебя Али», — яростно напоминаю себе я. Но даже я вижу, что это не одно и то же. И не важно, что я не знала, что это случится. Результат один. Бри утонула. Из-за меня.

Я смотрю на Оракула, чье лицо изменилось, пока я разбиралась в себе, постарело на десятки лет за мгновения, и она выглядела как столетняя. Словно мой поступок сказался на ней.

— Думаю, я ошиблась.

— Ясное дело, — говорит она и начинает смеяться, громко, как сойка, звук сотрясает окна и сковороды.

Я смотрю на нее в ужасе, пока она хрипит и фыркает, слезы текут из ее глаз по морщинам на лице, как древние реки, словно она ничего смешнее не слышала.

— Почему вы смеетесь? Она мертва, потому что я этого пожелала. Что смешного?

От этого она смеется сильнее.

— Миг назад ты радовалась, это было на твоем лице. Ты отомстила, — выдавливает она между смешками. Я закрываю пристыжено глаза, ведь это так.

Даже сейчас мне не стыдно, как должно быть. Я должна быть разбита от этого. Но нет. В моем сердце темное пятно настаивает, что это справедливо.

«Нет», — яростно думаю я.

Разве?

Я смотрю на Оракула.

— Я не думала…

Она вдруг серьезнеет, словно не смеялась, и мои слова пропадают.

— Ты не думала. Ты устроила бардак. Посмотри на себя, Несущая Смерть.

— Что я могу сделать? — я должна что-то мочь сделать. Должен быть способ исправить это. — Я могу попросить его отменить это?

— Он — не джин, Кори Оллэвей. У тебя нет еще двух желаний, чтобы решить свои проблемы.

— Так что будет теперь?

Она фыркает.

— Иди домой. У тебя был ценный урок: осторожнее с желаниями, особенно, когда рядом боги. Живи дальше.

— И все? — уплыть домой. Поужинать с Мерри и папой, спросить, как экфора. Пойти завтра в школу, как и на следующей неделе, и сидеть с Астрид и другими за домашней работой, глядя на пустое место Бри, делая вид, что это была не моя вина. — У меня не будет проблем? — спрашиваю я.

— Это тебя волнует? Проблемы?

— Нет, просто… — это не может быть конец. Всегда есть последствия.

— Ты пожелала, желание исполнилось. Похоже, тебя благословили боги. Хотя бы один бог, — она ухмыляется, и я вспыхиваю.

— Я этого не просила, — почему-то важно, чтобы она знала это. Я не говорила это вслух. Я не молилась ему ради этого. — Я целовала его не ради услуги.

«Я жалею, что пожелала это?» — думаю я. Да, ясное дело.

Правда?

— Уверены? Уверены, что я ничего больше не могу сделать? — спрашиваю я, заглушая голос в голове.

Оракул смотрит так, словно знает, о чем я думаю, и подходит к столу, сдвигает в сторону вино и стопку бумаг, освобождая пространство перед собой.

— Ну-ка, посмотрим твои варианты.

Оракул вытаскивает колоду карт таро из кармана.

Единственный раз я видела карты, когда пришла сюда с Бри, чтобы узнать, полюбит ли меня Али Мюррей. Бри пошла первой, и я ждала в саду, отмечала то, что выращивала Оракул, планируя посадить у себя дома. Бри вернулась через пять минут, ее щеки ярко горели.

— Она — фальшивка, — сказала Бри. Она не раскрыла мне свое предсказание.

Потом была я, и был этот же стол, те же потрепанные бежевые карты с их синим греческим узором.

Оракул тасует их легко кривыми старыми пальцами, что поражает, а потом с видом крупье раскрывает их веером.

В тот раз она попросила задать вопрос мысленно, пока я выбирала карту, но в этот раз она просто говорит:

— Выбери три. Три, которые хотят, чтобы их выбрали.

— Мне нужно о чем-то думать?

— Если не желаешь мне смерти, можешь думать, о чем хочешь.

Она хохочет, а я становлюсь свекольной, протягиваю левую ладонь над картами, медленно двигаю ею над колодой. Я думаю о Бри и Нем. Думаю, как он пришел к ней на пляже, о печали в его глазах, и что-то разворачивается во мне. Он поцеловал меня и забрал ее. Мои пальцы подрагивают, и Оракул отбивает мою ладонь и вытаскивает карту, что была под ними.

— Продолжай.

Я медленно выдыхаю, пытаясь очистить мысли. Он пошёл сразу к ней, у озера, оставив меня. Он еще ощущал меня на губах, когда нашел ее. Я представляю, как он протягивает к ней руку, как сделал со мной, с улыбкой на лице.

Моя рука дергается с силой, я ударяюсь об карту, и длинные пальцы Оракула забирают ее. Я закрываю глаза в последний раз.

Это не так, как с Али. Она мертва. Он не выбрал ее вместо меня, и они убежали вместе. Она мертва. Он забрал ее в Подземный мир, а я еще жива.

Я все еще одна.

— Стой! — вопит Оракул.

Я открываю глаза.

Мой указательный палец указывает на карту. Я не ощущала, как он двигался.

Я отдергиваю руку, Оракул берет карту, которую я выбрала. Меня мутит. Я ревную к Бри?

Она переворачивает одну за одной.

Тройка Мечей. Тройка Кубков. Правосудие.

Я не знаю, что они означают, но рада, что там нет Смерти, Башни или еще каких-то явно плохих.

— Что это? Прошлое, настоящее и будущее?

Она качает головой.

— Нет. Мы пытаемся понять, что впереди у тебя. Они представляют тебя, твой путь и потенциал.

— Это хорошо? — я смотрю на нее.

— Карты не говорят: хорошо или плохо.

Я смотрю на них. Тройка Мечей — печальная женщина с разбитой птицей в руках, три меча пронзают разбитое сердце, которое у нее как шляпа. И это я. Конечно.

Я смотрю на Тройку Кубков: три женщины в ярких платьях, выпивающие вместе. Мой путь. На миг я думаю, что это Бри и я, что сомнительно, но их три. Новые друзья? Эта карта счастливее, чем с мечами, и я не спорю.

И мой потенциал. Правосудие с мечом и весы, ее лицо спокойное. Справедливость восторжествовала, раз Бри мертва? Или это еще ждет?

— Что это означает? Все это? — я указываю.

Оракул, которая разглядывала карты так же пристально, как я, поднимает голову, и я вздрагиваю, видя, что она моего возраста, лицо простодушное, глаза ясные, как хрусталь. И улыбка. Широкая улыбка, словно ей дали лучший подарок в мире.

— Все начинает расти во мраке, — отвечает она. — От крохотной ромашки до могучего дуба. Все начинается во тьме.

— Ладно, — я жду. — И что это означает?

Оракул пожимает плечами.

— Я не могу сказать больше.

Я потрясена.

— Но… это была ваша идея. Я пришла сюда не за гаданием.

— А зачем?

— Совет. Ответы, — говорю я. — Помощь!

— И ты все получишь. Когда оплатишь.

Я качаю головой.

— Я принесла вина.

— За прошлый раз. Это не разбитое сердце подростка, Кори Оллэвей. Это куда больше.

— Вы серьезно? — говорю я. Она не отвечает, и моя кровь закипает. — У меня с собой больше ничего нет. Ничего нет! — рявкаю я, лезу в карманы плаща и вынимаю содержимое. Я обрушиваю все на деревянную поверхность, семена рассыпаются, ладонь ноет от удара. — Видите? Ничего. Все, что у меня было, пропало. Боги, я такая дура. Я пришла сюда, потому что только о вас смогла подумать, а вы говорите загадками.

— Твой пыл тебя может погубить, — говорит она, улыбаясь, зубы белые и прямые.

— Почему вы не поможете мне? — кричу я, склоняясь над столом, ее лицо в дюймах от моего.

— Почему бы тебе не помочь себе? — отвечает она спокойно.

Я гляжу на нее миг. А потом смахиваю ее карты со стола и ухожу, пока они кружатся вокруг меня как буря.

11

ОБМОЛОТ

Оракул кричит мне вслед, пока я бегу с ее кухни, ее собака громко лает, но я не хочу ничего от нее слышать. Я должна понять после двух прошлых раз. Она безумная, старуха, ищущая внимания, меняющая лицо, сплетающая загадки, чтобы построить легенду вокруг себя, как глупая…

Зараза.

Я спускаюсь слишком быстро по лестнице и поскальзываюсь, ноги вылетают из-под меня. В ужасный миг ни одна часть меня не касается земли, и я замираю в воздухе, высоко над водой. А потом мои пальцы находят поручень-веревку, и умудряюсь не упасть в воду внизу. Я замираю, подавляю шок и смотрю на темное море, бьющееся об скалу.

Если упаду, я умру. Или от холода, или от удара об камни, или утону. Что бы ни убило меня, я окажусь в Подземном мире. Я дрожу.

Дальше я иду осторожно, по шагу за раз, обе ладони сжимают поручень, пока я не оказываюсь на пристани.

Там мое терпение исчезает, и я обжигаю пальцы об веревку, пока развязываю узел лодки. Я бросаюсь в нее, поднимаю якорь с такой силой, что лебедка зловеще скрипит. Как только якорь покидает воду, я вонзаю ключ в зажигание, завожу лодку и отплываю от пристани. Я поворачиваюсь и вижу Оракула на холме. Она снова выглядит старой, словно десятки лет прошли, пока я убегала от нее. Она не машет, а я — тем более, но я ощущаю ее взгляд на мне, пока не огибаю островок, пропадая из ее виду.

Я мчусь по открытой воде, подпрыгивая на волнах, думая о то, то делать дальше. Ясно, что Оракул не может или не будет помогать мне. И мне не к кому обратиться.

А потом я понимаю, что оставила там непенте, так что не могу даже забыть все это.

— Блин! — кричу я пустому небу. И снова. И снова, бью кулаками по рулю лодки, посылая шоковые волны боли по ударенной молнией руке, что злит меня только сильнее. Я хочу пинаться, рвать. Закопать. Убить…

Я замираю, зажав ладонями рот в ужасе. Что со мной такое?

Остановив лодку, я прислоняюсь к боку каюты, обвив себя руками, будто я могу держать ярость в себе. Может, папа прав. Может, мне нужна помощь.

Какая помощь доступна для такой, как я? Терапия? Тюрьма? Я представляю, как иду к Деклану Мортайду, вытянув руки перед собой и говоря ему серьёзно, что Бри мертва, потому что я этого пожелала, и фыркаю.

Потом ужас возвращается.

Я должна быть разбита под весом убийства бывшей лучшей подруги. Но одной в море, где никто не обвинит, где не перед кем притворяться и играть, нет толку врать. Бри мертва из-за меня. Пока я сидела с Астрид и пила вино, которое даже не хотела, она утонула.

И я не жалею об этом.

То, что я не жалею, вызывает рвоту, потому что вина должна быть, а ее нет. Я будто потеряла не только Али и Бри, но и часть себя. Хорошую часть… и остался монстр.

Все из-за поцелуя.

Еще одно: я не могу соединить парня, с которым я целовалась, с существом, которое вышло из теней, окруженное ими, как плащом. Не могу соединить его холодный соленый рот и нежные пальцы с картинкой настоящего бога — еще и такого бога.

Он должен был стать местью. Частью ритуала. Поцелуй незнакомца, докажи, что ты выжила, иди дальше. Все так запуталось.

Больше ничего не должно было случиться.

Почему он забрал ее, а не меня?

Нет, я не серьезно.

Мне нужна помощь.

Лодка покачивается в море, со всех сторон один вид, и я устала. Вдруг я хочу только сжаться на дне лодки, пока все не закончится. Пока неправильное во мне не будет исправлено или мертво. Я стучу по панели приборов, в ответ волны бьют по лодке, качая ее, и я хватаюсь за руль, чтобы не упасть. Я не могу оставаться в море вечно. Я медленно разгоняю лодку, поворачиваю на запад, к Острову.

Когда я причаливаю, пристань все еще пуста, и я оставляю лодку Коннора там, ключ под рулем, и шагаю по городу, по переулкам, в последний миг поворачивая от дома к холму Линкея. Я выбираю долгий путь в обход, приближаюсь со стороны скалы, чтобы случайно не врезаться в похороны или кого-то еще.

Подниматься по тропе скалы сложнее, чем идти по дороге, и я потная и горячая, когда добираюсь до вершины холма, падаю на землю. Я смотрю на храм, потом дальше, на кладбище Острова: ряды потрепанных погодой могил и старых мавзолеев. Там нет людей, но слева вдали свежая горка земли, старые могилы с одной стороны, пустое пространство с другой, и мое сердце сжимается. Это конец. Я все пропустила, и все будут теперь на перидейпноне, выпивая за Бри.

Которая мертва. Из-за меня.

Я встаю и оглядываюсь через левое плечо на море, отчасти ожидая увидеть Подземный мир с Аидом на берегу, глядящим на меня. Но этого там нет, и его нет, только серый бушующий океан и тяжелое небо, сколько хватает взгляда.

Есть или были способы вызвать его, попросить о помощи, но все мрачные. Пост на неделю, потом съесть шесть семян асфоделя, вырыть яму в земле, лечь лицом в нее и постучать по земле три раза. Взять черного барана и принести в жертву в роще кипарисов в полночь в полную луну, и пока его кровь льется, кричать его имя. Можно было подождать, пока он придет скрытно на местный фестиваль, поцеловать его и подумать о желании. В школе не было таких учебников. Все могло быть иначе.

Вряд ли я могла поститься неделю, и я не знаю, где взять семена асфоделя. Я уверена, что на Острове нет черных баранов, и даже если бы были, вряд ли я смогу убить такого.

Ты убила свою лучшую подругу.

Стоп.

Да и что я скажу ему, даже если увижу его? Попрошу отменить все? Спрошу, почему он забрал ее? Спрошу, могла ли это быть я, но он передумал из-за поцелуя?

Один взгляд за плечо. Ничего.

Я поворачиваюсь к дому и замираю.

В земле передо мной один нарцисс. Он бело-желтый, как жареное яйцо, так мы с Бри звали их каждую весну, когда они расцветали.

Но сейчас ноябрь. И я уверена, что его там не было миг назад.

Я сажусь на корточки и смотрю на него.

Бри обожала их. Я выращивала их для нее, чтобы она могла заполнять ими старые стаканы и бутылки от молока в своей спальне, хотя миссис Давмуа переживала из-за пыльцы или привлечения насекомых или запаха застоявшейся воды.

Может, это знак.

Я срываю его.

И земля под моими ногами раскрывается, проглатывает меня целиком.

Я появляюсь в воде, теплой и зеленой, и паникую, барахтаюсь секунду, а потом вспоминаю уроки спасения жизни. Я отклоняюсь, давая себе парить, радуясь воздуху под моим плащом, потому что без него я уже тонула бы. Как Бри. Мои ботинки тянут меня вниз, и я медленно двигаю ногами, пока не достаю до шнурков. Я тяну за них, и они слетают, а потом я делаю перерыв, чтобы понять, что происходит.

Вода толкает меня, но я замечаю вечнозеленые деревья вдали, и все во мне сжимается, я понимаю, где я. Куда я прибыла. Нарцисс все еще зажат в моей ладони, и я отпускаю, надеясь, что меня выплюнет на холм Линкея, но волны толкают его к моей щеке, и я снова хватаю его.

Я поворачиваю голову и смотрю на берег. Думаю, я доплыву.

Приходиться бороться с потоком, пока я плыву, мои ноги находят дно, и я бреду по резкому склону к берегу. Когда я добираюсь, я устала, одежда тяжелая, мокрая, липнет к коже. Я падаю на гальку, камешки впиваются в ладони, колени и голени.

Потом я слышу шаги, громкие на камнях. Они останавливаются за мной, и я готовлюсь к его голосу. К его ярости.

— Так-так, я должен был проверить, проглотила ли ты его. Хотя я не думал, что ты прибудешь сюда, не проглотив. Ты снова смогла меня удивить.

Я смотрю на хитрое улыбающееся лицо Гермеса.

12

ГИБРИД

Он в том же белом одеянии, что и во сне, или что это было, но теперь его кожа сияет не тускло, а как жидкий металл на его мышцах, когда он скрещивает руки, играя неодобрение, судя по его улыбке. Даже в тусклом свете Подземного мира он яркий, мне приходится щуриться и быстро моргать, глядя на него.

— Что ты тут делаешь?

Несмотря на его слова, он не удивлен мне. В его лице что-то радостное, знающее.

«Не доверяй ему», — я напоминаю себе, что случилось, когда я видела его в прошлый раз. Он — бог воров и лжецов.

— Не знаю, — выдавливаю я, поднимаясь на ноги, вода льется с моей одежды.

Его улыбка становится шире.

— Ты приплыла сюда?

— Я сорвала цветок, — я подняла мокрый нарцисс. — И земля открылась подо мной, а потом я оказалась в море.

— Не море, милая Кори. Стикс.

Я кашляю. Хорошо, что я не проглотила воду.

— Это еще сон? — с надеждой спрашиваю я.

Гермес качает головой, и паника начинает проникать в меня. Я протягиваю запястье, проверяю пульс, радуясь, когда нахожу его.

Гермес смеется.

— Ты все еще не мертва, Кори. Я… — он замолкает, улыбка увядает, он оглядывается на лес за собой.

Я тоже смотрю, но там ничего нет.

— Слушай, ты можешь мне помочь? Я знаю…

Гермес поднимает серебряную ладонь, и я замолкаю.

Долгий миг слышно только мое дыхание.

А потом что-то в глубине леса визжит.

Тут же раздается треск веток, словно что-то большое несется по лесу на большой скорости, двигаясь сюда. Мою кожу покалывает, страх сдавливает тисками грудь.

Я поворачиваюсь и бегу к берегу, скользя на камнях, бросаюсь в Стикс, пытаюсь плыть против течения, размахивая руками. Я слышу, как зовет Гермес. Я не знаю, меня ли, и не проверяю, не останавливаюсь.

Волны бьют меня по лицу, я отклоняю голову, чтобы вода не попала в нос, глубоко вдыхаю и ныряю. Я не знаю, куда плыву, плана нет, но мне нужно убраться подальше от пляжа, от того, что в лесу.

Что-то царапает мою спину, плащ натягивается, сковывая меня, и меня вытаскивают из Стикс.

Мокрые волосы прилипают к лицу, закрывая глаза, но я не могу двигать руками и убрать их. Потом давление на спине пропадает, и я падаю. Я успеваю прикрыть лицо и падаю животом на гальку.

Я переворачиваюсь, тело ноет от удара, а потом я забываю обо всем, глядя на трех существ вокруг меня.

— Она тут, — говорит ближайшая ко мне, и я сжимаюсь, не могу отвести от нее взгляда.

У нее красивое и спокойное лицо Моны Лизы — у них всех — но ни у одной человеческой женщины нет змей вместо волос или кожи цвета сушеного шалфея. Ее скальп покрыт извивающимися изумрудными змеями, которые сжимаются и шипят, бьются и ласкают друг друга, пока она смотрит на меня блестящими глазами.

Ее голос низкий и музыкальный, голова склонена, она наблюдает за мной.

— Наконец-то, — вторая говорит тихо и медленно, словно у каждого звука есть вкус, и он ей нравится. Эта в чешуе, бронзовая с черными бриллиантами, капюшон кобры обрамляет ее милое лицо, как средневековый нимб.

— Вы это ощущаете, — говорит третья пылким шепотом. Ее кожа темная, и у нее перья вместо волос, мягкий пух покрывает ее грудь, где мне видно, перья тянутся по ее спине, темно-синие, перемежаются с переливающимися изумрудными и голубыми.

От ее слов они придвигаются, три пары черных глаз без радужек глядят на меня. Когда они моргают, второе веко, белая пленка, задерживается, а потом сдвигается. Когти изгибаются на концах пальцев, шепча о жестокости и боли, и их лапы грубые, в чешуе, с тремя длинными когтями вместо пальцев.

И за ними сложены крылья.

Мой разум белеет от ужаса.

— Она — наша, — говорит первая решительно, и другие кивают.

— Ну-ну, леди, — Гермес шагает вперед, и они в унисон поворачиваются к нему, движения слаженные. Я использую их отвлечение, чтобы попятиться, но не удается тихо двигаться по камням, пока я стараюсь отойти от них. — Из-за вас Кори тут? Вы же знаете, что вам нельзя в мир смертных.

— Ты не можешь управлять нами, — говорит существо с бронзовой чешуей. — И обманывать нас.

— Тисифона, я не стал бы, — заигрывает Гермес.

Все во мне сжимается, и я замираю, узнавая имя. Нет. Нет…

Тисифона; месть и разрушение.

— Ты стал бы, лжец, — говорит змееголовая. — Ты сильно полагаешься на свое милое лицо.

— У меня почти ничего нет, Мегера. Только милое лицо. Но не такое милое, как твое, — отвечает легко Гермес.

Megaera; о, зеленая и ядовитая зависть.

Во рту пересыхает, и мурашки покрывают мою кожу.

— Едкий парень, — говорит женщина-птица, словно он не бессмертный бог, а резвый подросток. — Твоя едкая лесть на нас не действует.

— Алекто… — говорит Гермес с чарующей улыбкой. — Ладно тебе. Давай обсудим это.

И Алекто. Неумолимый и губительный гнев.

Я перестаю дышать.

Фурии.

Они поворачиваются ко мне синхронным движением, и мое сердце прыгает в горло.

— Хватит болтать, — говорит Megaera. — Мы пришли за ней, и мы получим ее.

Божественное возмездие. Я убила Бри и теперь заплачу за это.

Я смотрю на Гермеса, мысленно молю его о помощи. В этот раз он не улыбается. Он качает головой, слезы льются из моих глаз.

— Прошу, — шепчу я, тщетно вытирая лицо. — Прошу. Прошу, отпустите. Мне жаль. Прошу. Я просто хочу домой.

Алекто поворачивается ко мне, не мигая, ее глаза обжигают мои, и я знаю, что она понимает, что я не раскаиваюсь, я говорю это, пытаясь спастись.

Она раскрывает крылья, и поток воздуха тревожит неподвижность, другие делают то же самое. Ее крылья в перьях, но у Тисифоны они кожистые и в венах, как у летучей мыши, а у Мегеры — тонкие и в мембранах, хрупкие, как у насекомого. Я вижу Гермеса сквозь них, жалость заметна на его искаженном лице.

— Помоги мне! — прошу я его.

— Мне жаль, — он качает головой. — Правда. Но я не могу влезать в это.

— Умница, — говорит Мегера.

Я закрываю глаза, сжимаясь, словно это может защитить меня от них. Я кричу, когда меня хватают на руки, тонкие, как лапы птицы, и прижимают к холодной пернатой груди. Сердце не бьется в ней, а мое дико грохочет, пытаясь пробить путь из тела. Остальная я парализована. Я не могу шевелиться. Не могу бороться.

— Прошу, — говорю я снова, зажмуриваясь. — Я не знала, что это произойдет. Я не говорила это вслух! Я просто была расстроена, и это зашло слишком далеко. Прошу, услышьте! Я все исправлю, только скажите, как!

Мои мольбы ничего не меняют, она будто не слышит меня.

Когда я ощущаю, как Фурия взлетает, я цепляюсь за нее, впиваясь кулаками в тонкую черную накидку на ней. Я не хочу упасть. Я не хочу умирать. Я ничего этого не хочу.

Мы движемся на головокружительной скорости, воздух хлещет, и я заставляю себя открыть глаза, чтобы видеть, куда мы летим, на случай, если придется искать обратный путь. Вскоре мы пролетели лес, оказались над пустошью без примет, тянущейся в стороны на мили.

Я смотрю на Подземный мир. И я ощущаю отторжение.

Он плоский и бесцветный, как выжженный солнцем бетон на парковке в январе.

Ничего нет. Ни зданий, ни строений или ярких черт, кроме горной гряды на горизонте. Небо ясное, без облаков и солнца, почва серая, и они размыты в месте, где встречаются. Мили голой земли. Для меня это должна быть мечта — земля, где можно что-то растить. Но ничего не растет. Ни дерева, ни куста. Ни травинки, даже сорняков. Выглядит как поверхность Марса или планеты, где нет жизни. Пустота ужасает, словно место не закончено или толком не начато.

Взгляд привлекает только широкая река, рассекающая пейзаж пополам. Ахерон. И когда я замечаю полоску алого, я знаю, что я смотрю на Флегетон, реку огня, ведущую в Тартар, где хранится худшее. Может, они несут меня туда. Я дрожу. Алекто странно воркует, сжимая меня крепче, и я дрожу снова от пустоты в ее груди.

Я рада, но лишь немного, когда мы улетаем от реки Флегетон, следуя за рекой Ахерон, летя ниже к земле. И я понимаю, что она не такая плоская, как я думала, там есть долины и холмы.

Я все еще гляжу на них, и что-то шевелится в моей голове, когда Тисифона пикирует, и одна из горок падает. Я с тошнотворным ужасом понимаю, что это не земля. Это люди. Мертвые падают и прижимаются к земле, как я на холме, когда Аид смотрел на меня.

Они не хотят, чтобы их видели. Как я не хотела. Они пытаются спрятаться, как могут, на пустой открытой земле, где нет укрытия из деревьев, нет спасения.

Они в длинных накидках с капюшонами, серых, как земля, и когда они падают, пряча руки под собой, они сливаются с землей. Они как фотовызовы онлайн, когда сначала ничего не видишь, потом деревья или долина, и вдруг глаза находят льва или змею, умно скрытых, и сердце вздрагивает, хотя это просто фотография, ведь ты не знал, что там что-то было, сразу же. А если бы ты был там, было бы уже поздно.

Я гляжу, как они падают, как домино, ищу Бри среди них, пытаясь заметить ее лицо в тех, кто прячется. Когда Мегера следует за сестрой в пике с пронзительным визгом, я вижу, как люди вздрагивают и хватают соседей. Мы летим над ними, их страх — заряд в воздухе, и я понимаю. Мертвые видели Фурий и пытались спрятаться.

Сильный страх пронизывает меня.

Горы уже ближе, и Мегера с Тисифоной начинают подниматься выше и выше над пиками, Алекто тоже направляется вверх, ее крылья работают сильнее, чем раньше. Они поднимаются спиралью, и я закрываю глаза, желудок грозит взбунтоваться, я стискиваю зубы, прося себя не тошнить.

Без предупреждения мы падаем, и мои глаза открываются, крылья Алекто складываются, она пикирует за сестрами, направляясь к стенам горы.

Мой крик застревает в горле, я хватаю Алекто, крепко ее держу. Я утыкаюсь лицом в ее грудь, готовясь к удару.

Я едва ощущаю, как она приземляется. Но, когда она пытается отпустить меня, я не отпускаю, и ей приходится отцеплять мои пальцы от тонкой накидки. Я понимаю, что мы на твердой земле. Она опускается на тонкую полоску камня, в два фута шириной, такой же длины. В горе небольшое отверстие. Тисифона и Мегера пропали.

Я совершаю ошибку, глядя вниз, шатаюсь от того, как далеко земля, желчь подступает к горлу.

Алекто не дает мне упасть, опускает ладони на мои плечи, поворачивает меня к бреши в камне и толкает вперед. Я делаю крохотные шаги, боясь, пока не сжимаю края трещины.

— Что это за место? — спрашиваю я, глядя в отверстие.

— Эребус, — отвечает за мной женщина-птица. — Дом.

13

ЖИЛЬЕ

Внутри я остаюсь у входа, цепляясь за стену. Алекто проходит мимо меня, прыгает и взлетает. Я следую за ней взглядом и рассматриваю, где я.

Это большая пещера, почти круглая, вырезанная из камня, словно великан выскреб внутренности, создав длинную глубокую дыру в горе. Тут темнее, чем снаружи, крыши нет, но есть некий потолок из сети и ткани, спутанных вместе. В серых стенах вырезаны ниши, за некоторые можно уцепиться ладонью, в других можно сидеть нескольким людям, даже стоять.

Отдельно три большие ниши для Фурий. Мегера сидит на краю ниши напротив меня, ноги болтаются с края, ее ладони в змеиных волосах. Я смотрю, как она осторожно распутывает их, замирая, позволяя им тереться об нее, порой вытаскивая что-то и бросая на пол, усеянный камешками и — я склоняюсь, чтобы посмотреть, и понимаю — блестящими панцирями насекомых. Я кривлюсь и отворачиваюсь. Тисифона в позе лотоса справа, грызет то, что я не хочу опознавать, ее крылья приоткрыты над ней, словно прикрывают ее. В третьей нише, слева, Алекто на корточках смотрит, как я разглядываю их, ее голова склонена.

Эребус пахнет знакомо, кисло-сладко и затхло, я пытаюсь понять, почему, а Алекто спрыгивает со своего места, опускается тихо передо мной. Не говоря, она берет меня за талию, взлетает, крылья ударяют всего два раза, и она ставит меня в одной из больших ниш в стене.

Я отступаю, пока не ощущаю успокаивающий камень за собой. Она остаётся на краю, мы разглядываем друг друга.

Она такая странная. Мне приходится разделять ее на части, чтобы смотреть. Если я смотрю только на ее человеческое лицо, все хорошо. Или даже ее крылья или волосы. Но по отдельности. Едва мой разум пытается соединить части, увидеть ее целой, и зрение расплывается, в ушах звенит, словно мозг пытается перезагрузиться. Я закрываю глаза, даю себе перерыв. Она еще там, когда я открываю их.

— Тебе не нравится высота, — говорит она.

Я почти смеюсь, будто высота пугает меня сейчас сильнее всего. Потом я качаю головой.

— Не высота. Мне не нравится падать.

— Ты не падаешь.

— Нет… — она смотрит на меня, ждет, что я объясню, что не так в высоте. — У меня нет крыльев.

— Нет, — соглашается Алекто и утихает. Она разглядывает меня, оценивая, и мой желудок сводит от страха.

— Что будет со мной теперь? — спрашиваю я, стараясь звучать ровно. Я понимаю, что слезы или другая слабость не поможет против Фурий.

— Я видела тебя, — говорит она.

— Где? Когда? — спрашиваю я.

— В мире смертных. Ты стояла на холме, глядела на Получателя, высоко подняв голову. Ты не дрогнула, не тряслась. Ты смотрела в его глаза как равная.

Я помню фигуру в плаще в лесу, за Аидом. Не в плаще. В перьях.

— Это была ты?

— Да.

— Ты принесла меня сюда? — спрашиваю я.

Алекто смотрит на меня блестящими глазами и качает головой.

— Нет. Но мы хотели тебя тут. Мы надеялись, что ты придешь. Мы смотрели и ждали. Мы ждали так долго.

Я замечаю, что Мегера и Тисифона слушают нас. Мегера уже не трогала волосы, Тисифона закрыла крылья, села, как ее сестра, свесив ноги с края своей ниши. Обе смотрят на нас ониксовыми глазами.

— Она не знает, — говорит Мегера.

— Что я не знаю? — спрашиваю я.

Они не отвечают, смотрят друг на друга.

Холод, как холодные пальцы, играет на моей спине, и я дрожу, а потом понимаю, что дрожу не от страха, а от того, что была в Стикс и в небе, и моя одежда мокрая. Мои джинсы тяжелые, липнут к ногам, джемпер под плащом мокрый. Как только я замечаю это, зубы начинают стучать, и я обвиваю себя руками.

— Ей холодно, — говорит Тисифона. — И она мокрая.

Она взлетает со своего места и опускается рядом с Алекто. Через миг Мегера присоединяется к ним, в ее руке охапка черной ткани.

— Мы поможем тебе, — говорит Алекто.

Они подходят ко мне, и я пытаюсь пятиться, но идти некуда, за мной гора, впереди — пропасть. Я понимаю, что еще держу обмякший нарцисс, когда Алекто забирает его у меня, смотрит на него большими глазами, нежно опускает. Потом шесть ладоней начинают тянуть за мою одежду, нежно, но настойчиво, борясь с молнией плаща.

Я не двигаюсь, замираю от страха перед змеями Мегеры, но когда они расстегивают плащ, снимают его с меня и бросают на пол, открытость вдруг включает мои инстинкты выживания, и я отступаю, отбивая их руки.

Я будто бью по ветру. Фурии игнорируют меня, и Тисифона ведет когтём по моему джемперу, разрезая его, ее сестры снимают его с моих рук, оставляя меня полуголой.

— Хватит! — кричу я, пытаясь оттолкнуть их и закрытья.

Змеи Мегеры шипят от громкого звука, и я сжимаюсь у камня, зажмурившись.

— Что это? — говорит Мегера.

Я открываю глаза, они глядят на шрамы от молнии с шоком.

Мегера скалится.

— Кто сделал это с тобой? Зе…

Тисифона зажимает ладонью возмущенный рот сестры.

— Не говори это имя тут. Ты разозлишь другого, и он придет.

Мегера отталкивает Тисифону, ее змеи поднимаются, их рты открыты в угрозе.

— Не затыкай меня.

— Тогда не глупи, — рявкает Тисифона.

— Тише, — говорит Алекто сестрам, поднимая руки к ним. Она смотрит на меня. — Мы просто хотим согреть тебя. Мы не хотим вреда. Не тебе. Кто это сделал? — спрашивает она, кивая на шрамы.

Лучше соврать.

— Никто. Просто погода. Порой такое случается.

Они переглядываются.

— Это сухое, — Мегера протягивает черную тряпку. — Для тебя. Рука болит?

— Я… нет. Все хорошо. Спасибо. Я могу одеться сама. Прошу, — говорю я.

Они отходят и бесстрастно смотрят, как мои дрожащие пальцы расстегивают пуговицу джинсов, опускают молнию, сдвигают их до колен. Вряд ли я когда-то так стеснялась своего мягкого человеческого тела, даже с Али. Моя кожа багровая и красная, в пятнах, это вызывает мысли о трупах. Я начинаю плакать.

Они тут же подходят, гладят мою кожу и волосы, все урчат, воркуют. Алекто опускает мою голову на свое плечо, прикрывает крылом мою раненую руку, пока две другие прижимаются к моей спине и боку, их руки обвивают мою талию. Я ощущаю прохладную сухую чешую Тисифоны, слышу тихое шипение змей Мегеры где-то над моей макушкой. Когти нежно гладят мой скальп, ритмично массируют, будто я — испуганный зверек.

Когда я вдыхаю, я ощущаю запах Алекто, пыль в ее перьях, тот же кисло-сладкий запах, который я знаю — и я вспоминаю, что пахла так, когда перестала мыться после Фесмофории. Та же смесь дикого и девушки. Они пахнут как я, или я пахла как они, и от этого мне становится лучше. Не так страшно знать, что что-то в нас похожее.

А потом они отталкивают меня.

Я сжимаюсь на полу ниши, снова боясь, не могу понять, что я сделала не так, что они вдруг ударили меня.

— Мы не позволяли тебе приходить сюда, — шипит Алекто, и я ошеломленно поднимаю взгляд. Три Фурии отвернулись, создав стену между мной и пещерой. Они говорят не со мной.

— Мне не нужно ваше позволение, Алекто, — доносится спокойный голос. — Это мое царство.

Моя кровь холодеет.

Его ты любишь? Или она разбила твое сердце?

Это он. Аид. Он тут.

— Эребус — наши владения, — говорит Тисифона. — Ты согласился. Ты подписал договор. Ты остаешься в своих местах, а мы в своих. Это наше.

— Я хочу увидеть девушку, которую вы забрали с берега Стикс.

— Мы первые ее нашли.

— Мегера, — предупреждает Аид. — Спусти ее, или я поднимусь.

— Тогда ты нарушишь договор. А ты знаешь, что это значит.

— Вы уже нарушили его, принеся ее сюда. Ты знаешь, что это означает.

Я хватаю тряпки, которые дала Мегера, встряхиваю их, нахожу воротник и дыры для рук, натягиваю одеяние через голову. Оно ниспадает до ног, черная версия белого одеяния из сна, как у Оракула. Я снимаю джинсы, швыряю их в угол и нахожу порванный джемпер, набрасываю его как кардиган, прикрывая ударенную молнией руку. Я приглаживаю волосы и успокаиваю выражение лица.

— Посмотрим, хочет ли она говорить с тобой, — отвечает Алекто, оглядываясь. — Ты хочешь говорить с тем, кто зовет этот мир своим? — спрашивает она у меня.

Я качаю головой. Нет, если у меня есть выбор.

— Она не хочет, — сообщает Фурия Царю Подземного мира.

— Так тому и быть, — говорит он.

Я охаю, когда он появляется между мной и Фуриями, спиной ко мне. Он выше, чем я помню, его плечи шире, тени развеваются вокруг него, как дым.

Фурии поворачиваются, раздраженно шип, змеи, чешуя и перья поднимаются, но они не нападают на него, даже не пытаются снова встать между нами, а смотрят, злясь, что он не послушал их, но не в состоянии что-нибудь с этим сделать.

Он поворачивается ко мне.

— Здравствуй, — говорит он холодно и бесстрастно, будто я просто девушка с берега Стикс, и мы не виделись раньше. А мой язык приклеен к нёбу, а сердце грохочет между легкими.

За ним ждут Фурии, их черные глаза внимательны. По сравнению с ними, Царь Подземного мира кажется обычным.

Вблизи и без маски на части лица я вижу, что Аид не красивый. Его кожа белая, просвечивает, он выглядит почти болезненно, как тот, кто избегает солнца, что не удивляет, учитывая, кто он. Он похож на человека сильнее, чем Гермес, у него нет красоты серебристого бога. Брови Аида густые, глаза холодные, без огня, дарящего им тепло. Его нос чуть скошен влево, словно его ломали и плохо вправили. Его угловатое лицо окружают темные спутанные волосы, дикие, как тени, обрамляющие его, тянущиеся от его одежды, словно часть наряда. Только тени в нем примечательны.

И еще одно. Мой взгляд падает на его губы, в этот раз не золотые, и я отвожу взгляд. Его рот красивый. А не должен быть.

— Как ты попала сюда? — спрашивает он, глядя над моей головой.

Я стараюсь звучать ровно, отвечая:

— Я сорвала цветок и оказалась в Стикс, — он хмурится, и я ищу мокрый нарцисс, протягиваю ему. — Я не хотела сюда приходить, — добавляю я, на всякий случай.

Выражение мелькает на его лице, приподнятая рука опускается.

— Тебе не нужно больше страдать в моем мире, — он протягивает руку, отворачиваясь от меня. — Идем.

Я напрягаюсь от его тона. С каждого слова капает власть бога, привыкшего, что все вокруг слушается его. От этого возникает извращенное желание сказать ему, что я сама найду выход, спасибо, и посмотреть, что он сделает, но я беру себя в руки в последний миг.

Я тянусь к нему, и он качает головой.

— Нет, — он вздыхает.

Я застываю.

— Нет?

Он поворачивается ко мне.

— Ответ на вопрос, о котором ты думала. Нет.

Я растерянно моргаю.

— Я не знаю, о чем ты. У меня нет вопроса.

— Прошу, — он смотрит на меня темными глазами, верхняя губа изгибается. — Ты хочешь спросить, можно ли вернуть твою подругу.

— Нет.

— Этого все хотят, когда приходят сюда, — он улыбается горько, с пониманием. — Тебе не нужно притворяться.

Дела с бессмертными всегда кончаются плохо для людей. Нам не хватает сил. Я дрожу из-за правды того, что он пугает меня.

Но теперь я и злюсь.

Это обжигает меня: его наглость, их наглость. Зачем отвечать на молитвы, не помогать, когда нужно, когда сердце разбивается, и я не могу есть, спать или перестать плакать? Когда мне одиноко, и я хочу умереть? Тогда не нужно приходить. Зато когда я стала приходить в себя, он явился и делал меня злодейкой.

Он думает, что я отчаянно желаю, чтобы все вернулось к тому, как было: ходить в школу и смотреть, как Бри и Али держатся за руки под партой, и его большой палец трет ее, как делал со мной? Он думает, что я хочу оставаться после звонка, делая вид, что мне нужно поговорить с мистером МакКинноном, чтобы не идти домой за ними по дороге, замирая каждый раз, когда они целуются, чтобы не проходить мимо них? Он думает, что я хочу жить в маленьком месте, откуда не смогу уйти? Он мог хотя бы подождать, пока я скажу это вслух, а потом звать меня лгуньей. Он мог хоть дать мне говорить.

Мои ладони сжимаются в кулаки от его наглости.

— Прекрати это, — рявкаю я.

Тени вокруг него, тихо тянущиеся ко мне, застывают на месте, словно они не уверены. Глаза Аида расширяются, удивление мелькает там на миг, пока он смотрит в мои глаза, и я понимаю, что он не ожидал, что я буду спорить. Он читает не все мысли.

— Хватит читать мой разум и решать, что ты знаешь, что я хочу, — продолжаю я.

Он приподнимает бровь, и это раздражает меня еще сильнее. Я так не могу. Бри умела, а я никогда не могла, как ни пыталась.

— Я не читал твой разум, — говорит он. — Я слышал, как ты звала ее, со своего острова. Я видел, как ты смотрела на нее. И, как я сказал, люди, приходя сюда, просят меня только об одном. Ты хочешь знать, верну ли я Бри ее жизнь. И мой ответ — нет.

Меня мутит, когда он произносит ее имя.

— Я говорила, я не сама сюда пришла, — рявкаю я. Его рот сжимается, но я говорю, пока он не перебивает. — Но ты знаешь, если бы я пришла за ней, то по твоей вине, — добавляю я.

За ним Фурии переглядываются, и впервые Аид выглядит растерянно, глядя на меня.

— В чем тут моя вина? — он цедит слова.

— На Фесмофории. Когда мы… — я резко умолкаю, на его лице проступает ужас. Он использует мои колебания, чтобы тряхнуть головой, лишь раз, но этого хватает, чтобы я поняла: он не хочет, чтобы я продолжала, не хочет, чтобы я говорила, что случилось. Жар стыда подступает к моей груди и спине, ребра сдавливают легкие.

Его взгляд впивается в мои глаза, он говорит:

— Уверяю тебя, то, что случилось с Бри, не было связано с тобой, — он вежливо улыбается мне, не разжимая губы.

Мое горло горит от унижения, глаза саднит. Ему стыдно за наш поцелуй. Он жалеет, не хочет, чтобы Фурии знали. Он стыдится этого. И меня.

Я не буду плакать перед ним.

Предательская слеза катится из левого глаза.

— Оставьте нас, — он поворачивается к Фуриям, чьи рты — одинаковые «О» любопытства, пока они глядят на нас по очереди. — Сейчас же.

Я жду, что они откажутся покидать свой дом по его приказу, но они переглядываются, потом Мегера и Тисифона синхронно и чуть насмешливо салютуют, отходят к краю, раскрывают крылья и улетают из виду. Алекто подмигивает мне, а потом следует, и я понимаю, как дико то, что подмигивание Фурии успокаивает меня. Пару мгновений назад она была страшнее всего в мире, а теперь она мне как подруга. Я вытираю лицо потрепанным рукавом.

Аид смотрит на меня, тени сгущаются за ним.

— Ты должна понять, есть правила, — говорит он опасно тихим тоном. — Я не могу отменить то, что сделано. Ни для кого.

— Я не просила ничего отменять, — говорю я сквозь зубы.

Он смотрит мне в глаза.

— Так ты не хочешь ее вернуть?

Да. Нет. Не знаю.

Он приподнимает брови, ждет, что я заговорю, его красивые губы сжаты, и мой взгляд падает на них.

— Почему ты поцеловал меня? — говорю я, не сдержавшись.

— Я не… — думаю, он собирается отрицать это, но он продолжает. — Это была ошибка, за которую я извиняюсь.

Я знала, что он был смущен, раз он не хотел, чтобы Фурии знали, но его слова, его сожаление пронзают меня.

— Ого. Ты должен быть один из лучших, — говорю я, стыд сдавливает голос. Еще слеза катится, я не успеваю сморгнуть ее, и я в ярости, что он получил от меня вторую. Я не должна переживать, это был глупый поцелуй. Я не знала, кем он был, до этого утра. — Но ты не такой. Ты такой же плохой, как другие. Целуешь смертных и убиваешь их друзей. Классическое олимпийское поведение.

Цвет вспыхивает на его щеках, но его голос остается ровным, когда он говорит:

— Я извинился за свои действия, делаю это снова. Прости. Если поможет, я не думал, что мы снова встретимся так скоро, а то и вообще.

Ай. Моя кожа пылает.

— И я не убивал твою подругу, — продолжает он. — Хотя, если я правильно помню, ты желала ее смерти.

— Даже если это так…

— Это так, — он яростно смотрит на меня. — Тебе не нужно было говорить это вслух, Кори Оллэвей, твоя сущность кричала об этом. Я ничего больше не слышал, — слова падают из него в спешке, он отводит взгляд, словно я украла у него признание.

Я не говорила ему свое имя. Он не спрашивал. Она сказала. Я представляю, как они сидят вместе, тихо говоря, и огонь вспыхивает за моими ребрами.

— Тебе вообще позволено убивать — прости, забирать — смертных, когда тебе хочется? — спрашиваю я. — Или она была особенной? — другой, как сказал Али. Интересной.

Он говорит с нечитаемым лицом:

— Как ты это назвала? «Классическое олимпийское поведение». Скажи, ты думала, что я был лучше других?

Я окидываю его взглядом медленно, радуясь, когда его челюсть напрягается.

— Нет. Но, если честно, я не думала о тебе вовсе.

Он моргает, потом запускает ладони в свои волосы.

— Хватит, — он тянется ко мне, и я отшатываюсь.

— Не трогай меня.

Он вздрагивает, словно я ударила его по лицу. Мое дыхание вырывается с шумом, и я ощущаю жар, исходящий от меня, почти вижу туман от него в воздухе.

Он склоняется так близко, что наши носы почти соприкасаются.

— Ладно, — говорит он. — Ты так сильно хочешь остаться, тогда оставайся. Наслаждайся.

И он исчезает.

14

ВЫРАЩИВАНИЕ

Я гляжу на точку, где он стоял, напряженная от шока. Он ушел. Бросил меня тут. Он бросил меня тут.

Мои ноги кажутся пустыми, и я опускаюсь на пол ниши, бросаю нарцисс и сижу на корточках, прижав кулаки к камню, пока сердце бушует. Я хочу домой, в свой сад, к своей земле — любой почве — хочу погрузить руки до локтей, чтобы прохладная земля успокоила меня. Тоска — настоящая и яркая боль под ребрами.

Адреналин выветривается, и я понимаю, что чудом жива — мне везет, что он бросил меня тут. Я дрожу от того, какой дурой была, как плохо все могло пойти. Он мог преклонить меня по щелчку пальцев. Я закрываю лицо руками, дрожу так, что зубы стучат. То, как я с ним говорила, что я ему сказала.

Что он сказал мне.

Я вскакиваю на ноги и отшатываюсь, темная фигура падает на край передо мной. Сияющие перья. Алекто.

Она складывает крылья, и я гляжу, снова привыкая к ее внешности. Даже за пару мгновений, пока я не видела ее, мой разум стер ее края, дал мне забыть, как она отличалась от меня, с ее черными кварцевыми глазами, когтями и перьями. Это проблема с Аидом, понимаю я. Он не выглядит так, как должен, его глупое лицо почти как у человека. Фурии хотя бы не дают забыть, что они другие.

— Я слушала, — говорит Алекто. — Он сказал уйти, но я не хотела бросать тебя с ним одну. Девушки не должны оставлять девушек одних с незнакомыми богами.

Я фыркаю. Я уже не верю в сестринство.

— Девушка, о которой ты говорила. Не-подруга. Она ранила тебя. И теперь она тут.

Я делаю паузу, потом киваю.

— Я пожелала ей смерти, и она умерла.

— Она ранила тебя первой, — говорит Алекто. Это не вопрос.

— Да.

— Так это было правосудием, — Алекто радуется, ее перья приподнимаются. — Тебя подвели, и ты ответила.

Вспышка таро. Тройка Кубков. Печальная одинокая девушка в шляпе, пронзенной мечом. Правосудие. Путь передо мной. Правосудие в конце.

— Не совсем. Вряд ли кража парня — повод для убийства.

Алекто не была убеждена.

— Она предала тебя. Ты могла отомстить и сделала это. Око за око. Кто она? — спрашивает Фурия раньше, чем я могу объяснить тонкости. — Девушка. Любимая? Сестра?

Я качаю головой.

— Не официально. Не по крови. Но мы были когда-то близки, как сестры. Она была моей лучшей подругой.

— Но она забрала то, что ты любила, — говорит Алекто. — Что-то твое. Украла у тебя.

Мой вздох вылетает из глубины.

— Он не был моим, — начинаю я. — Люди не принадлежат людям. Но я была с ним, и я думала, что мы были друзьями, втроем. Мне нравилось, что они дружили, это делало все проще. Пока они не полюбили друг друга больше, чем меня. И они бросили меня. Оба.

Каждое слово — маленький порез бумагой, жжётся. Я не объясняла это еще никому. Все на Острове знали, что происходило, сразу же, как это случалось, сеть сплетен работала лучше всех источников новостей, даже «Аргуса», и на Острове происходит мало событий, так что все — новости.

Я видела Кори Оллэвей, бегущую домой в слезах.

Она была ранее с Алистейром Мюрреем. Может, они поссорились.

Не просто ссора. Я прошла мимо Алистейра Мюррея и Бри Давмуа. Они держатся за руки у «Спар».

Корина Бри? С ее Алистейром?

Ой-ой.

Я ощущаю нечто горькое и сглатываю это.

— Она была последней, от кого я такое ожидала, — говорю я. — И я хотела ранить ее. Но я не думала, что она умрет.

— Что сделано, то сделано, — Алекто пожимает плечами, словно все решено, и садится, хлопает по полу рядом с собой. — Присаживайся.

Я качаю головой.

— Не могу. Слишком высоко.

— Я не дам тебе упасть.

Она может. Она может отвести взгляд, не успеть поймать. Я могу соскользнуть — и все. Или она могла сказать, что не даст мне упасть, но не всерьез. Слова ничего не стоят, я это уже поняла. Важны поступки.

Я снова качаю головой.

Алекто долго разглядывает меня. Она спрыгивает с края, и я паникую, что обидела ее, отказавшись сесть с ней, и теперь и она бросит меня. Но я едва делаю шаг вперед, она возвращается с охапкой тряпок. Она бросает их на землю и улетает снова без слов, через пару мгновений приносит еще гору ткани и бросает на первую. Фурия улетает еще раз, приземляется и складывает крылья.

Она садится перед горой и разбирает ее, вытаскивая длинные куски ткани, а я смотрю, как она умело сплетает их в толстый шнур. Я смотрю на потолок, гадаю, не сделала ли она и его.

Пока я росла на Острове, я училась управлять лодкой, вязать узлы, но не видела такие, как делала она: замысловатые, запутанные узлы. Я смотрю, как она проверяет каждый, тянет, чтобы убедиться, что они выдержат, и меня поражает, что я понимаю, что она делает.

Я приближаюсь, и она поднимает голову, издает щебет, словно ее радует мое внимание, а потом возвращается к работе. Вскоре она завязывает последний узел и встает, несет конец в глубину ниши.

В потрясенной тишине я смотрю, как она роет каменную стену, оставляя глубокую вмятину голыми руками. Гора для нее как тесто или глина, мягкая, и я понимаю, что Фурии, а не какой-то Титан создали Эребус, вырезали его из камня сами. Так они сильны. Достаточно, чтобы вырезать дыры в горе голыми руками. Конечно, Гермес не хотел помогать мне уйти от них.

Я резко вдыхаю, и Алекто поворачивается ко мне.

— Что такое?

Я лишена дара речи, слова не могут выразить, как невозможно то, что я тут и вижу это. Выразить то, как все запуталось после вчера, когда я была в спальне, нажала «да», когда стриминговый сервис спросил, смотрю ли я еще, потому что ясное дело, что еще мне делать, а теперь я вижу существо, которое до этого было словом в книге, режущее стену, с крыльями за спиной и перьями вместо волос. Словами не описать все чувства, этот ужас-разбудите меня-я хочу домой-прошу, не бейте-я хочу такую силу-я хочу-я хочу…

Я качаю головой.

Через миг Алекто поворачивается к стене и продолжает.

Вскоре она вырезала углубление, оставив ободок из камня. Там она продевает веревку, которую сделала, и завязывает несколько узлов.

Алекто вешает веревку на плечо и хитро улыбается мне. А потом проносится мимо меня, взлетает, веревка тянется за ней. Она останавливается, когда веревка кончается, а потом поворачивается, бьет крыльями и тянет за нее.

Я знаю, что она показывает. Что она сделала для меня.

Алекто летит ко мне и протягивает веревку. Я уверенно беру ее.

— Теперь не переживай. Это твое. Способ передвижения, защита от падения. Должно доставать до земли или примерно доставать. Можешь держаться за нее, или я могу обвязать тебя ею.

Я смотрю на ее подарок.

— Я буду держаться, — говорю я.

Она идёт к краю и садится. Я следую примеру.

Я не такая смелая, чтобы свесить ноги с края, но сажусь, оставаясь в паре футов от края, сгибаю ноги сбоку. Я крепко сжимаю веревку, обвив ею руку, сдавив в кулаке, костяшки белые.

— Я хочу задать вопрос, — говорит Алекто.

Я с опаской киваю.

— Как ты поцеловала его?

Вопрос удивляет меня. Я не думала, что ей есть дело до поцелуя.

Я пожимаю плечами.

— Я не знала, кем он был. Если бы я знала, что он такой гад, я бы не стала.

Алекто хитро улыбается.

— Но поцеловала. И ты не боишься его.

Я краснею.

— Боюсь. Просто… Он меня так разозлил, что я забыла, выходит?

Алекто качает головой.

— Нет. Мы чуем страх. Ты боялась нас, когда мы встретились. Но не его. В тебе нет страха к нему. Из-за поцелуя?

— Возможно, — говорю я. Я все еще думаю, что боюсь его.

— Расскажи, — говорит Алекто.

Я медлю. Теперь я смущена, ведь знаю, что он сожалеет. Это меняет поцелуй, превращает в еще одну ошибку ночи, полной ошибок. Еще одно плохое решение, которое лучше забыть.

— Я дала это тебе, — Алекто кивает на веревку в моей руке. — Сделала для тебя.

Я знаю, что она говорит. Дружба строится на историях — тайна за тайну, признание за признание, и все это сплетает невидимые нити между вами, связывая вас. Больше нитей — сильнее дружба.

Две девушки, сидящие бок о бок в лесу, где они не должны быть, но всегда оказывались.

Я целовала Али Мюррея прошлой ночью.

Да ладно. Я все гадала, станешь ли ты. Как это было?

Странно. Но, вроде, хорошо. Он хочет увидеть меня снова этой ночью.

О. Ты пойдешь?

Да.

Пауза: Вряд ли я поцелую кого-то, пока не покину Остров.

Удивление: Ты хочешь покинуть Остров?

Да. Но только если ты со мной.

Конечно.

И так далее. Плетение гобелена работает, если участвуют двое. Не обязательно одновременно, иногда нужно раскрыться одному, иногда — другому. Но все объединяется в конце.

Я шепчу в темноте Бри, что не думала, что меня полюбят, потому что, если моя мать не могла, если она просто бросила меня, то кто остался бы?

Бри говорит, что хотела брата или сестру, потому что родители любили ее слишком сильно, а ей хотелось свободы, как у меня.

Я в восторге, что папа женился на Мерри, крутой, знающей много о птицах, и ей нравилась я, и она любила его, и он нуждался в этом. Мы нуждались в этом.

Бри радуется, что ее мать была беременна, младший ребенок отвлечет родителей для ее независимости.

Мы, планирующие визит к Оракулу. Невесты Артемиды.

Я сплю с Али впервые, потом во второй и третий раз, но это разочаровывает. Бри признается, что ей нравится Ману, и она сделает шаг, но узнает, что он — гей и любит Ларса.

Я плачу на плече Бри, потому что Али стал далеким и холодным, его глаза не горят, и он не целует меня, не обнимает после секса, настаивая, что у него есть срочные дела.

Бри говорит мне, что я вела себя глупо и требовательно, может, мне лучше было дать ему шанс понять, чего он хотел.

Я думала, она помогала мне. Она помогала себе.

— И? — говорит Алекто. — Расскажи, как ощущается поцелуй с богом.

Я не могу сказать ей, что поцелуй дал мне ощутить надежду впервые за месяцы, словно разбудил Спящую Красавицу. Я не могу объяснить, как больно, что он стыдится этого. Меня. Но я должна рассказать ей что-то, ведь она права. Есть правила. Око за око.

— Хорошо, — говорю я Алекто, глядя на веревку вокруг запястья.

Я описываю, где были его ладони, как его губы прижимались к моим, потому что таким я могу поделиться — это было тем, что видели все на Фесмофории.

Я не раскрываю ей то, что никто не видел и не знает. Что я затерялась в поцелуе на миг. Я не говорю ей, как хотела увидеть его снова. Я не говорю, что надеялась. Я не говорю, что боюсь, что его стыд и сожаления разобьют меня.

Алекто не знает меня достаточно хорошо, чтобы видеть, что я сдерживаюсь. Только Бри заметила бы.

— Ты поцеловала бы его снова? — спрашивает Алекто.

Я качаю головой, словно я выбираю.

Она хлопает меня грубо по руке. Это неожиданно и мило. Это делает меня храброй.

— Ты поможешь мне уйти домой? — спрашиваю я.

— У нас нет такой силы. Мы не можем ходить в мир смертных.

Я беру нарцисс, обвисший и жалкий.

— А это? Или свежий? Это сработало бы?

Алекто качает головой.

— Цветы тут не растут. Тут ничего не растет.

— Другого способа нет? — говорю я, подавляя раздражение. — А Гермес может меня забрать?

Алекто качает головой.

— Он не может вмешиваться. Он поклялся.

— И все? Я застряла в Подземном мире? — я опускаю голову на ладони, тру лицо. Это не может происходить.

— Ты можешь остаться с нами, — мягко говорить Алекто. — Мы этого хотим.

— Я не могу, — я опускаю руки. — Я ценю предложение, но мне тут не место. Папа и мачеха будут переживать, если я не приду домой. Я не хочу пугать их. И у меня есть дела. Сад. Школа, — папа и Мерри уже, наверное, вернулись с перидейпнона. Прочли мою записку. Они будут ждать, что я вот-вот вернусь. — Ты не можешь вернуть меня домой?

Она качает головой.

Придется подавить гордость. Придется попросить Аида вернуть меня. Извиниться, умолять или что его тупое эго потребует.

— Хорошо. Ты можешь отвести меня к Аиду? — говорю я, свинец в моем животе.

Она выглядит задумчиво.

— Я могу пойти к нему. Я могу попросить, от тебя. Он скорее послушает меня — у нас договор.

Точно. Договор. Я киваю.

— Уверена? Я не хочу устраивать ссору. Это не твоя проблема, — это моя проблема. Мой глупый пыл. Как и сказал мой папа.

— Я рада помочь. И все будет хорошо. Поверь мне. Я ненадолго, — она хлопает меня снова и улетает.

Оставляя меня одну, в Эребусе.

Я двигаюсь от края к середине, где безопаснее и тверже, и я не вижу пол.

Так тихо. Я всегда думала об Острове как о тихом месте, но это не так. Там всегда есть звук моря, ветра, птиц, обрывки ТВ из домов, гул тракторов. Тут ничего. Тишина полная.

Я думаю о Бри в этой тишине. Навеки.

Ей не нравится тишина. Она всегда поет, напевает, включает музыку. Ей можно тут петь? Тут есть музыка?

Что я наделала?

Она заслужила это.

Два силуэта влетают через вход. Тисифона и Мегера вернулись, а я стою, пока они опускаются по бокам от меня. Я привыкла к Алекто, но чешуя Тисифоны и змеи Мегеры вызывают новые волны шока во мне; все те маленькие, змеиные головы повернуты ко мне, язычки шевелятся.

— Ты еще тут, — говорит Тисифона, улыбаясь мне и обнажая длинные клыки.

— Но где наша сестра? — Мегера хмурится, озираясь.

Я сглатываю.

— Она пошла к Аиду. Попросить его вернуть меня домой.

— Что случилось? — говорит Мегера, глядя на Тисифону. — Мы думали, он прибыл забрать тебя.

Я сглатываю.

— Мы поссорились, и он оставил меня тут, — говорю я. — Алекто ушла просить за меня.

Они смотрят друг на друга снова и улыбаюсь.

— Тогда подождем и узнаем, что решит Получатель Многих, — говорит Мегера.

Она и Тисифона опускаются на землю по бокам от меня, прижимая крылья за собой, и я тоже сажусь, пытаюсь вести себя так, словно это нормально, все хорошо. Я не знаю, что сказать им; я не могу придумать ничего, что не глупое или бессмысленное. Я не могу спросить, что они делают — я знаю, что они делают, и я не хочу знать, нравится ли им это. У них есть хобби? Свободное время? Надежды? Сны? Любимые?

Мой желудок низко урчит, и я скрещиваю руки поверх него, а Фурии хмурятся.

— Что это было? — спрашивает Мегера, глядя на меня, будто я — бомба, которая может вот-вот взорвется.

— О, ничего. Просто я голодна.

Она встает.

— Мы поищем тебе еду.

— Нет, все хорошо. Спасибо. Я поем, когда буду дома. Алекто, наверное, скоро вернется, да?

Мегера смотрит на меня бездонными черными глазами и кивает, снова опускаясь.

Мы погружаемся в тишину, это их устраивает, и я пытаюсь, но я рада, когда Алекто возвращается с шумом перьев, опускаясь передо мной, ее ладони сцеплены перед ней.

— Прости, — говорит Алекто, опережая меня. — Он не передумает.

Высокий звон в моих ушах.

— Так я застряла тут?

Алекто гладит когтистой ладонью мои волосы.

— Он наказывает тебя, — говорит она.

— Он так жесток, — добавляет Мегера. — Жестокий, мстительный, капризный. Они все такие, те боги.

— Что мне делать? — говорю я, паника растёт.

— Ты останешься с нами, — говорит Мегера. — Мы убережём тебя.

Фурии улыбаются мне.

15

ЗАКРЕПЛЕНИЕ

Забавно, как быстро можно привыкнуть к вещам, но не принять их. Я всегда думала, что привыкание к чему-то автоматически означает, что ты это принял, но это не так. Принятие — выбор, нужно работать, чтобы достичь его, смириться с исходом, даже если — особенно если — это не то, чего хочется. Но привыкание не требует работы, нужно только перестать бороться. Последние несколько месяцев научили меня разнице. Например, я привыкла видеть Али и Бри вместе, но я точно не приняла это.

Я привыкла быть в Подземном мире.

Фурии приносят мне свежие еду и воду. Виноград, сливы, инжир, гранаты — фрукты, которых почти никогда нет на Острове, ведь он так далеко от всего. Большие лепешки в льняных салфетках, толстые зеленые оливки в оливковом масле, нечто, похожее на маринованные водоросли. Сначала я пытаюсь экономить еду, но прекращаю, когда Мегера ловит меня при попытке спрятать гранат в постель.

— Не нужно так делать. Мы можем добыть больше. Намного больше.

— Откуда это? — спрашиваю я. Они не едят, по крайней мере, при мне.

Три сестры переглядываются.

— Его стол, — говорит Тисифона.

Его. Аида.

— Он знает?

Мегера пожимает плечами.

— Это важно?

Если он знает, значит, не хочет, чтобы я умерла от голода. И это значит, что есть надежда, что он передумает, решив, что наказал меня достаточно. Я прошу Алекто снова сходить к нему, отвести меня к нему, но она говорит дать этому время.

— Сколько времени?

Тут, в Подземном мире, нет часов, времён года, заката или рассвета, нет восхода солнца, и я не знаю, как долго пробыла тут. Я не могу даже измерять время по месячным, их тут нет.

Алекто пожимает плечами.

— Он — Неизменный. Он еще сильнее сосредоточится на жестокости, если ощутит, что на него давят, или что ты страдаешь. Он будет радоваться этому. Но не переживай. Мы позаботимся о тебе.

И они заботятся.

Они вырезали проход голыми руками в естественную пещеру с маленьким водопадом и ручьем, чтобы сделать мне ванную. Потом они вырубили ступеньки в камне взмахами когтей, когда стало ясно, что я могу спускаться с веревкой, сделанной Алекто. Но мне не хватает сил на подъем. Вся пещера-ванная вызывает во мне радость из-за отсутствия месячных, но я вспоминаю, как однажды месячные задержались, пока я была с Али, и я выплакала глаза на Бри в школьном туалете, представляя лица папы и Мерри, когда я скажу им, что была беременна. Пока я была в истерике, зашла Астрид, и Бри сказала ей уйти, кричала ей в лицо, пока она не ушла. Потом она заказала мне онлайн тест на беременность, чтобы не покупать такой в «Спар», но месячные начались до того, как он прибыл, а в следующем месяце все пришло в норму, одновременно с ней, и мы уже не упоминали это. Я не говорила Али. Может, она сказала.

Фурии приносят мне одеяла и подушки — тоже украденные у Аида — для сна. Тисифона даже дает мне свечи и спички, такие же, как у нас дома, чтобы я видела внутри своей пещеры-ванной. Она не говорит, где взяла их.

Они приносят мне чистую одежду, черные накидки, как у них, и я переодеваюсь через каждые три сна, может, это были дни. Старые я стираю в водопаде. Мои джинсы пропали, пока я спала, а позже я вроде видела их вплетенными в потолок. Алекто забрала мой порванных джемпер, носила его задом-наперед, чтобы крылья были свободны, когда других не было рядом. Это даже мило. Мои пятки быстро грубеют.

Я привыкаю к этому.

Но не могу принять. Мне снится снег, снежинки усыпают меня одна за одной, и я не могу их остановить. На Острове нет снега, не было с моего рождения. Я просыпаюсь, думая, что мне холодно, но все это в моей голове, температура тут не меняется. Я засыпаю, мне снятся папа и Мерри на Острове, зовущие меня. Мне снится, как они ищут меня в озере, в лесу, проверяют кусты. Проверяют пещеры и пляжи. Оракул уже сказала им, что я была там, и лодка Коннора у пристани, так что они узнают, что я вернулась. А потом пропала. В день похорон моей бывшей лучшей подруги я пропала.

Бри. Что она сказала бы, узнав, что я тоже была в Подземном мире? Может, она скучает по Острову, как я. Бри и Кори. Кори и Бри. До конца.

— Я хочу увидеть Подземный мир, — говорю я на четвертый/восьмой/пятнадцатый/шестнадцатый/двадцать третий/сорок второй день тут. Я проснулась с идеей, что, может, если Аид услышит, что я вышла, жива в мире мертвых, он захочет меня выгнать. Исторически он не был рад нарушителям. — Это позволено?

Фурии выглядят так, словно у них день рождения, сияют. Даже змеи Мегеры радостно шипят, дрожа на ее голове. Алекто обнимает меня, притягивая к себе так быстро, что я получаю перья во рту, нектарин раздавливается между нами.

— Мы хотим показать тебе, — говорит она мне на ухо, трется об него. — Мы хотим многое тебе показать.

— Так покажите, — я смеюсь, растерянная и радостная, и она сжимает меня крепче, потом берет на руки, и я пищу.

— Стойте! Мне нужно сначала помыться. В моей пещере. Смертные дела.

Они переглядываются, Мегера, Тисифона и Алекто говорят без слов, и я хочу быть частью этого, снова иметь такое.

— Увидимся там, — говорит мне Мегера и взлетает. Тисифона следует за ней, оставив меня и Алекто одних.

— Где? — спрашиваю я у Алекто.

— Поспеши, и мы последуем.

Через пару мгновений, когда я смыла с платья почти весь нектарин, убрала его с себя, Алекто поднимает меня на руки, и я цепляюсь за нее, сердце пытается вырваться, когда земля пропадает.

Мы покидаем Эребус, летим над вершинами гор, которые служат границей между Подземным миром и окрестностями. Я понимаю, что пустыня, над которой мы летим, вряд ли Подземный мир. Интересно, как она зовется, кого туда отсылают.

Мы движемся глубже, следуя за серебристой узкой рекой, которая пересекает горную гряду. Мы летим, и я улавливаю звук шумного дыхания и всхлипов. Я делаю ошибку, озираясь в поисках источника, желудок сжимается при виде земли далеко внизу.

— Это река, — говорит Алекто мне на ухо, я крепче сжимаю ее шею.

— Что? — говорю я в ее плечо.

— Рыдания. Коцит из слез теней в Траурных Полях. Они лежат между Эребусом и Стикс.

Ох. Это отвечает на вопрос. Траурные Поля — место, куда уходят люди, умершие в или от безответной любви. Их печаль создает реку.

Волоски становятся дыбом на моей шее, горло сжимается. Я помню, как убегала из бухты после того, как Али бросил меня, слезы лились по моему лицу, в груди была дыра.

Так я узнала о них: я пыталась звать Бри весь путь домой, и она не ответила. Я пошла в ее дом, но дверь была заперта, и дома никого не было. Тогда я вспомнила, как Мик и Элла забрали мальчиков на континент за новой одеждой. Наверное, Бри уехала с ними. Я знаю теперь, что это было не так. Я могу представить, как она сидела на лестнице вдали от глаз, слушая, как я пытаюсь открыть заднюю дверь, стучу в нее, глядя, как на ее телефоне загорается мое имя, снова и снова, зная, почему я была там.

Никого не было дома, когда я вернулась, и я пошла в сад. Я перестала рыдать. Я онемела. Когда я позвонила в следующий раз Бри, телефон был выключен. Наверное, Али был с ней, и он знала, что случилось — может, не все — и она выключила телефон. Я ушла внутрь, вымыла руки и лицо, переоделась, планируя пойти к Бри, решив, что они уже были дома. Я нанесла макияж, потому что не собиралась никому снова показываться в слезах, пока не дойду до Давмуа. Я спустилась по лестнице, Мерри вернулась домой, увидела меня и помрачнела.

Она шла с осмотра севера Острова, и Кэлли Мартин выбежала из «Спар», чтобы узнать, что происходит. Бри и Али прошли мимо, держась за руки на глазах у всего мира. А потом остановились у почтового ящика и поцеловались. Кэлли назвала это зрелищем.

Мы не виделись два часа.

Руки Алекто неприятно сдавливают, ее зубы щелкают у моего лица, и я шатаюсь, словно меня вырывает из мыслей. Оказывается, что только ее хватка удерживает меня рядом с ней. Я перестала держаться за нее, мои руки опустились, спина согнулась, тело обмякло. Если она отпустит меня…

Я сжимаю ее шею руками снова, дрожа.

— Спасибо, — говорю я. — Прости.

Она тихо воркует, летит вверх, прочь от реки, пока шепот не становится едва слышным. Я беру себя в руки. Это все в прошлом. Старые новости. Старая боль.

Вскоре мы улетаем от Коцита и следуем за другой рекой, эта бушует, вода мутная и коричневая. Река расширяется, все больше ручьев впадает в нее, и горная гряда переходит в широкую долину.

И врата Подземного мира.

Они поднимаются из реки, от берега к берегу, грязная вода бесполезно плещется об них, не может пройти, пока они не открыты. Когда мы подлетаем, я вижу, что врата сделаны из больших плит черного дерева, которое точно не растет в моем мире или не росло веками. Они высокие и жуткие, башни по бокам. Они построены из серого камня, кривые, с десятками окон без стекла, как из кошмарной сказки. Башни тянутся высоко в белое небо, и даже мы, летящие высоко над землей, оказываемся в районе их середины.

Меланхолия пропадает, я представляю прибытие сюда в лодке, со смирением, что жизнь закончена. Лодку качают потоки, и только тихий Лодочник утешает своим присутствием. Приближение к вратам, которые тянутся, как ни задирай голову, и вершин не видно, две башни по бокам с сотней пустых окон, словно глаза, следящие за твоим прогрессом. Не зная, что дальше, но зная, что возврата нет.

Я пропустила это, когда прибыла, и я рада этому.

Я вижу движение в окне, гляжу туда. Алекто машет свободной рукой, и я вижу поднятую в ответ руку, бледную, с золотым браслетом на запястье.

— Кто это был? — спрашиваю я, пока мы летим, оглядываясь на размытый силуэт в тени, следящий за нами.

— Госпожа Раздора.

Я не сразу понимаю, а потом вспоминаю: Эрис, богиня раздора.

— Она — друг?

— Еще какой. Когда-то мы тоже жили в той башне, на пороге всего, — продолжает Алекто. — Она, мы и лорд Войны, и это было чудесно.

— Почему вы ушли? — любопытство охватывает меня. — Поссорились?

— Не с ней или лордом Войны, — тон Алекто мрачный. — Было решено, когда олимпийцы свергли старых богов, и Подземный мир получил нынешнего правителя, что Эребус подойдет нам лучше.

Аид. Его прибытие после того, как он и другие одолели Титанов, вызвало проблемы с богами и богинями, уже жившими тут. Я встречала его, так что вижу, как это произошло. Из-за него Фурии жили в горе вдали ото всех, в месте, которое они сами вырезали себе из камня, конечно, они не были рады ему там. Нынешний правитель. Странно думать, что правитель Подземного мира мог меняться, даже если они бессмертны.

— Другие еще живут в башне? — спрашиваю я. — Госпожа Раздора и лорд Войны?

— Да. А на другой стороне живут Страх, Нужда, Смерть, Сон и другие.

— А Аид? — он должен был жить в одной башне с Фуриями. Может, он забрал их комнаты себе.

Я ошибаюсь.

— Царь Подземного мира построил свой замок, — Алекто щелкает зубами. — Ты скоро его увидишь.

Мы летим. Под нами пустая долина, серая пустота. Я начинаю засыпать.

А потом замечаю то, от чего резко просыпаюсь.

Замок Аида.

16

МЕСТНОСТЬ

Это мог быть только замок, хотя это было щедрое слово. Точнее — крепость. Или темница. Уродливее здания я еще не видела.

В отличие от башен, окон нет, даже узких для стрел, нет башен или балконов. У кривых башен была какая-то личность, хоть и жуткая, у замка этого нет. Флагов нет, как и плюща, знамен. От холодного камня отличались только двойные двери из того же черного дерева, что и врата Подземного мира, на одной стороне, видимо, то был фасад. И все. Нет сада, даже скучного. Просто серый монолитный блок из четырех одинаковых стен на пепельной пыли. Он не мог придумать здание мрачнее, если бы попытался. Все в нём было мрачным, запрещающим, безликим.

Ему подходит.

Может, он сейчас там, что-то делает. Что он подумает, если я приду к его порогу и спрошу его, стану умолять вернуть меня домой?

Я вспоминаю холод на его лице, когда он сказал остаться и наслаждаться.

Будто тут можно найти что-то интересное.

— Где мы? — спрашиваю я у Алекто, не могу оторвать взгляд от замка, пока мы улетаем.

— Приближаемся к Лугу Асфоделя.

Ох. Где я окажусь, когда умру. Где, скорее всего, Бри.

Я забываю об Аиде и разглядываю землю, сердце колотится, я предвкушаю, что увижу ее.

Впервые я увидела Бри Давмуа в четыре года. Я не помню, но я, вроде, прошла к ней в «Спар», пока миссис Давмуа смотрела на хлопья, и взяла ее за руку. Мой папа оттянул меня, извиняясь перед мамой Бри, но всю дорогу домой я спрашивала, когда снова увижу подругу. И он позвал Бри и миссис Давмуа на чай, так началось медленное путешествие, она рушила мою жизнь, и мы обе оказались тут, в этом монохромном мире.

Я не понимаю, где «луг» в Лугу Асфоделя. Я думаю о лугах и представляю длинные бледно-золотые колоски, качающиеся на ветру, липнущие к моей юбке, пальцы на траве, создающие волны. Цветы. Кузнечики. Блеяние овец неподалеку. Ленивые шмели. Муравьи на пальцах ног. Лучшая подруга, плетущая венок из ромашек для тебя, пока ты делаешь такой для нее. Лютики под подбородками. Гадание на васильках.

Этот луг не такой.

Как в долине, над которой мы летели, когда я прибыла, тут нет красок. Все выцветшее, бежевое, пепельное, серое. Даже тут, на другой стороне горы, свет тусклый — наверное, потому замок Аида без окон, решаю я. Смотреть не на что, свет впускать не нужно. Не белом небе нет солнца, и я не знаю, откуда полусвет, но он есть. Травы нет. Цветов нет. Если бы земля была оранжевой, золотой или коричневой, ее можно было бы описать как пустыню, но пустошь была ближе к этой бледной пыльной поверхности, которая тянется, сколько хватает взгляда. На миг я думаю, что ощущаю запах земли, а потом он пропадает.

Мы улетаем от замка, и я начинаю замечать людей — тени, напоминаю я себе — бродящих внизу. Они смотрят, пока мы пролетаем, осознание, что мы там, растекается по ним, как ветер по пшенице — головы поднимаются, лица поворачиваются, не скрывая страха, радуясь, когда мы пролетали.

Я ищу среди них Бри, выглядываю ее лицо, ее карие глаза. Пару раз я думаю, что это она, и мое сердце подпрыгивает и падает одновременно, но ее нет.

Алекто летит, и я поворачиваю голову, чтобы смотреть на тени. Они не обнимаются, не улыбаются друг другу. Смотрят друг на друга и кивают, потом бредут дальше, пыль, поднимающаяся за ними, самое интересное в происходящем.

Я знаю, что не весь Подземный мир как Элизий, где вечный праздник, рай для мертвых. Но я всегда думала, что Луг Асфоделя — мирное и приятное место. Там можно встретить любимых, найти их. Как деревня, где много хороших прогулок, скамеек для болтовни. Пруды с утками. Игры с мячом. Может, гольф.

Не это.

— Так всегда было? — спрашиваю я у Алекто.

— С тех пор, как стали приходить смертные, — говорит она.

— И они всегда такие? Люди. Тени, — исправляюсь я. — Просто бродят?

— Да.

Гадкая вечность. Это место такое большое, их тут так много, как найти кого-то одного? Как быть найденным?

Алекто резко поворачивает, и я озираюсь. Я удивлена, видя здание в форме миски, без крыши, похожее на маленький амфитеатр, вдали, поднимающееся из земли, такое же бежевое, как земля вокруг него. Мы приближаемся, и я вижу очередь из теней у арки, огибающую здание, но другие тени двигаются оттуда как можно быстрее.

Мы летим над краем амфитеатра и опускаемся рядом с другими Фуриями, которые стоят на горке земли: Тисифона справа, Мегера по центру, место Алекто слева. В стенах амфитеатра нет сидений, только горки и арка входа.

— Что это за место? — спрашиваю я, голос чуть разносится эхом.

— Пританей. Где мы работаем. Будь близко, — предупреждает Алекто, опуская меня и поднимаясь на горку.

— Не уходи из виду, — добавляет Мегера, повернувшись ко мне.

Тревога шевелится в моем животе. Я отхожу на пару шагов, но остаюсь в их поле зрения, гадая, что со мной может случиться, если я зайду далеко, раз они боятся. Я не могу представить, чтобы кто-то глупо рискнул что-то сделать и разозлить Фурий, но они наказывают не невинных.

Я знаю, что делают Фурии, в теории, но я не знаю, как это выглядит на практике, и, когда Мегера кричит:

— Пусть войдет первый виновный, — я пытаюсь приготовить себя к тому, что произойдет.

Мужчина проходит в арку. Он низкий, белый, лысеющий, гладко выбритый, ему было за пятьдесят, когда он умер, довольно юный, если подумать. Если бы нужно было назвать работу, я бы сказала, что он был бухгалтером в офисе. Он не кажется преступником или плохим, но я знаю по опыту, как внешность может обманывать, и этот парень может быть Джеком Потрошителем. Он приближается к Фуриям без колебаний, игнорируя меня. Он встает перед Тисифоной со смирением на лице, будто уже был тут.

Я задерживаю дыхание.

Вдруг в чешуйчатых руках Тисифоны появляется зеркало, и она протягивает его к мужчине, тот тихо берет его. Он будто берет себя в руки, расправляет плечи и сжимает зубы, потом смотрит в него.

Я жду, что что-то произойдет — не знаю, что: ладонь вылезет и схватит его за горло, кровь польется на него из зеркала, или оно начнет кричать обвинения. Но мужчина смотрит в зеркало, и его лицо медленно морщится, глаза щурятся, рот раскрывается в беззвучном вое. Он плачет, понимаю я. У него нет слез, потому что он мертв, но он плачет, тихо всхлипывая от того, что он видит в стекле.

Фурии молчат. Алекто бросает на меня взгляд, слабо улыбается и смотрит на мужчину. Они глядят на него, молча наблюдают, как он плачет из-за того, что сделал.

Это тянется долго, а потом вдруг зеркало исчезает из его рук, и мужчина поворачивается и уходит, шагая тяжелее, плечи ниже, чем были. Я смотрю на Алекто, и она кивает, чтобы я знала, что это конец. Для него, по крайней мере.

— Пусть следующий виновный войдет, — говорит Мегера.

Девушка с коричневой кожей и длинными черными волосами идет к ней, на ее лице боль, и Мегера достает книгу, протягивает женщине. Женщина открывает ее, начинает читать, и вскоре она тоже плачет без звука и слез, ее ладони дрожат, она листает страницы. Дважды она захлопывает книгу, словно ей гадко читать ее, но не бросает ее, не швыряет, и я чувствую, что она не может отпустить ее, должна держать до конца. Она открывает ее и читает. Она тоже уходит медленно, когда книга пропадает, ее ноги шаркают, поднимая пыль вокруг ее савана.

Все очень сдержанно. Я боялась, что наказания Фурий будут варварскими, физическими: хлысты и цепи, огонь и иглы. Не такие тонкие наказания, подавляющие мертвых. Мне любопытно, что у них за преступления. И я хочу знать, что мужчина увидел в зеркале, что девушка прочла в ее книге.

Что будет делать Бри, если ее накажут? Может, будет смотреть яркие моменты нашей дружбы, все те разы, когда она говорила, что я зря переживала из-за Али, вперемешку со сценами, где она с ним за моей спиной. Предает меня.

А потом я задумываюсь о своём наказании за то, что я пожелала ей смерти. Может, мне придется смотреть, как она утонула в холодной тьме, слышать ее бесполезные крики помощи или хуже — неспособность кричать из-за воды из озера в легких? Я дрожу. Это ужасно. Жуткая смерть. Я отгоняю мысли, пытаюсь сосредоточиться на наказаниях передо мной. Желать смерти — не преступление.

Фурии стоят, как статуи, и хоть одна или две тени глядят на меня с любопытством, проходя, они вскоре забывают обо мне. Все больше теней приходит, принимает наказания и тихо уходит, и хоть это звучит ужасно, скоро мне становится скучно, я ерзаю, рисую носками, гадая, почему месть такая нудная.

Я пытаюсь подавить зевок, когда думаю, что узнаю того, кто идет к Фуриям.

— Мистер МакГован? — говорю я. — Мистер МакГован, это вы?

Фурии смотрят на меня, и я вздрагиваю от их холодных злых лиц. Они будто не знают меня в тот миг, и я хочу бежать, оказаться подальше от них.

Лицо Алекто смягчается, она качает головой, чтобы я больше не говорила. Я опускаю взгляд на землю, держу его там, пока они не повернулись к мужчине. Только тогда я поднимаю взгляд, вижу, как они убирают капюшон с его лица.

Это мистер МакГован. Он умер в прошлом году на рыбалке. Говорили на Острове, что он не был женат, потому что подростком полюбил нереиду, но она не бросила море ради него, и он стал рыбаком, чтобы видеть ее. Мы с Бри считали это романтичным. Но после его смерти на экфоре оказалось, что он пятнадцать лет спал с женой его брата, а история о нереиде была прикрытием.

Алекто протягивает ему старого плюшевого медведя, и мистер МакГован держит его подальше от себя, будто это тарантул. Но он медленно притягивает его ближе, обвивает руками, как ребенка, лицо искажают мучения.

Я смущаюсь, видя его таким. Он не заметил меня, его не тревожит, что я тут, но мне неловко, я вижу момент, который явно считается личным. А потом я стыжусь своей скуки, когда это люди, который я не знала, того, что я ерзала и вздыхала все время. Я выпрямляюсь, как Фурии.

Я стою так остаток времени, но они не вызывают следующего, а обступают меня, радостно щебеча.

— Ты хорошо справилась, — Мегера звучит гордо, и Тисифона потирает мою руку, улыбаясь, показывая зубы, и я рада, что порадовала их, не подвела их. — Не нужно с ними говорить, — добавляет Мегера. — Пока я не разрешу.

— Прости, — говорю я, радость немного угасает. — Я не знала. Я больше так не буду.

— Не важно. Это прошлое, — Мегера улыбается.

Я киваю.

— Что теперь? — спрашиваю я.

Фурии переглядываются.

— Мы вернемся в Эребус, чтобы ты поела. Ты точно голодна, — говорит Алекто, протягивая ко мне руки.

Мой желудок согласно урчит, и я понимаю, как я голодна.

Мы летим не так, как прибыли: мы не летим над Лугом Асфоделя, а улетаем прочь, и я снова вижу реку огня на горизонте, и я рада, что мы не приближаемся.

Тут теней нет, и я понимаю, почему. Тут печальнее, чем на лугу. Безнадежность исходит от земли, и я дрожу в руках Алекто. Она сжимает меня крепче.

На середине пути я понимаю, что мы одни в небе.

— А где Мегера и Тисифона? — спрашиваю я.

— У них еще дела. Пока только мы, — она улыбается мне, и я сияю в ответ. Честно, так лучше.

Я пыталась не выбирать любимую Фурию, но Алекто такая, и мне интересно, как ей было до меня. Три — странное количество для группы, какими бы близкими вы ни были, кто-то всегда оказывается в стороне. Я ощущаю, что у Фурий Алекто в стороне.

Она отличается от двух других. Мегера всегда меняет тему, если я поднимаю мир смертных и настоящую жизнь, а Тисифона просто смотрит, пока я говорю, не реагируя, но Алекто любопытна. Она хочет знать о море, солнце и земле. Она не видела такое, ведь она и ее сестры родились в Эребусе. Даже не родились, говорит она, а явились однажды, сформированные, знающие свои имена и цель, и они были тут, играли роли с тех пор. У нее не было детства, она не росла. Я ощущаю себя как Венди из «Питера Пена», объясняя жизнь на Земле.

— Лучшее на земле — мой сад, — говорю я в один день или утро — или посреди ночи — когда мы вернулись из Пританея, а другие улетели по делам.

— Что в саду такого?

Я невольно улыбаюсь, она звучит как Бри.

— Просто… — я закрываю глаза и представляю восемь грядок, четыре слева и четыре справа. Мой сарай, компостная яма. Мой маленький мир, который я строила по кусочку каждый год. Как мне объяснить, как правильно я себя там ощущаю? Я помню, как Али звал сад скучным, и хмурюсь.

— Что такое? — спрашивает Алекто.

— Ничего. Подумала о глупом. И… Как это лучшее? Ну, все в саду начинается с зернышка. Они неприметны, — я вспоминаю свой плащ, замираю и нахожу его. Я роюсь в карманах и достаю семена, что уцелели после моей атаки по столу Оракула. — Как эти, — я показываю ей зернышки на своей ладони. — Ничего особенного… Что такое? — спрашиваю я.

Алекто встала и смотрит на мою ладонь, будто там скорпион.

Она не отводит от них взгляда, пока говорит:

— Это семена из твоего мира?

— Да. Они не навредят тебе, — говорю я. — Они не ядовиты.

— Ты принесла их сюда? — она смотрит на меня, мурашки появляются от силы ее взгляда.

— Не намеренно. Они были в моем кармане, когда я пришла. Это проблема?

Она качает головой, глядя на них, но хмурится. Она удивляет меня, говоря:

— Продолжай.

— Уверена?

— Расскажи мне, — говорит она так быстро, будто хочет, чтобы я заговорила, раньше, чем она передумает и остановит меня.

Я сглатываю.

— Ладно. Они выглядят как ничто, но они — все. Каждое растение появляется из чего-то такого. Наша еда, материалы для строительства домов и кораблей, для обогрева, для ткани, лекарств и красок с бумагой. Все начинается с семян. В каждом есть потенциал жизни. И в этом магия. Берешь эту кроху, создаешь с ней нечто новое. С семенем можно изменить мир. Можно изменить все.

Бри звала меня Бабушка Кори, когда я говорила о садоводстве, и я знаю, что думал Али. Наверное, как любое хобби, довольно скучно слушать об этом, если ты не в теме. Но я всегда радовалась, когда команда Али побеждала. Я была рада, потому что он был счастлив. И я подыгрывала всем планам Бри. Они могли бы относиться добрее к моим увлечениям. Как Алекто. Может, это новое, но, несмотря на ее первую реакцию на семена, она быстро втягивается.

— Расскажи, как они растут, — говорит Алекто, держа семя в ладони и разглядывая его. — Расскажи, как это происходит.

Я вздыхаю.

— Хотела бы я показать тебе. Было бы проще, чем пытаться объяснить.

Алекто смотрит на вход в Эребус, потом ее черные глаза сужаются хитро. Я смотрю растерянно, а она начинает вырывать яму в камне, используя коготь, в моей нише. Когда она в дюйм глубиной, она опускает черное зернышко в яму, глядя на меня, словно проверяя, правильно ли она делает. Я киваю, кусая губу, понимая, что она делает.

— И ты так делай, — говорит она, вырывая больше ямок.

Я делаю это, и мы по очереди создаем небольшой ряд.

Когда в каждой ямке лежит зернышко, Алекто расталкивает камень и накрывает их, наливает сверху немного моей питьевой воды.

Это разбивает мое сердце. Семена не вырастут, тут нет солнца, чтобы разбудить их, камень не будет их питать. Можно прорастить семена, вонзив их в мокрую губку и оставив на подоконнике, даже земля не нужна, но без питательных веществ останется только росток. Он не выживет.

— Покажи мне, — говорит она с решительным видом.

— Не могу. Они не вырастут, — говорю я.

— Почему?

— Им нужна вода, свет, чтобы они росли. Питательные вещества из почвы.

— У тебя есть свет, — она кивает на свечи и спички. — И вода. Ты так делаешь все время, ты сказала, в своем саду. Ты даешь им жизнь. Попробуй, — настаивает она, беря меня за руки, опуская мои ладони на яму, накрывая их своими. — Кори, попробуй.

Она всегда так делает, трогает меня, гладит волосы, проходя мимо, прислоняется ко мне, пока мы говорим. В конце каждого дня они чистят друг друга, это важно для них. От этого мое сердце болит, а потом я злюсь, потому что нельзя скучать по тому, кто тебя ранил. Нельзя переживать о том, сидит ли она с кем-то за горой, или она одна в пустоте. Нельзя гадать, думает ли она обо мне.

Когда Алекто опускает мои ладони на зернышко, я позволяю ей, гадая, что это за семя — трава, наверное, лаванда или базилик. Оно сможет вырасти или останется тут, спать в Подземном мире вечно? И если оно как-то окажется в мире живых, оно сможет расти, побывав тут? А я?

Я качаю головой.

— Это не сработает.

— Что не сработает? — мы с Алекто вздрагиваем, Мегера приземляется рядом с нами. Тисифона появляется за ней, мешок с моим ужином в ее руке. Мы не слышали, как они вернулись.

Мегера замирает, увидев нас, ладони Алекто все еще на моих.

— Что вы делаете?

— Я просто показываю Алекто свои семена.

Мегера злобно смотрит на Алекто, и та вздрагивает, отпуская меня.

— Что за семена? — Мегера смотрит на меня, и я замираю. — Где ты их взяла? — говорит она, и хоть ее голос холодный и спокойный, ее змеи сжались для атаки.

— Они были в моем плаще, когда я пришла сюда, — говорю я. Я не понимаю, что не так.

— Ты посадила их? — говорит она.

Я киваю. Я будто сделала что-то неправильно, но не знаю, что. Это просто семена.

— Ты знаешь, что они не вырастут тут, — говорит она, и я снова киваю.

— Знаю. Я просто показала.

Она снова сморит на Алекто, и что-то темное проходит между ними.

— Ешь, — говорит она, вручая мне мешок еды, и я ем, хотя желудок сжимается, я достаю еду под ее внимательным взглядом.

Той ночью, когда они ухаживают друг за другом, я вижу, как Алекто кривится под руками Мегеры, но она не кричит, не спорит, терпит стоически наказание, как все тени.

Я не засыпаю первой из-за напряжения, кожа натянута от чувства, что мне нужно быть осторожной, что что-то будет. Мегера возвращается в свою нишу, а Тисифона — в свою, но Алекто остается со мной, и когда я сжимаюсь на одеялах, она ложится рядом со мной, и мы лицом к лицу. Она кажется так человеком, ее перья похожи на волосы.

Мы с Бри спали так, вдвоем на моей узкой кровати. Мы начинали спиной к спине, а потом одна из нас говорила что-то глупое или гадкое, поворачивалась, потом другая разворачивалась, и начиналась болтовня.

Слушай. Ты лучше поцеловала бы Тома Крофтера с языком или смотрела бы, как твой папа принимает душ?

Боже, Бри, что с тобой?

Я бы лучше посмотрела на твоего папу.

Замолкни сейчас же.

Что? Твой папа горячий. На все сто.

Клянусь Зевсом, я тебя побью.

Не верится, что ты не хочешь меня в мачехи.

Ты не в себе. Я не могу даже смотреть на тебя сейчас.

Темно, ты все равно не увидишь меня.

Ты будто сияешь во тьме.

Это ты так.

Я скучаю по своей кровати. Скучаю по папе и Мерри, по дому. По своему саду.

— Ты увидишься снова с Аидом? — шепчу я. — Скажи ему, что мне жаль, что я была груба с ним. Что я извиняюсь за все.

— Не переживай, — говорит Алекто, тихо, как ветер. — Утром все будет хорошо. Все будет забыто.

Я не верю. Я опускаю ладонь между нами. Алекто с любопытством смотрит на нее, а потом сжимает.

— Почему она так злилась? — говорю я беззвучно, помня, что другие Фурии близко, и фонового шума в Эребусе нет.

Алекто смотрит на меня и качает головой едва заметно. Я не знаю, означает это «Я не знаю» или «Не здесь, не сейчас».

Я не успеваю заговорить, она прижимает рот к моему уху и шепчет:

— Что это было бы? Если выросло бы?

Чудо. Потому что тут ничего не растет. Ничто тут не процветает.

17

ЭРОЗИЯ

Следующим утром атмосфера тонкая, как стекло из сахара, хрупкая, и я знаю, что Алекто ошибалась: все не в порядке.

Мегера приносит мой завтрак, и она улыбается, вручая его, ее змеи спокойно свернуты, языки медленные, глаза прикрыты. Она протягивает каждое блюдо мне, будто вижу еду впервые, хотя это просто фрукты и лепешка. Это напоминает мне маму Бри, когда она и Бри ссорились. Она вела себя так, словно все было в порядке, превращала заботу в оружие. Ах, Кори, я так рада, что ты тут. Будешь сок? А торт? Я сделала его для Бри, но она решила, что не ест шоколад. Мне не нужно было, чтобы Бри говорила, что они поссорились. Это было ясно.

— Ешь, — улыбка Мегеры — одни клыки.

Я ем.

Я побывала в ванной, а потом жду Алекто, которая все еще в ее нише, шепчется с Мегерой и Тисифоной, и у меня снова возникает странное ощущение, что что-то грядет. Они перестают говорить, поняв, что я там, и Алекто слетает, подхватывает меня и покидает Эребус.

— Все хорошо? — спрашиваю я, когда мы покидаем горы.

— Конечно, — говорит она, но так, будто это «нет», как я говорила, что все в порядке, когда спрашивали Астрид или Мерри.

Я проверяю, что другие Фурии не слышат, когда спрашиваю снова, почему Мегера так злилась из-за семян. Я могу думать лишь об австралийских обычаях злиться, если попробуешь принести яблоко с самолета, они боятся, что сильные виды нарушат экосистему. Но в Подземном мире нет экосистемы, нечего убивать или подавлять. Ничего нет.

Алекто долго медлит, а потом говорит:

— Ты должна понять, до того, как это место было его, оно было нашим. Мы были тут задолго до Титанов, которых он и его родня свергли. Мы появились, когда это был Тартар — существо и земля, в одном. Мы не могли никуда пойти, пока олимпийцы не поделили мир на три части. Все победителям. Наш дом. Наш мир.

— Мне жаль, — говорю я, но ощущаю себя глупо, ведь этого мало.

Алекто склоняет голову и летит низко над Ахероном, и я смотрю на наше отражение в мутной воде.

— Когда это был Тартар, мы двигались по Гее, Понту, Никс и Урану. Потом родились Титаны, и они приняли плотный облик, как и их отпрыски. После этого — из-за этого — то, что мы знали, становилось все меньше и стало этим. Мы стали нами, привязанными к форме и цели, пойманные на земле мертвых, построенной на наших костях.

— Вы не всегда были Фуриями? — я пытаюсь представить их, пока она описывает, расплывчатыми и меняющимися, но они так связаны в моем разуме со змеями, медной чешуей и перьями, что я не могу это сделать.

Алекто качает головой.

— Мы существовали раньше, чем появились люди, которых нужно было наказывать. Мы такие сейчас, потому что олимпийцы создали людей. Наши тела получили по две руки и ноги, наш дом превратился в дом для их мертвых, и мы стали судить их. Когда-то мы были хозяевами, теперь мы — слуги. Как видишь, семена лучше не упоминать. Или что-то из твоего мира. Это напоминает Мегере, кто мы есть и кем были. Что мы потеряли и как. Моя сестра не будет рада, пока не будет справедливости.

Снова справедливость.

— Почему я ей нравлюсь, если она ненавидит все из моего мира?

— Ты другая.

— Что это означает?

Она просто улыбается и летит так быстро, что я не могу дышать, чтобы задать вопрос.

Мы первыми прибываем в Пританей, и я встаю слева от Алекто, занявшей свое место. Через секунды прибывают Тисифона и Мегера, и начинаются наказания.

Я слежу за Мегерой краем глаза. Я бы не подумала, что она ненавидела людей, мир людей. Она не наслаждается наказаниями, и она была добра со мной, кроме вчера, но даже так она злилась больше на Алекто, чем на меня. Она помогла другим сделать мне ванную, носит мне еду. Она сделала так много, чтобы я ощущала себя своей. Может, она была доброй со мной назло Аиду, враг моего врага и так далее. Но я могу это понять.

— Кори?

Я прихожу в себя и понимаю, что она говорит со мной.

— Да?

— Иди сюда, — говорит она.

Что-то разворачивается во мне, я приближаюсь к ней, замираю перед ее горкой.

— Иди, — говорит она, и я медлю, гадая, зовет ли она меня на горку, пока не понимаю, что она говорит не со мной.

Я поворачиваюсь и вижу тень, юношу, шагающего к нам. Он выглядит не старше меня, девятнадцать или двадцать. Он не такой, как другие тени. Как-то живее. Не такой выцветший. Он новичок, понимаю я. Только прибыл в Подземный мир. Мне его жаль, беднягу.

Мое сочувствие не длится долго.

— Расскажи, поему ты тут, — говорит ему Алекто.

Он без колебаний сообщает:

— Я украл у родителей. Забрал деньги, припасённые на их пенсию. Теперь у них ничего нет, и мой отец болен. Они не могут позволить его лечение.

Он говорит это так легко, словно обсуждал, что делал на каникулах или выходных, и я гляжу на него с отвращением. Какой гад.

— Как он должен заплатить? — спрашивает Мегера. Она говорит со мной. — Какое наказание подходит для бездумного парня, который украл у родителей и оставил их без денег в нужде?

Я качаю головой. Я не знаю.

— Украсть у него, как он украл у тех, кто дал ему жизнь? — продолжает Мегера. — Око за око?

— Так… он жалеет? — говорю я. — У него есть причина этого?

— Уже поздно, — говорит Тисифона, редкое предложение. — Он тут для наказания.

— Но если он сожалеет… — начинаю я, но Мегера прерывает меня.

— Наказание решено. Парень увидит страдания его отца, — резное зеркало появляется в ее руках.

Я не понимаю. Если бы он еще был в мире смертных, он пошел бы в тюрьму, но сначала был бы суд. Он поступил ужасно, должен заплатить за это. Но, может, у него была причина украсть деньги. Кто-то мог шантажировать его, или его могли обмануть. Я смотрю на парня, пытаясь прочесть невинность или вину на его лице, но оно пустое.

Мегера держит зеркало передо мной и кивает на парня. Мне неловко, когда я беру его у нее, несу ему. Он принимает его без возражений.

Когда он заглядывает туда, его рот напрягается. Я смотрю на Мегеру.

— Молодец, — говорит она, радостно улыбаясь, неловкость прошлой ночи пропала.

Я смотрю, как парень глядит в зеркало, хмурясь, трещины появляются на его пустом выражении лица.

«Это не правосудие», — думаю я. Правосудием было бы дать ему защититься, объясниться. А тут о преступлении слушают и сразу наказывают.

Я вспоминаю карты Оракула. Я, мой путь, мой потенциал. Я, одна и печальная, три танцующие женщины и правосудие. Но это не может быть оно.

Когда парень уходит, бледнее, чем когда он пришел, Алекто зовет меня к себе, и я остаюсь там, пока вызывают других наказанных. Мегера не зовет меня снова, и я разочарована и рада.

— Как долго их наказывают? — спрашиваю я у Алекто на обратном пути.

— Когда они отплатили, они больше не приходят к нам.

— Как долго? — не унимаюсь я.

— Сколько нужно.

— Но если отец парня умрет раньше? — спрашиваю я.

— Его наказание продолжится. Он будет видеть и дальше страдания его отца, даже если сам мужчина присоединится к рядам мертвых. Он будет видеть это, пока не отплатит.

Я не понимаю. Мне не нужно, напоминаю я себе. Это не мой мир.

Когда мы возвращаемся в Эребус, Алекто опускает меня в моей нише, и я замираю, потому что ощущаю, что что-то другое. Но, пока я не сажусь с обедом, я не вижу борозды в камне, где мы посадили семена, крошка была вытащена, ямы остались голыми, явно пустыми. И когда некий инстинкт говорит мне посмотреть, я ищу нарцисс, который привел меня сюда, и не нахожу его. Как и плащ. Последний кусочек дома. Потеря его опускает меня на колени.

— Ей не нужно было это делать, — говорю я Алекто, которая смотрит на мои поиски с печальным видом, что говорит мне, что она или знала, что Мегера сделала это, или ожидала такое. — Ей не нужно было забирать мой плащ.

Фурия смотрит на меня большими черными глазами.

— Ты пойдешь снова к Аиду? — говорю я. — Попросишь его вернуть меня домой?

Она долго не двигается, потом кивает.

— Когда другие вернутся, мы отправимся к нему.

Он говорит нет.

Я пожимаю плечами, улыбаюсь, решаю подождать пару дней, потом попрошу Алекто отнести меня к нему. Я попрошу сама. Я упаду на колени и буду молиться, если будет нужно.

* * *

На следующий день в Пританее мой разум блуждает. Мы летим над замком Аида, и я замечаю его на миг, стоящего на пороге, глядя на небеса, словно он ожидал нас. Но, когда я поворачиваюсь в руках Алекто, двери закрыты, замок неподвижный, как раньше. Я задаюсь вопросом, что он делает весь день. Он сидит в темных комнатах своей крепости, дуясь? Он ходит в Элизий и проводит время с героями и знаменитостями? Он смотрит на календари смертных фестивалей и решает, куда пойти?

Он — бог, о котором мы никогда не говорим, не учим, не молимся ему. Когда мы с Бри делали проект про Артемиду, другой парень, Эрик, выбрал Аида. Когда наш учитель узнал, его родителей вызвали в школу, и ему пришлось начинать заново, выбрать Ареса. Он ушел до старшей школы. Его семья переехала на континент.

— Кори, — говорит тихо Алекто. — Еще одна новая, — она кивает на женщину средних лет, идущую неохотно к нам.

Когда женщина оглядывается, я слежу за ее взглядом.

Бри стоит в арке, ее рот — «О» шока.

18

ОПАДЕНИЕ

Я замираю, глядя на нее.

Это случилось на Острове. Я знала, что она жила там, и я знала, что могла с ней столкнуться, покинув дом. Но это все еще был шок, каждый раз. Всегда било по груди, когда я заворачивала за угол или выходила из магазина и видела ее.

Вот она.

Я не успеваю ничего сказать или сделать, она поворачивается и бежит, и я стою на месте, глядя туда, где она была.

Это она сделала и на Острове. Если она не была с Али, при виде меня она убегала.

Я иду к арке, когда Мегера опускается передо мной, раскрыв крылья, ее змеи шипят.

— Кто это? — говорит она, ее черные глаза сужены, она смотрит то на меня, то на место, где была Бри.

Я не могу говорить, язык не двигается, ведь я не могу поверить в это, не могу осознать, что то была Бри, она была там. Алекто приземляется рядом и отвечает за меня:

— Это она, да? Девушка, про которую ты мне рассказывала.

Я умудряюсь кивнуть, пытаюсь обойти Мегеру, но она мешает мне.

— Куда ты? — спрашивает она.

— Мне нужно… — я нахожу голос, умолкаю, потому что я не смогу догнать ее, если буду тратить время на объяснения. Я пробую снова обойти Мегеру, ее змеи шипят в предупреждении.

— У нас работа, — говорит она.

— Я — не Фурия, — говорю я.

Глаза Мегеры вспыхивают, паника пронзает меня, но Алекто берет меня за руку, оттягивает к горкам.

— Кори, прошу, — говорит она.

— Мне нужно за ней, — отвечаю я, но желание последовать пропало, и я не знаю, что делать, что думать. Я знала, что она была тут — конечно, знала — но я понимаю, что перестала ждать, что увижу ее. Я думала, это место было таким огромным, людным, и это не произойдет. Она знает, что она тут из-за меня? Она ненавидит меня за это?

Надеюсь. Потому что я ненавижу ее.

Я смотрю на арку, прошу мысленно ее вернуться, чтобы я сказала ей это.

Алекто толкает меня локтем, утешая, наверное.

— Мы закончим тут. Поговорим в Эребусе.

Я киваю, готовая подчиниться, пока мы не проходим тень, с которой пришла Бри.

— Вы знаете ее? — я замираю, игнорируя Алекто, тянущую меня, и спрашиваю. — Ту девочку. Бри Давмуа. Вы с ней — друзья?

Тень молчит, боится, глядя на наши соединенные руки в ужасе. И, когда Мегера присоединяется к нам, глаза тени становятся такими широкими, что я вижу белки вокруг радужки. Я забыла, как Фурии пугают, когда их впервые видишь.

— Уходи, — говорит Мегера тени. — Уйди.

Я смотрю, как тень спешит прочь, мои глаза прикованы к выходу.

— Зачем ты это сделала? — спрашиваю я у Мегеры, когда никто не появляется в арке. — Я хотела узнать, знала ли она Бри.

— Я просила не говорить с ними, пока я не разрешу. У нас работа, — повторяет она, проходит к своей горке, занимает свое место. — Алекто, живо, — приказывает она, и я ощущаю недовольство к ней.

Судя по ее лицу, она не ощущает ко мне то тепло сейчас.

Ради Алекто я молчу, позволяю ей вести меня. Она держит мою руку под своей, прижимая меня к себе, отчасти на горке, которой не хватает для нас обеих, пока остальные виновные приходят и получают наказания. Я молчу, пока мёртвые приходят и уходят, мои глаза прикованы к арке. Мое сердце дрожит в моей груди, пока я смотрю и жду, пытаясь решить, что говорить, если Бри вернется.

Мне жаль.

Мне не жаль.

Это было случайно.

Ты заслужила это.

Я хочу забрать это.

Я бы сделала это снова, если бы был выбор.

Я люблю тебя.

Я ненавижу тебя.

Всегда буду.

Но она не возвращается. И я знаю Бри достаточно хорошо, чтобы знать, что если она хочет избегать меня, она будет как можно дальше отсюда. И, может, это к лучшему. Я тут не для ее спасения, и я не знаю, что сказать ей, и почему я даже хочу. Она уже не моя проблема.

Когда это, наконец, заканчивается, и Алекто отпускает мою руку, я поворачиваюсь к ней, готовая вернуться на Эребус на обед, но Тисифона подхватывает меня. Я даже не знала, что она была за мной.

— Что происходит? — спрашиваю я, поворачиваясь в руках Тисифоны, чтобы посмотреть на Алекто.

Когда она смотрит не на меня, а на землю, тревога гудит в моих венах.

— Тебе пора узнать все, что мы делаем, — говорит Мегера. — Чтобы ты понимала, почему нельзя, чтобы ты нарушала правила.

— Что это означает? Это не все? — я киваю на Пританей. — Это вы делаете.

— Это меньшее, что мы делаем.

Тисифона прыгает в воздух, мой желудок делает сальто, и вскоре мы улетаем от Пританея и замка к участку Подземного мира, который я еще не видела. Флегетон сияет алым на горизонте, и все волосы на моем теле встают дыбом.

— Куда мы?

Тисифона вдыхает, и я думаю, что она ответит, но Мегера и Алекто присоединяются к нам, обрамляя нас. Я смотрю на них, чтобы оценить, в какой я беде, но от увиденного мое сердце замирает.

Они — монстры.

Их губы сдвинуты над острыми зубами, рты широко открыты — шире, чем должны быть — и видно темную пустоту внутри, черные глаза злобно горят. Змеи Мегеры подняты для атаки, их клыки стали длиннее. Перья Алекто встали дыбом, от этого она вдвое больше, великан в небесах.

Но их ладони пугают сильнее. Их левые ладони согнуты, как когти, ногти удлинились. И в правых они держат жестокого вида хлыст, десятки шнуров с медными концами тянутся из центра. Все во мне становится жидким, звериный страх от этого вида, ведь такое создано ранить. Сдирать кожу.

Мегера поворачивается ко мне, ее рот зияет, может проглотить меня целиком, и я кричу.

— Теперь ты увидишь, что мы делаем, — говорит она.

Алекто кричит имя, и неподалеку группа теней начинает биться друг с другом.

— Он тут! — кричит один из них, толкая тень мужчины средних лет от себя, другие тут же смыкают ряды. — Это он.

— Он врет! — обвиненная тень смотрит на Фурий большими дикими глазами, ладони подняты в мольбе. — Я не виновен.

— Врешь! — ревет Тисифона, звук как гром в ее груди, бьет по моему уху, и я скулю, но она не обращает внимания. — Ты врешь и лишаешь нас божественного права судить.

— Ты должен был прийти в Пританей, — говорит Алекто, резкий хрип карканья, звук, какой я от нее не ожидаю. — Было ошибкой заставлять нас приходить к тебе.

И теперь я знаю, что делают Мегера и Тисифона, пока мы с Алекто ждем в Эребусе, и что случается с теми, кто пытается избегать Фурий и их наказаний.

Алекто и Мегера пикируют. Тень пытается убежать в укрытие других, а они пятятся, пытаясь не попасться.

Потому что слишком поздно.

Я слышу писк хлыстов, рассекающих воздух, а потом мой крик присоединяется к отчаянному визгу тени. Я закрываю глаза, не могу на это смотреть, хотя не могу перестать слушать, как он воет и молит о пощаде, его голос — сломанное бульканье. Слезы катятся из моих глаз, и меня мутит, внутренности сжимаются. Как он заслужил это? Никто ведь не заслуживает такого?

Словно в ответ Алекто начинает произносить обвинения против него: нарушил клятвы бака, поднял руку на жену, поднял руку на любовницу, заставил ее прервать беременность, врал о жене во время развода, врал о доходе, чтобы не поддерживать ее.

Он звучит ужасно.

Но я все еще не могу принять, что они так делают с ним.

Отсутствие хлыста заставляет меня понять, что они прекратили. Я приоткрываю глаз и вижу, что мы улетаем. В руках Тисифоны я вижу, что тень все еще лицом в земле. Те, среди которых он пытался скрыться, уходили, некоторые провожали нас взглядом с радостью, что это заканчивается.

Павшая тень не встает.

— Ты справилась лучше, чем я думала, — говорит Тисифона, слова щекочут мою шею. Она звучит радостно.

Меня тошнит.

— Следующий будет проще.

Нет.

— Верните меня, — говорю я. — Я хочу в Эребус.

— Когда закончим. Тебе нужно знать, Кори. Тебе нужно учиться.

Нет. Я не могу больше смотреть. Я не могу больше наблюдать.

Впереди Мегера и Алекто остановились, и группа теней внизу снова сжалась под ними.

— Прошу, я не могу, — умоляю я, когда Мегера произносит имя.

Тень воет под нами, высоко, как зверь, и ближайшие убегают.

Я замечаю девушку ненамного старше меня. Ее волосы того же цвета, что у Бри, длинные и волнистые, как были у нее. Я отворачиваюсь, Алекто и Мегера направляются к ней, подняв хлысты.

В этот раз Мегера читает обвинения: зависть к отношениям подруги, попытки порвать их, ложь, кража. Вопли тени пронизывают меня, мои кулаки сжимаются так, что ногти впиваются в ладони. Она выглядит как Бри, ее поступки как у Бри. И они видели Бри, она была там…

Я не открываю глаза снова. Слышать уже плохо, я не хочу и видеть это. Я пытаюсь выключиться, не слышать имена, обвинения, крики. Это продолжается, Фурии действуют по очереди, наказывая, обвиняя, пока все не становится злобным бесконечным воем в моей голове, выворачивая меня.

— Кори? — мужской голос. — Ты меня слышишь?

Я моргаю, и мир проступает.

Я в Эребусе, сижу на одеялах. Мужчина — нет, Гермес — смотрит на меня с тенью в ореховых глазах. Я не видела его с прибытия на пляж, сколько бы недель назад это ни было. Его кожа похожа на лунный свет в сиянии свечи в нише. Кто-то зажег ее.

— Привет, — говорит он. — С возвращением.

Я хмуро смотрю на него, пытаясь вспомнить, как попала сюда, но ничего не приходит, только то, что я видела, от чего пыталась отвернуться. Желудок сжимается, меня тошнит.

За ним Фурии движутся ко мне, тянутся, желают коснуться. Они снова выглядят, как раньше, красивые и спокойные, но я отшатываюсь от них, желчь подступает.

Гермес окидывает меня оценивающим взглядом, потом поворачивается к Фуриям.

— Может, я могу побыть с ней наедине, объяснить?

Я не вижу его лицо, но то, что на нем, заставляет их тихо посоветоваться, поглядывая на меня и друг на друга.

Мегера смотрит на него.

— Без уловок, Гонец.

— Клянусь честью.

— Мы вернемся.

Я дрожу под весом ее слов, и Алекто печально улыбается мне, но я гляжу на нее, и Мегера берет ее за руку, уводит. Я смотрю, как они улетают из Эребуса, оставляя меня одну с Гермесом.

— Я бы спросил, в порядке ли ты, но, будь так, я бы не был тут, — говорит Гермес, его голос бодрый. — Ты напугала их.

Я смотрю на него, губы изогнуты от отвращения. Я напугала их?

— Я мог сказать им, что ты не была готова, — продолжает он спокойно, будто мы сидели бок о бок на остановке автобуса, и он обсуждал погоду или счет в спорте. — Но для этого нужно было бы кому-то поговорить со мной о происходящем, — он смотрит на меня краем глаза.

— Что со мной произошло? — спрашиваю я, слова царапают горло. Мой голос хрипит, как двигатель старой машины.

— Ты упала в обморок.

— Как долго я была без сознания?

Он смотрит на меня.

— Какое-то время.

— Как долго?

— Поверь, тебе лучше не знать сейчас. У тебя хватает проблем.

Мне не нравится, как это звучит.

— Почему ты тут?

— Вариантов было мало, и, похоже, я был предпочтительнее, — говорит он.

— Вернуть меня домой? — говорю я.

— Отвести тебя к тому, в чьем ты царстве.

Аид.

— Почему… — я умолкаю. Есть много вариантов окончания вопроса, но я вряд ли хочу ответы.

Гермес печально улыбается.

— Мне жаль, что это происходит.

— Если бы ты помог мне на пляже, так не было бы. Я была бы в безопасности дома, в своем мире. Если бы ты не трогал меня в нашу первую встречу…

— Я не знал тогда, где ты была. Я думал, ты была просто смертной, которая увидела то, что не должна. Я делал, что мне сказали. Это не мой мир. Я не могу вмешиваться, не вызвав много проблем. Ты знаешь, кто я?

— Божество? — говорю я с презрением.

— Да, — он смеется. — А еще я — психопомп, — он смотрит мне в глаза. — Я — одно из нескольких созданий, которое может двигаться между миром живых и мертвых. Это важное положение, и я не хочу его потерять. Однажды ты поймешь, почему.

Я сильно сомневаюсь в этом.

— Зачем они это делают? Хлещут их, — спрашиваю я, когда молчание затягивается.

Гермес медленно выдыхает.

— Они обязаны карать теней, которые не приходят в Пританей принять наказание. Они — справедливая добыча, если пытаются избежать этого.

Я содрогаюсь. Справедливая добыча.

— Никто не заслуживает пыток. Это бесчеловечно.

— Мы — не люди, — говорит Гермес. — По определению. И это не ранит их. Не физически. У них нет тел, Кори. Они не ощущают настоящую боль.

— Тогда все хорошо, — говорю я.

И начинаю плакать.

Я опускаю голову к коленям, обвиваю их руками. Сильная рука обвивает меня, и я оказываюсь у груди статуи, но с теплой кожей.

Он не трет мою спину, раздражая, не говорит «тише» или «все будет хорошо», и я ценю это, потому что не будет хорошо. Он просто держит меня, пока я плачу, соленая вода течет из меня, словно я — Коцит. Я представляю, как слезы льются по моему лицу, создают реку печали, затапливают Эребус, пока у меня не останутся только сухие всхлипы.

— Кори? — напряженно говорит Гермес.

Я мотаю головой, не могу выпрямиться и принять то, в каком я бардаке.

— Кори? — говорит он настойчивее, толкая меня. — Что это?

Я смотрю на него смущенно, но он смотрит на угол моей ниши, и я гляжу туда, мой рот раскрывается при виде того, на что он смотрит.

Из каменного пола растет зеленый побег с двумя крохотными листиками.

19

СЕМЯДОЛЯ

Я подползаю к побегу, забыв о слезах, обо всем.

Первым я вырастила помидор. Я не помню его, мне было шесть, но папа любит рассказывать историю каждый год, когда я собираю первые помидоры. Это традиция: мы едим мои помидоры и хлеб, испеченный Мерри, с моцареллой, привезенной папой, и он рассказывает, как семена были из тех, что оставила мама. Они были старыми, слишком старыми, чтобы прорасти, но я не слушалась. Я посадила их, и они выросли в самые сладкие помидоры из всех, что он ел.

Семена хотят расти. Они не станут без нужных условий, но, как все живое, они хотят жить и будут бороться за такой шанс.

— Кори, что это? — спрашивает Гермес.

Это одно из семян, которые я посадила с Алекто, когда я стыдилась игры в посев, ведь знала — знала — что они не прорастут. Они просто лежали бы под крошкой камня, которую мы на них насыпали, вечно, ведь тут нет солнца. Нет почвы. И Мегера их все вырыла. Росток не может тут быть.

Но он есть.

Я смотрю на Гермеса, пытаюсь понять, сделал ли он это в странной попытке приободрить меня, но он смотрит на росток и меня в шоке.

— Ты сделала это, — говорит он, и я могу только мотать головой, ведь это невозможно. Просто невозможно. Все волоски на моем теле стоят дыбом.

Гермес проходит ко мне на четвереньках, смотрит на зеленый росток. Он такой яркий, что больно смотреть. Я забыла зеленый, понимаю я. Забыла, какой он красивый. У меня не было красивого цвета с десяти, но я выбрала бы зеленый.

Я глажу его. Он такой нежный. Хрупкий. Мои пальцы покалывает, я глажу крохотные листья. Семядоли. Это их название. Они первые, перед настоящими листьями. Первый знак, что растение пробилось.

Это чудо. Настоящее чудо.

А потом я вспоминаю лицо Мегеры, когда мы рассказали ей о семенах. Гнев на ее чертах, ее кулаки, огонь в глазах. Тихие страдания Алекто, когда Мегера ухаживала за ней той ночью, наказывая ее. Все из-за моих семян. Она не посчитает это чудом. Ей это не понравится.

Я не даю себе передумать, раздавливаю крохотный росток большим пальцем.

— Кори, нет! — говорит Гермес, но он не опаздывает.

Мне плохо из-за его убийства, но я сглатываю вину. Так лучше. Слишком многое уже пошло не так. И это не повторится. Не может, у меня больше нет семян. Я нахожу в ямке корни, крушу и их, растираю в камне, хотя живот при этом болит. Вот. Никто не должен знать.

— Тут ничего не растет, — говорю я Гермесу, который смотрит на меня, раскрыв рот.

— Видимо, растет, — говорит он. — Для тебя.

Я качаю головой, глядя на него проницательными глазами.

— Я ничего не делала, — твердо говорю я.

— Кори…

— Ничего.

— Это не…

— Да, — настаиваю я. — В кармане моего плаща, в котором я пришла сюда, были семена. Наверное, они проросли там и выпали.

Они не были проросшими тогда. То было крохотное коричневое спящее зёрнышко не больше головки булавки. Меньше некоторых кусочков камня, которым мы его засыпали.

— И стали расти.

Кровь приливает к моим щекам, жар опаляет.

— Он не рос. Как? Тут нет солнца, дождя, почвы. Я сказала, он пророс в моем кармане.

— У тебя там есть солнце, дождь и почва? — спрашивает он.

— Конечно, нет, — цежу я. Он смотрит на мою ладонь, я вытираю зелень. — Он все равно умер бы.

— Да? — спрашивает он, яркие глаза смотрят на меня. Он поворачивается к входу и издает нетерпеливый звук. — Я слышу, что они возвращаются.

— Гермес, не говори им. Пообещай мне, — я чувствую себя как перед ударом молнии, ужасный заряженный миг, когда воздух изменился, и я знала, что что-то было не так. Когда я вдыхаю, я отчасти ожидаю ощутить озон. — Прошу, — умоляю я. — Прошу, не говори им. Прошу, Гермес. Ты сказал, что не можешь вмешиваться, так прошу, просто оставь это.

Он долго разглядывает меня, а потом вздыхает.

— Хорошо.

— Спасибо, — я встаю и двигаю ногой по полу, убирая пыль, потревоженную, когда я вырвала росток.

Через секунды Фурии прибывают.

Алекто несет мешок, судя по размеру и форме, с едой и водой для меня. Но, когда она двигает мешок, я вспоминаю хлыст в ее руке, как она опускала его. Я не могу смотреть ей в глаза, когда она протягивает мне мешок.

— Спасибо, — сухо говорю я, пальцы дрожат, когда я забираю его.

Атмосфера такая густая, что может задушить нас.

— Можно с вами, леди? — спрашивает Гермес, его голос громкий в наигранной бодрости. — Я не спешу возвращаться на работу. Или к развлечениям. Что может быть лучше вашего общества?

— Кори решит, — говорит Мегера. Я бросаю на нее взгляд, она смотрит на меня пристально, я не понимаю выражение ее лица. — Если она хочет тебя тут, можешь остаться.

Это ощущается как проверка, но я не хочу быть наедине с ними. Я пожимаю плечами.

— Оставайся, если хочешь. Я не против.

— Очаровательно.

Фурии стоят, смотрят на меня, а я сижу на полу, открываю мешок, и я медлю, ощущая необъяснимый страх, что там окажется голова Бри, глядящая на меня.

Но ее там нет. Они принесли хлеб, виноград, оливки и инжир, как обычно, но есть и другие блюда. Белые бобы и укроп в соусе с травами и чесноком, слоеные пирожки со шпинатом внутри. Толстый изюм в роме, орехи в сахаре, гранат.

Я смотрю на Фурий, и они улыбаются с острыми зубами в полумесяцах улыбок. И я понимаю, что новая еда — извинение. Так они исправляются после произошедшего. Неожиданно меня пронзает радость от мысли, что эти женщины — монстры, богини — ощущали, что нужно загладить вину передо мной. Но я не показываю это на лице. Они не уйдут от этого так просто.

— Угощайся, — говорю я Гермесу, когда он садится напротив меня.

Фурии пронзают его взглядами, словно бросают вызов. Делая вид, что не замечаю, и желая увидеть, помешают они мне или ему, я протягиваю инжир. Он берет его изящно, показывая, что заметил их поведение, разделяет пополам и ест. Фурии ничего не говорят и не делают, и я ощущаю трепет удовольствия. Они очень хотят снова сделать меня счастливой.

Они мрачнеют каждый раз, когда Гермес берет что-то, даже виноградину или изюм, но молчат, и мы вдвоем все съедаем.

— Я не знала, что ты ел смертную пищу, — говорю я Гермесу, двигая остатками хлеба по пиале от оливок, пропитывая его маслом с перцем. — Я думала, для богов амброзия.

Он приподнимает брови.

— Все сразу, — говорит он через миг.

— И, похоже, у Получателя хороший стол.

По его замку такого не скажешь. Я пытаюсь представить его на Фесмофории с бургером в руке, но картинка сдвигается, и я вижу его в свете огня, улыбающегося мне.

— Ты часто ешь с ним?

Гермес хохочет.

— Меня не приглашали на ужин. Он предпочитает держать все профессиональным между нами, — я снова вижу горечь в уголках его глаз.

Фурии шевелятся, хмуро глядя на Гермеса, напоминая мне маму Бри, зевающую и вздыхающую, когда наступало девять часов, а я еще была там. Страх разгорается во мне, я не готова пока разбираться с ними. Я бросаю взгляд на свои руки: следа от ростка нет.

— Ты часто его видишь? — спрашиваю я у Гермеса.

— Хватит, — вдруг говорит Мегера резким голосом. — Пора нам спать. Уходи, Гонец.

Одна из чаш падает из моей хватки, стукается об камень и разбивается на три длинных неровных куска. Карта Тройки Мечей сверкает перед глазами. В тот же миг Алекто прыгает в нишу, словно хочет взять меня на руки, и я поднимаю ладони, отгоняя ее.

Ее перья опускаются, она замирает, лицо вытягивается. Я не успеваю остановиться, быстро хлопаю ее по руке, сердце болит, когда она издает благодарный тихий звук и улыбается мне.

Гермес подвигает осторожно носком крылатой сандалии самый большой осколок, Мегера мрачно смотрит на него и поднимает его, и на миг я думаю, что она заколет его им.

Вместо этого она крошит стекло в порошок и сдувает с камня, чтобы он присоединился к панцирям насекомых и кусочкам на земле внизу. Она поворачивается к Гермесу.

— Я ухожу, — говорит он раньше нее. — Я не буду задерживаться. Леди, было приятно. Кори, я скоро вернусь.

— Нет, — рявкает Мегера.

Гермес лениво пожимает плечами.

— Может, у меня нет выбора. Он захочет знать, что случилось. И если он не будет рад моему отчету, он придет посмотреть сам, — он оставляет угрозу в воздухе.

Мегера мрачнеет. Она точно хочет заколоть его теперь. Фурии переглядываются.

— Возвращайся, если он так хочет, — говорит Мегера, повернувшись к богу с серебристой кожей. — Но сейчас уходи.

— Идем, — Алекто проходит ко мне, нежно обвивает рукой мою руку, уводит меня от Гермеса к моему гнезду одеял. Когда я сажусь, я вижу, что Гермес ушел.

— Мы тебя успокоим, — говорит мне Алекто.

Паника охватывает меня, я напрягаюсь.

— Я в порядке. Я устала. Я плохо себя чувствую.

— Побудь с нами, — говорит Мегера, и тон показывает, что это не просьба.

Я помню ее лицо, зубы, когти. Хлыст в руке. Звуки, какие он издает.

Я сцепляю дрожащие ладони на коленях, Тисифона и Мегера опускаются на мою кровать. Фурия со змеями на голове садится передо мной, Тисифона — сзади, а потом их ладони на мне.

Алекто целует меня в висок, начинает перебирать мои волосы, нежно почёсывая мой скальп ленивыми кругами, снова и снова. Должна признать, это приятно. Покалывает. Дрожь холода и жара бегает по моей шее, расцветая на плечах, пока она распутывает мои волосы. Я расчесывала их пальцами каждый день, и я думала, что справлялась, но ощущаю, как ее ногти зацепляются снова и снова, а потом нежно разглаживают волосы.

Я вытягиваю ноги, выгибаю ступни в наслаждении, глаза закрываются. Они открываются, когда Мегера берет в ладонь мою левую ступню, уверенно мнет пятку и носок, стараясь не поцарапать меня, а потом поднимается массажем по моим лодыжкам и голеням, вызывая у меня дрожь наслаждения. И, когда я привыкаю к двойному удовольствию на голове и ногах, Тисифона начинает водить когтем силуэты на моей спине, рисунки и слова на языке, который я не знаю. Они касаются меня не так, как друг друга, подстраиваются к моему человеческому телу. Делают меня единой с ними.

Мегера смотрит на меня, и я улыбаюсь, прикрыв глаза.

— В следующий раз будет лучше.

Я так расслаблена их ладонями, что киваю, а потом понимаю смысл слов.

— Что? Нет! — говорю я, убирая ноги от нее, отодвигаясь от Тисифоны. Змеи Мегеры вздрагивают от резкого движения и поднимаются, раскрывают пасти, шипя. Когти Алекто впиваются в мои волосы, и я вскрикиваю, вырываюсь, оставляя светлые пряди в ее пальцах.

— Нет? — спрашивает Мегера.

— Другого раза не будет, — говорю я, поднимаясь, глядя на них. — Я не могу так снова. Вы меня не заставите.

— Но как ты научишься? — спрашивает Тисифона.

Научишься.

— Зачем мне учиться?

— Чтобы ты присоединилась к нам.

Фурии встают, создавая стену кошмаров.

— О чем вы?

— Потому ты тут, — говорит Алекто. — Мы ощутили твою силу. Она звала нас.

— Я не пришла сюда, это было случайно. И у меня нет силы, — я отступаю на шаг.

— Есть, — Мегера смотрит на меня, будто видит насквозь. — Большая сила, — она произносит слово, которое я не понимаю.

— Что это означает? — спрашиваю я, голос дрожит.

— Это привело тебя сюда. Это ты. Подобное зовет подобное, Вестница Смерти.

Оракул так говорила. Я качаю головой.

— Нет.

Я — садовница. Я даю жизнь. Ращу. Не уничтожаю.

Мой большой палец зудит, где я раздавила росток.

— Ты сделаешь все верным для нас, — говорит Алекто. — Справедливость.

— Нет, — повторяю я.

— Ты как мы. Одна из нас. Потому ты тут.

Алекто шагает ко мне, я отступаю на шаг, мотая головой. Нет, все не так. Не так.

— Кори, стой, — рявкает она, как никогда еще со мной не говорила, пугая меня достаточно, чтобы я отодвинулась сильнее.

Я тут же понимаю ошибку, желудок улетает, подо мной пропадает земля. Я вспоминаю, как земля раскрывается на холме Линкея, и я знаю, что упаду снова, и в этот раз камень разобьет меня.

Но Алекто ловит меня, обвивая руками и крыльями. Я борюсь миг, а потом сдаюсь, испуганная и растерянная.

Другие прижимаются ко мне, и я оказываюсь среди чешуи и перьев, холодной кожи. Меня гладят, и хотя я ненавижу их немного, приятно ощущать себя в безопасности.

— Ты нужна нам, — тихо говорит Мегера, и я не знаю, должна ли слышать ее. Я могу притвориться, что не слышала.

Я поворачиваюсь в объятиях Алекто, сквозь брешь в руках, телах и крыльях вижу точку на полу, где был росток.

Великая сила, сказала Мегера. Я думаю о том, как пальцы покалывало, когда я коснулась ростка.

Семена из кармана не должны были прорасти. Я не знаю, что это было, и я не знаю, как давно росток был там. В море было заклинание — не в море, в Стикс — и, как я указала Гермесу, семена не растут без хорошей почвы, солнца и воды.

Но зернышко проросло.

Предупреждение звенит в моей голове, пока я думаю, можно ли сделать это снова.

Я хочу снова сделать это.

20

МЕСТНЫЙ

Я просыпаюсь среди Фурий, наши конечности, волосы, змеи и крылья спутались. Рука Тисифоны, выбравшаяся из-под моей шеи, разбудила меня раньше, чем я была готова. Она шепчет на ухо, что принесет мне завтрак, целует мой лоб прохладными губами.

— Сестра, — говорит она и уходит.

И я вспоминаю все. Бри, охота. Гермес, росток.

Вера Фурий, что я одна из них.

Борясь с тревогой, я выбираюсь из их объятий, они уже не спят, следят за мной блестящими теплыми глазами. Я выдавливаю улыбку, выбираюсь из одеял и беру свечу, пару спичек в зубы, иду в пещеру-ванную.

Когда я возвращаюсь, став чище, проснувшись чуть сильнее, переживая больше из-за грядущего дня, Тисифона вернулась. К моей радости, с ней Гермес.

Он сидит, скрестив ноги, в нише Мегеры, вместе с тремя сестрами. Судя по тому, как они смотрят на меня — Мегера хмурится — я чему-то помешала. Снова.

— Доброе утро, — кричит Гермес бодро. Его волосы идеальными кудрями обрамляют лицо, его белая туника чистая, серебристая кожа сияет здоровьем. Я понимаю, что на мне одеяние уже дольше трех дней, и мои волосы не спутались только из-за ухода Фурий прошлой ночью.

«Становишься хищной, — говорит голос в моей голове. — Или Фурией, — звучит мрачный ответ».

— Привет, — говорю я слишком громко, пытаясь заглушить шепот во мне.

Они растерянно смотрят на меня, продолжают шептаться.

Я смотрю на них, пока ему, четыре бессмертные головы склонены, говорят тихо и быстро, я ничего не слышу, хотя уши горят. И большой палец пылает и зудит там, где я раздавила росток. Я ожидаю, что он красный, с волдырем, но, когда смотрю, он обычный. Когда я тайком проверяю участок камня, где был росток, все выглядит нормально.

Придется продумать план для следующего раза. Может, попытаться в ванной, куда они не ходят. И мне нужна причина для возвращения плаща: в карманах должны еще оставаться семена. Я решаю, что спрошу у Алекто. Я ловлю ее взгляд, мы быстро улыбаемся и отводим взгляды, словно попались на том, что не должны делать. Нужно застать ее одну. Может, позже, когда мы вернемся с…

Я замираю. Я не знаю, возьмут ли они меня с собой на работу. Я не знаю, заставят ли снова смотреть на наказания. Я отодвигаю еду, меня мутит. Я не могу сделать это снова. Не могу.

Фурии летят ко мне, пока я собираю еду в мешок, и сердце начинает колотиться за ребрами.

— Ты не доела, — говорит Алекто.

— Я не голодна, — говорю я.

Мегера смотрит на меня.

— Нам нужно заняться делами, — говорит она, и все во мне сжимается. — Но ты останешься сегодня тут. Гермес останется с тобой, тебе не будет одиноко, — продолжает она. — Для нас будет время. Много времени. И его предупредили, — зловеще добавляет Мегера.

Мы поворачиваемся к богу, стоящему с красивой улыбкой. Я так рада, что голова кружится.

Алекто шагает вперед, проводит холодным нежным пальцем по моей щеке, потом склоняется и целует в щеку.

— Мы принесем больше вкусной еды, когда вернемся, — говорит она. — И наши подвиги, чтобы вдохновить тебя. Я буду скучать, — тихо добавляет она. — Милая мягкая сестра.

Три Фурии тепло смотрят на меня, прыгают из ниши и улетают, оставляя меня с Гермесом. Он идет по воздуху ко мне.

— Так ты не рассказал им.

— Я обещал, — говорит он.

— Что Мегера имела в виду, сказав, что тебя предупредили? — спрашиваю я.

Его лицо становится забавным.

— Просто, если я попытаюсь увести тебя из Подземного мира, их месть будет быстрой и беспощадной, — он делает паузу, проводит языком по зубам. Он смотрит на точку за мной и говорит. — Видимо, они еще не били хлыстами по божественной плоти, но они хотят узнать результат. И хоть я — не та жертва, каких они предпочитают, они не против, чтобы мой ихор окропил Луг Асфоделя.

Я потрясённо моргаю.

— Ого.

— Да, — он смотрит на меня. — Яркая картина, с деталями.

Мы утихаем, и я стараюсь не представлять это.

Потом меня осеняет.

— Аид сказал им не выводить меня снова?

Его идеальное лицо озаряет хитрая улыбка.

— Почему не спросить у него? — Гермес кивает за меня.

Я поворачиваюсь, и все мое тело вспыхивает.

Аид стоит за мной идеально прямо и неподвижно, его ладони и тени близко к бокам. Бровь приподнята, но лицо гладкое, фасад покоя, который он так любит. Он снова в смертной одежде: черные штаны, черная рубашка, застегнутая на все пуговицы, туфли, волосы убраны с бесстрастного лица. Рядом с Гермесом он похож на божество меньше, выглядит как парень с континента, наряженный для прогулки с друзьями.

Я в ужасе, сильнее осознаю, что мой наряд грязный. Я грязная. Я хочу, чтобы земля проглотила меня.

Он говорит раньше меня:

— Что случилось? — голос Аида резкий. — Твоя рука.

Он смотрит на шрамы от удара молнии. Следы выцвели из красного до серебра. Я привыкла к ним.

— О… это старое, — говорю я, удивленно обводя линии. Они выглядят как корни и ветки дерева. Мне даже нравится этот след по такой причине.

Он обеспокоен.

— Болит?

— Нет. Уже нет, — я смотрю на свою руку снова. — Как я и сказала, это старое. Помнишь день с молнией? Когда я была на холме?

Его горло двигается, и он кивает.

— Тогда это случилось, — говорю я.

Аид хмурится так сильно, что его густые брови почти встречаются, но когда он говорит, его вежливый голос вернулся:

— Как ты, в остальном?

Ладно. В это можно играть вдвоем.

— Я очень хорошо, спасибо, — говорю я со слабой улыбкой. — Просто чудесно. А ты? Ты в порядке?

Его рот подрагивает, будто он знает, что я делаю.

— Я в порядке. Рад, что и ты тоже.

— Отлично.

Я ощущаю румянец, смотрю на Гермеса, который сияет от веселья, его кожа источает серебристый мягкий свет, пока он улыбается так широко, что его ямочки становятся впадинами.

— Фурии знают об этом? — спрашиваю я у него.

— Нет, — отвечает Аид, но я не поворачиваюсь, переживаю из-за румянца на лице. — Все хорошо, это будет один раз, и им не нужно знать, что я был тут.

— Почему ты тут? — я все еще не могу смотреть на него.

— Из-за ростка.

Во мне горит возмущение.

— Ты обещал! — я хмуро гляжу на Гермеса.

Он поднимает руки с улыбкой.

— Я обещал не говорить сестрам, и я не сказал. И я не говорил своему дяде.

— Это мое царство, — говорит Аид. Он звучит ближе. — Ничто в нем не происходит без моего ведома. Ничто, — повторяет он.

Я поворачиваюсь. Он оказывается за мной, между нами меньше расстояния руки. Я избегаю его взгляда, говоря:

— Я не знаю, как это произошло.

— Я хочу, чтобы ты попробовала снова.

— Я же сказала, я не знаю, как это произошло, — возражаю я, хотя сама этого хочу. Я смотрю на землю. — Я даже не уверена, что это была я.

— Моей уверенности хватит на двоих, — его голос смягчается, но, когда я поднимаю взгляд, Аид смотрит серьезно. — Гермес останется тут, пока нас нет. Если сестры вернутся, он предупредит меня, и я верну тебя, они и не узнают, что ты уходила.

— Нет, — я хватаюсь за шанс. — Я сделаю это. Хотя бы попробую. Но только поклянись, что потом ты вернешь меня домой. Прошу. Я не хочу возвращаться сюда. Мне нужно домой. Если сделаешь это сегодня, обещаю, что постараюсь изо всех сил.

— Я… — он делает паузу, потом кивает. — Обещаю, — говорит он. — Сегодня. Как только мы закончим, — он медлит, потом протягивает руку.

Когда я понимаю, что он не пытается взять меня за руку, а хочет закрепить сделку, он уже опускает свою, и я нечаянно тяну его к себе, хватая его за пальцы. Гермес не скрывает смех, и мы с Аидом хмуро смотрим на него.

— Хорошо, — я отпускаю Аида и подавляю желание вытереть ладонь об одежду. — Идём.

Аид останавливает попытку скрестить руки, неудачно изображает, что протягивал ко мне локоть. Гермес фыркает, и когда я смотрю на него, он подмигивает.

— Веселись, — говорит он.

Меня мутит, кожа горит. Я обвиваю руку Аида как можно свободнее. Мир тут же переворачивается.

Когда он замирает, я врезаюсь в бога рядом со мной, и он придерживает меня другой рукой, на миг соединяя нас в неловких объятиях, грудь к груди.

Я отступаю раньше него, убираю руку от его и отхожу, пытаясь оглядеться и взять себя в руки.

Озираясь, я вижу, что мы внутри укрытия без крыши размером с мой сад дома, из серого камня Подземного мира. Окон нет, как в его замке, но нет и дверей. Ни войти, ни выйти. Во рту пересыхает.

— Это какая-то тюрьма? — я поворачиваюсь к нему.

Его ладони в карманах, чтобы я его не трогала, видимо.

— Нет.

— Тогда что это? Похоже на тюрьму. Ни окон. Ни дверей.

Он поворачивается к одной из стен, и, пока я смотрю, дверь из черного дерева появляется посередине. Я смотрю на него, открыв рот в потрясении, потом подхожу к ней, прижимаю к ней ладони. Она прохладная на ощупь.

Ручки нет, но едва я думаю об этом, она появляется, сделанная из прохладного темного металла. Я поворачиваю ее и приоткрываю дверь. Пара теней стоит неподалеку, глядя, и я закрываю дверь и поворачиваюсь к Аиду.

Он смотрит на меня со странным выражением лица.

— Я хочу, чтобы ты попыталась вырастить что-то в Подземном мире, — говорит он. — Стены защищают от любопытных глаз.

— Фурии могут летать, — напоминаю я ему.

— Они сюда не полетят, — он делает паузу. — Мы возле Элизия.

— У меня нет…

Я не успеваю закончить, он вытаскивает руку из кармана и раскрывает ладонь. Там лежит дюжина черных и коричневых точек. Семена. Он указывает мне, и я протягиваю руки, сложенные чашей, под его ладонью, и он высыпает туда семена. Он старается не задевать меня.

— Подойдет?

Я пожимаю плечами. Наверное. Переместив семена в левую ладонь, я опускаюсь на колени, провожу правой по потрескавшейся серой земле. Она сухая, безжизненная, как все тут.

Каждый год в начале весны папа и Мерри брали меня и Бри в садовый центр на одном из островов побольше, где я могла запастись всем, что было нужно для грядущего года. Инструменты, новые семена и подставки для рассады, леска, прутья, удобрения, почва. Землю продавали в больших баках, и можно было наполнить мешки любым количеством. Эту часть я любила больше всего, и, пока Бри уходила в кафе за пирожным и заигрыванием с работниками, а папа с Мерри смотрели на наборы для барбекю, я запускала ладони в землю и ощущала ее. Нужно было использовать лопату или хотя бы перчатки, но я никогда так не делала. Всегда голые руки, чтобы сжать почву. Я не знала, как, может, это было в моей голове, но я могла понять по ощущению между пальцами, была ли земля хорошей. Подходит ли она для роста. Потому я знаю, что земля тут непригодна для роста.

«Но зернышко выросло из камня», — шепчет голос в моей голове.

Я разглядываю семена. Несколько черных, как то, что я посадила в Эребусе — базилик, наверное. Или лаванда. Круглые и коричневые, скорее всего, кориандр. Я встаю и начинаю ходить по месту, решая, где их посадить. Обычно я учитываю положение солнца, где будет тень в какое время дня, но это тут не важно. Тут нет времени дня. Нет тени, ведь нет солнца.

— Зараза, — бормочу я, проходя к центру сада.

На коленях я использую пальцы, чтобы рыть землю, делаю ямки на пару дюймов глубиной, пускаю внутрь черное семечко и накрываю его. Я отхожу, оставляя место, и делаю это снова. Я не делаю это в каком-то порядке, не придерживаюсь ровных линий, не думаю о месте для корней. Это бессмысленно, учитывая, какие препятствия их ждут тут. Я просто делаю ямки, опускаю семена, закапываю их и двигаюсь дальше, пока все семена не посажены.

Когда я встаю и смотрю на землю, едва видно, куда я их посадила. Я ищу камешек, чтобы отметить место, но замираю. Зачем? Если они вырастут, мы их увидим. Они будут единственным пятном цвета тут.

— Что теперь? — я поворачиваюсь к Аиду.

— Нужно сделать то, что ты делала, чтобы это произошло.

Я вспоминаю прошлый день, мои щеки вспыхивают.

— Я плакала, — говорю я. — Он вырос после того, как я плакала.

Аид отводит взгляд и хмурится, словно ответ его смущает.

— Что сделало тебя несчастной? — спрашивает он.

— Это место, — он сжимает зубы. — То, какое оно. То, как оно работает. Фурии взяли меня с ними на наказания.

— Знаю. Я говорил, что знаю все, что тут происходит.

Я хмуро смотрю на него.

— И тебя устраивает видеть меня такой? Или ты думаешь, мне это нравится?

Судя по напряжению на его лице, я попала в цель.

— Я думал, ты этого хотела, — сухо говорит он. — Работать с ними.

— Нет, я не хочу этого. Они даже не слушают теней, они просто наказывают их. Мне нравится, когда они добры со мной, но… — я умолкаю.

— Но ты не так бы это делала.

— Не важно, как бы я это делала. Я не должна быть тут. Я должна быть со своей семьей.

— Они не горюют по тебе, — говорит Аид.

— Что, прости? — я возмущенно смотрю на него.

— Кори, — Аид мягко произносит мое имя. — Они знают, что ты не мертва. Потому они не горюют по тебе.

Я качаю головой.

— Где я, по их мнению?

— С твоей мамой. Они верят, что тебе нужно время вдали от Острова после произошедшего, так что ты уехала к ней.

— Как такое возможно? — но я уже знаю ответ. — Ты сделал это. Зачем? — зачем он помогал мне? Почему проявлял доброту?

— Было не честно, что они переживали за тебя.

— О, но честно держать меня тут?

Его глаза сверкают.

— Ты выбрала остаться. Ты могла в любое время попросить выпустить тебя.

— Я просила! — я поворачиваюсь к нему.

Он говорит тихим голосом:

— Я запомнил бы, если бы ты приходила ко мне.

Я подавляю румянец.

— Ладно, не лично, но Алекто приходила к тебе раз шесть, чтобы попросить вернуть меня домой, и ты отказал.

Аид глядит на меня.

— Кори, Алекто не приходила ко мне. Ни разу.

— Приходила.

Говоря это, я ощущаю знакомый трепет. Я ощущала такое, когда убежала от Оракула во второй раз, потому что она сказала то, что я не хотела слышать. Я подавляла это чувство, когда бежала домой из бухты в день, когда Али порвал со мной, а Бри не отвечала на телефон.

— Зачем мне врать тебе? — Аид шагает ближе, впиваясь в меня взглядом.

— А ей? — говорю я. Но я знаю, зачем. Они сказали прошлой ночью. Они думают, что у меня есть сила, и я могу стать одной из них.

Я закрываю лицо руками, грудь сдавило так, что я не могу вдохнуть.

Она врала мне. Притворилась моей подругой. Все они.

Это снова произошло.

Глаза и горло горят от слез. Я не могу дышать. Я дрожу так сильно, что кажется, что земля движется под ногами.

Это снова произошло.

этосновапроизошлоэтосновапроизошло

— Кори, — говорит Аид, тянется ко мне, и я мотаю головой, глядя на него, мысленно прося не трогать меня, ведь, если он сделает это, если он будет добр со мной, я разобьюсь. Он смотрит в сторону, и его лицо становится таким, каким я его еще не видела. Открытое и беспечное. Он похож на человека.

Он нежно берет меня за плечи и разворачивает.

— Смотри, Кори, — его дыхание задевает мое ухо. — Посмотри на свой сад.

Я забываю, что расстроена. Забываю обо всем.

Двенадцать зеленых ростков тянутся из земли, и пока я смотрю, крохотные листики раскрываются, стебли медленно двигаются к пустому небу.

— Ты сделала это, — говорит Аид, и, когда я смотрю на него, его глаза ярко пылают, глядя на меня.

Я сделала это.

21

ПРОРАСТАНИЕ

Я тихо подхожу к росткам, боясь, что если я буду громкой или тяжелой, они спрячутся в землю. Я осторожно опускаюсь на колени.

Я хорошо умею выращивать. Это мой навык, как некоторые хорошо учат языки, могут рисовать или петь. Я не могу такое, но умею выращивать. Все, что я садила, вырастало. Все. Я всегда думала, что правильно учитывала все условия, обращала внимание.

Теперь я задаюсь вопросом.

Аид опускается рядом со мной, его штаны оказываются в пыли.

— Такое еще не происходило? — шепчу я, глядя на них.

— Никогда. Ни разу… — он замолкает и сглатывает. — Я не могу так. Не могу дарить жизнь. Тут еще не было жизни. До тебя.

Ему не по себе, плечи напряжены, почти у ушей.

— Такое с тобой уже происходило? На твоем Острове? — спрашивает он.

Я хочу покачать головой, но вспоминаю день перед похоронами Бри. Я думала, что капуста Мерри была маленькой, запустила ладони в землю, пока папа говорил. Я злилась на него, старалась сдержаться, и когда я посмотрела на капусту, она стала больше, чем была, и я думала, что ошиблась до этого. Когда я случайно уснула в саду через пару ночей после того, как Али и Бри бросили меня, я проснулась следующим утром и обнаружила, что все мои, так называемые, зимние кабачки поспели за ночь. Все созрело. Я не думала, что это было из-за меня. С чего бы?

— Как я могу это делать? — спрашиваю я у него. — Как такое возможно? Это дар от одного из вас?

Аид молчит, смотрит на меня.

Я смотрю на растения, пытаясь понять их. А потом в голову приходит другое, и я начинаю смеяться.

— Что смешного? — спрашивает Аид.

— Фурии, — объясняю я. — Они сказали, у меня была сила, они это чувствовали. Потому хотят оставить меня тут, потому врали, из-за моей великой силы. Что им делать, когда они узнают, что она — только это?

— Только это?

— Выращивание, — я смеюсь, но это не смех. — Моя суперсила — садоводство, — я убираю волосы с лица обеими руками. — Мегера будет злиться. Ха. Фурия. В ярости.

— Кори…

— А мой бывший говорил, что это было глупо. Скучно. Потому он изменил мне с Бри. Я была скучной, — я поворачиваюсь к Аиду. — Ей тоже было все равно. Если я заказывала новые семена и рассказывала ей, она изображала зевки, пока я…

Аид вдруг поднимает руку и убирает прядь волос мне за ухо. Я замолкаю от потрясения.

— Думаю, умение растить цветы в мире мертвых — особый навык, — его черные глаза встречаются с моими, его пальцы задерживаются за моим ухом.

Я отвожу взгляд и кашляю, хмуро глядя на растения, а он отодвигается.

— У них шипы, — говорю я.

— Это розы? — спрашивает он, протягивая длинные пальцы к шипу. Я очарованно смотрю, он давит на шип так, что плоть должна быть проколота, но кровь не появляется. Ихор, вспоминаю я. У богов нет крови. Золотой ихор течет по их венам. Если его плоть пронзить, потечет жидкое золото.

— Семена, что ты мне дал, не были розами. Что это?

Я с ужасом ощущаю на себе его взгляд, он рассматривает мой профиль.

— Не знаю. Гермес купил их.

— Ты пялишься, — выдавливаю я.

— Прости, — отвечает он, но не прекращает.

Раздражение искрится.

— Что? — я поворачиваюсь к нему, выдавливая слово. — Серьезно? — говорю я сквозь зубы. — Чего ты хочешь?

Он не отводит взгляда, пялится, и я гляжу в ответ, не собираюсь отступать первой. Мои глаза горят — я будто могу плакать огнем — но он готов смотреть вечность, глубокие черные ямы без дна. Если я упаду в них, буду падать вечно.

Он отворачивается первым, но я не ощущаю себя победившей.

— Теперь я понимаю, — говорит он. — Смотри.

И я смотрю.

Ростки выросли, пока мы смотрели друг на друга, листья теперь на уровне моих глаз. Шипы пропали, словно их не было, и теперь у каждого растения был длинный зеленый бутон.

Я встаю, и Аид тоже поднимается, повернувшись ко мне.

— Ты закрываешь себя. Или что-то подавляет тебя. Когда ты теряешь контроль над эмоциями, замок пропадает, и твоя сила освобождается.

— Погоди. Ты глазел, чтобы разозлить меня? Для этого?

Он игнорирует вопрос.

— Если ты научишься убирать замок и управлять силой, ты сможешь выращивать по своей воле. Всюду.

Всюду…

Я вдруг вижу, как я выношу цветы в Подземный мир и показываю всем, что я сделала. Я хочу открыть дверь и пригласить их внутрь. Я хочу дать всем теням цветок, заправить в их волосы, за уши, дать им краски и эту жизнь. Никогда, говорил Аид. Этого никогда не было раньше, ничто еще тут не росло, но для меня выросло. Я принесла жизнь на землю мертвых. Я могла изменить все это место, и никто не мог меня остановить.

Я отхожу от него к двери, упираюсь в нее руками, гадая, осмелюсь ли я. Она уже не прохладная, но той же не меняющейся температуры, что и все тут. Небо сверху все такое же серое.

— Почему это так? — бормочу я.

— Что так? — говорит он, появляясь рядом со мной.

Я вздрагиваю.

— Это место. Отсутствие всего. Нет солнца на небе, но свет все время. Облаков нет, нет ночи. Нет ветра. Нет деревьев, растений, кроме этого, — я киваю на цветы за нами. — Ни домов, ни убежищ. Тут бывает дождь? Снег? Ураган? Почему? Почему ничего нет?

— Зачем теням погода? Или дома? Или деревья? — спрашивает Аид.

— Потому что… это часть жизни. Я знаю, что тут нет живых, — рявкаю я раньше, чем это говорит он. — Не в том смысл. Смысл в том, что тут ничего нет. Вечность из ничего. Ты мог бы так существовать?

— Да.

Жалость жалит.

— Так твой замок пустой, как все остальное? — спрашиваю я.

— Хочешь увидеть? — отвечает он, удивляя меня.

Да.

— Нет. Я не к этому веду. Я говорю о людях, проводящих вечность в подобии парковки для машин, — говорю я. — Это ужасно, не видишь? Пытка, — я замолкаю, думая о Фуриях, которые сейчас там, осуществляют наказания. — Я знаю, что ты не можешь растить, но зачем ты сделал место таким?

— Я не делал.

— Тогда кто?

— Старые. Я не строил это место, а унаследовал. Три соломинки, три царства.

Я знаю это. Зевс получил Землю, Посейдон — моря, а Аид — Подземный мир.

— Почему ты не меняешь это место?

Он смотрит на меня, как на глупую.

— Тут ничего не меняется, — говорит он. — До этого, — он смотрит на цветы. Я все еще не знаю, какие они. — До тебя.

Он тянется к моей руке.

— Что ты делаешь? — я убираю руку.

— Изменения, — он протягивает руку. — Доверься мне.

Поражает осознание, что он — единственный тут, кому я доверяю. Я беру его за руку.

Он поднимает их на уровень наших глаз, прижимает наши ладони, будто мы — дети, проверяющие, чья ладонь шире. Он побеждает, его пальцы длиннее. Он переплетает пальцы с моими, сжимает мою ладонь. Я сгибаю пальцы в ответ. Его кожа прохладная, нежная, как было на Фесмофории, и я ощущаю во рту мед. Я смотрю, как он глядит на наши соединенные ладони, заинтересованный, словно он не влияет на происходящее, словно наши руки сами себя так ведут, а мы — лишь зрители.

Он шагает ближе, и между нами расстояние ладони. Теперь я смотрю, во рту пересохло, сердце трепещет за ребрами, как птица.

— У тебя другие руки, — говорит он.

— Что? — я смотрю на него.

— На Фесмофории. У тебя кожа была в мозолях. Твердой.

Я пытаюсь отодвинуться, но он не дает.

— Не все сидят днями в замке, отдавая приказы. Некоторые используют руки.

— Это не плохо. Просто говорю, что они теперь мягче, — говорит он, глядя мне в глаза, сдвинув брови. — Ты краснеешь, — говорит он.

— Побочный эффект того, что я жива, — отвечаю я. — И очень бледная.

— Я не говорил, что это плохо.

Я сглатываю, румянец сгущается. Я отвожу взгляд за его плечо.

А потом охаю. Один из цветов распускается на моих глазах, и я вижу, что это.

Нарциссы, но красные.

Я знаю, что он делает.

— Ты управляешь мной, — я вырываю руку из его. — Играешь с моими эмоциями, чтобы увидеть, что будет. Мы прошли печаль, гнев, раздражение. И ты подумал попробовать… это.

Он потрясен, но пожимает плечами.

— Прости. Я должен был проверить гипотезу.

— Поздравляю, — я качаю головой. — Ты не лучше других.

— Я просто хотел…

— Использовать меня. Как Фурии, — я перебиваю его.

— Нет. Это было…

Я говорю, не думая:

— Умолкни.

Я удивлена, когда он слушается, сжимая губы с силой.

Я отхожу к цветку, смотрю на него.

Их не существует. Красных нарциссов. Алых. Не в моем мире. Они растут только тут. Цветы Подземного мира. Интересно, что будет, если я попробую вырастить тут васильки. Или бархатцы. Или розы. Как они будут выглядеть в Подземном мире?

— Кори, — говорит Аид, тревожный тон заставляет меня повернуться. — Фурии вернулись. Мне нужно увести тебя домой, — он тянется к моей руке.

— Нет, — говорю я.

Он замирает.

— Ты не хочешь домой? — осторожно говорит он.

— Хочу, ясное дело, — я замираю.

— Но? — говорит он.

Я смотрю на цветы, сердце пропускает удар.

— Ты хочешь сделать больше, — говорит он, глаза блестят.

— Теперь я знаю, что семья в порядке, и ты не держишь меня в плену назло… — он приподнимает бровь, — то, может, я могу немного задержаться, посмотреть, что еще я могу сделать. Ты можешь добыть больше семян?

Он кивает.

— Тогда я должна остаться еще немного? Посмотреть, что будет дальше.

— Ты можешь оставаться, сколько хочешь, — быстро говорит он.

— У меня есть условия.

— Конечно.

Мы подавляем улыбки.

«Он — Аид, — напоминаю я тебе. — Не твой друг. Тут нет твоих друзей».

— Первое условие — как только я попрошу вернуть меня на Остров, ты это сделаешь. Что бы ни происходило тут.

Он вытаскивает из кармана монету, протягивает мне. Там вырезано его лицо.

— Произнеси мое имя, достав ее. Я приду к тебе.

Я смотрю на монету.

— Хорошо. Второе — ты не будешь играть со мной, манипулировать, заставляя все выращивать. Никаких игр разума. Дай мне разобраться. Если ты прав, и силу что-то блокирует, мне нужно пройти это без влияния. Иначе это бесполезно.

— Конечно. Что-то ещё? — его взгляд пристальный, брови чуть приподняты.

На кончике языка просьба увидеть Бри. Сказать… я все еще не знаю, что хочу ей сказать, и хочу ли. Хотя она убежала от меня, я понимала намек. Нужно разобраться перед тем, как уходить домой.

Сад всегда был местом, где думать удавалось лучше всего.

Я качаю головой.

— Пока все.

Его лицо становится гладким.

— Хорошо.

Я не успеваю спросить, как он планирует вернуть меня к Фуриям в Эребус без их ведома, он берет меня за руку, и после ощущения сжатия мы стоим внутри темной пещеры, которую я использую как ванную.

Его губы движутся у моего уха:

— Я вернусь.

Я киваю, во рту пересохло, я не могу говорить.

— Ты спрашивала, почему я был в Фесмофории, — говорит Аид с прохладным дыханием. — Я был там для тебя.

Он исчезает, и я одна.

22

ДЕРЕВО ДЕВЫ

Я мою руки в ручье, убирая грязь Подземного мира из-под ногтей. Я вытираю их об одеяние, ощущая дрожь ладоней.

Я играю с монетой, которую дал мне Аид, крутя ее в ладони, двигая по костяшкам, как маг, а потом сжимаю. Я не вижу ее в темноте пещеры, но ощущаю, тру пальцем его профиль, наглый профиль. Некоторые могут сказать, что нельзя прочесть наглость по вырезанному силуэту на кусочке металла, но она там. Я поворачиваю монету, проверяю другую сторону. Круг, связанный с бугорком и двумя выступами на конце. Похоже на ключ.

— Кори? — голос Алекто разносится эхом. — Ты в порядке?

Я глубоко вдыхаю, злясь.

«Она врала мне. В лицо».

— Порядок, — говорю я резче, чем хотела. — Я буду через минуту, — добавляю я, заставляя себя звучать мягче.

Звучать так, будто я не знаю.

Она сказала доверять ей, быть терпеливой, и что она поможет мне. Но она не ходила к нему. Она использовала то, что узнала обо мне и Бри, попыталась втянуть меня в их мир. Она выдумала, что Аид был злодеем, а она — подругой, и я поверила ей. Я снова тихо рычу. Это задевает меня. Я снова доверяю кому-то, считаю ее на своей стороне, и меня снова обманывают. Я ужасно сужу характер. И теперь придется выйти и сделать вид, что все хорошо.

Я сжимаю монету в кулаке, глубоко дыша. Я могу это сделать. Я переживала худшее. Нужно просто добраться до конца дня, а потом Аид вернется, и я проверю свою силу. И если будет слишком, я смогу использовать монету и уйти домой. У меня есть варианты. Контроль теперь у меня.

— Кори? — снова зовет Алекто.

— Иду, — говорю я.

Я убираю монету в угол, чтобы она не блестела на свете.

Я дрожу, покидая пещеру.

Алекто ждет меня с теплой улыбкой на милом лице. Что-то трескается в моей груди.

— Я понесу тебя, — говорит она, шагая вперед, пока я тянусь к веревке, и мне сложно не оттолкнуть ее, не накричать на нее, что я знаю, что она сделала, что она делала.

Я рада, что Мегера вырыла другие семена. Они были бы уже секвойями, если бы она этого не сделала.

— Спасибо, — говорю я, даже выдавливаю улыбку, а она подхватывает меня. У ее груди я ощущаю ее знакомый запах пыли и девушки, а потом она опускает меня, улыбаясь, и я нее знала, что сердце может быть разбито, но все еще работать.

— Мы начинали думать, что ты упала в воду, — говорит Гермес с каплей паники на лице, а потом отворачивается. — Надеюсь, тебе лучше.

Я запинаюсь об одеяла, поднимаю их, как щит, на себе, не могу остановить дрожь. Я ощущаю их взгляды, смотрю на потрепанную шерсть одеяла, боясь, что они поймут по моему лицу, что я знаю правду.

— Что такое? — спрашивает Мегера. — Что-то тебя тревожит?

— Нет. Я… да, — говорю я, когда Гермес тихо кашляет. — Мне не очень хорошо.

— Тебе нехорошо? — повторяет напряженно Мегера.

— Голова болит. Я — человек. Так бывает, — рявкаю я.

— Мне нужно идти, — голос Гермеса громкий, но я не поднимаю головы. — Было приятно поговорить, Кори. Уверен, я еще тебя увижу. Может, завтра?

— Да, — говорю я.

— Тогда завтра, — говорит он.

Иронично, я больше всего хочу сейчас в свой сад. Я хочу рыть. Я хочу работать до пота и голода. Я хочу погрузиться в ванную и дать воде смыть боль. А потом встать и сделать это снова. Что сейчас в другом саду? Живы ли растения? Справятся ли они?

Фурии отвлекают меня от мыслей.

— Что тебя тревожит? — Мегера хмурится, садясь передо мной на корточки, заставляя смотреть на нее. — Ты не в порядке. Гонец трогал тебя без разрешения?

— Что? Нет! — говорю я. — Нет. Почему ты так думаешь?

— Он — божество, а ты — девочка, — говорит Тисифона, Алекто кивает.

— Вы оба странно себя ведете, — говорит Мегера. — Дерганые, рассеянные.

— Не из-за него. Мне немного плохо, и все. Так бывает, — они смотрят на меня. — Он меня не трогал, обещаю.

— Ты расскажешь нам, — это не вопрос, а приказ. — Если хоть кто-то тебя тронет, — продолжает она.

Я сглатываю, вспоминаю мои пальцы в руке Аида, его лицо близко к моему, его слова перед тем, как он ушел, все во мне трепещет.

Они не спрашивали о поцелуе с Аидом. Может, Алекто не рассказала им, хотя я сомневаюсь. Может, это еще одно смертное, что они не понимают. Я не могла объяснить, что я ощущаю себя странно из-за этого до сих пор. После сегодня стало хуже.

— Кори? — голос Мегеры тихий, змеиный. — Ты должна рассказать нам.

Я плохо врала, хотя Бри пыталась научить меня ради нас обеих. Она могла смотреть в глаза материи и клясться, что мы ничего не делали, но едва миссис Давмуа смотрела, я краснела, и все всплывало.

«Тебе хорошо, — говорила Бри. — Твой папа не как моя мама. Если бы я не врала, мне ничего не разрешали бы делать. Это необходимое зло».

И я соглашалась, пока она не соврала мне.

— Потому что ты теперь наша, — продолжает Мегера. — Наша сестра. Оскорбление тебе — это оскорбление нам. Нападение на тебя — нападение на нас, — она впивается в меня взглядом, словно может прочесть правду в моем черепе, вырезанную в кости.

Моя кровь холодеет.

— Тайн быть не может, Кори.

— Да, — говорю я. — Никаких тайн. И лжи.

Тень мелькает на ее лице, но она кивает.

— Никаких тайн и лжи, — говорит она и садится за мной, обнимает меня. Я позволяю ей, потому что так безопаснее, чем смотреть на нее. — Что ты делала с Гонцом? — спрашивает Мегера, лениво гладя когтями мою руку.

— Мелочи, — я стараюсь звучать спокойно. — Мне стало плохо почти сразу, как вы улетели. Мы болтали.

— О чем говорили? — спрашивает Мегера, ее ладони двигаются к моим плечам, массируют их, большие пальцы водят круги за моей шеей.

— О пустяках. О людях и божествах, — я импровизирую, понимая, как близко ее ладони к моему горлу. — Как я отличаюсь от него. От вас.

— Нет, ты как мы, — исправляет Мегера.

— Ты теперь одна из нас, — Алекто садится рядом со мной, берет меня за руку, гладит ладонь пальцами. — Сестра.

— Нет, — говорю я резче, чем хотела. — И не смогу быть. Посмотрите на себя. И на меня. Мы разные.

— У тебя будут крылья, — дыхание Мегеры щекочет мою шею, посылая холодок по моей спине. — Ты полетишь, как мы. Ты будешь как мы. Скоро.

Я открываю рот, чтобы спросить, как, но останавливаюсь. Я вижу себя в будущем с крыльями рептилии за спиной, ногти стали длиннее и толще, изогнулись, как когти. Зеленая чешуя в форме листьев покрывает мою кожу, как броня. Мои глаза черные, как у них, человечность пропала. Я дрожу, и сестры гладят меня, водят ладонями по лопаткам и спине. Я думаю о том, что оставила в саду за стенами. Вдруг появление крыльев не кажется чем-то невозможным.

Я притворяюсь, что уснула, чтобы больше не говорить, и они укладывают меня, укутывают одеялом и уходят.

Я слышу, как они говорят в нише Мегеры, но порой делают паузы и смотрят на меня, три пары глаз глядят властно. Они думают, что владеют мной. Думают, что я — их, и ужасно то, что еще немного, и я могла такой стать. Мне не нравится чувство, что Бри спасла меня, но если бы я не увидела ее, если бы не произошедшее после этого, они все еще тянули бы меня нежно в свою паутину, и я поддавалась бы.

Я засыпаю по-настоящему, потому что дальше Алекто трясет меня.

— Тебе нужно поесть, — говорит она, нежно улыбаясь, кивая на еду, разложенную для меня.

Я улыбаюсь, потому что в тот миг забываю, что она — лгунья, и это всегда было хуже всего и с Бри.

Когда я просыпалась утром и брала телефон, чтобы написать ей о странном сне или увидеть, писала ли она мне, а потом видела фотографию моего сада вместе нашей фотографии, и все обрушивалось. Я проверяла в приложениях, что она выкладывала о жизни, частью которой я уже не была. Почему-то она не заблокировала меня, а я — ее. Али — да. Бри… нет.

Лицо Алекто мрачнеет, когда я отклоняюсь от нее.

— Что такое? — говорит она.

— Ты полетишь к Аиду снова? — спрашиваю я. Ничего не могу поделать. — Может, отведешь меня к нему? Пора мне попросить самой. Может, он этого ждет. Может, потому он отказывает. Попробовать стоит, да?

Она долго медлит, и я надеюсь, что она согласится.

— Это разозлит его сильнее, — говорит она. — Ты не знаешь его, как мы.

И трещина в моей груди становится шире. Если бы она сказала «да, я тебя отведу», то это означало бы, что он врал, и я все не так поняла. Это означало бы, что я не дура, что я не поверила не тем снова.

— Давай попробуем, — давлю я. — Он уже злится на меня. Что еще он может сделать?

— Это его царство, — Алекто оглядывается на Мегеру и Тисифону, смотрящих на нас. Они обе не двигаются.

— Но у вас договор, — говорю я. — И вы сказали, что я — одна из вас, значит, он касается и меня, да? — мой голос высокий, и я знаю, что они понимают, что что-то не так, когда Мегера и Тисифона переглядываются. Мой пульс учащается.

— Если ты одна из нас, почему ты хочешь уйти? — спрашивает Мегера.

— Потому что… переживаю за семью.

Она смотрит на меня черными глазами.

— Они придут сюда рано или поздно.

Я не сразу понимаю, что она говорит, словно она думает, что они тоже сорвут цветок и провалятся в Подземный мир, а потом все становится на места, и волоски на моей шее встают дыбом.

— Когда умрут?

— Так со всеми смертными.

Я не могу вынести мысль о папе и Мерри тут. В ужасных саванах, в мире без цвета и текстуры, звука и вкуса. Без птиц, восхищающих Мерри. Без вещиц, которые папа ломает и чинит.

Алекто издает тихий звук, обвивает меня рукой. Я отталкиваю ее.

— Нет, — говорю я.

— Кори?

Я не могу терпеть растерянную боль на ее лице. Это ложь, это все ложь.

Я отодвигаюсь от одеял, беру свечу, спички и запасное одеяние.

— Мне нужно помыться, — говорю я.

— Что случилось с Гонцом? — спрашивает снова Мегера.

— Я сказала, ничего, — отвечаю я, сжимаю веревку и спускаюсь. — Все хорошо.

В пещере я зажигаю свечу, прилепляю ее к камню. Я вытаскиваю монету Аида. Я была права, на другой стороне ключ. Интересно, что будет, если я попрошу его забрать меня сейчас? Если я попрошу его спрятать меня в стенах его замка, пока мы проверяем пределы моей силы, он сделает это? Я начну войну?

Я убираю монету под камень. Нет. Мне нужно разобраться иначе. Так, чтобы никто не пострадал.

Я снимаю одеяние, моюсь, тру кожу ладонями, даю телу высохнуть, а потом надеваю чистое платье. Я расчесываю волосы пальцами. Я не видела свое отражение с тех пор, как попала сюда. Я не знаю, как я выгляжу. Как менада, наверное.

Я не могу прятаться в пещере вечно.

Когда я выбираюсь в свою нишу, он ждут меня, сидя вместе. Тисифона играет со змеями Мегеры, гладит их носы, дает их языкам задевать ее пальцы, и Мегера расчёсывает перья Алекто, приглаживая их. Алекто протягивает ко мне руки, и я замираю, гадая, что будет, если я откажусь. Я сглатываю ком в горле и присоединяюсь к ним.

Я смотрю на трех Фурий и гадаю, когда они перестали пугать меня, и была ли это серьезная ошибка. Я исправила их, очеловечила, дала себе поверить, что мы были просто девушками. Мегера с яростным сердцем и непоколебимым взглядом; Тисифона с чешуей-броней, всегда слушающая. И Алекто, которой я почти открыла душу, которую считала возможной половинкой себя. Я забыла, что на Тройке Кубков были три девушки, а печальная девушка на Тройке Мечей была все еще одна. И Правосудие была одна.

— Мы знаем, что что-то не так, — говорит Алекто, расчесывая мои волосы. — Ты должна сказать нам.

— Не скрывай от нас, — добавляет Тисифона.

Я сглатываю смех, и пальцы Алекто замирают.

— Просто… Гермес говорил о мире смертных, и от этого я стала скучать по дому. По старому дому, — добавляю я.

Мегера издает звук сквозь зубы.

— Я знала, что он расстроил тебя словами. Глупый бог.

Они втроем обзывают его и его родителей, его силу и поведение. Я молчу и киплю, пока они это делают, радуясь, что поняли, что со мной не так.

Смотри, Бри, я научилась врать.

23

МЕРТВАЯ ГОЛОВА

Мое уважение к Гермесу растет на следующий день, когда он возвращается, и Фурии тут же окружают его, бушуя из-за того, что он расстроил меня. Он даже не пытается спорить, все принимает, опустив виновато голову, пока он извиняется, обещая больше так не делать.

В один миг я думаю, что этого мало.

— Может, тебе стоит пойти с нами, — говорит мне Мегера. — Мы сможем присмотреть за тобой в Пританее.

Нет. Мне нужно вернуться в сад. Мне нужно увидеть, что еще я могу сделать.

— Моя голова все еще болит, это не было ложью. И я не хочу устраивать проблемы у вас с Аидом, — говорю я.

— С ним, — говорит Мегера, щурясь.

— Я могу остаться вместо Гонца, — предлагает Алекто, но Мегера мрачно смотрит на нее.

— Думаю, нет.

Алекто опускает голову, сжимает крылья, делая себя маленькой, пока Мегера смотрит на нее. Алекто тихо скулит под жутким взглядом сестры, и мне невольно жаль ее.

Мегера смотрит на Гермеса, потом на меня, ее змеи следуют за движением ее глаз, туда-сюда между нами. Я поднимаю ладонь ко лбу, пытаюсь выглядеть хрупко.

— Ты останешься сегодня тут, отдыхай, — говорит она мне и шипит Гермесу. — Ты не будешь больше ее расстраивать.

— Конечно, нет, — бодро говорит Гермес. — Кори может поспать. Я найду себе дело.

Мегера разглядывает нас.

— Кори пойдет с нами в следующий раз, — говорит она божеству. Потом мне. — Тебе нужно еще многому научиться. И мы тебя научим.

Все сжимается внутри, я могу лишь кивнуть.

Мегера долго смотрит на меня, потом взлетает, Тисифона — за ней.

Я тянусь к Алекто, идущей мимо меня, сжимаю ее ладонь. Я подмигиваю, как делала она, когда Аид пришел сюда впервые. Она печально улыбается мне и улетает.

— Что все это было? — Гермес поворачивается ко мне.

— Пришлось притвориться, что ты расстроил меня, и потому у меня было странное настроение вчера.

— Нет, это я понял. Я про напряжение между ними.

— Алекто дала идею посадить семена, оттуда росток, который ты видел. Мегера поймала нас на этом, не была рада, вырыла их все. Почти все, — исправляюсь я. — Вряд ли она простила ее.

Гермес смеется.

— И потому ты не хотела, чтобы они знали о ростке, ясно. Ты разворошила гнездо пчел.

— Я не хотела.

— И все же… впечатляет. Разделить сестер, очаровать Аида…

— Я не… — начинаю я и замолкаю. Я разворачиваюсь, разглядываю нишу.

— Он еще не здесь, — Гермес радуется, и я не знаю, верю ли ему, поворачиваюсь и разглядываю все части Эребуса, что могу. Когда я убеждаюсь, что мы еще одни, я смотрю на Гермеса, который смотрит на меня, выжидая. — Ты спросила себя, милая Кори, почему же Неменяющийся Царь Неменяющегося мира вдруг заинтересован в садоводстве? Почему он не выгоняет тебя из своего царства?

— Это его мир, он может делать, что хочет, — говорю я, странно защищаясь.

Гермес облизывает губы, смотрит за меня, открывает рот и медлит. Когда он говорит, он звучит медленно, не похоже на бодрого себя.

— Было бы так просто. Я говорил тебе, что хожу туда-сюда, помнишь? — я киваю. — И что я — один из немногих, кто может, — он делает паузу, ждет, что я заговорю, но я не знаю, что он хочет услышать.

Он мягко улыбается мне.

— Мне сложно ходить между, Кори. Я не могу представить, как тяжело жить в двух мирах и не принадлежать полностью ни к одному.

— Хватит.

Голос Аида звенит в Эребусе, и мы с Гермесом поворачиваемся к нему.

Он в ярости, тени хлещут по бокам, челюсти сжаты от гнева. Он шагает ко мне, взгляд впивается в Гермеса.

— Мы обсудим это позже, — говорит он другому богу. — Позови, когда они вернутся, — он берет меня за руку, и я не успеваю попрощаться, сказать хоть что-то, мы уходим.

Я шатаюсь, когда мы прибываем в сад, и он придерживает меня, тут же отходит, когда я нахожу равновесие. Он шагает в дальний конец сада, поворачивается и идет обратно, замирает в паре шагов от меня, сцепив ладони за собой.

Я потрясена, когда он говорит:

— Я должен извиниться.

— Лишь раз? — это вылетает раньше, чем я могу сдержаться, и я закрываю рот.

Его глаза блестят.

— Сделай мне список. Это за то, что я не проверял тебя. За то, то ушел и оставил тебя с Фуриями, не спросил, как ты справлялась. Я полагался на информацию из вторых рук, это было неправильно.

— Кстати, они хорошо обо мне заботились. До наказаний, — мое сердце болит. — Я должна поблагодарить за еду, кстати. Все вкусно. Спасибо.

Он слабо кланяется. Потом:

— Знаю, тебе не нравится, когда ты думаешь, что я читаю твои мысли, но, прошу, не слушай Гермеса.

Я замираю, потому что хотела спросить, что Гермес имел в виду.

— Он хочет как лучше, но не слушай, — добавляет он.

— Хорошо, — говорю я. Меня забавляет его удивление, обе брови приподняты. — Я могу спорить, если хочешь, — добавляю я.

— Я знаю, что можешь, — он ловит мой взгляд, и я сглатываю.

Я отвожу взгляд.

— Так какой план на сегодня? — говорю я, разглядывая ряды нарциссов. Больше никто еще не расцвел. — У тебя есть еще семена, или мне нужно попробовать заставить других цвести?

— У меня есть семена, но лучше начни с других. Если хочешь, — добавляет он.

— Меня устраивает.

Я подхожу к цветам, сажусь перед ними, ожидая, что он сядет на колени рядом. Когда он остается сзади, я поворачиваюсь к нему.

— Ты будешь стоять там? — спрашиваю я.

— Я обещал не влиять на тебя.

Точно. Я поворачиваюсь к бутонам.

Смущенная, я закрываю глаза, пытаюсь очистить разум. Я дышу ровно, думая о цветах, раскрывающихся лепестках. Потом представляю Аида за собой, следящего за мной, и мои глаза открываются.

— Когда ты сделал дверь в стене, как ты это сделал? — говорю я.

— Я хотел дверь там.

— И все? — я поворачиваюсь к нему. — Просто пожелал, чтобы она существовала?

Он кивает.

Хорошо. Я поворачиваюсь к цветам и желаю им раскрыться.

Я ощущаю что-то в груди, давление в центре, между пупком и сердцем. Я думаю о цветах, прошу их измениться, и кажется, словно мои ребра дрожат, гремят, что-то за ними хочет на свободу. Я сосредотачиваюсь сильнее, стискиваю зубы, задерживаю дыхание.

«Откройтесь, — думаю я. — Давайте».

Но, когда я выдыхаю и смотрю, в бутонах нарциссы, изменений нет.

— Я не могу, — говорю я, прижимая ладонь к животу. — Я чувствую, где это, но не могу открыть.

Он присоединяется ко мне, опускается рядом.

— Не спеши. Ты можешь пробовать, сколько хочешь. Сколько нужно.

Я мотаю головой.

— Мегера не позволит мне снова остаться в Эребусе. Она почти запретила сегодня. Она хочет взять меня в Пританей с ними. Продолжить обучение Фурии.

— Но ты этого не хочешь? — спрашивает Аид. — Ты не хочешь присоединяться к ним.

— Мне нравится, как все вы говорите, будто это возможно. Будто можно быть Фурией и смертной.

Он молчит мгновение.

— Случаи были. Медуза была Горгоной, и смертной. Порой с детьми богов все сложно, — он хмурится, говоря, задевает бутон пальцами.

— Если я буду Фурией, я буду твоим врагом, — говорю я.

— Я бы этого не хотел, — его голос тихий.

— Я тоже, — говорю я тихо, садясь на пятки.

— Еще извинение, — говорит он на нормальной громкости. — За то, как я вел себя, когда ты пришла сюда. Я не ожидал, меня редко удивляют. Я плохо среагировал. Я вел себя грубо, прости за это.

— Ничего. Я тоже была груба.

Он молчит мгновение, и я прошу бутоны расцвести.

— Ты могла бы остаться со мной, — осторожно говорит он, отвлекая меня. — Если хочешь остаться дольше. У меня есть место. Я могу оберегать тебя.

— Они ненавидят тебя, — я поворачиваюсь к нему. — Они уже ненавидят тебя.

— Знаю, — говорит Аид.

— Я не хочу, чтобы они ненавидели меня, — несмотря на ложь и ужасы, несмотря ни на что, я не смогу вынести, если они будут против меня.

— Знаю, — повторяет он. — Я должен вернуть тебя домой.

Я киваю. Я хочу домой. Этого я хотела, попав сюда, вернуться к папе и Мерри, на Остров и в свой сад, к Астрид, Ларсу и Ману, к школе. В настоящую жизнь.

Так почему хочется плакать?

— Расскажи об этом, — говорит Гермес. — Расскажи о своем Острове.

— Ты был на Фесмофории, ты видел все, — я медлю. Я хочу спросить, что он имел в виду, сказав, что был там ради меня, но смущаюсь. Может, в темноте пещеры я смогла бы, но не тут, открыто. Судя по его напряжению, когда я сказала «Фесмофория», он чувствует то же самое. — На Острове тысяча двести человек. Все знают всё о тебе. Люди порой уезжают, но редко. Это вечное место. Это беспокоило Бри… — я замолкаю. Когда я уйду домой, Бри останется тут. Она ненавидела Остров, но, может, он нравился бы ей больше, ели бы она знала, что потом попадет сюда.

— Что ее беспокоило? — спрашивает Аид, возвращая меня в разговор.

Я поворачиваюсь к нему, скрещиваю ноги, поправляя одеяние. Он повторяет за мной.

— Что это вечное место. Он был слишком мал для нее. Она не была счастлива там.

— А ты была?

Я киваю.

— Мне нравилось. Нравится, — исправляюсь я. — Это дом, понимаешь? Это сущность. Я — Остров. Я — соль, почва и боярышник. Я — пляжи, поля и леса. Это я.

— А это я? — Аид указывает на землю, потом на небо. — Я — пустыня. Я без солнца, времен года, пустой. Я — смерть и одинокая безнадежная вечность.

— Ты драматизируешь, — говорю я, и он смеется, к моему удивлению. Когда он говорил с кем-то в последний раз, кроме меня? Есть ли друзья? Есть ли хоть кто-то? — И ты виноват, — говорю я. — Если это место пустое и одинокое, меняй его. Ты говоришь, что это твой мир, так сделай с ним что-нибудь.

— Я не могу делать как ты.

— Сделай что-то другое. И… — я делаю паузу. — Если я могу понять, как открыть себя, может, я могла бы немного помочь перед тем, как уйду. Пара деревьев или что-то еще?

Он смотрит на меня большими глазами, а потом его взгляд становится рассеянным, и глаза белеют.

— Фурии вернулись, — он моргает и выглядит как прежде.

— Уже? — говорю я. — Но мы только прибыли, — я смотрю на плотные бутоны, ощущая разочарование. Я еще не закончила.

Аид встает и протягивает руку, поднимает меня.

— Если я отведу тебя к холму, ты легко найдешь дорогу домой оттуда?

— Еще день, — слова вылетают быстро. — Посмотрим, оставят ли меня в Эребусе завтра. Я сделаю вид, что устала. Если не поверят или не обратят внимания, я спрятала монету в пещере. Я позову тебя оттуда, когда они будут думать, что я моюсь.

Аид смотрит на меня.

— Уверена? — говорит он. — Кори, будь уверена.

— Уверена. Один день не изменит ничего для папы или Мерри. Последняя попытка.

Он кивает, и мы уходим.

Он ничего не говорит, когда мы возвращаемся, просто прижимает пальцы к моим, потом пропадает, оставив холодный соленый ветерок, который быстро прогоняет вода в пещере. Тогда я понимаю, что мы держались за руки. Я мою свою ладонь, прижимаю холодные руки к лицу, чтобы успокоить горящие щеки.

Я выхожу из пещеры и вижу, как Алекто расхаживает.

— Вот и ты. Нужно идти, — она шагает ко мне.

Я отступаю на шаг.

— Куда?

— В Пританей.

— Но я остаюсь тут. Мегера сказала. Голова болит, — я смотрю на Гермеса, сидящего на краю моей ниши, глядящего на нас, и он слабо пожимает плечами, быстро качает головой, не помогая понять, то происходит.

Алекто возмущённо смотрит на меня.

— Все там. Нужно спешить, — говорит она, поднимая меня бесцеремонно на руки, а потом мы летим, оставив Гермеса позади.

Мы огибаем Луг Асфоделя, выбираем путь быстрее возле реки Флегетон. Я все еще не оправилась от путешествия с Аидом, голова кружится, пока мы летим. Путь быстрый, каждый удар крыльями полон решимости, и когда я спрашиваю у Алекто, кто «все», она не отвечает. Мое сердце тяжелеет в груди, желудок сжимается от тревоги.

У Пританея ждут тени, поднимают к нам взгляды. Я ищу среди них Бри, но не вижу ее, и я рада.

Алекто опускается в облаке пыли и ставит меня рядом с Мегерой, потом идет к своей горке.

— Что… — начинаю я, но Мегера затыкает меня взглядом.

— Войдите, — кричит она над моей головой.

Мое сердце замирает, женщина, с которой была Бри, подходит к Фуриям. Я бросаю на них взгляд, гадая, узнали и они ее, но их лица без эмоций.

Я смотрю на арку, чтобы понять, что ждало за ней, но ладонь с когтями сжимает мое плечо, не давая сдвинуться. Они узнали ее. Потому послали Алекто за мной. Ведь она была следующей, и они хотели, чтобы я была тут для этого.

— Почему тебя послали к нам за правосудием? — спрашивает Мегера у тени, которая смотрит не на Фурий, а на меня.

— Я убила свою мать, — говорит она мне.

— Матереубийство, — шипят Тисифона и Алекто, и мы с тенью вздрагиваем.

Мегера склоняется к моему уху, хотя говорит громко, и тень слышит:

— Матереубийство — одно из худших преступлений. Забрать жизнь у той, кто дала ее тебе, кто носила тебя в себе, питала своей кровью и энергией. Украсть эту жизнь… Подумай, что это означает. Что за это дать, — она выпрямляется и говорит. — Кори, что нам сделать с этим существом?

Они привели меня наказать ее.

Я смотрю на тень, чьи волосы седые на висках, костяшки красные даже тут, в загробной жизни. Ее плечи сутулые, опущенные, она выглядит как та, кто трудилась всю жизнь.

Бри пришла сюда с ней, ждала с ней. Я хочу знать, почему она посчитала женщину достойной этого.

— За что ты убила свою мать? — спрашиваю я.

Я ощущаю, как Мегера напрягается за мной, Тисифона и Алекто поворачиваются ко мне.

— Причина не важна, только поступок, — говорит Мегера надо мной, и я слышу, как ее змеи шипят, соглашаясь.

— Мне это важно, — говорю я, не оборачиваясь. — У поступков людей есть причины. Если я должна выбрать наказание, я хочу знать, подходит ли оно преступлению. Скажи, — говорю я тени. — Почему ты убила ее?

Тень опускает взгляд и отвечает:

— Она умирала. Она долго болела. Она просила помочь ей, но я говорила и говорила «нет». А потом сказала «да», — она смотрит на меня. — И я не жалею. Зевс, я должна была сделать это раньше.

— Зевс теперь не поможет, — говорит Алекто и смотрит на меня. — Она как мальчик. Она не раскаивается. Она сама сказала.

— На ее руках кровь, — говорит Тисифона. — Она должна заплатить.

— Выбирай, Кори. Выбери, как ее наказать за преступление, — говорит Мегера.

Тень опускает голову, смирившись с судьбой, лежащей в моих руках.

Око за око. Так работают Фурии. Но это глупый способ жизни.

Я знаю, что делать.

— Она покинет это место и найдет тень своей матери. Они будут вместе, должны извиниться друг перед другом. Твоя мать дала тебе тяжелое бремя, попросив убить ее, зная, что это будет твоей судьбой, — говорю я, Фурии шевелятся за мной. — И ты должна извиниться за то, что лишила ее жизни, даже если она просила об этом. Это все еще преступление. Если простите друг друга, наказание завершено.

Тень смотрит на меня большими от надежды глазами. Ее взгляд движется за меня, и она вздрагивает. Я набираюсь смелости и поворачиваюсь.

Все три Фурии глядят на меня, черные глаза сверкают.

— Это из-за девочки? — спрашивает Мегера. — Той, которую ты ищешь даже сейчас. Ты была мягкой с этой тенью из-за нее? Хоть она предала тебя, ты помогла ее спутнице?

— Нет, — честно говорю я. — Бри тут ни при чем. Это правосудие. Настоящее.

— Она забрала жизнь, — Мегера сходит с горки, наши глаза на одном уровне.

Змеи вокруг ее головы движутся, языки пробуют напряжение в воздухе. Тисифона и Алекто тоже спускаются, обступают сестру, и мои ноги превращаются в желе, но я соединяю колени и расправляю плечи.

Я словно вижу их впервые. Мегера: бледно-зеленая кожа темнеет, переходя в змей, растущих из ее скальпа, крылья насекомого сложены за ней, она скрещивает руки, глядя на меня. Тисифона: лицо отчасти скрыто капюшоном, бронзовая чешуя покрывает каждую ее часть, пыль покрывает ее ноги от приземления. Алекто с гривой перьев, которые поднимаются, когда она злится, поднятыми сейчас, ее черные, как у вороны, глаза прикованы ко мне. Их когти, их манеры. Они другие.

Но я смотрю в глаза Мегеры и говорю:

— Все не так просто. Это не было хладнокровно или в пылу, — говорю я, ощущая, что тень еще за нами. — Это было не со злости, не из мести или ревности. Это было милосердие, — Мегера молчит, и я продолжаю. — Ты спросила, какое лучше наказание, и я сказала. Если не согласна, это твой выбор. Я — не Фурия. Я не в первый раз говорю.

Долгий миг они молчат, ничего не делают. Неподвижность разносится эхом по Подземному миру вне Пританея.

— Иди, — вдруг говорит Мегера тени. — Покинь это место. Больше не попадайся нам.

Тени не нужно повторять, она спешит из Пританея.

— Что тебе наговорил Гонец? — спрашивает Мегера.

— Это не связано с ним.

— Не ври нам.

— Не врать вам? — говорю я. Я злюсь, пытаюсь совладать с пылом, но они смотрят на меня, словно я разочаровала их, когда врала не я. Не я держала их в плену, изолировала и пыталась сделать тем, кем они не являются.

Это вырывается из меня:

— Может, вам не врать мне? Как насчет этого?

Алекто шагает вперед.

— Вернемся в Эребус, — говорит она, пытаясь сохранить мир.

— Я не хочу в Эребус. Я хочу на Остров. Ведите меня к Аиду. Я хочу спросить у него, почему он отказывает моим просьбам. Потому что он всегда отказывает, да, Алекто? Когда ты просишь, он говорит «нет», верно? Из-за него я еще тут, да? Ты же не врешь мне.

— Унеси ее, — рявкает Мегера Алекто. — Мы разберемся с этим позже.

Алекто медлит, словно ждет, что я буду биться, но я хочу в Эребус. Я возьму монету, вызову Аида. Мне это надоело. Все они надоели.

— Кори? — Алекто протягивает руки, ждет разрешения.

Ее глаза большие и круглые, вопрошающие, и я киваю, позволяю ей поднять меня.

— Алекто, — говорит Мегера раньше, чем она взлетает. — Помести ее в мою нишу, не в ее.

Нет.

Алекто кивает и раскрывает крылья.

— Это было для твоего блага, — говорит Алекто, пока мы летим, несемся по воздуху так быстро, что меня тошнит. — Все, что мы делали, было ради тебя. Ты скоро поймешь. Ты одна из нас.

Я молчу, отвернув от нее лицо.

В Эребусе она опускает меня в нише Мегеры, как ей и сказали, а не в моей, и я отступаю от края. Тут нет веревки. Нет легкого спуска. Мне нужна та монета. Мне нужно к Аиду.

— Мне нужна моя пещера, — говорю я.

Алекто качает головой.

— Мне нужно, — повторяю я, впуская часть отчаяния в голос. — Человек, помнишь? Алекто? — говорю я, когда она мотает головой, не глядя на меня.

Она спрыгивает с края, тихо приземляется на пол. Я делаю два робких шага вперед, вижу, как она уходит в пещеру, которую помогла сделать, ее крылья задевают стены.

«Нет повода переживать», — говорю я себе. Я спрятала монету Аида под камнем. Если она не перевернет все камни там, она не найдет ее. Даже если найдет, это просто монета. Она могла быть отовсюду.

Я делаю еще шаг к краю, гадая, могла ли я спуститься.

Алекто выходит из пещеры и смотрит на меня.

В ее руке алый нарцисс.

— Откуда это? — спрашивает она у меня.

Блин.

24

ЦВЕТЕНИЕ

Я стою с Алекто в саду за стенами, глядя на нарциссы. Они кажутся двумя грустными тонкими рядами зелени среди пыли. Я вижу брешь на месте пропавшего, единственного, что расцвел.

Я подхожу туда, глажу сломанный стебель. Сок выделяется от моего прикосновения, течет из раны, и кончики моих пальцев покалывает.

— Что это за место? — спрашивает Алекто. Она держится у стены, делала так с нашего прибытия, ноги согнуты для быстрого побега, если нужно.

— Это сад. Мой сад, — говорю я, выпрямляясь и глядя на нее.

— Кто привел тебя сюда? Гермес?

Я медленно качаю головой.

Фурия меняется, клыки растут, перья поднимаются. Но в этот раз я не вздрагиваю.

— Он? — рычит она.

Я киваю.

— Мегера не забрала все семена, что мы посадили в Эребусе. Она пропустила одно. Когда вы оставили меня с Гермесом в первый раз, после кары, я была так расстроена, что заставила его вырасти. Это сила, которую вы чувствуете во мне. Я — не Фурия, я просто заставляю цветы расти. Вся ваша ложь и планы были зря. У меня только это, — я указываю на цветы.

Алекто качает головой.

— Мы не этого хотели для тебя, — говорит она.

— У меня есть только это.

Она не говорит, взлетает и оставляет меня смотреть ей вслед.

Она улетит в Пританей или в другое место, где ее сестры, расскажет им. И тогда они прибудут сюда. Я смотрю на дверь, отсюда до замка Аида точно долго идти. Вряд ли я хочу бежать. Я хочу, чтобы это закончилось.

Я сажусь на корточки перед сломанным стеблем и касаюсь его. Снова выступает сок, льется, как молочные слезы, и мои пальцы покалывает, словно стебель заряжен, энергия вспышками переходит ко мне. Или, может, наоборот. Нет. Все сразу. Мы делаем это вместе.

Едва я так думаю, я ощущаю, как что-то расслабляется в моей груди, словно ручку двери поворачивают, и я знаю, что блокировка на мне пропала.

Я закрываю глаза и прошу цветок расти.

Паук может отрастить лапу, потерянную в бою. Червь может отрастить хвост, может даже оторвать себе хвост, если нужно сбежать. У растений ветка может пустить корни, если поставить ее в землю или воду. Многолетнее растение так сделает, но не однолетнее. Нарцисс — многолетнее растение, но, когда цветок срезан, до следующего приходится ждать год.

Мне не приходится.

В моей груди, в точке между пупком и сердцем, что-то звякает, колокольчик, который зазвонил после того, как долго молчал. Поток наполняет мое тело, что-то пробуждается и вырывается, бьется об прутья ребер

Когда мне кажется, что это разобьет мои кости и вырвется из меня, кто-то дует на мое лицо прохладным соленым воздухом. Я охаю, резко вдыхаю и открываю глаза.

— Ты сделала это.

Я лишь немного удивлена Аиду тут. Мы смотрим на нарцисс. Он чуть меньше других, и на месте нового стебля видно соединение, но, если не смотреть туда, не узнаешь. Другие тоже раскрылись, алые вспышки на зелени.

Я еще ощущаю отголоски звона в груди, растекающиеся по телу. Они утихают, спокойствие занимает их место. Я сонная и довольная, когда говорю:

— Как ты понял, что нужно прийти сюда?

Он хмурится и опускает голову. Если бы я не знала лучше, подумала бы, что он смутился.

— Я уже был тут. Я видел, как Алекто принесла тебя.

— Она нашла цветок, который ты оставил.

Он кривится с болью на лице.

— Прости. Это было… прости.

Я пожимаю плечами.

— Это даже к лучшему. Я устала ото лжи, уловок и махинаций. И, увидев это, они поймут, что это моя сила. Что я — не Фурия, а… садовница.

Он улыбается, не разжимая губ. А потом лезет в карман.

— Хочешь проверить пределы силы, пока ждёшь? — спрашивает он.

Он вытаскивает пакетики семян из моего мира, десятки: астры, анютины глазки, герань, фиалки, наперстянки, мальвы, маки, гвоздики. Он протягивает все мне.

Я беру их, пальцы задевают его прохладную кожу, я рву верхушки и отдаю половину пакетиков ему.

— Что мне делать? — он смотрит на них.

— Рассыпь их. Распространи. Как хочешь. Начинай там, — я киваю за него, — а я буду там, и встретимся на середине.

Он кивает, поворачивается и замирает. Он двигает ладонью в воздухе, и в его руке появляется гранат. Кожица сморщенная, сухая. Он смотрит на него долгий миг, а потом ловит мой взгляд.

— Это из Эребуса. Ты его спрятала. В нем есть семена, да? Может, это что-то означает.

— Это означало, что я боялась, что ты лишишь меня еды, и я буду голодать. Я забыла о нем. Погоди… — кое-что приходит в голову. — Он был в моих одеялах. Жуть, — говорю я.

Я шучу, но его шея становится алой, цвет поднимается к лицу.

— Я пытался найти, куда спрятать цветок.

— Ты не лучше Гермеса.

— Что это означает? — спрашивает он.

— Спроси у него, как он заглядывал в мой ящик нижнего белья.

Лицо Аида из смущенного тут же становится возмущенным.

— Что? — сухо говорит он.

Я медленно киваю, протягиваю руку за гранатом, и Аид отдает его мне. Я сую его под руку, отворачиваюсь от него и рассыпаю семена, пока иду. Через пару секунд я слышу, как он движется.

В прошлый раз я рыла ямки, но в этот раз я двигаю грязь голыми ногами, вонзаю пальцы ног в землю и поднимаю пыль. Я проверяю Аида, он повторяет за мной своими чистыми туфлями. Я улыбаюсь. Он ловит мой взгляд и тоже улыбается, робко, смущенно.

Мы встречаемся посередине, и я вытаскиваю гранат. Я не знаю, съедобен ли он еще. Я вонзаю большие пальцы в него, рву пополам, потом еще, стараясь не просыпать зерна. Хоть кожица высохла, внутри все в порядке. Я робко нюхаю и передаю два кусочка ему.

— По одному в каждый угол, — говорю я, мы идем к краям сада. Мои ладони в соке, и я высовываю язык, пробую его, пока иду, потом облизываю пальцы, понимая, что сок вкусный. Аид смотрит на меня, делает так же, и мы встречаемся с красными ртами и липкими пальцами по краям от ряда нарциссов. — Закрой глаза, — говорю я, и он тут же делает это.

Я смотрю на него, пока он не видит меня, отмечаю, что он чуть хмурится. Я хочу разгладить морщинку большим пальцем. Словно ощущая мой взгляд, он хмурится сильнее, и я начинаю улыбаться.

А потом тоже закрываю глаза и думаю о семенах.

Я спокойна, тянусь к каждому зернышку, как и до этого, прошу их вырасти. Разбить скорлупу, выпустить жизнь, подняться, пустить корни, закрепиться в земле. Я прошу стебли тянуться к бесконечному бледному небу. И я снова ощущаю звон в себе, идеальный звон.

Мы открываем глаза одновременно, смотрим на наш сад. Настоящий нереальный сад.

Красные нарциссы были среди других растений. Десятков. У стены высокие лозы с листьями-сердцами росли из того, что я считала широкими бобами, но это оказались не они. Новые растения с длинными белыми пушистыми цветами из дюжин крохотных цветочков, похожие на глицинию из сладкой ваты или паутины. Лиловые пионы с бахромой на лепестках на толстых стеблях между растениями, похожими на маленькую синюю капусту с листьями-сотами. Ряды пышных трав с серебряными листьями, от которых воздух становится ужасно сладким, когда я задеваю их, цветы с девятью лепестками, которые будто обмакнули в жидкую медь. Орхидеи с узором из черепов, ряд идеально круглых цветов, похожих на модель вселенной, синие цветы с точками и длинными оранжевыми тычинками, пыльца с которых сыпалась на землю.

Кроме пары узких троп среди зарослей и по краю, все пространство заполнено растениями. Все цвета драгоценных камней или цветного металла: аметист, сапфир, рубин, жемчуг. Их не существовало до этого дня.

Но деревья поражают больше всего. Квартет с витым толстым стволом, выше стен, густая восковая листва темно-зеленого, почти черного цвета. Сад уже не тайна. Стволы поражают. Мы не смогли бы вдвоем такой обнять и соприкоснуться пальцами. Это уже чудо.

Но между их листьями поблескивают золотые плоды.

Плод растет в мире мертвых.

Я сделала это.

Радость бурлит во мне, искрится в венах, и я смеюсь, кружась, чтобы увидеть все, потом еще, потому что приятно кружиться. Все выросло из гибрида смертных зернышек, бессметной земли. И меня. Моего желания. Моей силы.

Я сделала это. Мое. Мой сад. Моя земля.

Я чувствую все. Я чувствую растения. Я не могу это объяснить, но, пока озираюсь, я знаю, каким нужно помочь, могу найти те, что еще не до конца проснулись, даже если их скрыли листья других. Я знаю, где они, и что им от меня нужно.

Я смотрю на Аида, его глаза огромные от потрясения, и я гадаю, что он делал бы, если бы я сделала это во всем Подземном мире. Он злился бы и вырывал их или лежал бы среди растений?

Притянул бы меня к себе?

— Кори, — выдыхает он и качает головой, лишенный дара речи. Он поворачивается, глядя на сад.

Я прохожу к ближайшему дереву, тянусь к плоду.

Он легко падает в мои ладони, кожица золотая, между цветом лимона и сочного персика. Как с оригиналом, я пронзила кожицу и разделила плод, улыбнулась зернышкам внутри. Они выглядят как кусочки янтаря или топаза. Я достаю несколько, подношу ко рту.

— Не надо, — говорит Аид.

Я замираю.

— Почему нет?

— Потому что глупо есть то, что выросло в земле мертвых.

— Но я это вырастила, — говорю я. — Это мое.

— Кори, — предупреждает Аид. — Ты не знаешь, что случится.

Я смотрю на него и съедаю зернышко. Вкус не как у граната. Вкус как соль и мед. Я съедаю еще пять.

Ничего не происходит.

Аид почти печален. Он протягивает руку, но вскидывает голову и смотрит на небо. Он хватает меня за ладонь.

— Фурии близко. Идем.

— Нет. Я хочу увидеть их. Я хочу закрыть тему, — говорю я. — Иди.

— Я не оставлю тебя.

Все во мне сжимается.

— Тогда спрячься. Если они тебя увидят, все пройдет плохо.

Он кивает.

— Будь близко, — добавляю я.

Он улыбается, не разжимая губ, и исчезает. Его ладонь на миг остается в моей, потом он отпускает.

Я смотрю вверх, вижу Фурий — черные точки на бледном небе приближаются.

Когда они приближаются, я понимаю, что с силуэтом Алекто что-то не так — она объемная, с лишними руками и ногами.

— Кори, — выдыхает Аид.

Но я вижу.

Бри.

25

ПАРАЗИТ

Фурии опускаются. Алекто бросает Бри, потом толкает ее грубо, и она передо мной. Долгий миг Бри держит голову опущенной. А потом смотрит на меня.

Она как старая фотография или выцветшие на солнце шторы. Ее каштановые волосы тусклые, кудри обвисли. Но ее подбородок поднят мятежно, ее брови изогнуты в презрении, и она смотрит мне в глаза, не мигая. Глядя на нее, любой подумал бы, что ей плевать на происходящее. Но я знаю ее. Она в ужасе.

И должна быть.

Мы впервые смотрим так друг на друга с того дня перед тем, как Али порвал со мной. Я пошла в ее дом, хоть она избегала меня, ведь я решила, что ей просто надоело слушать от меня про Али. Я пришла, не написав ей, чтобы не получить отказ, но я все еще выбрала заднюю дверь, ведь всегда так делала. Я поздоровалась с ее братьями, которые были приклеены к чему-то неуместно кровавому по ТВ, а потом поднялась к ее спальне.

В последний миг я решила постучать в дверь ее спальни, ведь она не ожидала меня, и все было неловко, так что я не могла зайти, как обычно. Когда она рявкнула «секунду!», я ждала, странно паникуя из-за того, что увижу свою лучшую подругу, какой она была почти тринадцать лет. Я не подумала, почему она звучала в панике.

— Кори! — она открыла дверь и помрачнела, ее лицо из красного стало странно серым. — Что ты тут делаешь? — она осталась на пороге, держа меня на лестничной площадке.

— Хотела узнать, свободна ли ты? — я улыбнулась. Я пыталась быть нормальной и веселой.

Она открыла и закрыла рот, как рыба, а потом покачала головой.

— Я нянчусь с малышами.

— Я могу остаться, если хочешь?

— Дай я… встретимся внизу через минуту.

Я кивнула и ушла на кухню ждать, налила себе стакан сока. Конечно, я заметила, что она была странной, но я была так рада, что она не сказала мне уйти домой, что не переживала. Она спустилась и увела меня в задний двор, по камням среди бегоний в горшках.

— У тебя платье наизнанку, — сказала я, заметив ярлычок, трепещущий на ветру.

— Да? — она покраснела и нащупала его сзади. — Странно. Так чего ты хочешь?

Я не говорила об Али.

Я хотела, потому что вечером до этого он должен был прийти, пока папа с Мерри были в пабе, но не появился. Я была унижена, ведь сделала для нас пиццу — даже использовала молочный сыр на его половине, потому что он начал жаловаться, когда я использовала только свой сыр — но хуже было то, что я была в нижнем белье, которое заказала онлайн после тупой статьи в журнале, которую я прочла в очереди в «Спар» о том, как оживить отношения. Хотя я знала, что было ужасно наряжаться в дешёвое красное кружево, чтобы порадовать его, мне было все равно. Я хотела, чтобы все стало как прежде. Но он не пришел. Я звонила ему, телефон был выключен, и когда я пошла к нему, кружева на трусиках давили на бедра, его мама сказала, что он вышел. Она думала, что он был со мной. Если нет, она не знала, где он был, и я не знала. Казалось бы, на острове с тысячью людей кто-то должен был знать, где он был, да?

Я ничего не сказала о нем. Я спросила у Бри, не хотела ли она прогуляться на континент за покупками перед началом семестра. Я выдумала глупую историю о том, что видела онлайн. Я спросила, пойдет ли она на пляжную вечеринку Астрид той ночью. Я спросила, хотела ли она поплавать с парнями в бухте. Она отказалась от всего, сказала, что ей нужно проверить братьев, и она напишет мне позже, и я все еще не понимала.

А на следующий день Али бросил меня в бухте, Бри не отвечала на сообщения. Я поговорила с Мерри, и кроха Мик с малышком Энгусом пришли к моей двери со списком вещей — настоящим списком — которые нужно забрать у меня. А потом я вспомнила платье наизнанку, и как быстро она выгнала меня из дома.

И теперь она снова передо мной.

Я знаю, что Фурии манипулируют мной. Я знаю это.

Весь гнев к ним за ложь, гнев к Аиду, Оракулу, папе и Али, к жителям Острова. И к ней. К Бри. Все приходит ко мне. Аид касается моей руки в предупреждении, и я отдергиваю руку.

Или она разбила мое сердце?

Да.

Да, она разбила его. Она разбила меня.

Место в моей груди, откуда идет сила, наполняется ненавистью.

Я обращаюсь к Фуриям:

— Что она тут делает?

Выражение мелькает на лице Бри, и я узнаю его по последним неделям дружбы, когда я раздражала ее всем, что делала, и это распаляет мою ярость. Она имеет наглость злиться на меня, когда она была причиной всего этого.

— Ну? — я шагаю вперед, и когда она сжимается, ее наглое выражение лица трещит, что-то внутри меня радостно воет. — Почему ты в моем саду?

Она медлит.

— Я…

— Что? — я перебиваю ее. — Что ты можешь мне сказать?

Она запинается, и я ощущаю еще укол триумфа. Я хотела этого так сильно на Острове. Я хотела момент, где я раздавлю ее, заставлю отплатить. Я представляла это каждую ночь, когда ложилась спать, это была моя колыбельная.

Алекто, Тисифона и Мегера смотрят на нас с голодом.

— Мы нашли ее для тебя, — тихо говорит Мегера.

— Она ранила тебя, — говорит Тисифона.

— Ты хотела ей смерти, — говорит Алекто.

Я могла прожить тысячу жизней без Алистейра Мюррея. Я прожила половину жизни за месяцы без нее.

И я не могу простить ее за это.

— Кори… — говорит Бри.

Я качаю головой.

Фурии обступают меня, Алекто берет за руку, Тисифона — за другую, Мегера опускает голову мне на плечо, делая нас многоголовым монстром. Я все еще злюсь на их ложь и манипуляции, но, пока я смотрю на ужас Бри из-за того, что змеи трутся об меня, задевая язычками мой висок, я снова люблю Фурий, почти могу их простить. Я поворачиваюсь, целую одну из змей в нос, осмелев из-за страха Бри. Они извиваются в наслаждении, просят моих поцелуев, и я даю их.

— Ты — наша сестра, — говорит мне тихо Алекто. — Мы были там для тебя. Мы для тебя. Ты одна из нас.

— Почти, — говорит Тисифона. — Ей нужно кое-что еще сделать.

— Нужно выбрать, — говорит Мегера.

И я понимаю, почему Бри тут. Все встает на места. Вот, к чему все ведет. Я должна выбрать: я буду скучной садовницей, милой, наивной и безнадежно глупой? Или я буду как они, сильной, яростной и неприкасаемой? Я буду такой, как хочет Аид, или какой они хотят меня видеть?

«Чего ты хочешь?» — говорит что-то во мне.

Я хочу быть такой, какой была. Счастливой с моей подругой, моим парнем и моей жизнью, но этого не будет. Я не могу получить то, чего хочу, и это из-за Бри Давмуа. Она убила старую меня задолго до того, как я пожелала ей смерти.

И я не жалела. Ни тогда.

Ни сейчас.

Я целую в щеку Алекто, потом Мегеру, потом Тисифону.

— Прости, — говорит Бри, ее голос высокий, сдавленный, это согревает мои кости. — За то, что я сделала.

— Они всегда извиняются, когда пора платить, — шепчет мне Мегера, достаточно громко, чтобы слышала и Бри. — Я открою тебе тайну, сестра. Если они говорят, что им жаль, до того, как они прибыли сюда, у нас нет прав на них. Если бы она извинилась перед тобой раньше, искупила вину, ты бы сейчас ее не видела. Она была бы просто мертвой.

Я поворачиваюсь к Мегере, и она целует меня в веки по очереди. Когда она отодвигается, ее черные глаза блестят. И когда я смотрю на Бри, она визжит, вопль высокий. Я знаю, что мои тоже черные. Выбор сделан.

— Прости, — снова говорит Бри, начинает всхлипывать, хотя ее глаза сухие. — Кори, мне жаль.

— Они сожалеют, когда пора платить, — говорю я не своим голосом.

— Прошу, не надо. Прошу, — умоляет она. — Кори, прости. Мне, правда, жаль.

Она пятится, и я ощущаю, как ломаются стебли, как струну в себе. Мои растения. Она в ужасе поднимает взгляд, понимая, что сделал, но то, что она видит на моем лице, заставляет ее снова отступить, растоптать больше моих цветов, и что-то во мне ревет от ощущения, как они ломаются.

Вспышка ослепительно-белой боли на ладонях, и я смотрю на них, вижу, как когти тянутся из кожи. Я кусаю губу, чтобы не закричать, зубы стали острее и длиннее, пронзают кожу, и я ощущаю горячую и соленую кровь.

Я улыбаюсь.

Бри снова кричит, пытается убежать, но Тисифона и Алекто закрывают ей путь.

Мои плечи начинают болеть, покалывает лопатки, кожа натягивается. Я лениво гадаю, будут ли это крылья дракона из моей фантазии, и я надеюсь на это. Сейчас я хочу извергнуть на нее пламя. Сейчас я хочу этого больше всего.

— Вот, — Мегера дает мне что-то, я смотрю и в этот раз вижу плеть с бронзовыми шариками.

Она подходит моей ладони с когтями. Как и сказал Гермес, это их не ранит…

— Кори.

Голос звенит за мной, как удар грома, и мы поворачиваемся, все мы, Фурии, к Аиду, его снова видно.

Тени хлещут по бокам от него, поднимаются за ним, как крылья, и он уже не в человеческой одежде, а в длинной мантии, раскрывающей широкие мускулистые плечи и сильные руки. Его глаза черные, как наши, венок из листьев кипариса на его волосах, в руке посох с двумя зубцами. Он выше, чем мы, выше, чем раньше, его кожа блестит, как жемчуг. Наконец, вот он. Царь Подземного мира.

— Не влезай, Получатель, — говорит Мегера. — Правосудие — наша работа.

— Это не правосудие, и она — не одна из вас, — он кивает на меня.

— Разве? Посмотри на ее глаза, ее ладони. Посмотри на ее зубы. Посмотри на нее. Спроси, хочет ли она справедливости. Ты лишишь ее этого, если она скажет «да»?

Аид смотрит на меня черными глазами, и я стою, высокая и гордая, сжимая хлыст, как он сжимает посох. Мы подходим. Что-то мерцает в его глазах.

— Получатель, если заберешь ее у нас, получишь войну, — говорит Тисифона. — Мы захватили ее.

— Она — не ваша.

— Хватит говорить так, словно меня тут нет, — мой голос громкий, и краем глаза я вижу, как Бри закрывает уши и вздрагивает. — Все вы.

Фурии поворачиваются ко мне, даже они удивлены, черные губы приоткрыты.

Только Аид не удивлен.

— Ты не одна из них, — говорит он только мне.

Моя спина выгнута, крылья еще не выросли, и я хочу, чтобы они были, чтобы это закончилось.

— И наказание этой девушки не принесет тебе утешение.

Я смотрю на нее, она сжимается среди обломанных стеблей цветов, которые я вырастила по своей воле. Желание ударить снова растет.

— Попробовать стоит, — говорю я, улыбаясь, когда Бри скулит.

Аид долгий миг смотрит на меня.

— Вперед, — он отклоняется, его тени становятся троном, окружают его. Он садится там, поднимает лениво ладонь и машет мне. — Делай это. Окропи свой сад ее болью, если тебе так хочется.

Я поворачиваюсь к Бри, сжимаю хлыст, ладони становятся потными. Это ей не навредит, вспоминаю я. У нее нет плоти или нервов. Дело в страхе. Это наказание. Ужас.

Она уже в ужасе.

Глаза Бри зажмурены, и я вспоминаю день, когда мы пробили уши. Она громко говорила, но сжимала мою руку до боли, закрыла глаза, чтобы мастер не видел, что она плакала. А я знала, что если бы сказала ей забыть об этом и уйти домой, она это сделала бы. Но я не сказала. Я притворилась, что я боялась, по-настоящему боялась. Порой можно быть храброй, только если кто-то боится сильнее тебя, и такой была моя цена, ведь мы были Бри и Кори, Кори и Бри, до горького конца.

Конец был горьким.

Хлыст выпадает из моей ладони, пропадает, не ударившись об землю.

— Кори? — говорит Алекто.

— Что ты делаешь? — Мегера берет мое лицо в свои руки. — Ты должна наказать ее, Кори. Ты должна закончить это.

Кончики ее когтей давят на кожу у моих висков. Длинные ногти — плохо, если ты садовник. Я нежно убираю ее пальцы, смотрю на свои ногти. Мои ладони уже не похожи на мои. Нет мозолей. Нет следов меня.

Она права. Я должна закончить это.

Я поворачиваюсь к Аиду.

— Я хочу уйти, — говорю я.

— Я обещал, — говорит он, протягивая руку.

И мы пропадаем.

26

ОДНОЛЕТНЕЕ РАСТЕНИЕ

Мы появляемся на длинной пустой пристани у башен ворот в Подземный мир. Аид снова выглядит собой, без мантии, венка, посоха, а я…

Я не знаю, какая я. Я не знаю, кто я. Чего я хочу. Где я стою.

Аид задевает большим пальцем грубо мой рот, и когда мой язык скользит по губам, я обнаруживаю, что мои зубы нормальные. Когда я опускаю взгляд, мои ладони тоже в порядке.

— И ты все-таки уходишь, — говорит он.

— Что будет с моим садом? — говорю я, хотя не это имею в виду. Не совсем.

— Я уберегу его, — он улыбается, губы сжаты.

— Что мне там делать?

— То, что делала раньше, полагаю.

Я издаю невеселый смешок.

— Я была раздавлена раньше.

— Я знаю.

Я смотрю на него.

— Откуда ты знаешь?

Он отчасти поворачивается, глядя мимо меня.

— Я говорил, что прибыл на Фесмофорию ради тебя.

Я киваю, сердце колотится.

— Фурии не единственные ощутили тебя, — говорит он. К моему шоку, он краснеет, две розовые точки появляются на его щеках. — Летом. Сначала ничего, а потом… Ты, — он делает паузу, кашляет. Цвет на его коже угасает. — И я решил прибыть на фестиваль, найти тебя. Но ты не была готова быть найденной, и я оставил тебя. Но сначала позволил себе один танец. Поцелуй, который не должен был стать украденным.

— Он не был украден, — говорю я. — Он был дан свободно. Я даже не пила тогда вино.

Он улыбается, в этот раз улыбка задевает его глаза.

— Я рад знать.

— А теперь? — спрашиваю я. — Я готова быть найденной?

— Это не мне решать, — его ладонь прижимается к моей щеке.

Я слышу шаги, Аид отпускает меня и кивает кому-то. Я вижу, что Лодочник идет к нам, тень юноши следует за ним.

Тень смотрит на меня большими глазами, потом замечает Аида и сжимается.

— Иди, — говорит ему Аид, и он пробегает мимо нас. — Харон доставит тебя на Остров.

— Все будет в порядке? — спрашиваю я. Я не хочу переживать, но с болью понимаю, что мы оставили Бри в саду с тремя разъяренными Фуриями, и я переживаю и из-за них. Из-за всех. Они не заслуживают этого, но любовь так не выключить. Я хотела бы.

— Им не навредят, — говорит он, но мы оба знаем, что это не ответ. — Прощай, Кори, — Аид склоняется и целует меня в щеку. Я ощущаю его холод, хочу прильнуть к ней и остаться навеки.

Он поворачивается и уходит, его тени спешат за ним, как придворные.

Лодочник тихий, пока мы идем вдоль пустой пристани, и я благодарна. У меня даже нет энергии на небольшую беседу. Когда мы доходим до одинокой лодки в конце, он протягивает руку, чтобы помочь мне забраться, и я понимаю, когда сажусь на носу лодки, что старая я отпрянула бы от его пальцев или заставила бы себя принять ладонь из вежливости, а потом дрожала бы от ощущения его бумажной холодной кожи.

Но было бы лицемерием теперь отшатываться от нечеловеческого.

Кончики пальцев еще болят тем, где их пробили когти — мои когти. Ран нет, кожа даже не красная, но, когда я сжимаю пальцы, боль яркая и горячая. Мои плечи тоже болят, и я повожу ими, чтобы прогнать боль, которая не ощущается так, будто я криво спала. Я провожу языком по зубам, потом по их следам на губе. Делаю это снова, там, где был палец Аида.

— Готова, Леди? — спрашивает Лодочник, голос шуршит, как ветер среди влажных листьев.

Да. Нет. Я сжимаю край скамьи, боль пронзает ладони. Я киваю. Я готова.

Лодочник веслом отталкивается от пристани. Впереди врата мертвых раскрываются на тихих петлях, посылая волны, которые бьют по нашей лодке, и я понимаю, слабо вздрагивая, что, кроме Лодочника, я первая в истории, кого увозят из Подземного мира. Это не радует. Я не ощущаю триумфа из-за возвращения. Только тупую боль, похожую на разбитое сердце.

Мы плывем под башнями, я слышу низкий рокот рычания и поворачиваюсь и вижу шесть красных сияющих глаз высоко над нами в тенях, следящими за нами. Я знаю, что это. Это затихает, когда я ловлю его взгляд, и я смотрю, как глаза опускаются, представляю три головы, опущенные на большие лапы. Глаза следят за нами, пока мы не уплываем. Я отрываю взгляд.

Мы минуем врата, и я разглядываю их. Сердце колотится в груди, когда что-то движется в одном из окон башни слева, привлекая мое внимание. Я вижу бледную щеку и лоб, обрамленные тенями, темный глаз. Я не поднимаю ладонь, это не делает и он, но я не отвожу взгляда, пока он не пропадает. Потом я поворачиваюсь вперед, смотрю на горизонт.

Мы плывем по Ахерон между горами, и я думаю об Эребусе, жалею, что мы не плывем мимо, хотя это глупо: Фурии не сидели бы на кусочке земли, не махали бы нам, желая мне безопасного пути. Я представляю, как они пикируют с неба и забирают меня из лодки домой, в наш узел из перьев, чешуи и когтей. Я позволила бы им. Даже после всего. Из-за них я в прямом смысле увидела монстра в себе, и ему нравилась компания. Нам нравилась их компания.

Мы минуем горы, река выбрасывает нас в море, и я смотрю, как вода вокруг лодки из коричневой воды Ахерона становится серой водой Стикс вокруг Подземного мира. А потом вода становится темно-синей. Почти в тот же миг мурашки бегут по моему телу. Не от страха, а от холода.

Дыхание застревает в груди.

Мне холодно, и там краски. Значит…

Мы не прошли туман или барьер, но миновали невидимую линию между миром мертвых и землей живых. Когда я оглядываюсь, Подземного мира нет, только темный океан вокруг, словно его там и не было.

Я обвиваю руками дрожащее тело, смотрю вверх и вижу звезды.

Я отклоняю голову, смотрю на безлунное небо. Сотни тысяч белых огоньков усеивают небо, бледная лента Млечного Пути между ними. Пояс Ориона. Большая Медведица. Каллиопа. Персей. Этих я знаю, всегда могу найти, и я делаю это, ищу их, обвожу взглядом, надежные старые звезды на знакомых местах.

Ком появляется в горле, ведь это так красиво, и я не ценила этого раньше. На Острове перестаешь любоваться звездами и Млечным Путем, потому что, если облако нет, их видно каждую ночь, они всегда там, всегда ждут. К красоте можно привыкнуть, перестать смотреть — не из-за неблагодарности, а потому что насмотрелся. То, что всегда там, принимается как должное. Только когда теряешь это, понимаешь, как сильно ты этого хотел.

— Вы в порядке, Леди? — спрашивает Лодочник, его голос легко разносится над водой.

— Да. Думаю, да, — я опускаю голову, чтобы посмотреть на него, и понимаю, что я плачу, но не знаю, почему. Я вытираю слезы ладонью, сжимаю зубы.

Он опускает весла и снимает плащ, протягивает мне.

— Возьмите. На этой стороне холодно для вас.

— Тебе это не нужно? — спрашиваю я.

— Нет, Леди. Прошу, — он протягивает мне плащ.

Я беру его и накидываю на себя. От этого не становится теплее, ведь он не был теплым, но холодный воздух уже не задевает мою кожу. Ком в горле возвращается, я сглатываю его.

— Мы почти там.

Пока он говорит это, яркий свет падает на море, и я поворачиваюсь и вижу маяк отца, высоко на камнях, луч проходит по темной воде, движется дальше.

— Он не увидит нас? — спрашиваю я неуверенно. — Мой отец. Он — один из хранителей маяка.

— Нас видят только те, кто должны.

Я рада лишь на миг, потом понимаю скрытый смысл его слов. В стиле богов было бы позволить мне вернуться, но в обмен на того, кого я любила. В их стиле было бы дать мне спуститься и смотреть, как моего отца или Мерри, или кого-то еще важного, садят на мое место в лодке.

Он читает мои мысли.

— Спокойнее, Леди. Этой ночью я никого не забираю, — голос Лодочника серьезный, но его красные глаза добрые, когда смотрят в мои. Я слабо улыбаюсь ему, он кивает.

Мы огибаем Точку Фетиды, и я вижу серую голову, появившуюся из воды в паре метров оттуда, человеческие черные глаза следят за лодкой. Тюлень. Может, тот, которого видели Бри и Али… Я замираю, понимая, что нее знаю, как долго меня не было.

— Какой месяц? — спрашиваю я у Лодочника. — Какой год?

— Не знаю, Леди. Я не слежу за смертным временем.

Дрожь пробегает от моей шеи по спине. Время в Подземном мире могло идти как в мире фейри: день там был месяцем тут, неделя была годом. Может, я обнаружу на Острове, что все, кого я любила и знала, уже в Подземном мире, и так было десятки лет, и я летала над ними с Фуриями, не зная этого.

Тюлень пропадает тихо под водой, а потом я вижу гавань и старые рыбацкие лодки, которые я знала с детства: «Элизабет», «Кахана» и «Наш Общий Друг», — мы с Бри много раз мучили уставших рыбаков, спрашивая, видели ли они русалок или сирен. Если они еще там, еще работают, судя по ящикам лобстеров, то я отсутствовала не так долго. Это капля надежды.

Лодочник подплывает к пристани рядом с лодкой Коннора, опускает весла и встает, плавно подходит ко мне, протянув руку. Я снова сжимаю его ладонь, и он помогает мне выбраться из лодки на твердую пристань.

Я вернулась из мира мертвых.

— До встречи, Леди, — Лодочник возвращается на свою скамейку, берет весла.

— Я… — я запинаюсь, вдруг не хочу, чтобы он уплывал. Я пытаюсь придумать, как его задержать, но не получается. — Твой плащ. Он тебе нужен?

— Оставьте его, — говорит он, когда я начинаю его снимать.

— Уверен? — я медлю, не зная, почему. — Если хочешь подождать, я сбегаю за курткой и верну плащ?

— Вы будете в порядке, Леди, — тихо говорит он. — Я уверен.

Я рада, что один из нас уверен.

Я остаюсь на пристани, смотрю, как он отплывает из гавани туда, куда ему нужно дальше. Я выдыхаю, тихий всхлип, который я прятала в горле, вылетает. Я закрываю глаза и стою, слушая звук океана, крики чаек неподалеку. Остров. Я вернулась. Тут мне место, говорю я себе, пытаясь игнорировать то, как это звенит пустотой лжи.

Мои ноги дрожат, я поворачиваюсь и иду по пустой гавани, поднимаюсь мимо амбаров с лодками к началу Главной улицы.

Даже в темноте все слишком яркое, оранжевое сияние фонарей, красный почтовый ящик в конце дороги, зеленая краска вокруг подоконников и дверей паба, белизна зданий. Это ранит мои глаза после тусклости Подземного мира.

Я поворачиваю на Хай-стрит и замираю, глядя на нее, любуясь. Там «Спар», снаружи припаркована древняя серебряная Фиеста Кэлли Мартин. В центре дороги все еще яма, одинокий светофор на Острове на перекрестке напротив врача, все еще примятый там, где старший брат Астрид врезался машиной своего папы туда на уроке вождения три года назад. Знакомый потрепанный черный велосипед прикован цепью у лавки мясника, я подхожу и вижу записку, прицепленную к нему. Я открываю ее, вижу напечатанное предупреждение полиции, подписанное Мортайдом, просьба переместить велосипед, иначе будет штраф. Деклан добавил от руки Тому Крофтеру, что это последнее предупреждение, и с него точно снимут штраф, в этот раз Деклан говорил серьезно.

Ничто не изменилось.

Рыжий кот, который порой живет у семьи Ларса, движется вдоль стены, шипит на меня, когда я прохожу мимо, и я шиплю в ответ, не думая, поражаясь, когда кот убегает в сад, шерсть дыбом. Я пересекаю дорогу, заглядываю в окно пекарни, отчасти ожидаю увидеть монстра. Я смотрю на себя, касаюсь своих щек, рта. Они теплые, мягкие. Живые.

На улице дальше звякают городские часы, и я вздрагиваю. Я считаю. Три удара, последний угасает, и свет загорается в окне дальше по улице. Я помню, кто живет там: Крейг МакГован и его сыновья, рыбаки, и у них начинается день.

Я спешу мимо, направляясь к дому папы — моему дому, напоминаю я себе — двигаясь вдоль дороги в одолженном плаще и босиком. Я рада, что прибыла ночью — как я объяснила бы свою одежду, если бы меня увидели?

Я поворачиваю, сердце бьется быстрее, ладони потеют. Я вытираю их о платье, во рту пересохло.

«Тут мне место, — твердо говорю себе я. — Это мой дом. Все мои вещи тут. Тут моя жизнь».

Я огибаю дом, не готовая войти, открываю скрипящую калитку и вхожу в свой сад.

Темно, луна не направляет меня, фонарь не достает так далеко, но я знаю это место лучше всего, мое тело помнит его, и я не ударяюсь ногами, не спотыкаюсь. Я сажусь на край одной из грядок, жду, пока глаза привыкнут, потом разглядываю свое бывшее царство. Почти все грядки скрыты черной тканью, которую я оставила на них, только одна раскрыта. Сад как царство Спящей Красавицы, застыл во времени, ожидая, пока принцесса проснется. Я подхожу туда, смотрю расстроено на гниющие останки пастернака и капуты, которых я выращивала. Похоже, папа и Мерри бросили их умирать, и это посылает по мне вспышку раздражения, они даже не позаботились о них, не собрали их.

Я вонзаю пальцы в землю, резко вдыхаю, ощущая тепло, влагу и жизнь. Она живая, посылает ток по моей руке, туда-сюда, словно мои нервы общаются с почвой. Как только я думаю так, я шепчу в ночи:

— Растите.

Жизнь почти тут же начинает возвращаться к бедным мертвым растениям, и я смотрю, как увядшие верхушки пастернака становятся пышными, новые ростки высокие и сильные, и я знаю, что они ярко-зеленые, просто пока нет света, чтобы увидеть это. Капуста стала толще, плотные листья плотно лежат друг на друге. Через секунды они такие, какими я их оставила, еще минута — и они размера, который добыл бы призы, если бы я отнесла их на ярмарку.

То, что я выращиваю тут, не будет неожиданным или новым. Семена тут вырастут в то, что на пакетике указано. Я не смогу удивляться тому, что растет из странной алхимии меня и почвы Подземного мира, и я ненавижу это, ведь я не знала, что это было возможно, а теперь не хочу этого лишаться.

Я вытаскиваю овощи из земли и несу в дом.

Задняя дверь открыта, как всегда, ведь никто тут не запирает двери. Я прохожу внутрь.

Пахнет домом.

Я не замечала запах, потому что не отсутствовала дольше ночи или двух ранее, но теперь я знаю. Пахнет механическим маслом от моего папы, кокосовым маслом от Мерри. А еще тмином и чесноком, металлом и кофе, чистым бельем и чем-то теплым, что я не могу назвать, но это наше, смесь нас троих.

Я опускаю пастернак и капусту на доску и открываю холодильник. Там одинокая бутылка воды, и я открываю и пью из нее, не беря стакан. Вода затхлая после воды в Подземном мире, хотя я знаю, что только открыла бутылку. Я оставляю холодильник открытым для света, хочу проверить шкафы в поисках еды, когда вижу на столе «Аргус».

Я поднимаю газету и проверяю дату. Неделя 22, 20 марта.

Все сжимается внутри, сердце колотится, я беру газету с собой, закрываю холодильник и иду в гостиную, где нахожу пульт на подлокотнике дивана и включаю телевизор. Я убираю звук, вздрагивая от яркой вспышки, когда экран оживает, и щурюсь, глядя на дату, мой рот раскрывается.

22 марта. Завтра мой день рождения. Меня не было почти пять месяцев.

Я слышу скрип надо мной и вздрагиваю, выключаю телевизор и замираю. Я слушаю, как дверь спальни папы и Мерри открывается, медленные шаркающие шаги идут по площадке, дверь туалета щелкает. Я слышу мужской кашель, и слезы выступают на моих глазах. Папа.

Это мой добрый папа, который растил меня один долгое время, по которому я скучала, не понимая до этого. Он делает то, что Мерри зовет походом стыда, в туалет в 4 утра, потому что берет с собой в кровать чашку чая. Я подавляю смех, ведь это так знакомо. Я слышала их возмущенный разговор много раз, даже шутила об этом с Бри, когда она оставалась, каждый раз наигранно ругая, когда мы будили друг друга, выпив больше, чем нужно было, горячего шоколада или содовой.

Сердце парит и падает. Они все те же Мерри и папа, делают старые вещи. А я… иная.

Я не шевелюсь, пока не слышу, как он смывает, открывает дверь… Каждый нерв в теле натянут… А потом шаги возвращаются в спальню, сонная поступь, без колебаний. Он не замечает, что в доме кто-то еще. Я жду, что дверь спальни закроется, и когда она это делает, мои кости становятся жидкими, газета дрожит в руке. Я остаюсь на месте, живая статуя, пока пульс не возвращается в норму, потом иду на кухню, возвращаю газету на стол, потом оставляю записку: «Сюрприз! Я дома. Поймала ранний катер с континента и ушла немного поспать».

Я поднимаюсь по лестнице, как краб, проникаю в свою спальню и закрываю за собой дверь.

Пахнет мной, какой я была. Шторы раздвинуты, впускают свет с плицы на мою аккуратно застеленную кровать и стопку чистой одежды на краю. Я представляю, как Мерри или папа убрались тут, проветрили комнату, желая, чтобы было хорошо, когда я вернусь, оставляя вещи на кровати, чтобы я знала, что они не лазили в шкафчики, уважали мое пространство, убирая за мной.

Как они растерялись, когда я вдруг отбыла к маме, как им было больно, были ли моменты, когда они знали, что что-то не так? Что они подумают из-за моего возвращения посреди ночи, без предупреждения. Я не подумала, что им будет странно, не только мне. Не только я могла измениться. Но уже поздно. Если они против, я смогу на самом деле поискать маму.

Я снимаю плащ Лодочника и платье, бросаю на пол, замираю, виновато поднимаю их. Я вешаю плащ в шкафу, бросаю платье в пустую корзину для белья, нахожу чистое нижнее белье и пижаму в стопку одежды и надеваю их. Остальное я аккуратно убираю на пол, закрываю шторы и забираюсь в кровать.

Все гладкое и слишком мягкое, ткань пижамы странно ощущается на коже, матрац подо мной слишком прогибается под моим весом. Пахнет тоже не так, цветами и химией, и я поворачиваюсь на спину, чтобы уйти от этого.

«Ты дома, — говорю я. — Тут твое место. Тут, в этой комнате, в этом городе, на этом Острове. Тут твой народ».

Но я не верю этому. Я лежу, глядя на потолок, который я видела всю жизнь, и не верю. И только когда я встаю с кровати, укутываю подушку в свое платье, прижимаюсь к нему лицом, я погружаюсь в тревожный сон.

27

ЗАСТОЙ

Я просыпаюсь, Мерри смотрит на меня с чашкой кофе в руках.

Я сажусь, охая, вытянутая из сна, который тут же тает, а она прислоняется к двери.

— Мерри? — говорю я, и она в три шага оказывается рядом, садится, кофе проливается на столик у кровати, когда она опускает его и обнимает меня.

Она держит меня крепко, ладони прижаты к раздраженной части моей спины, но я не отодвигаюсь. Я обвиваю ее руками, сжимаю крепко. Она пахнет так же, как раньше.

— Почему ты не сообщила, что прибудешь? — спрашивает она у моих волос, сжимает меня. — Почему не звонила нам?

— Сюрприз, — говорю я, голос приглушен ее плечом.

Она отодвигается, сжимает мои руки.

— Все хорошо? Что-то случилось с твоей мамой?

— Нет, все хорошо, — говорю я. — Серьезно, — добавляю я, когда она приподнимает брови. — Просто… хотела вернуться.

— Во сколько ты пришла?

— О, около пяти? — говорю я. — Я взяла первую лодку.

— Жаль, что ты не предупредила. Мы ничего не подготовили для тебя.

— Ничего. Мне ничего не нужно. Где папа?

— Работает. Он пропустил твою записку. И овощи. Прошел мимо. Ты знаешь, какой он. Как ты, пока не выпьешь три чашки кофе. Кстати.

Она берет чашку, хмурится из-за оставленного кольца жидкости.

— Я уберу это позже. Что такое? — ее голос резкий, когда она поворачивается ко мне.

Слезы льются по моему лицу, и я качаю головой, не могу объяснить.

— Эй, — Мерри опускает чашку и обнимает меня. — Что такое, Кор?

— Я скучала, — выдавливаю я в ее плечо, кончики пальцев пылают, когда я прижимаю их к ней, что напоминает о том, что прячется под моей кожей, и я рыдаю сильнее, потому что она не хотела бы утешать меня, если бы знала о монстре во мне. — Так сильно.

— И мы скучали, — она трет мою спину, будто я маленький ребенок. — Я даже не понимала, как сильно, пока не увидела твою записку, поднялась сюда и увидела тебя, — ее голос звучит сдавленно, и, когда я отклоняюсь, я вижу слезы в ее глазах. — Смотри, что ты сделала, — она смеется, вытирая их рукавом. — Какая пара.

— Прости, — я чувствую себя разбито, ведь это маленькое слово содержит так много, и я никогда не смогу объяснить ей или кому-то еще даже половину. Но мне нужно кое-что сказать, вслух, тому, кто важен. — Мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Ладно, — она смотрит на меня настороженно.

Я глубоко вдыхаю.

— Я пожелала Бри смерти. В ночь, когда она умерла. Я пожелала этого, и это произошло.

Мерри глядит на меня.

— О, Кори, — ее глаза снова в слезах. — Потому ты ушла? Потому что думала, что ты виновата? О, милая, — она снова обнимает меня. — Я хочу, чтобы ты послушала меня. Слушай внимательно. Ты не убивала ту девочку. Даже если хотела этого.

— Ты не понимаешь…

— Кори, нельзя убить желанием.

Но я это сделала. А не должна была. И не должна была этому радоваться. Я не такая.

Мерри дает мне плакать, сидит со мной, пока слезы не кончаются. Моя голова болит после рыданий.

— Лучше? — спрашивает она, и я киваю, потому что ей это нужно. — Ты уверена, что ничто не заставило тебя вернуться? Я рада, что ты тут, — говорит она, — но ты не в беде, не поссорилась?

Я почти улыбаюсь.

— Нет.

Она долго разглядывает меня.

— Хорошо, — наконец, говорит она. — Как насчет свежего кофе? — я киваю, и она продолжает. — И тебе нужно принять душ, потому что, Кори, ты выглядишь грязно и воняешь.

Удивленный смех вырывается из меня от неожиданного упрека. Я в ужасном состоянии, если она так говорит.

— Что такое? — она тянется за меня к подушке, обмотанной в одеяние.

Я отталкиваю ткань.

— Ничего. Это ничего. Я спущусь, когда буду чистой.

Мерри пронзает меня взглядом.

— Ладно, — медленно говорит она с подозрением в голове. — Не задерживайся.

Но я не спешу. Я стою под водой в душе, горячая вода бьет по ноющим точкам над моими лопатками, пока боль не проходит. Я мою волосы, расчесываю их и повторяю процесс три раза, пока волосы не скрипят, а кожа головы не болит. Я тру пемзой ступни, убирая твердую кожу, которая пригодилась мне, когда я лазала в свою нишу и в тайный сад. Потом я мою тело снова и снова, использую почти целый кусок мыла, смывая месяцы пыли Подземного мира, вода становится коричневой, стекая, и я ощущаю отвращение и потрясение. Я была грязной.

Аид не был против.

Стоп.

Когда я выхожу из душа, голова кружится от жары и пара. Я открываю окно, смотрю, пока прохлада воздуха снаружи уносит жар, а потом вытираю зеркало и смотрю на себя. Я выгляжу старше, черты лица острее, скулы выпирают сильнее, глаза настороженные. Я смотрю на свое тело, крутясь. У меня есть шрамы, мышц больше, чем я привыкла, но в остальном я — это я. Какой бы я ни была, я выгляжу как человек.

Я иду в свою комнату одеваться, гладкие ступни усиленно ощущают половицу, я слышу, как Мерри говорит, и замираю, думая на миг, что тут кто-то еще, а потом понимаю, что она говорит по телефону. Обо мне.

— …футболку или что-то прицепила к подушке, — улавливаю я и прислушиваюсь. — Думаю, она начала новые отношения, но это закончилось. Бедняжка. Она была разбита в прошлый раз. Еще и перед восемнадцатилетием, — пауза. — Да, завтра. Знаю, я тоже, вылетело из головы. И Крейг не упоминал. Не знаю, что будем делать.

Она думает, я пришла домой, поджав хвост, потому что меня бросили. Снова. В чем-то так и было, но это не парень, а божество, и он не бросал меня, а я бросила его, Фурий, свой другой сад и все в Подземном мире.

Я могу работать с этим.

Но больно.

Я надеваю джинсы и джемпер, но штаны сковывают, мои ноги отвыкли быть в джинсах. Приходится надеть свободное хлопковое платье, похожее на то, в каком я прибыла, которое я прячу на дне шкафа. Я достаю мягкие туфли, чтобы защитить ступни, заплетаю волосы, уже не пшеничные, а русые, словно Подземный мир вытянул из них цвет, в пучок на макушке. Я замираю, чтобы поправить постельное белье, потом спускаюсь. Мерри все еще с телефоном, хотя уже говорит о работе, о волонтерах и команде. Я машу, проходя мимо, пока она расхаживает по гостиной. Я иду на кухню, чтобы налить себе кофе.

Кофеин ударяет меня, как поезд, встряхивает тело. Без молока в доме я добавляю воду из холодильника, разбавляя кофе, пока не перестает ощущаться, что я пью молнию. А потом я выхожу в заднюю дверь.

Больно.

Мир зеленый и синий, от красок перехватывает дыхание. Поля за моим садом, листья на деревьях, изумрудные и яркие, синее безоблачное небо. Свет солнца напоминает желток, льется из-за дома и озаряет сад, теплое красное сияние терракотовых кирпичей стен. Птицы поют, для меня это громко, сложно представить, что я ранее не заметила бы это, если бы не пыталась. Теперь это буйство, и голова звенит.

— Тут холоднее, чем кажется, — Мерри присоединяется ко мне, скрестив руки. — Мы не знали, что с этим делать, — она кивает на сад. — Но еще достаточно рано, чтобы начать сезон. Если ты остаешься, — добавляет она неуверенно.

Я молчу.

— Мы закажем чай, если хочешь? — продолжает Мерри, сглаживая неуверенность. — Я могу заказать в индийском магазине, как ты любишь, и он прибудет сюда на лодке в семь часов. Подарок ко дню рождения.

— Будет мило, — я стараюсь звучать так, будто это важно для меня.

— Кор, признаюсь, мы ничего не подготовили тебе на завтра, — неловко продолжает она. — Буду честной, это вылетело из головы, а потом я увидела твою записку… Прости, милая. Мы загладим вину.

— Все хорошо, — говорю я, хотя больно быть забытой. Но я заслуживаю этого. — Я ничего не ожидала.

— Это восемнадцатилетие, Кори, — говорит она. — Не верится, что мы не вспомнили. Но ты знаешь, как может запутать работа, — она хмурится, растерянная из-за того, что забыла нечто такое важное. Я тоже растеряна, если честно. Меня не было пять месяцев, а не пять лет.

— Ничего, — я поворачиваюсь к ней, обнимаю ее. Она не виновата. — Хватит и того, что я снова тебя вижу.

— Да, хорошо, — она улыбается, сжимает меня и отпускает. — Слушай, мне нужно к скалам, чтобы встретиться с волонтерами, считающими гнезда, — говорит она. — Хочешь пойти?

— Я буду в порядке. Я схожу к Астрид.

Мерри бросает на меня взгляд.

— Она в школе. Вторник.

Школа.

— Точно. Но уже почти обед. Я просто загляну.

Она прищуривается.

— Как школа на юге? Все в порядке?

Я пожимаю плечами.

— Нормально. Скучно. Школа как школа.

Она не верит, и меня спасает только ее телефон. Я иду за ней внутрь, слушая, как она говорит кому-то, что уже в пути.

— Мы поговорим позже, — обещает она и хватает сумку со стола.

— Да, — я улыбаюсь. — Увидимся.

— Кори… — она медлит на пороге. — Я люблю тебя. Ты же знаешь это? Я знаю, что ты не моя, но люблю тебя как свою.

— Я твоя, — тут же говорю я. — Твоя и папина. И я тоже тебя люблю. Вас обоих, больше всего.

Мерри обнимает меня, и я сжимаю ее крепко, вдыхаю ее.

— Хорошо, увидимся, — она целует меня в щеку, как делали Фурии, и уходит.

Я выдыхаю, ощущая себя опасно близко к слезам.

* * *

Я должна проработать историю за утро, придумать что-то убедительное о матери, которую не могла выделить в толпе, о нашей жизни вместе на континенте, ложной школе, ложных друзьях, ложном бывшем парне — моя отговорка для неожиданного появления. Я даже открываю ноутбук, включаю его, пальцы вводят сами пароль, который я едва помню. А потом я закрываю его, спускаюсь и хватаю куртку, выхожу из дома. Я хочу быть снаружи. Я хочу использовать ноги.

Если я ночью думала, что мир был слишком ярким, а сад — буйством, но это не сравнить с тем, как плохо в свете солнца. Как люди живут так постоянно без мигреней? Краски всего бьют по мне, я едва дохожу до конца улицы, приходится бежать домой и рыться в трюмо в поисках солнцезащитных очков. Я надеваю их. Они немного помогают, приглушают худшее, и идти к центру Дэли уже терпимо. И там я узнаю, что они не скрывают меня.

— Это же Кори Оллэвей? — Кэлли Мартин выходит из «Спар» и глазеет на меня. — Когда ты вернулась?

Похоже, меня простили за то, что я сказала ей отвалить.

— Этим утром, — говорю я поверх плеча, не желая останавливаться. — Прости, Кэлли, я опаздываю.

— Загляни на обратном пути, — кричит она. — Я хочу услышать о жизни на континенте, если ты не слишком важная теперь для нас, людей Острова.

Я чуть не поворачиваюсь и говорю это снова. Почти.

Так по всей Хай-стрит, люди зовут меня, пялятся, словно у меня рога, от этой мысли я смеюсь, потому что только это во мне не прячется. Я сворачиваю в переулок и иду там, уклоняясь от урн, направляясь спокойно к школе. Я слышу, как колокол звонит двенадцать, понимаю, что могла увидеться с Астрид за обедом, если хотела. И мне нечем заняться.

Школа на Острове — два низких каменных здания на востоке Острова, одно для приемной и младших учеников, другое для старших. Пару лет назад совет решил смешать нашу школу с двумя другими, но это не вышло, потому что нам пришлось бы плавать на лодке на другой остров туда и обратно каждый день, и в плохую погоду — а она такая зимой — мы пропускали уроки. И мы остались в своей маленькой школе.

Я медлю, прячась за толстым дубом, жду, смотрю, как двери открываются, дети выбегают на площадку.

Я вижу кроху Энгуса и малыша Мика — братьев Бри — они выбегают, застегнув куртки только на воротнике, и они развеваются за ними, пока они бегут, направляясь к дому на горячий обед, который миссис Давмуа готовит им каждый день. Больше следует, потом двери старшей школы широко раскрываются, и в маленькой толпе подростков я замечаю Астрид, оживленно болтающую с Хантером, за ней Ларс и Ману держатся за руки. От этого я улыбаюсь, я рада, что они все еще вместе. Я хочу позвать их, но замираю.

Мое сердце трепещет, но с неохотой, как собака, делающая старый трюк для нового хозяина, когда Али выходит, прислоняется к стене и кого-то ждет. Оно снова трепещет, когда девушка выходит и шагает к нему, прощаясь с друзьями. Я не сразу узнаю ее: Мириэлль Мейсон, на год младше нас. Она смотрит на него и улыбается, он склоняется и целует ее, и я готовлюсь к боли, но ее нет, ни капли.

Когда он заканчивает поцелуй, он смотрит в мою сторону, словно ощущает мой взгляд, и я прячусь за дерево, сердце колотится, я пытаюсь понять, почему прячусь в солнцезащитных очках, выглядя безумно.

Но он не подходит, и я обхожу ствол, смотрю, как он идет к своему дому, как когда-то делал со мной, потом с Бри, закинув руку на плечи Мириэлль, ее рука под его курткой обвивает пояс. Они уйдут в его дом, где Али сделает им тосты, и будут целоваться. Они могут и не есть, или она сделает еду, и они поспешат в школу, чтобы успеть до звонка. Я знаю, потому что так когда-то проводила обеды.

Часть меня хочет знать, когда он начал встречаться с Мириэлль, как долго скорбел по Бри. Он ждал, пока его волосы отрастут, или он уже искал замену на перидейпноне Бри, решал, кто будет следующей жертвой.

Я понимаю, что думаю, и мне все равно, даже не так любопытно, чтобы спросить у кого-то, и это удивляет меня. Это случилось без ритуалов, без того, что я считала нужным. Время прошло, и я преодолела первую любовь.

Первую романтичную любовь.

Я смотрю на Али и Мириэлль, на миг хочу окликнуть их, догнать их, поприветствовать, как со всеми. Но желание проходит, и я отворачиваюсь.

— Кори?

Мистер МакКиннон стоит с велосипедом, улыбается мне.

— Ты вернулась?

— Да.

— Вернешься в школу? — спрашивает он.

Наверное. Я киваю.

Он тоже.

— Хорошо. Мы скучали. Как на континенте?

— О, вы знаете. По-другому.

— Ты кого-то ждала?

— Нет. Просто проходила мимо.

— Я тебе поверю, — он начинает увозить велосипед, замирает и оборачивается. — Завтра твой день рождения, да? С днем рождения заранее, если не увижу тебя.

— Спасибо. Пока, мистер МакКиннон.

День рождения Бри через месяц после моего. Целый месяц «Слушай меня, я старше и мудрее тебя» и «Не переживай, бабушка, я о тебе позабочусь». А теперь этого не будет. Я всегда буду старше и мудрее, а ей будет всегда семнадцать, она едва увидела лучшее лето в ее жизни.

Я шагаю в другую сторону, не желая видеть никого из школы. Я понимаю, куда иду, когда холм появляется надо мной, и я вижу храм, и это ощущается неизбежно. Я снимаю очки, протискиваюсь в калитку и иду по дорожке к кладбищу.

Могилу Бри просто найти, даже если бы я не видела место с холма Линкея в день похорон. Она — одна из двух новых, добавленных с моего последнего визита сюда, который был с ней и Али, забавно, перед тем, как все пошло не так.

Я смотрю на надгробие Бри. Я думала, миссис Давмуа сделает что-то большое и резное, в форме сердца, с колоннами, может, даже с фотографией Бри, но это простой белый прямоугольник, в вазе в стороне розовые розы и полевые цветы, с другой стороны — лекифос. Я беру лекифос и наливаю на траву немного масла.

Бри Давмуа, любимая дочь и сестра, забранная слишком рано.

Ей должно было хотя бы исполниться восемнадцать.

— Разве не говорят, что преступник всегда возвращается на место преступления? — хрипит голос, и я поворачиваюсь, раскрыв рот, и вижу, как Оракул идет ко мне, ее черная собака шагает рядом, шарф цвета полуночи трепещет за ней, как крылья.

28

ЦВЕТЫ

— Что вы тут делаете? — от шока я забываю о вежливости. — Я не думала, что вы покидали свой островок.

— Я услышала, что девушка вернулась из Подземного мира, и я должна была проверить это, — говорит она, хитро улыбаясь мне. Она теперь старая, спина согнута, ее лицо в морщинах, как грецкий орех. — И это так. Вот ты, вернулась из места, откуда обычно никто не уходит. Я могу сосчитать на пальцах, сколько было до тебя. Ты явно их впечатлила. Или тебя выбросили за плохое поведение. С тобой могут быть оба варианта.

Она смеется над своей шуткой, проходит у могилы Бри и встает за ней, собака садится у ее ног. Я возмущенно смотрю, а она достает две металлические чашки и небольшую флягу, пластиковую бутылку чего-то красного из ее, похоже, бездонного кармана, выстраивает их на надгробии Бри, создав минибар.

— Это кощунство, — говорю я.

— Вряд ли она пожаловалась бы, да и тебе не стоит. Или вы помирились?

Я качаю головой.

Она смотрит на меня и хмурится, тянется к моему рту.

— Что же ты делала? — спрашивает она. — Ела, что не должна. Вот, что.

Я нежно убираю ее руку, касаюсь своих губ, ожидаю увидеть золото, но пальцы чистые.

«Глупо есть то, что растет тут, в мире мертвых».

Оракул открывает флягу, наливает прозрачную жидкость в чашки, добавляет красный сок. Она протягивает мне чашку, и я склоняюсь, нюхаю ее, ощущаю резкий запах алкоголя и что-то сладкое и знакомое.

— Что это? — спрашиваю я.

— Водка и гранатовый сок, — она хитро смотрит на меня. — Обычный гранат. Не твои золотые. Бери, — продолжает она, не давая отказаться. — Ты в долгу передо мной за уборку бардака, который ты оставила.

— Простите за это…

— Я не про твою истерику на моем островке. Я про бардак, который ты оставила тут, уйдя за своей судьбой.

— Я не уходила за судьбой. Я сорвала цветок и попала в Подземный мир, — говорю я ей. — Я не специально.

Она бросает на меня взгляд.

— Правда, — повторяю я. — И я думала, Аид все исправил.

Оракул склоняется над надгробием, поднимает мою ладонь и вкладывает туда чашку.

— Да, сказав мне. Это я убедилась, что твои отец и Мередит думали, что ты с твоей матерью, а не утонула. Я убедила их мысли таять, как дым, когда они хотели тебе позвонить. Я заставила их думать — всех — что ничего необычного в том, что от тебя нет вестей, нет, и в том что ты вдруг пропала, оставив телефон, ноутбук и свои вещи. Я прикрывала тебя, Кори Оллэвей, так что ты примешь мое гостеприимство.

Я поднимаю чашку ко рту, словно закрепляю сделку. Первый глоток — просто сок, второй — водка, и от нее горят раны на губе от зубов, а потом горит горло. Когда чашка пустеет, я пытаюсь вернуть ее, но Оракул снова ее наполняет.

— Я еще несовершеннолетняя до завтра.

— Раньше тебя это не останавливало, — она улыбается.

— Как ты это сделала? — спрашиваю я, крутя чашку, смешивая водку и сок в этот раз. — Заставила всех забыть. Непенте?

— Нет, — она улыбается, хитрая и умная, и она во второй раз напоминает мне Фурий. — Вода Острова загрязнена Летой.

Мой рот раскрывается.

— Серьезно? Лета в нашей воде?

— Немного. Струйка. О, не надо так кривиться, — рявкает она, и я поправляю выражение лица, хотя не заметила, чтобы кривилась. — Если бы Лета не делала все хорошим и легким, смертным не дали бы остаться на Острове. Не так близко к Подземному миру. Иначе слишком много вопросов. Слишком много необъяснимого на пороге смерти. Плохо уже то, что дети говорят забираться на холм и оглядываться, поддерживают слухи. Нет, лучше пить воду и забывать то, что они видели.

Потому Гермес был расстроен, когда я не выпила воду. Он думал, что это решит проблему. Все это время… я думаю о бедном папе, и как он менял трубы. Наверное, потому и Мерри забыла о моем дне рождения.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему она гадкая только для меня?

— Не только для тебя. Мне тоже не нравится. И Гермесу…

Она улыбается, и я на миг вижу все три ее лица слоями друг на друге: улыбка девушки с брешью между зубов, терпеливая улыбка матери, знающий оскал старухи. Три в одном.

— Как ты это делаешь? — спрашиваю я, потом краснею, понимая, как это груб. — Прости, просто… У большинства всего одно лицо.

Она фыркает.

— У многих два лица. Если ты еще этого не поняла, ты безнадежна.

У ног Оракула ее собака вздыхает, почти как человек, опускает голову на лапы и смотрит на меня сияющими красными глазами. Я делаю глоток напитка.

— Дай задать вопрос. Почему ты вернулась, Кори? — спрашивает она.

— Потому что это мой дом.

— Да? Все еще?

Дом — это то, кто ты. Так я сказала Аиду. Но я уже не знаю, кто я.

Я обдумываю все, что знаю о себе. Все, что я люблю, о чем забочусь. Я не играю на инструментах, не занимаюсь спортом, не могу петь или рисовать. Я могу выращивать растения. Это мой единственный навык. Единственный дар.

— У меня там сад, — медленно говорю я. — В Подземном мире. Я вырастила его за день. В мире мертвых, где нет дождя и солнца, я создала цветы. И плоды. Золотые гранаты, как ты и сказала. Единственные в своем роде. На вкус… — я замираю, вспоминая. Соль и мед. — Только я могу растить там все.

Оракул молчит, наливает себе.

— Но я там другая, — клыки, когти, почти крылья. Тьма в венах. Тьма в сердце. — Фурии говорили, как ты: Вестница Смерти. Так и они звали меня. Как я могу быть Вестницей Смерти, когда я выращиваю? Это противоположность смерти.

— Как у меня может быть три лица? Как Гермес может ходить во снах? — она осушает чашку, пытается наполнить ее, шипит, когда во фляге ничего больше не оказывается. Я протягиваю свою чашку, и она берет ее.

Я пожимаю плечами.

— Я просто хочу знать, какая я, — говорю я.

— Ты не можешь быть всем сразу? Не можешь иметь два лица? Принадлежать двум мирам?

— Гермес сказал, ходить между ними сложно. Что нельзя принадлежать обоим мирам по-настоящему.

— Я справляюсь. Но, в отличие от нашего серебристого друга, я приняла свою роль в жизни.

Она смотрит на меня, осушает мою чашку водки, опускает. Чашки, фляга и бутылка уходят в ее карман. Посыл ясен: мы закончили пить.

— Что мне теперь делать? — спрашиваю я.

— Я говорила, ты получишь ответы, когда оплатишь долги. Они оплачены?

Нет. Еще нет.

Оракул больше ничего не говорит, тихо поправляет шарф на плечах, и ее собака встает, понимая все по ее телу. Она низко кланяется мне, и я провожаю ее взглядом, а она идет по могилам, собака — за ней. Она отбрасывает три тени, и я думаю о Тройке Кубков. Потом о Тройке Мечей. И, наконец, Правосудие.

Когда Оракул пропадает из виду, я сажусь на могилу Бри, беру розы из вазы. Они обмякшие, когда я сжимаю головки. Лепесток падает на мое колено, и я смахиваю его. В этот раз я держу глаза открытыми, направляя немного силы в розы. Я смотрю, как они выпрямляются, цветы становятся упругими, цвет насыщается. Это странно видеть, будто видео ускорено, но это настоящее, происходит в моих руках. Когда розы идеальны, я ставлю их в вазу, оживляю цветы вокруг них, делая и их ярче. Миссис Давмуа удивится, когда придет заменить их.

Я запускаю пальцы в землю немного, зная, что где-то подо мной гроб Бри. Она сама не в нем, но все же. Я думаю о том, как она выглядела в Подземном мире, изящная и тусклая в платье, и меня поражает, что наряд похож на бесформенные платья, которые ей покупала ее мама. Она точно это заметила, и ей не нравится это, и я жду, что обрадуюсь, что ей не по себе, но я ощущаю только слабый укол чего-то, похожего на защиту, но это может быть и что-то другое. А потом я думаю, как она боялась, когда я изменилась, будто она меня не знала. Я снова задаюсь вопросом, какая я. Что дальше будет со мной.

На Острове звонит колокол, созывая всех в школу. Я встаю, хочу пойти домой, но застываю, увидев миссис Давмуа.

Она стоит на входе в кладбище с охапкой цветов, говорит со жрицей Логан, и я тут же пригибаюсь, ладони липкие, сердце колотится. Я не могу видеться ее, не могу говорить с ней. Не после всего произошедшего.

Я опускаюсь на землю, ползу как можно быстрее к ряду кипарисов, ныряю за них и медленно встаю. Я выглядываю из-за ствола, жрица обнимает миссис Давмуа и отпускает ее.

Бри смеялась над матерью, спрашивая, где она была, когда произошел феминизм, потому что миссис Давмуа нравится носить платья, каблуки и макияж каждый день. Женщина, идущая к могиле Бри, в платье, но оно помятое, на юбке пятно. Ее волосы не высушены феном, а собраны в хвост, на ее осунувшемся лице ни капли макияжа. Она выглядит старше. Она выглядит раздавленной.

Она прислоняется к надгробию дочери, и все во мне сжимается, когда я думаю о себе и Оракуле, пьющих там водку минуты назад.

Я смотрю, как миссис Давмуа разглядывает цветы в вазе, опускает те, что принесла, рядом с ними. Она берет те, что я исправила, добавляет их в новый букет, смешивает их. Они не хотят умещаться в вазу, но у нее получается. Я смотрю, как она подливает масло в лекифос, наливает немного на землю.

Я смотрю, как она ломается.

Она сжимается, обнимая себя, падает на колени у могилы Бри. Сначала она не издает ни звука, напоминает теней, как они плачут, но потом я понимаю, что она что-то говорит, через миг я слышу четко: «Прости». Она извиняется снова и снова, говорит это в землю над Бри.

Я не могу это терпеть. Я ощущаю ее горе — ее опустошение — отсюда. Я хочу сказать ей, что видела Бри, и она была в порядке, но это было бы неправдой и не помогло бы. Я ухожу за деревьями по склону холма. Я поворачиваю к дому папы, замираю и шагаю в другую сторону.

Сначала я иду к озеру, где Бри умерла. Кто-то рыбачит вдали: Том Крофтер, наверное, хотя сложно понять за рыбацкой экипировкой. Тот, кто там, машет рукой, и я машу в ответ, потому что знаю всю жизнь. Я иду к месту, где нашли Бри, и там не видно, что она умерла там. Нет следа, знака, таблички, цветов. Зеленые и высокие камыши, а в воде я вижу головастиков. Мы когда-то садили в банку нескольких. Ничего путного не вышло.

Я иду к полю, где проводили Фесмофорию, но не вхожу, замерев, когда стадо коров повернулось ко мне. Я слышала, что коровы пугаются, если появляешься в поле зрения, потому что плохо воспринимают глубину, и нужно идти медленно и часто замирать, чтобы они поняли, где ты. Мы пробовали это, мы с Бри, на этом поле. Может, даже с этими коровами. И они не растоптали нас, значит, это была правда. Или нам повезло.

Дальше я иду в лес, где мы играли в Невест Артемиды. Я иду к нашему дереву, но не вижу гамадриаду или что-то еще, даже белку. Лес прохладный и тихий, пахнет зеленью и влагой, и я вдыхаю как можно глубже, пытаясь запомнить запах, звук ветра среди листвы.

Тогда я понимаю, что прощаюсь. Что, покинув дом папы, не зная этого, я была в последнем туре по моей старой жизни, прошла по Хай-стрит, у школы и кладбища, у озера и поля. Я думала, что хотела вернуться, но тут понимаю, что не могу. Остров теперь не мое. Я не понимаю, кто я, но я знаю, что я — не девушка, живущая на Острове на краю мира. Уже нет.

Подземный мир — самое уродливое место, что я видела. Без звезд, облаков, травы, деревьев. Но я могла изменить это. Я могла покрыть все цветами. Я могла изменить его. Мы могли это сделать.

Мерри разозлится, ведь я снова ухожу. Если вспомнит.

29

МНОГОЛЕТНЕЕ РАСТЕНИЕ

Я думаю о возвращении в дом папы, но я ничего не хочу там. И я иду к маяку.

Я не была тут давно. Мы приходили, когда были детьми, потому что маяки восхищают в детстве, но из-за Али, наверное, я перестала приходить. Он выше, чем я помню, и белая краска облетает. Желтые нарциссы растут у основания, и они смотрятся мило на фоне синего моря. День ясный, и я смотрю отсюда, но ничего не должно быть видно.

Но вижу. Все время вход в Подземный мир рядом с нами, как другие острова. Я ощущаю себя глупо из-за того, что не поняла трюк с Летой. Я всегда поражалась, как Бри так беспечно относилась к тому, что видела гамадриаду, когда она ни в чем не была спокойной. Конечно, она пошла домой, выпила чай с молоком или сок с водой из крана, и это притупило ощущения, а потом она забыла. А я, не трогавшая воду, помнила.

Я думаю обо всех странностях, которые случаются тут, и как никто не думает о них. Это всегда просто одна из фишек Острова. И я знаю, что должна злиться из-за того, что нас опаивают загрязненной водой, но иной вариант — быть отосланными отсюда или — будем реалистами, когда вовлечены боги — потопление Острова, чтобы не пускать сюда людей. Может, лучше пить такую воду. И все счастливы. Зачем все портить?

Лестница маяка из металла, и я знаю, что мой отец слышит, как я иду, задолго до того, как я добираюсь до двери обсерватории, и он уже заварил чайник, добавляет сахар в свой кофе. Он передает мне чашку, черный кофе без сахара, и это сейчас ощущается как заявление.

— Я видел, как ты идешь. Ты давно тут не ходила.

Я пожимаю плечами.

— Думала проверить старое место. Убедиться, что все работает, — я делаю паузу. — Работает?

Папа смеется.

— Ты пропустила это на прошлой неделе. Вентиль застрял, и на жуткий миг я подумал, что что-то свило там гнездо. Я представил, как Мерри рвет меня за это и зовет сюда свой птичий отряд на стражу.

— Что это было? — это спрашивать безопасно, я ощущаю, что история закончится хорошо, и я получаю подтверждение, когда папа отвечает:

— Просто грязь. Убрал ее, и все стало хорошо.

Хороший жизненный совет.

Я смотрю на море из окна. Я вижу, как что-то мерцает на горизонте, блеск или волна. Мое сердце замирает. Я прижимаю ладонь к стеклу.

— Ты снова уйдешь, да?

Он говорит это очень тихо, и я могу сделать вид, что не слышу, если захочу.

Я киваю.

— Я больше тебя не увижу, да?

Спиной к нему я качаю головой.

— Не в ближайшее время.

— Но ты будешь в порядке?

Я поворачиваюсь к нему.

— Да. Я буду в порядке. Правда, — я делаю паузу и принимаю решение. — Ты не будешь это помнить. Ты не вспомнишь, что я возвращалась. Если хочешь, не пей воду из крана.

— Ты и эта вода. Ты знаешь, что кофе сварен на ней, — он кивает на чашку в моих руках.

— Знаю, потому не буду пить. Я серьезно, папа. Если хочешь помнить, перестань ее пить.

Он не удивляется, и я гадаю, может, он уже знал, может, кто-то сказал ему давным-давно, и он решил все равно ее пить, потому что есть то, что не хочется знать, и порой забыть проще. Он подтверждает это, когда говорит:

— Так ты не была с мамой?

— Нет, — я улыбаюсь. — И не отправлюсь к ней сейчас.

Он вздыхает.

— Когда она ушла, она сказала мне держать тебя тут, сколько я смогу. Оберегать тебя.

— И ты справился. Но у меня есть работа, думаю. Я буду в порядке. Обещаю.

Мы опускаем чашки одновременно, встречаемся в центре обсерватории и обнимаемся. Он редко обнимается, да и я такой была, но он — мой папа, а я — его дочь. Он вырастил меня, когда мама оставила нас, да и до этого, был во время простуд, ободранных колен и школьных выступлений рядом.

Он отодвигает меня на расстояние руки, смотрит на меня, разглядывает меня.

— Уверена, что тебе нужно уйти? — спрашивает он сдавленным голосом.

— Подумай, сколько места для барбекю будет. Можно занять весь двор.

Он притягивает меня к себе, и я вдыхаю его запах.

— Ладно, — он отпускает меня, и я отхожу.

Я на пути из комнаты, когда замечаю старый суккулент на его столе. Я подхожу к нему, поднимаю и прижимаю кончики трех пальцев к песчаной почве, посылаю ему заряд. Я ощущаю потрясенный взгляд папы, листья растения набухают, из серых становятся зелеными, новые листики начинают расти. Когда я опускаю растение, оно выглядит как из журнала.

Я подмигиваю папе и ухожу.

* * *

Я не на сто процентов понимаю, как вернуться в Подземный мир. Я могла бы сорвать нарцисс и проверить, что произойдет. Но я спускаюсь к известной бухте, месту множества преступлений моего детства и юности. Посреди недели тут пусто, как и посреди дня: ни выгуливающих собак, ни школьников, никого. Я не знаю, что делаю, но подхожу к берегу, ищу кусок водоросли или прибитого дерева. Я нахожу коричневые водоросли, высохшие на солнце, сжимаю и представляю, как они становятся чем-то новым.

— Лодочник, — говорю я, закрывая глаза и говоря воде. — Я хочу домой.

Я почти сразу же слышу плеск воды об деревянную лодку, и когда я открываю глаза, он ждет, стоит в море, протянув руку к золотой ветви, какой стали мои водоросли.

— Здравствуй, Леди, — говорит он, пряча ветвь в плащ.

Я оставила другой плащ в доме. Надеюсь, он простит меня за это.

Когда он протягивает руку ко мне, я сжимаю ладонь, и он ведет меня в лодку, мои ступни не касаются моря. Я сажусь на носу и смотрю на горизонт. Я не оглядываюсь.

Вот как ощущается плавание в Подземный мир.

Мне не холодно в этот раз. Я смотрю на море, вижу нереид, плывущих вдоль лодки, глядя на меня большими дикими глазами. Они как свита, как подружки невесты, и когда я улыбаюсь им, они улыбаются в ответ, явно радуясь. Это льстит. Я опускаю ладонь в воду, и они касаются меня, гладят мои пальцы прохладными пальцами с перепонками. Одна ныряет, возвращается с горстью водорослей, протягивает мне. Я беру, и они смотрят на меня, выжидая.

Я вкладываю туда силу.

Ничто не расцветает, но цвет меняется из бордового в нежно-розовый, края загибаются в спирали с бахромой. Я возвращаю их нереиде, которая заплетает водоросли в волосы, а потом все они протягивают мне водоросли, прося сделать что-то новое. Я делаю, и каждый раз все проще получается, потом мне уже не нужно толком думать при этом.

Я думаю, что могла сделать в Подземном мире. Я могла создать много садов. Связанных, с разными темами, цветами и временами года. Большие деревья — места для теней, чтобы заблудиться. Лабиринты, чтобы у них было занятие. Может, Аид поставит там фонтаны. Может, одна из рек даст туда воду. Рощи для людей, ждущих любимых, чтобы они могли уединиться. Место для наказанных теней, чтобы обдумать их преступления. Подземный мир такой большой, на это уйдет вечность.

Это не пугает меня.

Нереиды оставляют нас, когда океан становится Стикс, и Харон смотрит на меня.

Я киваю, показывая, что я в порядке, и он улыбается.

Мы плывем к Ахерон, а потом лодка ускоряется, движется все быстрее, мы несемся мимо Луга Асфодели, врата Подземного мира поднимаются из мрака. Они открываются перед нами, и в этот раз собака не рычит, словно знает, что я должна быть тут. Это радует.

У меня нет плана для дальнейшего. Часть меня хочет к Фуриям, потому что я их знаю лучше, но они на меня плохо влияют. По крайней мере, пока я не совладаю с собой, я должна держаться на расстоянии.

Я хочу сразу пойти в свой сад. Это ощущается как умный выбор. Я могу построить дом из цветов и ждать, что будет дальше.

Я прощаюсь с Лодочником на пристани и шагаю вдоль нее. Мои шаги разносятся эхом. Никто не ждет меня, и я дохожу до конца, смотрю на пустоту Подземного мира. Я могу дойти до сада. Я знаю, что он возле Элизия, но я не знаю, где именно это.

Я не обдумала это.

— Вам помочь, Леди? — спрашивает шелковый низкий голос, и я поворачиваюсь и вижу женщину — богиню — тихо идущую ко мне. Она высокая и худая, как береза, один глаз розовый, другой — чёрный. Ее волосы серебристые, с черными прядями, на ней черное платье, как мое старое, и видно ее худые ноги и длинные ступни. На ее руке золотые браслеты.

— Эрис, если можно, — она кланяется, и я забавно слабо кланяюсь. Я вспоминаю: она — подруга Фурий, они жили с ней тут до Аида, она махала нам, когда мы плыли мимо башен в первый раз. Леди Раздора, звала ее Алекто.

Я игнорирую предупреждение, звенящее во мне.

— Я пытаюсь попасть в свой сад. Он у Элизия, но я не знаю, где это. Можете направить?

— Я могу отвести туда, если позволишь? — говорит она.

Я медлю, потом киваю.

— Спасибо.

Она протягивает руку, сгибая ее, как делал Аид, и я обвиваю ее руку. Может, и я научусь так делать, или буду всегда полагаться на других для перемещения по Подземному миру.

Эрис оставляет меня у стен со сдержанной улыбкой, пропадает, и тревога, начавшаяся в гавани, гремит, оглушая, все во мне говорит не открывать дверь, не входить.

Я нежно касаюсь ручки, и дверь открывается.

Удар мгновенный, как нога по животу.

Мой сад, мой красивый, чудесный, невозможный сад разрушен.

Все растения вырваны из земли, разорваны, растоптаны, их не спасти. Те, что не порваны, раздавлены, вбиты в пыль. Лепестки валяются, как конфетти, пыльца собралась как кровь. Кора моих прекрасных деревьев разорвана когтями, которые могут пробить камень. Разрушение методичное и намеренное, ни одно растение не оставили целым, надежды не оставили.

Я не могу это исправить. Тут нет жизни, чтобы вызвать ее. Нечего спасать. Я вернулась для этого, а все мертво. Мой красивый сад.

Бри стоит в центре разрушения. Ее ладони, ступни и саван в зелёном.

Ее глаза расширяются при виде меня.

— Я не…

Я поднимаю руку, и она замолкает, хотя ее губы движутся бесполезно. Я слышу только низкий гул в ушах, словно из улья. Улей словно в моей груди, словно я открою рот, и они вылетят, и я не смогу их вернуть.

Я тянусь, ищу, что можно спасти, но ощущаю только красный гнев, пожирающий меня, когти вырываются из пальцев, глаза темнеют, как у хищницы. Я сделала его, это была моя тайна, мое убежище, мое чудо. Теперь сад мертв. Я не хотела быть злой, я не хочу быть монстром, но что еще мне делать после такого? Я стою среди пустоши на месте сада, и та, кого я ненавижу больше всего в мире, как бы я ни притворялась, что она бывала на втором месте, в соке растений, в зеленых пятнах, как в крови.

Она была моей лучшей подругой. Я умерла бы за нее.

Я едва ощущаю, как крылья прорываются сквозь мою кожу, раскрываются.

Они не драконьи, как я представляла. Краем глаз я вижу их, темные, из тени. Как теневые слуги Аида.

— Кори, прошу, — умоляет Бри. — Я это не делала. Твои друзья — Фурии — сделали это. Они увидели, что ты возвращаешься. Они хотят, чтобы ты ранила меня. Я знаю, что заслуживаю наказания за Али, но я не делала этого. Я бы не стала так поступать.

Я закрываю уши, потому что не хочу слышать ее голос, ее оправдания. Я хочу винить ее в этом, хотя знаю, что она не могла это сделать, у нее нет когтей, чтобы рвать деревья и лепестки. Я знаю это, но не хочу думать. Ярость растет во мне, и будет так просто выпустить ее. Отомстить. Сделать то, что Мегера зовет правосудием.

Стать Вестницей Смерти.

Я вижу, как лечу по Подземному миру на теневых крыльях, все пустое, как раньше, но ставшее хуже из-за меня, из-за жестокости в моем сердце и того, что она сделала со мной. Хуже Тартара, хуже Флегетон, без жалости и любви хоть к кому-то. Существо без надежды, жаждущее только вредить всем на своем пути. Разрушать. Око за око навеки.

А потом я ощущаю слабую искру в углу, где Аид сеял наши семена. Что-то живое.

Я шагаю туда, последняя хорошая часть меня держится за искру, как за плот. Я падаю на колени, роюсь среди обломков, куски стеблей пронзают своим видом меня, как копья. А потом я нахожу слабый пульс жизни. Один крохотный цветок как-то выжил. Один из сотен, и хоть он примят, он еще жив. Едва жив, но, может, я могу работать с этим. Я спасла цветы на могиле Бри. Спасу и этот. Если нет… если я не смогу…

Я держу руки над ним, прошу его жить. Я вкладываю все сердце, и зубы уже не давят на губы, а когти — снова ногти, крылья пропадают. Я ощущаю, как лепестки задевают мою ладонь, открываю глаза. Гиацинт, черный, как глаза Аида.

Я сделала это.

Я встаю и поворачиваюсь к Бри.

Мы смотрим друг на друга среди развалин моего сада.

— Зачем ты сделала это? — говорю я. — Не тут. Почему Али?

Бри смотрит на меня вяло.

— Вот, в чем дело, Кор. Я знаю, что должна сказать, что любила его. И что не хотела, чтобы это случилось. И что я пыталась это остановить. Но это не так. Я не любила его и не пыталась это остановить.

— Так должно стать лучше? — поражаюсь я.

— Нет. Просто я не вижу смысла врать тебе.

— Тогда для чего все это было?

Она издает невеселый смешок.

— Потому что это было лето, нам было по семнадцать, и у меня ничего не происходило. Я всегда думала, что то лето будет лучшим в моей жизни, но, пока мы не прыгнул в море — помнишь? — так не было. Это было гадкое лето на гадком Острове. И когда мы прыгнули, я поняла, что, если хотела, чтобы лето было лучшим, нужно приложить усилия. И когда Али поцеловал меня…

— Он поцеловал тебя? — перебиваю я.

Она кивает.

— Я бы никогда не поцеловала его первой.

Я приподнимаю бровь.

— Правда. После тюленя…

Я знала это.

— Мы схватились друг за друга, ведь были взволнованы, и он поцеловал меня. Я оттолкнула его. Потом пришла ты, и я пыталась забыть об этом, но не могла. Я, правда, пыталась. Но я написала ему. Я сказала себе, что скажу ему, что это не повторится, но… это началось.

Я гляжу на нее, не могу поверить в то, что слышу.

— Так ты отбросила нашу дружбу и растоптала отношения, потому что тебе было скучно?

— Нет, потому что у меня не было ничего, а у тебя — все, и я хотела хоть раз чего-то.

Я лишена дара речи, рот широко раскрыт.

— У тебя был папа, — продолжает Бри, — который давал делать все, что ты хотела, в саду, рыть там, строить, и Мерри, крутая, относящаяся к тебе как к личности, и у тебя был Али. Тебе нравилось на Острове. Все было просто для тебя. Ты хочешь быть веганом: хорошо, папа просто заказывает тебе особую еду с континента, нет проблем. Ты не будешь пить воду: ладно, они добудут воду в бутылках из источника только для тебя.

Ее лицо становится уродливым, а голос — горьким.

— Ты хочешь, чтобы друзья остались — ладно, они пойдут в паб, чтобы весь дом был твой, оставят деньги для доставки, если не захочется готовить. Ты пробиваешь уши и оказываешься под домашним арестом на неделю за то, что сбегаешь. Я делаю так и оказываюсь под домашним арестом на все каникулы, и моя мама отцепляет их с моих ушей плоскогубцами, потому что не может понять, как открутить шарики.

— Но у тебя были серьги, — в ужасе говорю я. — Я видела в школе.

Она закатывает глаза.

— Я все исправила булавкой за ночь до этого, чтобы ты не знала. Я украла мамины серьги-кольца с двадцать первого дня рождения. Тебе можно было носить одежду, которую ты хотела, завести парня, а я даже волосы не могла обрезать. Моя мама все еще наряжала меня, Кори. Она покупала мне платья, будто я была куклой.

Я мотаю головой, потому что это не правда, это не может быть правдой. Я знала бы, ведь она была моей лучшей подругой, а лучшие друзья все рассказывают друг другу.

А потом я думаю о местах, куда мы ходили. Всегда мой дом, мы не оставались на ночь в ее доме. Бухта. Храм. Места, где нас не увидели бы. Красила ногти в красный, приходя в мой дом, а потом снимала лак перед тем, как уходила.

Я не знала.

— Я думала, будет лучше, когда родятся мальчики, но не стало, — заканчивает Бри.

— И потому ты спала с моим парнем? — говорю я.

— Я просто хотела что-то свое. И я знаю, что он не был мой, — говорит Бри раньше меня. — Я хотела ощущать себя нормально, и пару месяцев так было. У меня был парень, я обрезала волосы, и я рада, что сделала это, потому что потом я умерла. Я не могу жалеть, Кор. Прости, я ранила тебя, но я не жалею. Потому что я хотя бы немного пожила.

Я вдруг ощущаю стыд и вину. Я подхожу к ней, опускаюсь на землю. Через пару секунд она садится лицом ко мне.

— Я не хотела, чтобы ты узнала. Я думала, что могла удержать вас обоих, а потом Али стал странно себя вести, говорить о разрыве с тобой, и ты поняла, что что-то происходило. А потом было поздно.

— Что сказала твоя мама? — спрашиваю я. — Когда узнала?

— Она отступила, — говорит Бри. — Мы сильно поругались, и она сказала мне порвать с ним, а я не могла, иначе все было бы зря, и она пригрозила отправить меня на континент, к кузенам, и я сказала ей, что тогда не вернусь. А потом она сказала, что ладно, потому что мы закончили. И это был наш последний разговор с ней перед моей смертью.

Я хочу плакать.

— Она даже не смотрела на меня. Папа не дал ей отослать меня, и она делала вид, что я не существовала. Потому я сделала это, — она тянет за волосы. — Чтобы вызвать реакцию. Она, наверное, рада, что я тут.

Я думаю о том, как она склонялась над могилой Бри, повторяя «прости», об одеяле в гробу, и я знаю, что это не так.

Какой беспорядок.

— Что теперь? — спрашивает Бри смиренно. — Ты станешь монстром и порвёшь меня? Я бы хотела покончить с этим.

Я не хочу становиться монстром. Я могу попытаться превратить ее в растение. Может, в монстеру. Это ее разозлит. Но я глубоко вдыхаю, понимаю, что не хочу. Ни на миг.

— Миг прошел.

Она почти улыбается.

— Так ты богиня? — спрашивает она.

Я смотрю на нее краем глаза.

— Ты знаешь меня, я получаю все. Для меня все просто.

Она улыбается.

— Ты тут из-за меня. В Подземном мире, — уточняю я. Важно сказать ей. — Я пожелала тебе смерти на Фесмофории, и Аид исполнил желание.

— Это не правда.

— Правда.

— Нет, я не отрицаю, что ты желала этого. Я знаю, я ощущала это каждый раз, когда видела тебя. Но, когда попадаешь сюда, как человек, нужно ждать, чтобы судьи решили, куда тебе идти, нужно ли тебе к Фуриям. Пока ждешь, тебе читают твою судьбу от начала до конца. Мне было суждено умереть в ту ночь. Это было написано до моего рождения, — она мрачнеет на миг. — Так что ты не убила меня. Мне было суждено утонуть в семнадцать. Тебе повезло, что так совпало. Прости, если это разочаровывает тебя.

Наоборот, с моих плеч словно сняли рюкзак, нагруженный булыжниками, и опустили на пол. Я понимаю, что получила все ответы.

Мы сидим в тишине какое-то время, но тишина не приятная, в какой можно быть, зная кого-то почти всю жизнь. Это тишина двух человек, которым приходится делить столик в кафе. Тишина двоих, кому нечего больше друг другу сказать. Я не представляла, что это будем мы.

Я встаю и иду к двери, открываю ее и поворачиваюсь к Бри.

— Я не прощаю тебя. Я ужасно скучаю, часть меня всегда будет скучать по тебе. И я ненавижу тебя не так сильно, как хочу. Даже меньше теперь, когда ты рассказала о трагической истории, — я смягчаю это улыбкой, и она тоже улыбается. — Это не означает, что я прощаю тебя. Ты сделала то, что не должна была, и ты сказала, что не жалеешь. Я не могу тебя простить. Но мне жаль, что ты мертва. Я хочу больше всего, чтобы ты была жива. Чтобы у тебя был еще шанс найти что-то хорошее и свое.

Она кивает и сглатывает.

— И я.

Она поднимается и идет ко мне.

— Я знаю, ты уже не доверяешь мне, и это справедливо, но не стоит доверять тем созданиям. Фуриям. Они знали, как важно это место для тебя, и разбили его. Они пытаются манипулировать тобой. Они оставили меня, потому что знали, что ты вернешься. Они говорили «это ее дом».

Дом.

— В этом они правы, — говорю я. — Так что прочь из моего сада.

Она приподнимает бровь, и я почти жалею, что была с ней добра. Она проходит меня и замирает.

— Ты можешь это исправить? — спрашивает она.

Я смотрю на нее, и она уходит, закрывает за собой дверь. Она щелкает тихо, словно ломается косточка желаний или разбивается сердце.

Я не исправлю, а начну заново, и в этот раз я все сделаю правильно.

30

УРОЖАЙ

Я долго пытаюсь вернуть крылья. Не хватает злости, чтобы вытолкнуть их. Я пытаюсь скалить зубы, расхаживать, бросая горсти бедных мертвых цветов в воздух. Я провожу ритуалы похорон, плачу и скорблю. Я представляю, как Аид наблюдает, невидимый, и это добавляет стыда в смесь. Ничто не работает, пока я не делаю то, что уже творила с растениями, просто зову их.

Они раскрываются, то же ощущение было, когда я потягивалась утром, прогоняя напряжение.

Полет даже проще. Я думаю «вверх», и они поднимают меня, а потом о нужном направлении, и я лечу туда. Я тренируюсь за стенами, пока не осваиваюсь, делаю это почти так же легко, как хожу или дышу.

Я направляюсь сначала в Эребус.

Подземный мир тихий и вялый подо мной, я знаю путь в горы. Пока что. Я лечу, начинаю представлять в голове разные участки, все, что я смогу сделать. Сделаю.

Я тихо опускаюсь на выступ у пещеры, собираюсь с силами перед тем, как войти, понимая при этом, что меня больше не пугает высота. Это немного печалит меня, от старой Кори мало что осталось. Я оставляю крылья, вхожу в горный дом Фурий.

— Кори! — Алекто тут же пикирует и раскрывает объятия, потом медлит. Она смотрит на меня, ее милое лицо настороженное. — Ты вернулась.

— Я вернулась.

— Посмотри на свои крылья. Я не думала, что они будут такими.

— Я не думала, что у меня будут крылья. Стоило послушать вас.

Тисифона и Мегера присоединяются к нам, но в этот раз они не обступают меня.

— Когда ты вернулась? — осторожно спрашивает Мегера, будто она не знает.

— Только что.

— И сразу отправилась сюда?

— Нет. Я побывала в саду, — я улыбаюсь.

Если бы я не смотрела, я нее заметила бы удивление.

— И как там? — говорит Мегера.

Я долго на нее смотрю.

— Так, как вы и оставили.

— Мы оставили девочку.

— Хватит лжи, — говорю я, выпуская немного гнева, пальцы покалывает, хотя я удерживаю когти в себе. — Я знаю, что Бри этого не делала. Я знаю, что это были вы. Для начала, у нее нет силы рвать деревья. И у нее нет причины. Она ничего от меня не хочет.

Они молчат миг, глядя друг на друга.

Я знаю, как сильно они хотят, чтобы я была с ними, и я знаю, что они — не люди. Они не из плоти и крови, а из ткани вселенной, и я не могу судить их по стандартам людей. Это как ожидать, что львы или акулы будут вести себя прилично, с уважением или милосердно. Это трата времени. Но даже так…

— Я злюсь на то, как часто вы врали мне. Я злюсь, что вы манипулировали мной. Я злюсь, что вы втянули меня в свою борьбу с Аидом, пытались использовать меня против него. Я злюсь, что вы скрывали от меня тайны. Я злюсь, что вы вырыли мои семена, пытались заставить меня забыть, откуда я. Я злюсь на вас, — говорю я.

— Мы должны были, — говорит Алекто, прижав перья, глаза безнадежные.

— Почему? Почему должны были?

— Потому что мы хотели, чтобы ты выбрала нас, — говорит Мегера. — Мы хотели тебя. Не только из-за твоей силы и того, что это может означать. Мы хотели тебя.

Ох. Это выбивает ветер из моих парусов, такие ее слова, но я не даю себе поверить в это. Я тихо говорю:

— Мегера, сколько раз тебе говорить. Я — не Фурия.

— Но могла быть, — Мегера улыбается. — Посмотри на себя. У тебя есть тьма для этого. И крылья, зубы и когти. Ты как мы, мы это говорили. Было бы просто присоединить тебя к нам. Ты сделана из того же, что и мы.

— Возможно, но я сделана и из другого, вам такое не нравится.

— Мы могли бы попробовать, — говорит Алекто. — Да? — она смотрит на сестер, те неуверенно кивают.

Я качаю головой.

— Это не сработало бы.

— Ты выбрала его, а не нас, — цедит Мегера.

— Я выбираю себя.

Алекто и Тисифона опускают взгляды, но Мегера — нет. Я уважаю ее за это. Это напоминает мне Бри.

— Вы не должны были уничтожать сад, — говорю я. — И должны были сразу сказать правду, почему хотели оставить меня с вами. Вы должны были дать мне все факты и дать мне решить самой.

— Это что-то изменило бы? — спрашивает Тисифона. — Если бы мы сказали?

Я качаю головой.

— Наверное, нет.

— То был наш единственный шанс, — Мегера не раскаивается. Она вздыхает, звук странно человеческий. — Но этого мало.

— Нет, — соглашаюсь я. — И вы не можете повторять это. Я прощаю вас в этот раз. Но если соврете мне снова или попытаетесь обмануть меня, я не прощу вас.

Мегера склоняет голову.

— Что ты будешь делать, выбрав себя? — спрашивает она.

— Ты можешь остаться тут, — тут же предлагает Алекто. — С нами. Мы не против, если ты не как мы.

— Вы добрые, но я знаю, где я должна быть. Не тут.

— Тогда навещай нас, — она склоняется и целует меня в щеку, я поворачиваюсь и целую ее, она чирикает.

Я раскрываю крылья, чтобы уйти, когда Мегера зовет меня, и я оглядываюсь.

— Мы не будем на одной стороне, если ты заодно с олимпийцем.

Я ожидала такое.

— Вы будете моими врагами? — спрашиваю я.

Они качают головами.

— Нет. Но мы будем делать, как хотим, а ты — как хочешь ты. И мы не будем с тобой мягкими, потому что любим тебя.

Я улыбаюсь.

— Взаимно.

31

ПОСЕВ

Простота замка Аида хуже для моих глаз, чем богатства моего разрушенного сада и яркость Острова, и мне интересно, что будет делать Аид, когда я заполню его земли цветами. Я должна была взять ему солнцезащитные очки из своего мира. Мира смертных.

Я почти перелетаю стены, но замечаю большие деревянные врата, которые не видела, когда пролетала в прошлый раз с Фуриями. Похоже, это то же дерево, что и у дверей замка, и в моем саду. Я приземляюсь перед ними и стучу.

Врата тихо открываются, но не сами, как я сначала думаю, а тенями, и не теми, что ходят за Аидом, как мантия. Эти с мягкими краями, как завитки дыма.

— Здравствуй, — говорю я.

— Леди, — отвечает тень, низко кланяясь.

— Аид дома? — спрашиваю я, ощущая себя как ребенок.

Тень протягивает руку, указывая на дверь замка, что я принимаю как «да».

Я на пути к двери, когда она открывается, другая тень ждет меня.

— Приветствую, Леди, — говорит тень, отступая в сторону.

И я вхожу в дом Аида.

Без окон, замок озарен свечами через каждые пару футов в зеркальных серебристых подсвечниках. Двойная лестница огибает зал, свечи стоят вдоль изгиба перил, балкон из кованого железа между ними на этаже выше. Там закрытые двери, то же темное дерево, что и на первом этаже, ведут влево и вправо у лестниц. Впереди другая дверь, тоже закрытая.

Пол, ступени и стены из черного камня с вкраплениями белого и серого кварца, отполированы до блеска, который выглядит опасно. По такому полу дети радостно катались бы на коленях. На таком полу можно было сломать шею, если не быть осторожным.

— Где он? — спрашиваю я.

— Он где-то здесь, Леди, — отвечает тень.

— Так мне его подождать?

— Как желаете, — тень закрывает дверь и исчезает.

Я выжидаю минуту, а потом любопытство пересиливает меня.

Я иду сначала в левую дверь, но его нет в комнатах там. Многие пустые, с голыми полами и стенами, озаренные только свечами, но одна — кабинет с бумагами, ручками — ручками, меня потрясает, что они ему нужны — лежащими параллельно друг другу через промежутки. Очень аккуратно, это я и ожидала. Это показывает того, кто прячется за порядком, чтобы успокоить себя. Я сильно его разозлила.

Я покидаю кабинет, возвращаюсь в холл, выбираю лестницу слева, веду ладонью по прохладному камню. Я нахожу больше пустых комнат. Зачем такое большое здание, если он не обставляет его? Отсутствие окон давит, я отмечаю, что это нужно изменить.

Во втором крыле я нахожу его спальню, замечаю то, что похоже на комнату в дешевом отеле: узкая кровать, шкаф рядом с ней, тумбочка. Но я не иду глубже. Мне не нравилось, когда Гермес лез в мои вещи. Я не буду так делать с Аидом.

Когда я возвращаюсь в коридор, решая проверить первый этаж сильнее, узнать, как Аид видит кухню, я удивлена, увидев Гермеса, стоящего в центре.

Он поднимает взгляд, видит меня и улыбается.

— Ах, вот она.

— Вот я, — говорю я, прислоняясь к балкону.

— Приветствую дома, — он кланяется. Он выглядит как божество, точеное лицо, серебристая кожа, воплощение красоты и силы.

Я спускаюсь по лестнице, останавливаюсь в трех ступенях от низа, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Думаешь, я дура?

Он хмурится, редкий миг, когда он не улыбается. Это делает его старше.

— Почему мне так думать?

— Выбрала это место, а не мир смертных. За этими стенами как минимум миллиард теней, которые отдали бы все, чтобы вернуться в место, которое я отдала.

— Тогда зачем отдала?

— Потому что мне там не место. Уже нет. И, как ты сказал, сложно жить меж двух мест. Не принадлежать ни одному. Было бы слишком тяжело пытаться быть частью обоих миров.

Гермес вздыхает.

— Не стоило так тебе говорить. Я… завидовал, если честно.

Я смотрю на него, сажусь на лестнице, хлопаю по месту рядом с собой. Он приподнимает бровь — серьезно, все так могут, кроме меня? — и садится.

— Завидовал? Почему?

Он изящно сдвигает волосы, почти как Аид, двигает ладонью так, словно волосы его сильно обидели.

— Ты принадлежишь обоим мирам. У тебя семья в обоих мирах. У тебя цель в обоих мирах.

— Как и у тебя.

— Нет. Я — Гонец. Я существую только между. У меня есть дядя в этом мире, который терпит меня, потому что я вожу некоторых его мертвых, и отец в другом, который ждет, что я буду шпионить для него. Я шпионю за Аидом. Он не пойдет туда, не пустит их сюда, так что я говорю им, что он делает, если он не решит отчитаться перед ними.

— Зачем ему? — спрашиваю я, удивляя себя тем, как меня злит идея. — Он вытянул короткую соломинку, получив это место. Если другие переживают, нужно было с ним поменяться. Они не должны влиять на то, что он тут делает.

Гермес улыбается.

— Согласен. Но я все еще докладываю, и мой дядя это знает, так что подсознательно держит меня на расстоянии руки. И другие не могут терпеть упоминание смерти или этого места, так что они избегают меня, когда могут.

— Ты одинок, — понимаю я. Все те намеки на горечь и печаль скрыты за яркими улыбками. Он ощущает одиночество.

— Не важно, — говорит он, звуча как смертный парень.

Я подвигаюсь и задеваю его локтём.

— Я живу теперь тут, так что можешь в любое время навещать меня. И оставаться на ужин.

Гермес ничего не говорит, но подвигается ко мне, замирает, мы прислоняемся друг к другу. Он встает, движение плавное.

— Долг зовет, — говорит он, смотрит на меня с привычной улыбкой. — Увидимся.

— Я серьезно насчет ужина, — говорю я, пока он идет по холлу.

— Ты пожалеешь, что вступила в эту семью, — говорит он.

— Я не вступала в семью.

— Пока что, — бросает он через плечо, одна из теней открывает ему дверь. — Пока, тетя Кори.

Мои щеки горят.

* * *

Он ушел, и я продолжаю экскурсию. Я нахожу комнату с белым пианино, крышка опущена. Когда я поднимаю ее и нажимаю на клавиши, звук не настроенный, давно не использовался. Видимо, тут гостиная, с одним твердым стулом и одним столом.

Он тоже был одинок. Он явно думает, что ничего не заслуживает.

Я нахожу кухню — я думаю, что это кухня. Там длинный стол и открытый камин, на одной стороне смертная еда: чаши фруктов и стопки лепешек, бутылки оливкового масла, стеклянные кувшины воды. Все для меня. Я откупориваю кувшин, собираюсь выпить, но он ускользает из моих рук.

Аид появляется из воздуха и ловит его.

— Здравствуй, — говорит он, протягивая мне кувшин.

Я качаю головой и прижимаю ладонь к груди.

— Не делай так.

— Извиняюсь, — он опускает кувшин.

— Привет, — говорю я, сердце снова бьется нормально. — Как давно ты тут был?

— Какое-то время, — уклоняется он.

— С тех пор, как я тут? — он медлит, потом кивает. Я не удивлена. — Почему ты не сказал, что был тут?

— Я сказал, что не буду манипулировать тобой, но кувшин… — он замолкает.

Что-то трепещет в моей груди.

— Спасибо за это. И, раз я теперь тебя вижу, ты можешь показать мне замок. Я уже видела часть пустых комнат и стен без окон, но я уверена, что их куда больше.

Он моргает, и я вдруг ощущаю себя неловко и грубо, оскорбляя его дом в лицо.

— Шучу. Отчасти. Ты не обязан. Я не должна была…

— Я бы с радостью.

Я сгибаю локоть и протягиваю к нему.

— Тогда идем?

Он странно смотрит на меня, потом берет меня за руку.

— Это кухня, — говорит он.

— Вижу.

— Тут минимализм.

Я смотрю на него краем глаза. Он пошутил?

— Скажи, что ты хотела бы тут? — спрашивает он.

Я медленно поворачиваюсь, ведя его за собой.

— Стулья для стола.

— Сколько?

— Хотя бы три. Я порой буду звать Гермеса на ужин.

Аид не смотрит на меня, три стула появляются у стола.

— Я слышал.

— Это можно? — спрашиваю я, вдруг неуверенная.

— Можно, — говорит он, и слово звучит странно от него. — Чего еще ты хочешь?

Я озираюсь. Нам не нужен холодильник, но печь или плита были бы хороши. Вряд ли мне нужна смертная еда, но я хочу этого. Полки для посуды. Посуда. Свечи. Ваза. Я говорю ему все это, и он серьезно кивает на каждую просьбу, хотя я просто говорю все, что приходит в голову. Я не знаю, как строить дом. Как жить в таком доме.

Мы выходим из кухни, и я веду его в гостиную.

— Не обязательно делать это сейчас, — говорю я. — Но нам нужны диваны. Уютные. По одному на каждого. И один для гостей.

— Гермес? — догадывается он.

— Да. Может, другие.

Он в панике, и я нежно веду его по комнате.

— Окна, прошу. Я буду создавать сад, нам будет на что смотреть. Стеллажи книг.

— У меня мало времени для чтения.

— У всех так, но нужно, чтобы они были.

— Ясно.

— Камин. Может, зеркало над ним. Ковер.

Аид останавливается.

— Кори. Все это означает, что ты остаешься?

Я киваю.

— Тут?

Еще кивок.

— Как долго?

— Навсегда.

Его ладони оказываются на моих щеках.

— Ты серьезно?

— Да.

Он качает головой.

— Но ты хотела домой.

— Я не могу вернуться, — я беру его за ладони, переплетаю пальцы с его. — Во-первых, я не могу вернуться и жить на Острове, ходить в школу, делать домашнюю работу, побывав тут. Теперь я знаю, что могу делать. У меня есть крылья. Не сейчас, — говорю я. — Но они есть.

Его губы изгибаются.

— Было бы неловко в школе.

— Это была шутка, — я гляжу на него.

— Нет, — говорит он, глаза блестят, и я понимаю, что ошиблась в Эребусе. Он красивый. Просто это не так очевидно. Он приятно выглядит, подкрадывается, и его красота ударяет тогда, как молот. — Ты сказала «во-первых». Какая еще причина?

Я глубоко вдыхаю.

— Я не могу вернуться, потому что то, к чему я хотела вернуться, не существует. Чего я хочу, чего я хотела, — исправляюсь я, — так это чтобы все было как раньше. Я и Бри — подруги навеки, стареющие на Острове вместе. И я хотела этого до того, как прибыла сюда. Этого я ждала. Но это уже пропало. Я просто не приняла это.

— Ясно.

— Думаю, тут я должна быть. Если ты позволишь. Если поможешь мне. Ты сказал, что это место было таким, когда ты получил его, но теперь оно твое. Ты можешь это изменить — должен изменить.

— Я не хотел этого, — тихо говорит он.

— Как и я сначала.

Он смотрит на меня.

— А теперь хочешь?

— Я иду к этому.

Он опускает взгляд, смотрит на мой рот, и мой желудок сжимается. Я не знаю, готова ли к этому.

— Я не выбрала спальню, — говорю я, отпуская одну его руку, но сжимая другую, выводя его из комнаты в коридор. — Но я хочу окна. И двойную кровать, — я краснею, понимая, как это звучит. — Я не знаю, где взять одежду.

— Лампады помогут с этим. Мои слуги, — уточняет он, когда я путаюсь. — Теперь и твои.

Мне не нравится идея со слугами. Бри говорила, что хотела их. Интересно, сколько пройдет времени, чтобы я перестала сразу же думать о ней.

— Твое пианино нужно настроить, — я киваю на него, пока мы проходим мимо.

— Ты играешь? — спрашивает он.

— Нет. А ты?

— Иногда.

— Сыграешь для меня?

— Да.

— Ты просто будешь давать мне все, чего я прошу? — говорю я.

— Да, — он кивает. — Я не хочу давать тебе повод уйти.

— Я захочу порой возвращаться, — говорю я, и он тут же мрачнеет. — Просто увидеть папу и Мерри, убедиться, что они в порядке. Увидеть звезды, солнце и море. Но ты мог бы ходить со мной. Я могу показать тебе мир смертных, — я представляю, как знакомлю Аида с Мерри и папой, и улыбаюсь. — И взамен ты можешь научить меня быть как ты.

— Я не хочу, чтобы ты была как я, — тихо говорит он.

Мое сердце болит, я сжимаю его руку.

Мы идем до холла. Лампад не видно, и я не знаю, что попросить увидеть дальше. Я нервничаю, неуверенная впервые с возвращения.

— Кори? Задай вопрос, — говорит Аид.

— Какой?

Он нежно разворачивает меня лицом к себе.

— Вопрос, который все задают мне, приходя сюда. Задай его.

О.

Я думаю о девочках, рожденных с разницей в месяц, четыре года, как они держатся за руки в супермаркете. Я думаю о том, как они растут вместе, бегают в лес, делят кровати, мечты, надежды и тайны. Делятся всем. Я думаю о том, как много не видела и подвела Бри в этом.

Я все еще не прощаю ее за то, что она сделала. Но я хочу, чтобы она не была мертвой. Правда, хочу.

— Ты отпустишь Бри в мир смертных?

Он широко улыбается, это удивляет так же, как его смех.

— Я уже попросил Судьбы.

Я обвиваю его руками, через миг он обнимает меня, его холодная щека прижата к моей.

— Спасибо, — говорю я.

— Я рискнул, — говорит он мне на ухо. — Я надеялся, что ты вернешься, думал, что ты предпочтешь, чтобы ее тут не было. И ты желаешь очень громко.

Я смеюсь, его руки крепче сжимают меня, словно он пытается поймать смех, удержать близко. Он медленно отпускает меня.

— Тебе нужно что-то еще? — спрашивает он.

Я думаю.

— Пока нет. Постой, — говорю я. — Семена. Мне понадобятся семена.

Он взмахивает ладонью, ловит в воздухе золотой шар и бросает мне.

Это один из плодов гранатов из сада. Он явно взял его до того, как сад разрушили.

Я раскрываю его, насыпаю немного зернышек в свой рот. Он смотрит на меня, его глаза черные, пронизывающие. Голодные.

— Ты пробовал его?

Он качает головой.

Я протягиваю гранат, и он поднимает его в моей ладони к своему рту.

Когда он опускает гранат, его губы золотые. Теперь я готова.

Он на вкус как лед, соль или бриллианты — что-то чистое и острое, блестящее. Это может вызвать жажду или утолить ее, купить армию, начать войну. И он сладкий, как мед, как новое начало.

Content

Салисбери Мелинда Ее темные крылья