Юнг Карл Густав

Динамика бессознательного

Карл Густав Юнг

Динамика бессознательного

© Walter Verlag AG, Olten, 1971

© Foundation of the Works of C.G. Jung, Zurich, 2007

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Предисловие редактора немецкого издания

В восьмой том собрания сочинений К. Г. Юнга вошли преимущественно работы, в которых представлены фундаментальные теоретические положения и основные рабочие гипотезы автора. Шесть работ были впервые опубликованы в сборнике «О психической энергии и сущности сновидений», увидевшем свет в 1948 году. В этих работах Юнг фактически отвечал оппонентам, оспаривавшим его рассуждения в «Метаморфозах и символах либидо» (1912; новое издание 1952; см. Собрание сочинений, том V). Благодаря этим работам он уточнил и расширил свою теорию либидо, которую начал разрабатывать на рубеже 1912 года, но которая обрела окончательную форму лишь в 1928 году. Одновременно в статье «Теория психоанализа» (1913; см. Собрание сочинений, том IV) Юнг продолжил критику психоаналитических концепций Фрейда и более четко сформулировал собственные эмпирические оценки. Указанная статья выступает необходимым основанием для понимания аналитической, или комплексной, психологии.

Работа «Теоретические размышления о сущности психического» (она же «О природе психического») раскрывает прежде всего гносеологическую позицию автора. В этой работе термины «сознание» и «бессознательное» исследуются в их историческом развитии и в непосредственной связи с прояснением концепции инстинкта/влечения. Юнг обращался к этой теме еще в 1919 году, что очевидно из статьи «Инстинкт и бессознательное». Выводы, к которым он пришел, послужили в дальнейшем основанием к разработке теории архетипов.

Работа «Синхронистичность как принцип акаузальных взаимосвязей» включена в данный том потому, что речь в ней идет об инстинктивных, или архетипических, обстоятельствах, которые не могут быть описаны посредством каузальных рассуждений о причинах и следствиях. Скорее налицо значимые содержательные совпадения, которые дополняют наше научное понимание новым измерением. Вполне понятно, почему Юнг долгое время не решался опубликовать эту работу, революционную по своему содержанию. В итоге она увидела свет лишь в совместном со знаменитым физиком, лауреатом Нобелевской премии, профессором Вольфгангом Паули из швейцарской Высшей технической школы (Цюрих) сборнике «Объяснение природы и психическое» (Цюрих, 1952). Теория синхронистичности обнажает отношения между открытиями современной физики и достижениями аналитической психологии в той пограничной области реальности, которая до сих пор остается малоизученной и труднодоступной для понимания.

Тематически близкие прочие статьи этого тома сгруппированы вокруг трех указанных основных работ. Помимо упомянутых выше следует выделить среди них очерки, вошедшие в авторские сборники «О корнях сознания» (1954) и «Реальность души» (1934), а также в книгу «Проблемы души нашего времени» (1931).

Особо отмечу работы «Стадии жизни» и «Трансцендентная функция». В первой статье рассматривается индивидуация, к которой человек, как правило, приходит во второй половине жизни, а в статье «Трансцендентная функция», написанной в 1916 году, но опубликованной сорок лет спустя, исследуется потенциальное значение бессознательных процессов. Именно здесь Юнг впервые упоминает об «активном воображении», этом важнейшем элементе психического опыта, краеугольном камне аналитической психологии.

В коротких статьях о мировоззрении, реальности и сверхреальности, духе и жизни, а также о вере в духов теории и идеи анализируются с эмпирической точки зрения. Кроме того, автор пытается трактовать эти идеи феноменологически с целью психологического исследования.

* * *

В работе над данным томом собрания сочинений К. Г. Юнга принимали участие Лилли Юнг-Меркер и доктор филологии Элизабет Рюф. Мари-Луиза Аттенхофер, Софи Бауманн ван Ройен и Магда Кереньи также внесли неоценимый вклад в эту публикацию. За сверку греческих и латинских цитат редакция чрезвычайно признательна доктору филологии Марии-Луизе фон Франц.

От имени редакции – Ф. Н. Риклин,

осень 1966 г.

I. О психической энергии

Впервые опубликовано под названием «О психической энергии» (серия психологических исследований, Цюрих, 1928). Позднее Юнг переработал текст и выпустил его в сборнике под названием «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948, в той же издательской серии психологических исследований)

I. Общие замечания об энергетической точке зрения в психологии

А. Введение

[1] Концепция либидо, разработанная мною[1], вызвала множество неверных истолкований, а в ряде случаев было отмечено полное ее неприятие; поэтому, полагаю, не будет лишним снова изучить и описать основания этой концепции.

[2] Общепризнанно, что события физического свойства могут быть рассмотрены двумя способами – с механистической и энергетической точек зрения[2]. Механистическая точка зрения сугубо каузальна, она толкует событие как следствие некой причины: неизменные субстанции изменяют свои взаимоотношения согласно твердо установленным законам.

[3] Энергетическая точка зрения, с другой стороны, является по сути финалистской[3]; событие прослеживается от следствия к причине, исходя из допущения, что некая разновидность энергии лежит в основе всех изменений, что она сохраняется как некая константа на всем протяжении этих изменений и в конечном счете ведет к энтропии, то есть к состоянию общего равновесия. Поток энергии имеет выраженное направление (цель), поскольку он следует градиенту потенциала, который нельзя изменить на противоположный. Рассуждая об энергии, мы не мыслим субстанцию, приводимую в движение в пространстве; это понятие абстрагировано от отношений движения. Поэтому данное понятие опирается не на субстанции как таковые, а на их отношения, тогда как сама движущаяся субстанция есть основа механистического взгляда.

[4] Обе точки зрения необходимы для понимания физических явлений и, следовательно, считаются общепризнанными. Между тем сосуществование этих точек зрения на протяжении длительного времени постепенно привело к возникновению третьей в ряду подобных идей, к концепции одновременно механистической и энергетической (пусть, рассуждая логически, движение от причины к следствию, поступательное воздействие причины, не может в то же время выступать в качестве обратного подбора средств, необходимых для достижения цели[4]). Невозможно вообразить, чтобы одна и та же комбинация событий могла одновременно быть каузальной и финальной, поскольку одна детерминация исключает другую. Фактически налицо две различных точки зрения, обратные друг другу, поскольку принцип финальности представляет собой логическую инверсию принципа каузальности. Финальность не просто логически возможна; она выступает как необходимый объяснительный принцип, ведь никакое объяснение природы не может быть сугубо механистическим. Сводись наши понятия действительно лишь исключительно к движению тел в пространстве, мы располагали бы только каузальными объяснениями; но нам приходится также учитывать концептуально отношения движения, что требует энергетической точки зрения[5]. Будь иначе, у нас не возникла бы необходимость изобретать понятие энергии.

[5] Преобладание одной или другой точки зрения зависит не столько от объективного взаимодействия явлений, сколько от психологической установки исследователя или мыслителя. Эмпатия ведет к механистическому взгляду, абстракция – к энергетическому. Оба взгляда подвержены ошибке гипостазирования собственных принципов вследствие убежденности в наличии так называемых объективных фактов опыта. Они ошибочно предполагают, что субъективное понятие о явлении тождественно свойствам самого явления; что, например, каузальность, какой мы ее воспринимаем, возможно объективно обнаружить во взаимодействии явлений. Эта ошибка чрезвычайно распространена и чревата непрекращающимися конфликтами с противоположным принципом; ведь, как уже было сказано, невозможно вообразить детерминирующий фактор, который одновременно будет каузальным и финальным. Однако это неприемлемое противоречие возникает лишь вследствие логически необоснованного и бездумного проецирования на объект обыденной точки зрения. Наши точки зрения остаются непротиворечивыми лишь в тех случаях, когда они ограничиваются сферой психологического и проецируются всего-навсего в качестве гипотез на объективное взаимодействие явлений. Принцип каузальности способен принять логическую инверсию, не допуская противоречия с самим собой, но факты не обладают подобной способностью; значит, каузальность и финальность с необходимостью исключают друг друга в конкретном объекте. С учетом хорошо известного принципа сведения различий к минимуму в целом принято идти на теоретически недопустимый компромисс, признавая те или иные процессы отчасти каузальными и отчасти финальными[6] (такой компромисс порождает всевозможные теоретические гибриды, но предлагает, этого нельзя отрицать, относительно достоверную картину реальности[7]. Всегда следует помнить, что, несмотря на идеально вообразимое единство фактов и наших идей, объяснительные принципы суть не более чем точки зрения, то есть проявления психологической установки и априорных условий, при которых и осуществляется мышление.

B. Возможность количественных измерений в психологии

[6] Из сказанного должно быть достаточно ясно, что всякое явление надлежит рассматривать как с механистически-каузальной, так и с энергетически-финалистской точки зрения. Если брать шире, именно возможность достижения результатов сама по себе определяет, какую точку зрения следует предпочесть. Если, например, предметом обсуждения становится качественная сторона явления, то энергетическая точка зрения делается вторичной, поскольку она затрагивает не явления как таковые, а лишь количественные отношения их движения.

[7] Неоднократно и широко обсуждалось, могут ли душевные и психические явления быть предметом рассмотрения с энергетической точки зрения. Априорно у нас нет оснований полагать, что это невозможно, поскольку нет ни малейшего повода исключать психические явления из сферы объективного опыта. Само по себе психическое вполне может быть объектом опыта. Но, как показывает пример Вундта[8], не будет заблуждением усомниться в применимости энергетической точки зрения к психическим феноменам, а если она все-таки применима, полезно спросить, может ли психика трактоваться как относительно закрытая система.

[8] Что касается первого вопроса, то я совершенно согласен с фон Гротом[9], который одним из первых предложил понятие психической энергии, когда он говорит: «Понятие психической энергии столь же законно в науке, как и понятие энергии физической, и психическая энергия имеет такие же количественные меры и разнообразные формы, как и физическая»[10].

[9] Что касается второго вопроса, я расхожусь с моими предшественниками-исследователями в том, что меня нисколько не занимает стремление поместить психоэнергетические процессы в физическую систему. Подобного рода классификация мне неинтересна, поскольку мы в лучшем случае располагаем разве что смутными догадками о дальнейшем пути, поскольку у нас нет никакой реальной отправной точки. Безусловно, как мне представляется, психическая энергия так или иначе тесно связана с физическими процессами, но, чтобы рассуждать мало-мальски авторитетно об этой связи, нам требуется принципиально иной опыт и принципиально иное прозрение. Относительно же философской стороны данного вопроса скажу, что целиком поддерживаю мнение Буссе[11]. Также считаю необходимым согласиться с Кюльпе, который говорит: «Таким образом, не имеет значения, вносится ли какое-то количество психической энергии в ход материального процесса или нет; закон сохранения энергии, как он формулировался до настоящего времени, от этого не страдает»[12].

[10] На мой взгляд, выявление психофизической связи представляет собой самостоятельную задачу, которая, вероятно, однажды будет решена. Впрочем, психолога не должно смущать это затруднение: он может рассматривать психическое как относительно замкнутую систему. В таком случае нам определенно предстоит порвать с «психофизической» гипотезой, которая кажется мне несостоятельной, поскольку ее эпифеноменалистский[13] посыл явно унаследован от старомодного научного материализма. Поэтому, как полагают Лассвиц[14], фон Грот и другие, феномены сознания не имеют функциональных связей друг с другом, ведь они всего-навсего (! – К. Г. Ю.)«феномены, выражения, симптомы некоторых более глубоких функциональных взаимоотношений». Каузальные связи, существующие между психическими фактами, которые доступны наблюдению в любой момент, противоречат эпифеноменалистской теории, обладающей фатальным сходством с материалистическим убеждением, будто психическое выделяется мозгом, как желчь выделяется печенью. Психологии, которая трактует психическое как эпифеномен, следовало бы именоваться психологией мозга и довольствоваться теми скудными результатами, каковые подобная психофизиология способна обеспечить. Психическое заслуживает, чтобы его воспринимали как феномен в своем праве; нет ни малейших оснований усматривать в нем простой эпифеномен, пускай оно, возможно, и зависит от функционирования мозга. Столь же несправедливо трактовать жизнь в качестве эпифеномена химических процессов, связанных с различными сочетаниями углерода.

[11] Непосредственный опыт количественных психических отношений, с одной стороны, и недоступная объяснению природа психофизической связи, с другой стороны, позволяют, по крайней мере, обосновать предварительный взгляд на психическое как на относительно замкнутую систему. Тут я оказываюсь в прямой оппозиции к психофизической энергетике фон Грота. Мне представляется, что здесь он вступает на зыбкую почву, и его дальнейшие замечания утрачивают достоверность. Тем не менее я хотел бы изложить читателю рассуждения фон Грота собственными словами последнего, поскольку они открывают нам точку зрения первооткрывателя этой трудной области знаний.

(1) Психические энергии обладают количеством и массой, подобно физическим энергиям.

(2) Будучи различными формами психической работы и психического потенциала, они способны трансформироваться друг в друга.

(3) Они могут быть преобразованы в физические энергии и наоборот посредством физиологических процессов[15].

[12] Едва ли нужно добавлять, что третье утверждение очевидно представляется крайне спорным. При таком подходе лишь обыденная целесообразность покажет, возможна ли сама по себе энергетическая точка зрения или нет и сулит ли она какие-либо практические результаты[16].

[13] Возможность точного количественного измерения физической энергии доказывает, что энергетическая точка зрения действительно приносит результаты в тех случаях, когда ее применяют к физическим явлениям. Но ведь возможно рассматривать физические явления как формы энергии даже в отсутствие точного количественного измерения, лишь при наличии возможности оценивать количества[17]. Зато, если бы это оказалось невозможным, от энергетической точки зрения пришлось бы отказаться, поскольку без возможности количественной оценки эта энергетическая точка зрения становится совершенно излишней.

а) Субъективная система ценностей

[14] Применимость энергетической точки зрения в психологии зависит, таким образом, исключительно от ответа на вопрос, возможна ли количественная оценка психической энергии или нет. Отвечать на этот вопрос следует безусловно утвердительно, поскольку наша психика действительно обладает необычайно хорошо развитой системой оценки, конкретно – системой психологических ценностей. Сами по себе ценности выступают как количественные оценки энергии. Здесь следует указать, впрочем, что в наших коллективных моральных и эстетических ценностях мы имеем в своем распоряжении не просто объективную систему ценностей, но объективную систему измерения. Однако эта система недоступна нам непосредственно, поскольку она представляет собой общую шкалу ценностей, которая вступает в действие лишь косвенно, на основании субъективных, то есть индивидуальных психологических состояний.

[15] Следовательно, прежде всего необходимо рассматривать субъективную систему ценностей, субъективные оценки, выносимые индивидуумом. Фактически мы способны до известного предела оценивать субъективную значимость наших психических состояний, пускай порой бывает чрезвычайно затруднительно измерить их с объективной точностью в сравнении с общепринятыми ценностями. Тем не менее, как уже было сказано, подобное сравнение для наших целей видится излишним. Мы можем сравнивать наши субъективные оценки друг с другом и определять их относительную ценность. Но такое измерение будет зависимым от оценки состояний, и потому его нельзя считать абсолютным и объективным; правда, для наших целей этого вполне достаточно, ведь различная интенсивность ценностей применительно к сходным качествам может опознаваться довольно уверенно, тогда как равнозначные ценности при тех же самых условиях явно сохраняют положение равновесия.

[16] Затруднения возникают лишь тогда, когда приходится сравнивать между собой ценностную интенсивность различных качеств, скажем, ценность научного воззрения в сравнении с ценностью чувственного впечатления. Здесь субъективная оценка становится зыбкой и, следовательно, ненадежной. Точно так же субъективная оценка ограничивается состоянием сознания, а потому она бесполезна для проявлений бессознательного, когда мы вынуждены так или иначе учитывать оценки, выходящие за пределы сознания.

[17] Впрочем, если вспомнить о компенсаторном взаимоотношении, существующем, как известно, между сознательным и бессознательным[18], будет крайне важным отыскать способ определения ценности бессознательных явлений. Если мы желаем распространить энергетическую точку зрения на психические явления, то нужно не забывать о следующем чрезвычайно важном факте: осознаваемые ценности могут исчезать и никак не проявлять себя в соответствующих сознательных состояниях. В этом случае мы должны теоретически предполагать их появление в бессознательном. Но, поскольку бессознательное недоступно непосредственно ни нам самим, ни кому бы то ни было еще, оценка может быть только косвенной, и приходится прибегать к вспомогательным методам для вынесения ценностной оценки. При субъективной оценке на помощь немедленно приходят чувства и интуиция, которые суть функции с длительным периодом развития, достигшие высшей степени дифференцированности. Даже ребенок с ранних лет практикует дифференциацию своей шкалы ценностей, решает, кого больше любит – отца или мать, – кто стоит для него на втором и третьем месте, кого он больше всех ненавидит и т. д. Такая сознательная оценка не просто опровергает любые проявления бессознательного, но и фактически побуждает принимать самоочевидные ложные оценки, известные также как «вытеснения» или «смещение аффекта». Поэтому субъективная оценка совершенно не годится для оценивания бессознательных ценностных интенсивностей. Значит, нам требуется объективная отправная точка, которая сделает возможной косвенную, но объективную оценку.

b) Объективная оценка количества

[18] В своих исследованиях феноменов ассоциации[19] я показал, что существуют различные сочетания психических элементов, сгруппированных вокруг эмоционально заряженных состояний[20] (в моей терминологии это «комплексы»). Эмоционально заряженное состояние, или комплекс, состоит из ядерного элемента и множества вторичных, дополнительных и сгруппированных ассоциаций. Ядерный элемент, в свою очередь, включает в себя две составляющие: во-первых, это фактор, определяемый опытом и каузально соотносящийся с окружающей индивидуума средой; во-вторых, это фактор, присущий характеру индивидуума и определяемый его склонностями.

[19] Ядерный элемент характеризуется собственной заряженностью, эмфатичностью, которая порождается интенсивностью аффекта. Эта эмфатичность, выражаемая посредством энергии, есть некоторое ценностное качество. Насколько ядерный элемент вообще сознателен, настолько возможно субъективно измерить количество, по крайней мере относительно. Но если, как часто случается, ядерный элемент бессознателен[21], во всяком случае по своей психологической значимости, то субъективная оценка становится невозможной, и приходится вместо нее прибегать к косвенным методам оценивания. В сущности, объяснением здесь служит следующий факт: ядерный элемент автоматически создает комплекс в том смысле, что аффективно заряжается и обладает энергетической ценностью, как я подробно показал во второй и третьей частях своей работы «Психология раннего слабоумия». Ядерный элемент обладает группирующей силой, которая соотносится с его энергетической ценностью. Он производит специфическую группировку психических состояний, тем самым порождая комплекс, который, как группа психических состояний, динамически обусловлен их энергетической ценностью. Впрочем, итоговая комбинация состояний будет не просто проекцией психических стимулов, но результатом отбора стимулируемых психических состояний, обусловленных качеством ядерного элемента. Такой отбор, разумеется, невозможно объяснить посредством энергии, поскольку энергетическое объяснение носит количественный, а не качественный характер. Для количественного объяснения необходимо вернуться к каузальному подходу[22]. Следовательно, предположение, на которое опирается объективная оценка психологических ценностных интенсивностей, должно гласить: группирующая сила ядерного элемента соответствует его ценностной интенсивности, то есть его энергии.

[20] Но какими именно способами оценки энергетической ценности группирующей силы, что обогащает комплекс ассоциациями, мы на самом деле располагаем? Мы можем оценивать это количество энергии разнообразными способами: (1) по числу группировок, произведенных ядерным элементом; (2) по сравнительной частоте и интенсивности реакций, указывающих на расстройство или комплекс; (3) по интенсивности сопутствующих аффектов.

[21] 1. Данные, необходимые для определения сравнительного количества группировок, могут быть получены частично за счет прямого наблюдения, а частично за счет аналитических выводов. Иными словами, чем чаще встречаются группировки, обусловленные одним и тем же комплексом, тем выше должно быть его психологическое значение (wertigkeit).

[22] 2. Реакции, указывающие на расстройство или комплекс, не ограничиваются лишь симптомами, которые проявляются в ходе ассоциативного эксперимента. Эти симптомы, по существу, выступают следствиями возникновения комплекса, и их свойства определяются конкретным типом эксперимента. Нас больше интересуют явления, свойственные психологическим процессам за пределами экспериментальных условий. Фрейд описывал большую их часть как речевые оговорки, описки, ошибки памяти, неверные истолкования произнесенных слов и прочие симптоматические действия. Сюда следует добавить автоматизмы, описанные мною, – «отключение мысли», «постепенный запрет на говорение», «нелепая болтовня»[23] и т. п. Как я показал в своих ассоциативных экспериментах, интенсивность подобных явлений может непосредственно определяться временем их регистрации, но то же самое наблюдается и в случае неограниченной по протяженности психологической процедуры, когда мы с часами в руках непринужденно определяем ценностную интенсивность тех или иных ощущений по времени, которое требуется пациенту для разговора о них. Мне могут возразить, что пациенты склонны тратить время на пустую болтовню с целью уклониться от основного вопроса обсуждения, но это лишь подчеркивает, насколько важны для них такие вот пустяки. Наблюдатель обязан воздерживаться от произвольных оценок, от принятия реальных интересов пациента за посторонние мелочи в соответствии с каким-нибудь субъективным теоретическим допущением некоего аналитика. Определяя ценности, он должен строго следовать объективным критериям. Так, например, если пациент несколько часов подряд жалуется на своих слуг, вместо того чтобы затронуть суть дела, которую, быть может, совершенно точно установил работающий с пациентом аналитик, то это означает всего-навсего, что «комплекс слуг» имеет для пациента куда большую энергетическую ценность, нежели тот бессознательный конфликт, который, возможно, откроется в качестве ядерного элемента позднее, в ходе длительного курса лечения, или что торможение со стороны высоко ценимой сознательной позиции помещает ядерный элемент в бессознательное состояние посредством сверхкомпенсации.

[23] 3. Для определения интенсивности сопутствующих аффективных явлений мы располагаем объективными методами, которые, пусть они не замеряют количество аффекта, позволяют производить оценку последнего. Экспериментальная психология обеспечила нас целым рядом таких методов. Помимо измерений времени реакций, определяющих торможение ассоциативного процесса, а не фактические аффекты, у нас имеются, в частности, следующие методики:

(a) замер кривой пульса[24];

(b) замер кривой дыхания[25];

(c) отслеживание психогальванического феномена[26].

[24] Легко распознаваемые изменения этих кривых позволяют наблюдателю выполнять, вмешиваясь в происходящее, оценку интенсивности расстройства, снедающего пациента. Также допустимо (к нашему глубокому удовлетворению, это показывает опыт) преднамеренно вызывать у субъекта аффективное состояние посредством психологических стимулов, которые, как известно, специально заряжаются аффектом для данного индивидуума по отношению к экспериментатору[27].

[25] Помимо указанных экспериментальных методов мы обладаем высоко дифференцированной субъективной системой распознавания и оценки аффективных явлений в других. Каждый из нас наделен непосредственным «регистрирующим» инстинктом, которым также обладает и большинство животных, причем они различают эти явления не только внутри собственного вида, но и в других животных, равно как и в человеческих существах. Мы способны улавливать в окружающих малейшие эмоциональные колебания и очень тонко чувствуем качество и количество аффектов в наших ближних.

II. Применение энергетической точки зрения

А. Психологическое понятие энергии

[26] Термин «психическая энергия» имеет давнее употребление. Мы находим его, например, уже у Шиллера[28], а энергетическая точка зрения свойственна также для фон Грота[29] и Теодора Липпса[30]. Причем Липпс различал психическую и физическую энергию, тогда как Штерн[31] оставлял вопрос об их связанности открытым. Мы должны поблагодарить Липпса за различение между психической энергией и психической силой. Для Липпса психическая сила есть возмож-ность возникновения неких душевных процессов и возможность достижения определенного результата. С другой стороны, психическую энергию Липпс определяет как «присущую этим процессам способность вызывать данную силу в себе»[32]. В ином месте Липпс пишет о «количественных свойствах психического». Различение силы и энергии является концептуальной необходимостью, поскольку энергия – это именно понятие, как таковая она не существует объективно в самих явлениях, но проявляет себя в специфических данных опыта. Иначе говоря, энергия всегда воспринимается конкретно в качестве движения и силы, если она актуальна, или в качестве состояния или условия, когда она потенциальна. В актуальном положении психическая энергия проявляется в особых динамических сторонах души, будь то инстинкт, желание, волеизъявление, аффект, внимание, способность к работе и т. д., которые вместе образуют психические силы. В потенциальном положении энергия проявляется в специфических достижениях, возможностях, склонностях, установках и т. д., которые суть ее разнообразные состояния.

[27] Дифференциация специфических энергий – таких как энергия удовольствия, энергия ощущения, энергия противоречия и т. д., – предлагаемая Липпсом, представляется мне теоретически недопустимой, поскольку специфические формы энергии на самом деле суть не что иное, как упомянутые выше силы и состояния. Энергия – количественное понятие, которое включает в себя все перечисленное. Только указанные силы и состояния получают качественное выражение, ибо выступают как понятия, обозначающие качества, которые активизируются посредством энергии. Концепция количества ни при каких обстоятельствах не может быть одновременно качественной, иначе она не позволит нам прояснять взаимоотношения сил, а ведь последнее и есть ее подлинная функция.

[28] К сожалению, мы не в состоянии научно обосновать, что между физической и психической энергиями существует отношение эквивалентности[33], и потому выбор у нас невелик: либо мы полностью отказываемся от энергетической точки зрения, либо допускаем существование некой особой психической энергии (безусловно, гипотетически такое вполне возможно). Как отмечал Липпс, психология на тех же основаниях, что и физика, вправе выстраивать собственный понятийный аппарат, но лишь до той степени, в которой энергетическая точка зрения доказывает свою значимость и не сводится к простому подытоживанию результатов в виде неопределенного общего понятия, на что справедливо указывал Вундт. Тем не менее мы придерживаемся мнения, что энергетическая точка зрения на психические феномены ценна возможностью распознавать те самые количественные отношения, существование которых в психике, быть может, нельзя отрицать, но которые легко пропустить при чисто качественной оценке.

[29] Далее, если психическое состояло бы, как утверждают исследователи сознательного разума, из сугубо сознательных процессов (при допущении кое-где «темных зон»), то мы могли бы удовольствоваться постулированием наличия «особой психической энергии». Но, раз нас убедили, что бессознательные процессы также относятся к области психологии, а не только к области физиологии мозга (в качестве субстратных[34] процессов), мы фактически обязаны обеспечить нашему понятию энергии более обширное обоснование. Мы полностью согласны с Вундтом в том, что существуют некие явления, которые мы сознаем крайне смутно. Вслед за ним мы принимаем шкалу ясности сознательных состояний, но психическое для нас вовсе не прекращается там, где начинается темнота, – оно продолжается прямиком в бессознательное. Еще мы уступаем положенное психологии мозга, исходя из предположения, что бессознательные функции в конечном счете воплощаются в субстратных процессах, которым возможно приписать те или иные психические качества лишь в рамках философской гипотезы панпсихизма.

[30] При определении понятия психической энергии мы сталкиваемся, таким образом, с определенными затруднениями, поскольку у нас нет ни малейших способов отделить чисто психическое от биологического процесса как такового. Биологию, как и психологию, тоже можно рассматривать с энергетической точки зрения, но ровно настолько, насколько биолог считает такую точку зрения полезной и ценной. Подобно психическому, сам жизненный процесс в целом не выказывает признаков какого-либо точно выявляемого взаимоотношении эквивалентности с физической энергией.

[31] Если впредь придерживаться границ научного здравомыслия и избегать философских умозрений, способных увести очень далеко, правильнее всего, вероятно, рассматривать психический процесс как один из вариантов жизненного процесса. Тем самым мы расширим более узкое понятие психической энергии до понятия жизненной энергии, которое будет включать в себя «психическую энергию». В результате мы обретем возможность опираться на количественные отношения за пределами узких рамок психического, в области общих биологических функций, благодаря чему можем оценить по достоинству, если понадобится, давно обсуждаемую и вездесущую проблему «духа и тела».

[32] Понятие жизненной энергии не имеет ничего общего с так называемой жизненной силой, поскольку последняя, будучи силой, есть (или была бы) всего-навсего специфическая форма всеобщей энергии. Воспринимать жизненную энергию подобным образом, и следовательно, перекидывать мостик над пропастью между физическими процессами и жизненными процессами (а эта пропасть до сих пор зияет), означало бы пренебрегать особыми требованиями биоэнергетики, противопоставляемой физической энергетике. Посему я предложил, ввиду психологического применения данного понятия, называть эту гипотетическую жизненную энергию «либидо»[35]. В известной степени я отличаю это понятие от понятия всеобщей энергии, отстаивая таким образом право биологии и психологии формировать собственный понятийный аппарат. Принимая такое словоупотребление, я никоим образом не желаю вмешиваться в область исследований биоэнергетики и открыто признаю, что заимствовал термин «либидо» с намерением использовать его для наших целей; а для целей других подойдет, быть может, какой-то термин наподобие «биоэнергии» или «витальной энергии».

[33] Здесь необходимо предостеречь читателя от возможности неверного истолкования моих слов. Я ни в коем случае не намерен в настоящей работе углубляться в обсуждение противоречивой ситуации с психофизическим параллелизмом и взаимовыгодных действий. Указанные теории представляют собой умозрения относительно возможности духа и тела функционировать совместно или бок о бок; они затрагивают ту самую тему, которой я осознанно избегаю, а именно, существует ли психоэнергетический процесс независимо от физического процесса или включен в последний. На мой взгляд, об этом нам практически ничего не известно. Подобно Буссе[36], я считаю идею взаимовыгодного, реципрокного взаимодействия обоснованной и не нахожу причин ставить под сомнение ее достоверность посредством гипотезы психофизического параллелизма. Психотерапевту, чья специфическая область деятельности относится как раз к этой ключевой сфере взаимодействия духа и тела, представляется в высшей степени вероятным, что психическое и физическое существуют не параллельно и независимо друг от друга, что они в значительной мере связаны между собой реципрокными действиями, хотя подлинную природу таких взаимоотношений еще предстоит поместить в пределы нашего опыта. Исчерпывающие дискуссии по этому вопросу, возможно, чрезвычайно интересны для философов, но эмпирической психологии надлежит ограничиться эмпирически доступными фактами. Даже если мы пока не преуспели в доказательстве того, что процессы в области психической энергии включены в физический процесс, противники данной гипотезы тоже не смогли отделить психическое от физического сколько-нибудь убедительно.

B. Сохранение энергии

[34] Если мы приступаем к рассмотрению психического жизненного процесса с энергетической точки зрения, не следует удовлетворяться лишь понятием энергии как таковым; мы должны также взять на себя обязательство по проверке применимости этого понятия к эмпирическому материалу. Энергетическая точка зрения бесплодна, если выясняется, что ее основной принцип – сохранение энергии – неприменим. Здесь мы должны последовать предложению Буссе и провести различение между принципом эквивалентности и принципом постоянства[37]. Принцип эквивалентности гласит, что «на данное количество энергии, расходуемое или потребляемое с целью вызвать определенное состояние, существует где-то равное количество той же самой или иной формы энергии», а принцип постоянства утверждает, что «общая сумма энергии остается неизменной и не подвержена ни возрастанию, ни убыванию». Значит, принцип постоянства является логически необходимым, но обобщающим при этом выводом из принципа эквивалентности и не столь важен на практике, поскольку наш опыт всегда опирается исключительно на частное восприятие.

[35] Для наших целей непосредственный интерес представляет только принцип эквивалентности. В своей книге «Метаморфозы и символы либидо»[38] я продемонстрировал возможность рассмотрения определенных процессов развития и иных трансформаций подобного типа с точки зрения принципа эквивалентности. Не стану повторять in extenso[39] уже сказанное, лишь подчеркну снова, что исследование Фрейдом сексуальности внесло значительный вклад в разработку данной проблемы. Нигде за пределами отношения сексуальности к психическому мы не видим, чтобы с исчезновением того или иного количества либидо происходило появление эквивалентной ценности в иной форме. К несчастью, вполне понятное чрезмерное внимание к сексуальности побудило Фрейда свести трансформации прочих специфических психических сил, так или иначе соотносящихся с сексуальностью, к сугубой сексуальности, и это навлекло на него отчасти оправданное обвинение в пансексуализме. Недостаток фрейдовского взгляда заключается в односторонности, к которой неизбывно тяготеет механистически-каузальная точка зрения; иначе говоря, перед нами всеупрощающее reductio ad causam[40], которое, чем оно вернее, проще и шире по охвату, тем менее отдает должное результату, подобным образом анализируемому и редуцируемому. Всякий, кто внимательно читал работы Фрейда, осознает, сколь важную роль в структуре его теорий играет принцип эквивалентности. Это особенно хорошо заметно в его исследованиях клинических случаев, когда он приводит описания вытеснений и замещающих их образований[41]. Любой, обладающий практическим опытом в этой области, знает, что принцип эквивалентности обладает важнейшей эвристической ценностью при лечении неврозов. Даже если мы обращаемся к нему не всегда осознанно, применяем мы этот принцип инстинктивно или руководствуясь чувством. Например, когда сознательная ценность – скажем, перенос – уменьшается или фактически полностью исчезает, мы немедленно принимаемся искать нечто замещающее, рассчитывая увидеть эквивалентную ценность, которая проявляется где-либо еще. Замену подыскать нетрудно, если замещающее нечто оказывается сознательным состоянием, но зачастую некое количество либидо исчезает целиком, по всей видимости, не образуя замены. В этом случае замена осуществляется бессознательно; как обычно случается, пациент попросту не осознает того, что какой-то новый психический факт выступает в качестве соответствующего замещающего образования. Но бывает и так, что значительное количество либидо исчезает, словно бы полностью поглощенное бессознательным, не порождая взамен никакой новой ценности. В подобных ситуациях полезно твердо придерживаться принципа эквивалентности, поскольку внимательное наблюдение за пациентом вскоре выявит признаки бессознательной активности, к примеру, интенсификацию определенных симптомов, или появление нового симптома, или особенные сновидения, или странные, быстро исчезающие фантазии и т. п. Если аналитик сумеет предъявить эти скрытые состояния сознательному разуму, то обычно удается показать, что либидо, которое исчезло из сознания, порождало в бессознательном некие плоды, которые, несмотря на все отличия, имеют немало общих черт с сознательными состояниями, утратившими свою энергию. Выглядит так, будто либидо увлекает за собой в бессознательное некоторые качества, нередко столь четко выраженные, что по их характеру возможно определить источник либидо, ныне стимулирующего бессознательное.

[36] Имеется немало поразительных и широко известных примеров подобных трансформаций. Так, когда ребенок начинает субъективно отделяться от своих родителей, у него возникают фантазии о замене родителей, и эти фантазии почти всегда переносятся на реальных людей. Переносы такого рода оказываются несостоятельными в долговременной перспективе, поскольку созревающая личность должна свыкнуться с родительским комплексом и обрести авторитет, ответственность и независимость. Он или она должны сами стать отцом или матерью. Другой областью, богатой на поразительные примеры, является психология христианства, в которой подавление инстинктов (то есть примитивной инстинктивности) ведет к религиозным замещениям, скажем, к средневековой Gottesminne, «любви к Господу», сексуальный характер которой не заметит только слепой.

[37] Эти размышления побуждают провести новую аналогию с теорией физической энергии. Как известно, теория энергии признает не только фактор интенсивности, но и фактор экстенсивности, причем последний является необходимым практическим дополнением к понятию чистой энергии. В нем сочетаются понятие чистой интенсивности и понятие количества (например, количество света в противоположность его силе). «Количество энергии, или фактор экстенсивности, прикреплено к одной структуре и не может быть перенесено на другую структуру само по себе, без частей первой; но фактор интенсивности способен переходить с одной структуры на другую»[42]. Следовательно, фактор экстенсивности демонстрирует динамическое измерение энергии, присутствующей в любой момент в данном явлении[43].

[38] Сходным образом существует и фактор психологической экстенсивности, который не может перейти в новую структуру без переноса частей или характерных особенностей предыдущей структуры, с которой он связан. В своей более ранней работе я уделил особое внимание к этому признаку трансформации энергии и показал, что либидо не покидает определенную структуру в качестве чистой интенсивности и не переходит без всякого следа в другую структуру: оно переносит характерные качества своей прежней функции на новую[44]. Эта особенность настолько поразительна, что она подталкивает к ложным умозаключениям – не только к неверным теориям, но и к самообману, чреватому печальными последствиями. Допустим, что некоторое количество либидо, выраженного в некоторой сексуальной форме, переходит в другую структуру, забирая при этом ряд особенностей своего предыдущего применения. Велик соблазн предположить, что динамика новой структуры также будет сексуальной[45]. Возможен и другой случай, когда либидо некоторой духовной деятельности переносится на преимущественно материальный интерес, вследствие чего индивидуум ошибочно полагает, что новая структура столь же духовна по своему содержанию. Подобные умозаключения оказываются принципиально ложными потому, что они учитывают лишь относительные сходства двух структур, игнорируя не менее существенные различия.

[39] Практический опыт учит нас общему правилу: психическая деятельность может найти замещение только на основе принципа эквивалентности. Например, патологический интерес, интенсивная привязанность к симптому могут быть заменены только привязанностью равной степени интенсивности к другому интересу, вот почему освобождение либидо от симптома никогда не происходит без такого замещения. Если замена характеризуется малой энергетической ценностью, сразу становится ясно, что часть энергии следует искать где-либо еще – если не в сознательном разуме, то в бессознательных фантазиях или в расстройстве «parties superieures»[46] психологических функций (это выражение Жане здесь вполне уместно).

[40] Помимо указанных практических выводов из опыта, давно уже имевшихся в нашем распоряжении, энергетическая точка зрения позволяет развить нашу теорию далее. Согласно каузальному взгляду Фрейда, существует только одна неизменная субстанция, сексуальный элемент, к деятельности которого с монотонной регулярностью приводит всякая интерпретация; на этот факт однажды указал сам Фрейд. Очевидно, что дух reductio ad causam или reductio in primam figuram[47] никогда не воздаст должное идее финального развития, необыкновенно важной для психологии, потому что любое изменение состояний понимается всего-навсего как «сублимация» базисной субстанции и, следовательно, как замаскированное выражение прежней линии рассуждений.

[41] Идея развития возможна только в том случае, если понятие неизменной субстанции не гипостазируется через обращение к так называемой «объективной реальности», то есть только тогда, когда каузальность не отождествляется с поведением объектов. Идея развития требует признания возможности изменения субстанций, которые, с энергетической точки зрения, предстают системами энергии, способными к теоретически неограниченной взаимозаменяемости и модуляции в соответствии с принципом эквивалентности, а также признания очевидной предпосылки о разности потенциалов. Здесь снова, как и при рассмотрении отношений между каузальностью и финальностью, мы сталкиваемся с неразрешимой антиномией, возникающей из необоснованного проецирования энергетической гипотезы; ведь неизменная субстанция не может одновременно являться энергетической системой[48]. Согласно механистической точке зрения, энергия прикреплена к субстанции, потому-то Вундт и рассуждал об «энергии психического», которая возрастает с течением времени и, следовательно, не допускает применения энергетических принципов. С другой стороны, при энергетическом воззрении субстанция выступает лишь как выражение или знак энергетической системы. Эта антиномия выглядит неразрешимой только до тех пор, пока мы забываем, что точки зрения соответствуют фундаментальным психологическим установкам, которые явно совпадают до некоторой степени с состояниями и поведением объектов (данное совпадение, собственно, и допускает применимость точек зрения на практике). Посему вполне объяснимо, что каузалистам и финалистам приходится вести отчаянную борьбу за объективную действительность своих принципов, ибо каждый из этих принципов, ими отстаиваемых, является также выражением личного отношения к жизни и к миру, а никто без оговорок не захочет согласиться с тем, что его психологическая установка, возможно, обладает лишь условной ценностью. Такое неприятное признание воспринимается как нечто вроде самоубийственной попытки подпилить сук, на котором сидишь. Но неизбежно возникающие антиномии, к которым приводит проецирование логически обоснованных принципов, побуждают нас к фундаментальному изучению собственных психологических установок, поскольку исключительно таким способом возможно избежать произвола в отношении иного, логически обоснованного принципа. Антиномия должна разрешаться в некоем антиномическом постулате, каким бы неудовлетворительным это предложение ни казалось нашему конкретистскому мышления и сколь бы мучительно ни было для духа естествознания признавать, что сущность так называемой реальности исполнена загадочной иррациональности. Впрочем, такое признание с необходимостью следует из принятия антиномического постулата[49].

[42] Теория развития не может обойтись без финалистской точки зрения. Даже Дарвин, как отмечал Вундт, использовал финалистские понятия, например адаптацию. Осязаемые, как наяву, дифференциацию и развитие попросту невозможно исчерпывающе объяснить посредством каузальности; они требуют также финалистской точки зрения, которую человек вырабатывает в ходе своей психической эволюции, наряду с каузальной.

[43] Согласно понятию финальности, причины понимаются как средство достижения цели. Простейшим примером здесь будет процесс регрессии. Рассматриваемая каузально регрессия определяется, скажем, как «фиксация на матери». Но при финалистском подходе либидо регрессирует к материнскому имаго[50], чтобы обрести в последнем памятные ассоциации, посредством которых может осуществляться дальнейшее развитие, например, из сексуальной системы к интеллектуальной или духовной системе.

[44] Первое объяснение исчерпывает себя через обозначение чрезвычайной важности причины и совершенно игнорирует финальную значимость регрессивного процесса. Под таким углом зрения все здание цивилизации становится простой заменой невозможности инцеста. Второе же объяснение позволяет нам предвидеть последствия регрессии и в то же самое время помогает понять значимость образов памяти, заново актуализированных регрессивным либидо. Каузалисту последняя интерпретация, естественно, кажется предельно гипотетической, тогда как для финалиста «фиксация на матери» выглядит не более чем произвольным допущением. Такое допущение, возражает он, полностью упускает из вида цель, которая единственно может нести ответственность за повторную активацию материнского имаго. Адлер[51], к примеру, приводит многочисленные возражения подобного рода против теории Фрейда. В своих «Метаморфозах и символах либидо» я попытался воздать должное обоим взглядам и столкнулся в результате с обвинениями с обеих сторон: меня упрекали в обскурантистской и двусмысленной позиции. Я словно очутился в положении нейтральной стороны в военное время, ведь известно, что даже самые честные намерения нейтралов нередко отрицаются.

[45] То, что для каузального взгляда является фактом, для финалистского служит символом, и наоборот. Все, что будет реальным и существенным для одной точки зрения, нереально и несущественно для другой. Поэтому мы вынуждены прибегать к антиномическому постулату и, кроме того, должны рассматривать мир как психический феномен. Конечно, науке необходимо знать, каковы объекты «сами по себе», но даже наука не может отвергать психологическую сторону познания, а сама психология должна особенно чутко воспринимать эти условия. Поскольку психика также тяготеет к финалистской точке зрения, психологически недопустимо принимать сугубо каузальное отношение применительно к психическим феноменам, не говоря уже о хорошо всем знакомой монотонности односторонних интерпретаций.

[46] Символическая интерпретация причин посредством энергетической точки зрения необходима для дифференциации психического, поскольку без символической интерпретации фактов причины остаются неизменной субстанцией, которая продолжает действовать постоянно, как видно на примере в старой фрейдовской теории травмы. Причина сама по себе не обеспечивает возможность развития. Для психики reductio ad causam есть прямая противоположность развитию; оно привязывает либидо к элементарным фактам. С точки зрения рационализма это все, чего можно пожелать, однако с точки зрения психики мы наблюдаем безжизненную и неутешительную скуку (впрочем, не следует забывать о том, что для многих людей близость либидо к основным фактам жизни является важнейшим условием). Правда, если данное требование исполняется, психика не в состоянии долго оставаться на том же уровне, она должна развиваться дальше, а причины трансформируются в средства достижения цели, в символические выражения дальнейшего развития. Исключительная важность причин, то есть их энергетическая ценность, тем самым исчезает и возникает снова в символе, сила притяжения которого отражает эквивалентное количество либидо. Энергетическая ценность никогда не уничтожается постановкой произвольной и рациональной цели: последняя всегда будет временной заменой.

[47] Психическое развитие невозможно исключительно при помощи интенции и воли; развитие требует притяжения символа, ценностное количество которого превышает ценностное количество причины. Но символ не может возникнуть до тех пор, пока разум не уделит достаточное время осмыслению элементарных фактов; иначе говоря, пока внутренние или внешние потребности жизненного процесса не приведут к трансформации энергии. Если человек жил всецело инстинктивно и автоматически, трансформация могла происходить в соответствии с чисто биологическими законами. У нас до сих пор имеется возможность наблюдать нечто подобное в психической жизни первобытных племен, жизнь которых одновременно совершенно конкретна и предельно символична. В цивилизованном человеке рационализм сознания, в прочих отношениях безусловно полезный, оказывается наиболее труднопреодолимым препятствием для гладкого преобразования энергии. Разум, всегда стремящийся избежать невыносимых для него антиномий, принимает либо одну, либо другую сторону в этом конфликте и упорно стремится сохранять верность ценностям, которые однажды избрал. Он будет продолжать вести себя так, пока человеческий разум слывет «неизменной субстанцией», тем самым устраняя всякую возможность символического взгляда на самого себя. Но ведь разум лишь относителен и в конечном счете проверяется на собственных антиномиях. Он тоже является средством достижения цели, символическим выражением переходной стадии на пути развития.

С. Энтропия

[48] Принцип эквивалентности – это одно из предположений практического свойства, важных для теории энергии; другим предположением, необходимым и дополняющим, выступает принцип энтропии. Трансформации энергии возможны только вследствие различий интенсивности. Согласно закону Карно[52], нагрев преобразуется в работу лишь через переход от более теплого к более холодному телу. Но механическая работа постоянно преобразуется в тепло, которое, вследствие непрерывно уменьшающейся интенсивности, не может быть снова преобразовано в работу. Так замкнутая энергетическая система постепенно сокращает различия в интенсивности до равномерной температуры, после чего дальнейшие изменения недопустимы.

[49] Как показывает опыт, принцип энтропии знаком нам исключительно в образе принципа частичных процессов, образующих относительно замкнутую систему. Психику тоже возможно рассматривать как такую относительно закрытую систему, в которой трансформации энергии ведут к выравниванию различий. Согласно формулировке Больцмана[53], этот процесс выравнивания соответствует переходу от невероятного состояния к более вероятному, из-за чего возможность дальнейшего изменения все более ограничивается. В психологическом отношении мы можем наблюдать этот процесс на практике в развитии устойчивой и относительно неизменной установки. После яростных колебаний в начале противоположности уравновешивают друг друга, и постепенно развивается новая установка, финальная устойчивость которой пропорционально больше величины первоначальных различий. Чем выше напряжение между парами противоположностей, тем больше энергия, от них исходящая; а чем больше энергия, тем сильнее ее группирующая, притягивающая сила. Такая возрастающая сила притяжения соответствует более обширному запасу группируемого психического материала, и чем шире этот запас, тем меньше шансы на последующие помехи, которые могут возникнуть от соприкосновения с материалом, ранее не подвергавшимся группировке. По этой причине установка, сформированная в результате длительного процесса выравнивания, отличается особенной устойчивостью.

[50] Повседневный психологический опыт служит доказательством этого утверждения. Самые жаркие конфликты, если их удается преодолеть, оставляют после себя ощущение безопасности и спокойствия, которое нелегко нарушить, или же душевную надломленность, крайне тяжело поддающуюся исцелению. Напротив, те же самые жаркие конфликты со всем их пылом необходимы для того, чтобы обеспечить важные и продолжительные результаты. Поскольку наш опыт ограничивается относительно замкнутыми системами, мы лишены возможности наблюдать абсолютную психологическую энтропию; но чем более замкнута психологическая система, тем отчетливее проявляется феномен энтропии[54]. Это особенно хорошо видно на примере тех душевных расстройств, которые характеризуются интенсивным отчуждением от окружающей среды. Так называемое «притупление аффекта» при раннем слабоумии (dementia praecox) или при шизофрении, возможно, правильнее трактовать как проявление энтропии. То же самое относится ко всем так называемым дегенеративным явлениям, которые развиваются в рамках психологических установок, перманентно исключающих всякую связь со средой. Сходным образом такие сознательно регулируемые процессы, как направленное мышление и направленное чувство, могут рассматриваться в качестве относительно замкнутых психологических систем. Эти функции опираются на принцип исключения нецелесообразного (непригодного), который подразумевает, среди прочего, избавление от факторов, препятствующих движению по избранному пути. «Нужные» же элементы остаются включенными в процесс взаимного выравнивания и получают между тем защиту от нарушающих равновесие влияний извне. Спустя некоторое время они достигают «вероятностного» состояния, которое проявляется, скажем, в «продолжительном» убеждении или в «глубоко укоренившейся» точке зрения и т. п. О том, насколько прочно укореняются подобные воззрения, может судить всякий, кто пытался «растворить» такую структуру, например, искоренить предрассудок или изменить умственную привычку. В истории народов такие изменения обходились реками пролитой крови. Но раз абсолютная изоляция невозможна (за исключением, может быть, патологических случаев), этот энергетический процесс продолжается в виде развития, пусть и – вследствие «утраты напряженности» – с меньшей интенсивностью и с убывающим потенциалом.

[51] Подобный взгляд на мироздание известен давно. От каждого вокруг мы слышим о «бурной юности», уступающей место «спокойствию старости». Мы говорим об «укоренившемся убеждении» после «борьбы с сомнениями», об «облегчении внутреннего напряжения» и т. п. Все это примеры непроизвольного декларирования энергетической точки зрения, разделяемого всеми и каждым. Разумеется, для ученого-психолога такая практика не представляет интереса до тех пор, пока он не испытывает потребности в оценке психологических ценностей, тогда как для физиологической психологии данная проблема вообще не возникает. Психиатрия, в противоположность психологии, носит сугубо описательный характер и до недавнего времени совсем не занималась психологической каузальностью, фактически даже ее отрицала. Но вот аналитическая психология была обязана учитывать энергетическую точку зрения, поскольку каузально-механистический метод фрейдовского психоанализа не удовлетворял стремление по достоинству оценить психологические ценности. Для своего объяснения ценность нуждается в количественном выражении, а качественные понятия наподобие сексуальности не могут послужить адекватной заменой. Качественное понятие всегда будет описанием объекта, субстанции, тогда как количественное выражение характеризует отношения интенсивности (но никогда – саму субстанцию или объект). Качественное понятие, которое не обозначает субстанцию, объект или некий факт, представляет собой более или менее произвольное исключение из правила и как таковое, по моему мнению, должно считаться качественным, гипостазированным понятием энергии. Научное каузальное объяснение порой требует допущений такого рода, но к ним не следует прибегать только ради того, чтобы сделать энергетическую точку зрения излишней. То же самое справедливо в отношении теории энергии, которая временами склонна отрицать субстанцию, чтобы стать чисто телеологической или чисто финалистской. Замещать понятие энергии качественным понятием недопустимо, поскольку перед нами на самом деле всего-навсего уточнение энергии, фактически сила. В биологии это был бы витализм, в психологии – сексуализм (Фрейд) или какой-то другой «-изм», если возможно показать, что в этом случае энергия психического как целого сводится к одной определенной силе или влечению. Но влечения, как мы показали, суть особые разновидности энергии. Последняя включает влечения в более высокое по степени обобщения понятие, которое не может выражать собою ничего другого, кроме отношений между психологическими ценностями.

D. Энергетизм и динамизм

[52] Сказанное выше относится к чистому понятию энергии. Понятие энергии, подобно его корреляту, понятию времени, является, с одной стороны, непосредственно данной, априорной, интуитивной идеей[55], а с другой стороны – конкретным, прикладным, или эмпирическим, понятием, извлекаемым из опыта, подобно всем научным объяснительным понятиям[56]. Прикладное понятие энергии всегда связано с поведением сил, с субстанциями в движении, ведь энергия доступна опыту лишь через наблюдение движущихся тел. Поэтому на практике мы говорим об электрической энергии и тому подобном, как если бы энергия была конкретной силой. Такое слияние прикладного, или эмпирического, понятия с интуитивным представлением о событии приводит к постоянной путанице, когда «энергию» смешивают с «силой». Аналогичным образом психологическое понятие энергии – не чистое понятие, а конкретное и прикладное, которое является нам в облике сексуальной, витальной, душевной, моральной и т. д. «энергии». Иными словами, она принимает форму влечения, явная динамическая природа которого обусловливает возможность провести концептуальную параллель с физическими силами.

[53] Применение чистого понятия к материалу опыта с необходимостью влечет за собой конкретизацию или визуализацию этого понятия, вследствие чего возникает ощущение, будто постулируется некая субстанция. Так обстоит дело, например, с понятием эфира в физике: несмотря на то что это именно понятие, эфир трактуется таким образом, словно он является субстанцией. Подобное смешение неизбежно, поскольку мы не в состоянии воображать количество, если оно не будет количеством чего-либо. Это что-либо есть субстанция. Следовательно, всякое прикладное понятие непременно гипостазируется, даже вопреки нашему желанию, хотя нельзя забывать, что на самом деле перед нами по-прежнему понятие.

[54] Я предложил обозначать понятие энергии, употребляемое в аналитической психологии, словом «либидо». Возможно, выбор этого термина в некоторых отношениях не является идеальным, но тем не менее, на мой взгляд, такой выбор обоснован хотя бы соображениями исторической справедливости. Фрейд первым проследил до логического предела эти реально существующие динамические психологические взаимоотношения и представил их целостно, использовав для этого удобный термин «либидо», пускай со специфически сексуальным значением, в соответствии со своей исходной отправной точкой, то есть с сексуальностью. Одновременно с «либидо» Фрейд употреблял понятия «влечение», «инстинкт» (например, «инстинкты эго») и «психическая энергия». Поскольку сам Фрейд ограничивался почти исключительно изучением сексуальности и ее разнообразных проявлений в психике, сексуальное определение энергии как специфической движущей силы было вполне достаточным для его целей. Но в общей психологической теории невозможно все сводить исключительно к сексуальной энергии, то есть к одному специфическому влечению, невозможно отталкиваться от единственного объяснительного принципа, ибо трансформация психической энергии несводима к сексуальной динамике. Сексуальная динамика – лишь частный случай в общем поле психического. Никто не отрицает ее существование, но важно отвести ей правильное место.

[55] Поскольку, из-за конкретности нашего мышления, прикладное понятие энергии тотчас же гипостазируется в облике психических сил (влечений, аффектов и прочих динамических процессов), конкретный характер энергии получает, на мой взгляд, надлежащее выражение в термине «либидо». Сходные понятия всегда использовали обозначения подобного рода: возьмем, например, шопенгауэровскую «волю», ὁρμή[57] Аристотеля, платоновский Эрос, «любовь и ненависть начал» у Эмпедокла или бергсоновский elan vital[58]. У этих понятий я заимствовал лишь конкретный характер термина, а не определение понятия. Отсутствие этого объяснения в моей более ранней книге и привело к многочисленным недоразумениям, скажем, к обвинению в том, что я выстроил своего рода виталистическую концепцию.

[56] Я не вкладываю никакого специфически сексуального содержания в слово «либидо»[59], но ничуть не отрицаю существование сексуальной и прочей динамики, например, динамики утоления голода и т. п. Еще в 1912 году я указывал, что моя концепция общего жизненного инстинкта, именуемого либидо, заняла место «психической энергии», о которой я рассуждал в «Психологии раннего слабоумия». Впрочем, признаю, что допустил тогда важную оплошность, описал новое понятие лишь в его психологической конкретности и оставил без внимания метафизическую его сторону, которая и является предметом настоящего обсуждения. Но, трактуя понятие либидо в его сугубо конкретной форме, я обращался с ним так, как если бы оно было гипостазировано. Тем самым, увы, я создал повод для недоразумений, о чем глубоко сожалею. Поэтому я предельно откровенно заявил в своей «Теории психоанализа»[60], опубликованной в 1913 году, что «понятие либидо, которым мы оперируем, не просто обозначает нечто неконкретное или непознаваемое; это абсолютный Икс, чистейшая гипотеза, модель или счетный жетон[61]; оно конкретно постижимо ничуть не более, нежели энергия, известная миру физики». Следовательно, либидо – это лишь сокращенное обозначение для «энергетической точки зрения». В конкретных обстоятельствах нам никогда не придется оперировать чистыми понятиями, если только мы не изыщем возможность дать явлению математическое выражение. Пока это невозможно, прикладное понятие автоматически будет гипостазироваться благодаря данным опыта.

[57] Необходимо также отметить следующую неясность, проистекающую из конкретного применения понятия либидо и понятия энергии вообще, а именно путаницу, неизбежную в практическом опыте, когда энергию отождествляют с каузальным понятием следствия, которое само по себе динамическое, а не энергетическое.

[58] Каузально-механистический взгляд усматривает последовательность фактов a-b-c-d, где a выступает причиной b, b – причиной c и так далее. Здесь понятие следствия является обозначением качества, этаким «свойством» причины; иными словами, перед нами нечто динамическое. С другой стороны, финалистски-энергетический взгляд видит данную последовательность так: a-b-c суть средства трансформации энергии, которая беспричинно вытекает из a, то есть маловероятного состояния, и энтропически ведет через процесс b-c и далее, к вероятному состоянию d. В данном случае каузальный эффект полностью игнорируется, поскольку в расчет принимаются лишь интенсивности следствия. Если интенсивности одинаковы, вместо a-b-c-d ничто не мешает нам подставить w-x-y-z.

[59] Материалом для опыта в обоих случаях служит последовательность a-b-c-d, а различие состоит в том, что механистический взгляд обнаруживает динамику в наблюдаемом каузальном действии, тогда как энергетический взгляд выявляет скорее эквивалентность трансформированного следствия, а не действие причины. Иначе говоря, оба взгляда наблюдают последовательность a-b-c-d, первый качественно, а второй – количественно. Каузальный способ мышления отделяет динамическое понятие от эмпирического материала, а финалистская точка зрения вводит понятие чистой энергии в область наблюдения и позволяет этому понятию, так сказать, динамизироваться. Несмотря на очевидные эпистемологические различия, выраженные предельно четко, оба способа наблюдения неизбежно комбинируются в понятии силы: каузальный взгляд преображает собственное незамутненное восприятие действующего качества в динамику, а финалистский взгляд позволяет своему чистому понятию конкретизироваться посредством применения. В итоге механист говорит об «энергии психического», тогда как энергетист – о «психической энергии». Из сказанного вполне ясно, что один и тот же процесс принимает различные формы в зависимости от точек зрения, с которых он рассматривается.

III. Фундаментальные понятия теории либидо

А. Прогрессия и регрессия

[60] К числу наиболее важных энергетических явлений психической жизни относятся прогрессия и регрессия либидо. Прогрессию можно определить как ежедневное развитие процесса психологической адаптации. Мы знаем, что адаптации невозможно достичь раз и навсегда, пускай существует склонность утверждать противоположное. Такая склонность проистекает из ошибочного понимания психической установки личности как подлинной адаптации. Мы в состоянии удовлетворить требования адаптации лишь посредством верно направленной установки. Следовательно, достижение адаптации происходит в два этапа: (1) приобретение установки, (2) осуществление адаптации посредством этой установки. Отношение человека к реальности есть нечто удивительно устойчивое, но чем устойчивее его психический габитус[62], тем менее постоянным будет достижение эффективной адаптации. Это неизбежный результат непрерывных изменений в окружающей среде и требуемых этими изменениями новых адаптаций.

[61] Поэтому можно говорить о том, что прогрессия либидо представляет собой постоянное удовлетворение требований, возникающих из условий окружающей среды. Оно возможно лишь при посредстве установки, которая как таковая по необходимости имеет направленный характер и потому характеризуется определенной односторонностью. Значит, нетрудно вообразить ситуацию, при которой установка перестанет удовлетворять требованиям адаптации, поскольку перемены в условиях окружающей среды побуждают принять новую установку. Например, установка на чувство, которая стремится исполнить требования реальности за счет эмпатии, бесполезна в случае, когда возникает потребность в строгом мышлении. В результате установка на чувство прекращает действовать, а прогрессия либидо прекращается. Жизненное чувство, ранее ощущаемое, куда-то исчезает, вместо него психическое значение определенных сознательных состояний возрастает некоторым малоприятным способом; субъективные состояния и реакции рвутся вперед, ситуация наполняется аффектами, чреватыми эмоциональным взрывом. Данные симптомы указывают на «запруживание» либидо, причем прекращение движения последнего всегда влечет за собой распад пар противоположностей. При прогрессии либидо пары противоположностей объединяются в скоординированном потоке психических процессов. Их совместная деятельность обеспечивает сбалансированную регулярность этих процессов, которые в отсутствие такой внутренней поляризации начинают тяготеть к односторонности и бессмысленности. Поэтому мы вправе воспринимать всякое экстравагантное и чрезмерное поведение как утрату душевного равновесия, ведь координирующий эффект противоположного импульса явно здесь теряется. Значит, для прогрессии, то есть для успешного достижения адаптации, крайне важно, чтобы импульс и контримпульс, положительное и отрицательное пребывали в регулярном взаимодействии и взаимно влияли друг на друга. Такое уравновешивание и объединение пар противоположностей можно наблюдать, например, в процессе размышления, который предшествует принятию трудного решения. Но при прекращении движения либидо, когда прогрессия становится невозможной, положительное и отрицательное больше не объединяются в координированном действии, поскольку оба процесса обрели равную ценность, которая и обеспечивает равновесие. Чем дольше длится остановка, тем выше ценность противостоящих позиций; они все более и более обогащаются ассоциациями и привязывают к себе постоянно расширяющуюся область психического материала. Напряжение приводит к конфликту, конфликт провоцирует попытки взаимного вытеснения, и, если одна из противоборствующих сил успешно вытесняется, возникает диссоциация, расщепление личности или отчуждение себя. Тем самым готовится сцена для развития невроза. Поступки, которые являются следствием подобного состояния, не скоординированы, иногда патологичны и внешне не отличаются от симптоматических действий. Хотя частично они нормальны, отчасти они опираются на вытесненную противоположность, которая (вместо того, чтобы работать в качестве уравновешивающей силы) становится препятствием и мешает дальнейшему движению.

[62] Борьба противоположностей продолжалась бы и далее подобным бесплодным образом, если бы вследствие вспыхнувшего конфликта не начинался процесс регрессии, обратного движения либидо. Из-за своего столкновения противоположности постепенно лишаются ценности и потенциала. Утрата ценности все ощутимее; это единственное, что замечает сознание. Перед нами регрессия, ведь соразмерно с сокращением ценности сознательных противоположностей возрастает ценность всех тех психических процессов, которые не связаны с внешней адаптацией и потому редко (или вообще никогда) не применяются сознательно. Эти психические факторы по большей части относятся к бессознательному. По мере возрастания ценности сублиминальных[63] элементов и бессознательного следует ожидать того, что эти элементы начнут оказывать все большее влияние на сознательный разум. Вследствие тормозящего воздействия сознания на бессознательное бессознательные ценности утверждаются поначалу лишь косвенным образом. Торможение, которому они подвергаются, есть результат специфической направленности сознательных состояний. (Это торможение идентично тому явлению, которое Фрейд называл «цензором».) Косвенное проявление бессознательного принимает форму нарушений сознательного поведения. В ассоциативном эксперименте они выступают в качестве указателей на комплекс, в повседневной жизни – в виде «симптоматических действий», впервые описанных Фрейдом, а при невротических состояниях заявляют о себе в качестве симптомов.

[63] Поскольку регрессия повышает ценность состояний, которые ранее исключались из сознательного процесса адаптации и потому были либо полностью бессознательными, либо «смутно осознаваемыми», психические элементы, вынужденно переступающие порог сознания, мгновенно оказываются бесполезными с точки зрения адаптации и по этой причине неизменно оттесняются посредством направленной психической функции. Природа таких состояний подробно описана во фрейдистской литературе. Они не просто носят инфантильно-сексуальный характер, но и в целом суть совершенно несовместимые состояния и склонности, отчасти аморальные, отчасти неэстетичные, отчасти обладающие иррациональными, воображаемыми свойствами. Явно подчиненный характер этих состояний применительно к адаптации привел к тому уничижительному отношению к «психическим задворкам», которое присуще психоаналитическим сочинениям[64]. Факты, выносимые регрессией на поверхность, на первый взгляд выглядят этакой липкой грязью из пучины; но если не ограничиваться поверхностной оценкой и воздержаться от беглых суждений на основании заранее придуманных догм, то станет ясно, что эта «грязь» содержит не только несовместимые и отчужденные остатки повседневной жизни (или доставляющие неудобства и предосудительные животные наклонности), но и зародыши новой жизни и витальные возможности будущего[65]. Одна из величайших заслуг психоанализа состоит в том, что психоаналитики не страшатся глубже заглядывать в несовместимые элементы, хотя это занятие было бы совершенно бесполезным и действительно предосудительным в отсутствие возможностей новой жизни, что таятся в вытесненных состояниях. Дело обстоит именно так и должно обстоять именно так; это вытекает из обилия практического опыта и может быть выведено логически из следующих соображений.

[64] Процесс адаптации требует направленной сознательной функции, которая характеризуется внутренней последовательностью и логической согласованностью. Из-за своей направленности такая функция исключает всякое несоответствующее ей содержание, тем самым сохраняя целостность направления. Несоответствующие элементы подвергаются торможению и в результате ускользают от внимания. Опыт показывает, что существует всего одна сознательно направленная функция адаптации. Если, например, мне свойственна мыслительная ориентация, то я не могу одновременно ориентироваться при помощи чувства, поскольку мышление и чувство – это две совершенно различные функции. Фактически я должен тщательно исключать чувство, если мне нужно соответствовать логическим законам мышления, иначе мыслительный процесс пострадает от вмешательства чувства. В данном случае я максимально устраняю либидо из чувственного процесса, и вследствие этого функция чувства становится относительно бессознательной. Но тот же опыт показывает, что ориентация является в значительной степени делом привычки; соответственно, прочие неподходящие функции, в той степени, в какой они несовместимы с преобладающей установкой, тоже относительно бессознательны и потому не применяются, не развиваются и не дифференцируются. Более того, исходя из принципа сосуществования, они неизбежно ассоциируются с иными состояниями бессознательного. Значит, когда эти функции активизируются посредством регрессии и так проникают в сознание, они возникают в несколько несовместимой форме, замаскированные, скажем так, пресловутой липкой грязью из пучины.

[65] Если вспомнить, что приостановка движения либидо обусловлена провалом сознательной установки, мы сможем понять, какие именно важные семена скрываются в бессознательных состояниях, активизируемых регрессией. Эти семена содержат в себе элементы другой функции, исключенной сознательной установкой, функции, которая была бы способна эффективно дополнить или даже заменить неадекватную сознательную установку. Если мышление терпит неудачу в качестве адаптирующей функции, поскольку оно затрагивает ситуацию, к которой можно адаптироваться лишь при помощи чувства, то бессознательный материал, активируемый регрессией, будет содержать недостающую функцию чувствования, пускай в зачаточном состоянии, архаическую и неразвитую. Аналогичным образом в противоположном случае регрессия активизирует мыслительную функцию, которая эффективно компенсирует неадекватность чувствования.

[66] Активизируя бессознательный фактор, регрессия противопоставляет сознанию проблему психического, противоположную задаче внешней адаптации. Естественно, что сознательный разум должен сопротивляться усвоению регрессивных состояний, но все-таки он в конечном счете вынужден, вследствие невозможности дальнейшего развития, подчиняться регрессивным ценностям. Иными словами, регрессия приводит к необходимости адаптироваться к внутреннему миру психики.

[67] Адаптация к окружающей среде может потерпеть неудачу из-за односторонности адаптируемой функции, а адаптация к внутреннему миру может не состояться из-за односторонности рассматриваемой функции. Например, если приостановка движения либидо стала результатом неспособности мыслительной установки справиться с требованиями внешней адаптации (и если бессознательная функция чувствования активизируется посредством регрессии), то внутренний мир постигается исключительно через установку на чувства. Поначалу этого может быть достаточно, но по прошествии некоторого времени такое положение дел окажется неадекватным, и мыслительной функции тоже придется вмешаться; то же самое верно и для обратного, когда мы взаимодействуем с внешним миром. Следовательно, полная ориентация на внутренний мир остается необходимой лишь до тех пор, пока не достигнута внутренняя адаптация. Едва адаптация происходит, прогрессия может начаться заново.

[68] Принцип прогрессии и регрессии отражен в мифе о ките-драконе, изложенном Фробениусом[66], как я подробно показал в своей книге «Метаморфозы и символы либидо» (абз. 307 и далее). Герой мифа выступает символическим выражением движения либидо. Проникновение в дракона – это регрессивное движение, а путешествие на восток («ночное плавание по морю») и сопровождающие его события символизируют попытку адаптироваться к условиям психического внутреннего мира. Полное поглощение и исчезновение героя в чреве чудовища отражают утрату всякого интереса к внешнему миру. Победа над чудовищем изнутри есть достижение адаптации к условиям внутреннего мира, а выход наружу («выскальзывание») из чрева чудовища с помощью птицы, происходящий в момент восхода солнца, символизирует возобновление прогрессии.

[69] Характерно, что чудовище предпринимает ночное плавание по морю на восток, то есть по направлению к восходу, когда герой находится у него в чреве. Мне кажется, что это указывает на следующий факт: регрессия вовсе не обязательно является отступлением в смысле обратного движения или дегенерации; скорее она олицетворяет необходимую фазу развития. Впрочем, индивидуум не осознает того, что он развивается; он ощущает себя в принудительной ситуации, которая напоминает ему о раннем инфантильном или даже эмбрионическом состоянии внутри материнского чрева. Лишь если он застревает в данном состоянии, можно говорить об инволюции[67] или дегенерации.

[70] Прогрессию, отмечу здесь, нельзя смешивать с развитием, поскольку поступательный ход жизни совсем не обязательно воплощает в себе развитие и дифференциацию. С первобытных времен определенные растительные и животные виды как бы замерли в своем развитии, обходились без дифференциации, но все-таки продолжали существовать. Точно так же психическая жизнь человека может быть прогрессивной без эволюции и регрессивной без инволюции. Эволюция и инволюция в действительности не связаны непосредственно с прогрессией и регрессией, поскольку последние суть простые жизненные движения, которые, несмотря на свою направленность, обладают статичным, по сути, характером. Они соответствуют тому, что Гете удачно назвал систолой и диастолой[68].

[71] Множество возражений было высказано по поводу мнения, что мифы отражают психологические факты. Люди крайне неохотно отказываются от представления, будто миф есть своего рода объяснительная аллегория астрономических, метеорологических или вегетативных процессов. Разумеется, наличия объяснительных функций в мифах отрицать нельзя, ведь история изобилует доказательствами того, что мифы имеют также объяснительную значимость; но мы по-прежнему не знаем ответа на вопрос, почему мифы вынуждены объяснять мир подобным аллегорическим способом? Важно понять, откуда первобытные люди черпают объяснительный материал, ибо не следует забывать, что их потребность в каузальных объяснениях намного скромнее, нежели наша собственная. Первобытный человек куда меньше интересуется объяснением мира, его влечет плетение выдумок. Мы почти ежедневно на примере наших пациентов видим, как возникают мифологические фантазии: они не выдумываются, проявляются как образы или цепочки идей, которые силой прорываются наружу из бессознательного; когда эти фантазии пересказывают, они нередко выстраиваются в череду связных эпизодов, напоминающих мифологические драмы. Вот как возникают мифы и вот причина того, что фантазии бессознательного имеют столько общего с первобытными мифами. Но если считать миф лишь проекцией из бессознательного, а не сознательным изобретением, то вполне понятно, что повсюду мы обнаруживаем одни и те же мифологические мотивы и что мифы, по существу, отражают типичные психические явления.

[72] Теперь необходимо рассмотреть, как следует понимать процессы прогрессии и регрессии в энергетическом их выражении. То, что они, по существу, являются динамическими процессами, к настоящему времени должно быть достаточно ясно. Прогрессию можно сравнить с водным потоком, стекающим с горы в долину. «Запруживание» либидо уподобим возникновению какого-либо препятствия на пути водного потока, например, плотины, которая перерабатывает кинетическую энергию потока в потенциальную энергию водохранилища. Задержанная таким образом вода перенаправляется в другой канал, если в результате появления преграды она достигает уровня, позволяющего ей течь в ином направлении. Возможно, она потечет в канал, в котором энергия, возникающая из-за разности потенциалов, будет трансформироваться посредством турбины в электричество. Эта трансформация способна служить моделью для новой прогрессии, вызванной «запруживанием» и регрессией, причем на изменение в характере прогрессии будет указывать новый способ, каким энергия проявляет себя. В этом процессе трансформации принцип эквивалентности имеет особую эвристическую ценность: интенсивность прогрессии снова заявляет о себе в интенсивности регрессии.

[73] Для энергетической точки зрения не столь важно существование прогрессии и регрессии либидо; важно лишь то, что должна присутствовать некая эквивалентная трансформация, поскольку энергетику интересует исключительно количество, качество она объяснять не пытается. Значит, прогрессия и регрессия суть специфические процессы, которые следует трактовать как динамические и которые как таковые обусловлены качествами материи. Они ни в коей мере не могут быть выведены из сущностной природы понятия энергии, пусть в своих взаимовыгодных отношениях могут пониматься только энергетически. Почему прогрессия и регрессия вообще существуют, можно объяснить лишь свойствами материи, то есть посредством механистически-каузальной гипотезы.

[74] Прогрессия как непрерывный процесс адаптации к условиям окружающей среды проистекает из жизненной потребности в такой адаптации. Ее необходимость обеспечивает полную ориентацию на эти условия и подавление всех тех склонностей и возможностей, которые содействуют индивидуации.

[75] С другой стороны, регрессия как адаптация к условиям внутреннего мира проистекает из жизненной потребности удовлетворять требования индивидуации. Человек не является машиной в том смысле, что он способен последовательно обеспечивать одинаковую мощность трудовой отдачи. Он может удовлетворять требованиям внешней необходимости лишь в том идеальном случае, когда адаптируется также и к собственному внутреннему миру, то есть если пребывает в согласии с самим собой. Напротив, он может адаптироваться к своему внутреннему миру и обрести согласие с самим собой, когда адаптирован к условиям окружающей среды. Как показывает опыт, пренебрегать той или другой функцией возможно только в течение определенного времени. Если, например, налицо односторонняя адаптация к внешнему миру, а внутренним миром пренебрегают, то ценность внутреннего мира будет постепенно возрастать, и это проявится во вторжении личностных элементов в область внешней адаптации. Мне довелось наблюдать яркий пример этого: фабрикант, который добился изрядного успеха и процветания, начал вспоминать пору своей юности, когда он получал удовольствие от искусства. Он ощутил потребность вернуться к этому удовольствию и стал создавать художественное оформление товаров, которые производил. В результате никто не захотел покупать эти художественно оформленные товары, и через несколько лет фабрикант разорился. Его ошибка заключалась в перенесении во внешний мир того, что принадлежало миру внутреннему, ибо он неправильно истолковал потребность в индивидуации. Поразительную неудачу этой функции, ранее адекватно адаптированной, можно объяснить только типично ошибочным истолкованием внутренних требований.

[76] Пускай прогрессия и регрессия каузально опираются на природу жизненных процессов, с одной стороны, и на условия окружающей среды, с другой стороны, мы, если взглянуть на них с энергетической точки зрения, вынуждены воспринимать их исключительно как средства, как промежуточные этапы течения энергии. Если рассматривать их под таким углом зрения, прогрессия и адаптация, которой достигают при ее посредстве, будут побуждением к регрессии, к проявлению внутреннего мира во внешнем. Так создаются новые средства для изменившейся прогрессии, подразумевающие лучшую адаптацию к условиям окружающей среды.

B. Экстраверсия и интроверсия

[77] Прогрессию и регрессию можно сопоставить с экстраверсией и интроверсией: прогрессия как адаптация к внешним условиям может рассматриваться в таком случае в качестве экстраверсии, а регрессия как адаптация к внутренним условиям – в качестве интроверсии. Однако эта параллель способна породить изрядную концептуальную путаницу, поскольку прогрессия и регрессия в лучшем случае суть лишь смутные аналогии экстраверсии и интроверсии. В действительности последние два понятия отражают динамику иного, нежели прогрессия и регрессия, рода. Прогрессия и регрессия выступают динамическими формами специфически детерминированной трансформации энергии, тогда как экстраверсия и интроверсия, как следует из самих слов, – это формы, принимаемые как прогрессией, так и регрессией. Прогрессия есть поступательное движение жизни, в том же самом смысле, в каком мы говорим о ходе времени. Это движение может иметь две различные формы – экстравертированную, когда прогрессия попадает под преобладающее влияние объектов и условий окружающей среды, или интровертированное, когда она вынуждена адаптироваться к условиям эго (или, точнее, к «субъективному фактору»). Сходным образом регрессия может идти в двух направлениях: либо как отступление из внешнего мира (интроверсия), либо как бегство в экстравагантное переживание внешнего мира (экстраверсия). Неудача в первом случае ввергает человека в глубокое непреходящее уныние, во втором – побуждает тратить жизнь впустую. Эти два разных способа реагирования, которые я называю интроверсией и экстраверсией, соответствуют двум противоположным типам установки и подробно описываются в моей книге «Психологические типы».

[78] Либидо движется не только вперед и назад, но также наружу и вовнутрь. Психология движения в двух последних направлениях достаточно полно описывается в моей книге о типах, поэтому здесь я воздержусь от дальнейших разъяснений.

С. Перенаправление либидо

[79] В работе «Метаморфозы и символы либидо» (абз. 203 и далее) я употребил выражение «перенаправление[69] либидо» для характеристики процесса энергетической трансформации или преобразования. Этим понятием я обозначаю перенос психических интенсивностей или ценностей с одного состояния на другое – процесс, соответствующий физической трансформации энергии: например, в паровой машине происходит превращение тепла в давление пара и затем в энергию движения. Аналогичным образом энергия определенных психологических явлений преобразуется при помощи соответствующих средств в динамику иного рода. В вышеупомянутой работе я привел примеры подобных трансформаций, и потому нет необходимости сейчас на них останавливаться.

[80] Когда Природа предоставлена самой себе, энергия трансформируется согласно ее естественному «градиенту». Так возникают естественные явления, но не «работа». Точно так же человек, когда он предоставлен самому себе, существует в качестве природного явления и, в собственном смысле этого слова, не производит никакой работы. Лишь культура обеспечивает человека «машиной», благодаря которой естественный градиент используется для осуществления работы. То, что человек вообще изобрел эту «машину», может объясняться некими факторами, глубоко укорененными в человеческой натуре, в природе живого организма как такового. Ведь сама живая материя есть преобразователь энергии, она некоторым, до сих пор непостижимым образом принимает участие в процессах трансформации. Жизнь течет, словно используя природные физические и химические условия как средства собственного существования. Живое тело – машина по преобразованию энергий, которые оно использует, в иные динамические проявления, им эквивалентные. Нельзя утверждать, что физическая энергия преобразуется в жизнь, но можно говорить, что ее трансформация является выражением жизни.

[81] Как живое тело в своей целостности является машиной, так и прочие формы адаптации к физическим и химическим условиям обладают ценностью механизмов, которые делают возможным различные трансформации. Поэтому все те средства, которые животное использует для самосохранения и продления своего существования (помимо непосредственного питания тела), могут рассматриваться как машины, использующие естественный градиент для выполнения работы. Когда бобр валит деревья и перегораживает реку, налицо работа, обусловленная дифференциацией. Эту дифференциацию можно описать как опосредованную «природной культурой», которая функционирует в качестве преобразователя энергии, или машины. Сходным образом человеческая культура как естественный плод дифференциации является машиной; прежде всего, технической машиной, утилизирующей природные условия для преобразования физической и химической энергии, но также и психической машиной, утилизирующей психические условия для трансформации либидо.

[82] Человек сумел изобрести турбину и, перенаправляя на нее поток воды, обеспечил преобразование кинетической энергии последней в электричество, которое получило множество применений, а еще ему удалось с помощью психического механизма преобразовать природные инстинкты, которые в противном случае последовали бы градиенту без выполнения работы, в иные динамические формы, способные к полезной деятельности.

[83] Трансформация «инстинктивной» энергии достигается через ее перенаправление в аналог объекта инстинкта. Электростанция имитирует водопад и тем самым завладевает энергией воды, а психический механизм имитирует инстинкт и тем самым получает возможность приложить его энергию к специфическим целям. Хорошим примером сказанного будет весенняя церемония у австралийского племени вачанди[70]. Они выкапывают яму в земле, овальную по форме, и располагают вокруг ветки, чтобы возникало впечатление женских гениталий. Они пляшут вокруг этой ямы, выставляя перед собой копья в подражание эрегированному пенису. Продолжая плясать, они тычут копьями в яму с криками: «Pulli nira, pulli nira, wataka!» («Не яма, не яма, а вульва!»). В ходе церемонии никому из ее участников не разрешается смотреть на женщин.

[84] Посредством этой ямы в земле вачанди как бы имитируют женские гениталии, объект природного инстинкта. Возгласами, которые исправно повторяются, и экстатической пляской они внушают себе, что яма – на самом деле вульва, а чтобы эта иллюзия не разрушилась благодаря реальному объекту инстинкта, никто из плясунов не смеет смотреть на женщин. Вне сомнения, в данном случае мы сталкиваемся с перенаправлением энергии и ее переносом на аналог исходного объекта посредством пляски (каковая фактически является брачным танцем, как у птиц и других животных) и имитации полового акта[71].

[85] Эта пляска имеет особое значение в качестве церемонии оплодотворения земли и поэтому совершается весной. Это магический акт, цель которого состоит в передаче либидо почве, благодаря чему последняя приобретает особую психическую ценность и становится объектом ожидания. Разум в этом случае обращается к почве, а та, в свою очередь, воздействует на него, и в результате возникает возможность, даже вероятность того, что человек уделит земле свое внимание (необходимое психологическое условие для возделывания почвы). Действительно, земледелие возникло из сексуальных аналогий (впрочем, не следует придавать этому утверждению всеобъемлющий характер). «Свадебная постель в поле» – пример такой церемонии перенаправления: весенней ночью крестьянин отводит жену в поле и там вступает с нею в половую связь, для того чтобы сделать землю плодородной. Так устанавливается очень близкая аналогия, которая во многом подобна каналу, направляющему речную воду к электростанции. Энергия инстинкта оказывается тесно связанной с полем, вследствие чего возделывание последнего наделяется смыслом полового акта. Эта ассоциация обеспечивает постоянный интерес к полю, что, соответственно, стимулирует притяжение земледельца к земле. Он тем самым побуждает себя уделять внимание полю способом, который явно благоприятствует плодородию почвы.

[86] Как убедительно показал Мерингер[72], ассоциация между либидо (также и в сексуальном значении слова) и земледелием отражена в обыденной речи[73]. Вложение либидо в почву достигается не только посредством сексуальной аналогии, но и при помощи «магического касания», как видно из обычая катания (walzen, walen) по траве[74]. Для первобытного человека перенаправление либидо носит настолько конкретный характер, что он даже утомление от работы воспринимает как состояние «высосанности» демоном поля[75]. Все основные предприятия и усилия, будь то вспашка земли, охота, война и т. п., начинаются с церемоний магической аналогии или с предварительных заклинаний, которые, вполне очевидно, ставят психологической целью перенаправление либидо в необходимый вид деятельности. В буйволиных плясках индейского племени таос танцоры изображали охотников и дичь. Через восторг и упоение пляской либидо перенаправлялось в разновидность охотничьей деятельности. Необходимое упоение порождалось ритмическим стуком барабанов и соответствующим пением стариков, управляющих всей церемонией. Хорошо известно, что пожилые люди живут воспоминаниями и любят поговорить о былых деяниях; это их «воодушевляет» и «воспламеняет». В известном смысле старики как бы начинают пляску, миметическую церемонию, цель которой – приучить юношей и мальчиков к охоте, подготовить к ней психологически. Сходные rites d’entree[76] описаны у многих первобытных племен[77]. Классический пример подобного обряда – церемония «атнинга» у австралийского племени арунда[78]. Она призвана заранее разгневать членов племени, которые собираются в поход, чтобы отомстить врагу. Все делает вождь: он привязывает волосы мертвеца, за которого необходимо отомстить, ко рту и пенису мужчины, который должен разозлиться. Затем вождь становится коленями на этого мужчину и заключает его в объятия, как бы осуществляя с ним половой акт[79]. Предполагается, что тем самым «внутренности данного человека разожжет стремление отомстить убийце». Смысл церемонии, очевидно, в том, чтобы вызвать у каждого мужчины в племени ощущение близкого знакомства с убитым и возбудить у каждого готовность отомстить за него.

[87] Изрядная сложность таких церемоний показывает, сколько усилий требуется, чтобы отвести либидо от его естественного русла повседневной привычной жизни в область некоторой сравнительно необычной деятельности. Современный ум считает, что этого можно достичь простым усилием воли и что он способен обойтись без всяких магических церемоний; это объясняет, почему понадобилось так много времени, чтобы правильно понять эти церемонии. Но если вспомнить, что первобытный человек гораздо более бессознателен и в гораздо большей степени может считаться «природным феноменом» по сравнению с нами, а также почти не имеет представления о том, что мы называем «волей», то нетрудно осознать, почему он нуждается в усложненных церемониях там, где для нас достаточно простого волевого акта. Мы более сознательны, иначе говоря, более одомашнены. На протяжении тысячелетий нам удалось не только покорить дикую природу вокруг, но и обуздать нашу собственную дикость – по крайней мере на какой-то срок и до определенной степени. Во всех событиях мы действуем как обладатели «воли», то есть энергии, которую можно расходовать; пускай, возможно, этого количества недостаточно, но оно больше того, которое доступно первобытным людям. Нам уже ни к чему магические пляски, чтобы стать «сильнее» накануне какого бы то ни было дела – во всяком случае, в обыденной жизни. Но если нам приходится совершать нечто, превосходящее наши силы, или что-то такое, что чревато неудачей, то мы торжественно закладываем краеугольный камень с благословения церкви или «крестим» корабль, когда тот сходит со стапеля; на войне мы заручаемся поддержкой со стороны патриотичного Бога, и даже самый бесстрашный воин в поту от страха лепечет пылкую молитву. То есть хватает и малейшего изменения безопасных условий, чтобы «магические» церемонии были воскрешены самым естественным образом. Посредством этих церемоний высвобождаются глубинные эмоциональные силы; убеждение превращается в слепое самовнушение, а психическое поле зрения сужается до неподвижной точки, на которой сосредоточивается целиком давление бессознательных сил. Никто ведь не станет спорить с объективным фактом, что успех сопутствует скорее уверенному, чем неуверенному человеку.

D. Образование символа

[88] Психологическим механизмом, трансформирующим энергию, является символ. Под символом я имею в виду реальный символ, а не знак. Яма в земле у вачанди – не знак женских гениталий, а символ, отражающий представление о земле-женщине, которая должна обрести плодородие. Принимать землю за человеческую женщину означало бы интерпретировать символ семиотически, что роковым образом повлияло бы на ценность церемонии. Именно по этой причине никто из плясунов не смеет смотреть на женщин. Психологический механизм уничтожается семиотической интерпретацией – все равно что разбить вдребезги подводящую трубу турбины на том основании, что она представляет собой неестественный водопад, обязанный своим существованием подавлению естественных условий. Я далек от того, чтобы предполагать, будто семиотическая интерпретация бессмысленна; она не только возможна, но и достаточно правдоподобна. Ее полезность неоспорима во всех тех случаях, когда природу попросту искажают, без какой-либо последующей и эффективной работы. Но семиотическая интерпретация становится бессмысленной, когда она используется в качестве единственной рамки и схематически – коротко говоря, когда она игнорирует реальную природу символа и сводит тот к простому знаку.

[89] Первым достижением первобытного человека в схватке с инстинктивной энергией – через построение аналогий – стала магия. Церемония носит магический характер до тех пор, пока она не приносит практических результатов, но поддерживает состояние ожидания. В этой ситуации энергия перенаправляется на новый объект и порождает новую динамизму, которая, в свою очередь, остается магической до тех пор, пока не обеспечит эффективную работу. Позитивное следствие магической церемонии заключается в том, что объект, в который направляется энергия, приобретает рабочий потенциал для психического. Вследствие своей ценности он оказывает определяющее и стимулирующее воздействие на воображение, так что разум, длительное время словно очарованный этим объектом, находится в его власти. Тем самым продуцируются действия, выполняемые в полуигровой манере с магическим объектом, причем большинство действий выполняется ритмически. Хорошим примером могут служить наскальные рисунки в Южной Америке – глубокие борозды в каменной породе. Это плод творчества индейцев, которые на протяжении многих столетий снова и снова играли, углубляя эти борозды камнями. Содержание рисунков истолковать непросто, но важно не столько оно, сколько деятельность, связанная с этими рисунками[80].

[90] Влияние магически действенного объекта на психику чревато и иными возможными последствиями. Благодаря длительному игровому интересу к объекту человек способен на множество разнообразных открытий применительно к этому объекту – открытий, которые в противном случае могли бы ускользнуть от его внимания. Как известно, таким образом действительно было сделано много открытий. Недаром магию называют «матерью науки». Вплоть до завершения средневековья то, что мы сегодня называем наукой, являлось именно магией. Поразительным примером такого отношения выступает алхимия, символизм которой совершенно явно демонстрирует принцип трансформации энергии, описанный выше (и поздние алхимики очевидно осознавали данный факт[81]). Только посредством развития магии в науку, то есть через переход от простого ожидания к реальной технической работе с объектом, мы приобрели то владычество над силами природы, о котором грезила эпоха магии. Исполнилась даже мечта алхимиков о трансмутации элементов, а магическое действие на расстоянии сделалось реальностью благодаря открытию электричества. Следовательно, у нас есть все основания высоко оценивать процесс образования символа и воздавать должное символу как неоценимому средству использования простого потока инстинктивной энергии для эффективной работы. Водопад, разумеется, более красив, чем электростанция, но суровая необходимость учит нас ценить электрический свет и электрифицированную промышленность гораздо выше величественной расточительности водопада, которой мы любуемся на протяжении четверти часа, гуляя мимо по выходным.

[91] Подобно тому как в физической природе лишь крайне малая доля природной энергии может быть преобразована в удобную для употребления форму, а значительно бо́льшая часть остается неиспользуемой в природных явлениях, так и в нашей психической природе только незначительная толика всей энергии может быть отведена от своего естественного «русла». Несравнимо бо́льшая часть не может быть нами использована, она поддерживает обыденный ход жизни. Значит, либидо внедряется природой в многочисленные функциональные системы, из которых его невозможно изъять полностью. Либидо вложено в эти функции в качестве специфической силы, которая не поддается трансформации. Лишь там, где символ предлагает более крутой, сравнительно с природой, градиент, становится возможным перенаправить либидо в другие формы. История цивилизации щедро демонстрирует, что человек обладает относительным избытком энергии, которая допускает иное применение помимо естественного течения. Тот факт, что символ делает такое отклонение течения возможным, доказывает, что либидо отнюдь не целиком втягивается в определенную форму, навязанную естественным течением; остается некоторое количество свободной энергии, которое можно назвать избыточным либидо. Не исключено, что этот избыток может быть следствием неспособности упорядоченных, организованных функций уравнять интенсивности. Эти функции можно сравнить с системой водопроводных труб, диаметр которых слишком мал для того, чтобы отвести всю воду, которая в них непрерывно поступает. Вода в этом случае попросту вынуждена тем или иным способом куда-то переливаться. Из этого избыточного либидо возникают некоторые психические процессы, не поддающиеся объяснению (если их все-таки объясняют, то совершенно неадекватно); они суть результат естественных обстоятельств. Например, как мы должны объяснять религиозные процессы, природа которых, по существу, носит символический характер? В абстрактной форме символами выступают религиозные представления; в форме действия символами становятся обряды или церемонии. Они представляют собой проявления и выражения избыточного либидо. В то же время символы играют роль «мостиков» для перехода к новым видам деятельности, а последние следует охарактеризовать как культурные, чтобы отличать их от инстинктивных функций, отправляемых обыденным образом в соответствии с естественным законом.

[92] Я назвал символ, преобразующий энергию, «аналогом либидо»[82]. Под этим я подразумеваю, что либидо возможно выразить эквивалентно и перенаправить его в форму, отличную от исходной. В мифологии мы обнаруживаем множество примеров подобного рода, начиная от священных объектов наподобие churinga[83], фетишей и т. д. до образов богов. Обряды, которыми окружаются священные объекты, зачастую предельно ясно раскрывают свою природу преобразователей энергии. Так, первобытный человек ритмически потирает свою чурингу и вбирает в себя магическую силу, исходящую от фетиша, одновременно сообщая тому свежий «заряд»[84]. Более высокой стадией того же направления мысли является представление о тотеме, которое тесно связано с истоками племенной жизни и прямо ведет к идее палладия[85], то есть покровительствующего племени божества, и вообще к идее организованного человеческого сообщества. Трансформация либидо посредством символа – это процесс, начавшийся с зари человечества и продолжающийся поныне. Символы никогда не создаются сознательно, они всегда производятся бессознательным через откровение или интуицию[86]. Ввиду близкой связи между мифологическими символами и символами-сновидениями, а также ввиду того, что сновидения суть «le dieu des sauvages»[87], более чем вероятно, что большинство исторических символов ведет свое происхождение непосредственно от сновидений или по крайней мере находится под их воздействием[88]. Мы знаем, что это справедливо в отношении выбора тотема и что имеются аналогичные свидетельства относительно выбора богов. Эта извечная функция символа сохраняется по сей день, пускай на протяжении многих столетий общее направление умственного развития предполагало подавление индивидуального образования символов. Одним из первых шагов в этом направлении стало установление официальной государственной религии, следующим шагом было уничтожение политеизма, впервые предпринятое в ходе реформ Аменхотепа IV[89]. Нам известна исключительная роль христианства в подавлении индивидуального образования символов. Но постепенно интенсивность христианской идеи начала ослабевать, и нам, возможно, предстоит увидеть возрождение индивидуального символообразования. Существенный рост числа христианских сект с восемнадцатого столетия, с века «просвещения», служит тому красноречивым подтверждением. «Христианская наука», теософия, антропософия и «Маздазнан»[90] – все это дальнейшие шаги по тому же пути.

[93] В клинической работе с нашими пациентами мы сталкиваемся с образованием символов на каждом этапе, и целью здесь выступает трансформация либидо. В начале лечения обычно обнаруживается, что процесс образования символов идет полным ходом, но протекает он в неподходящей форме, которая дает либидо слишком малый градиент. Вместо того чтобы преобразовываться в эффективную работу, либидо течет бессознательно по старым каналам, то есть воплощается в архаичных сексуальных фантазиях и в фантазийной деятельности. Соответственно, пациент продолжает воевать с самим собой, иными словами, остается невротиком. В таких случаях анализ, строго говоря, становится направленным – то есть применяется редуктивный психоаналитический метод, введенный в практику Фрейдом, разрушающий все несоответствующие символические конструкции и редуцирующий их к исходным, естественным элементам. Электростанция, расположенная чересчур высоко и построенная неудобно, демонтируется и разделяется на первоначальные составляющие, вследствие чего восстанавливается естественное течение. Бессознательное продолжает продуцировать символы, которые, безусловно, можно и далее редуцировать к исходным элементам ad infinitum[91].

[94] Но человек никогда не бывает полностью удовлетворен естественным ходом событий, ибо ему свойственен избыток либидо, для которого возможно подобрать иной градиент, более благоприятный по сравнению с естественным. По этой причине человек неизбежно будет искать такой градиент, не важно, насколько часто редукция будет возвращать его к исходному, естественному градиенту. Тем самым мы приходим к следующему выводу: в тех случаях, когда несоответствующие структуры редуцируются и естественный ход событий восстанавливается, а для пациента появляется возможность вести нормальное существование, редуктивный процесс не следует продолжать. Вместо этого следует усилить процесс образования символов и направить его на синтез, чтобы подобрать в итоге более благоприятный градиент для избыточного либидо. Редукция к естественному положению дел не является ни идеальным состоянием, ни панацеей. Будь естественное состояние действительно идеальным, тогда образу жизни первобытного человека можно было бы позавидовать. Но на практике все обстоит иначе, ведь, не говоря о всех прочих горестях и трудностях человеческой жизни, первобытного человека одолевают суеверия, страхи и навязчивые идеи, причем до такой степени, что, живи он в условиях нашей цивилизации, его следовало бы охарактеризовать как выраженного невротика, а то и вовсе как сумасшедшего. Что бы мы сказали о европейце, который повел бы себя следующим образом? Одному негру приснилось, что его преследуют враги, что его поймали и сожгли заживо. На следующий день он попросил родичей разжечь костер и велел им держать его ступни в огне – дабы посредством такой отводящей беду церемонии предотвратить приснившуюся ему беду. Он получил настолько тяжелые ожоги, что многие месяцы не мог ходить[92].

[95] Человечество сумело освободиться от подобных страхов благодаря непрерывному процессу образования символов, ведущему к формированию культуры. Следовательно, за возвращением к естественному состоянию должна последовать синтетическая реконструкция символа. Редукция же возвращает нас к примитивному естественному человеку и его своеобразному умственному состоянию. Фрейд уделял внимание преимущественно безжалостной жажде удовольствий, Адлер занимался «психологией престижа» (Prestigepscychologie). Это, несомненно, две существенные особенности первобытной психики, однако они далеко не единственные. Для полноты картины следовало бы упомянуть прочие характерные черты первобытного человека, например, склонности к игре, к мистицизму и к «героике», а прежде всего выдающуюся способность примитивного ума подчиняться надличностным «силам», будь то инстинкты, аффекты, суеверия, фантазии, колдуны, ведьмы, духи, демоны или боги. Редукция возвращает нас к этой подчиненности первобытного сознания, от которой, как хотелось бы надеяться человеку цивилизованному, мы уже избавились. Редукция заставляет человека осознать свою подчиненность упомянутым «силам» и тем самым сталкивает его с достаточно серьезными вызовами, а синтетическое символическое лечение приводит его к религиозной вере, причем не столько в форме современных религиозных убеждений, сколько в форме религиозности человека первобытного. Перед лицом всевластных и реальных сил только не менее реальная действительность способна предложить помощь и защиту. Не интеллектуальная система, но лишь непосредственный опыт может служить противовесом слепой силе инстинкта.

[96] Полиморфизму инстинктивной природы первобытного человека прямо противостоит регулирующий принцип индивидуации. Множественности и разделенности внутреннего мира противопоставляется интегрирующее единство, сила которого столь же велика, как сила инстинктов. Вместе они образуют пару противоположностей, необходимую для саморегуляции, и часто об этой паре говорят как о «природе и духе». Такие представления коренятся в психических состояниях, между которыми человеческое сознание перемещается, подобно стрелке весов.

[97] Умственное состояние первобытного человека может быть воспринято нами непосредственно лишь в форме инфантильной психики, которая все еще обитает в наших воспоминаниях. Специфику этого психического состояния Фрейд достаточно справедливо описал как инфантильную сексуальность, ведь из этого зачаточного состояния позднее развивается зрелое сексуальное существо. Впрочем, Фрейд выводит все прочие ментальные особенности человека из этого инфантильного зачаточного состояния, поэтому создается впечатление, что само разумное начало возникает из исходной сексуальной стадии и, следовательно, представляет собой побочного отпрыска сексуальности. Фрейд упускает из вида то обстоятельство, что инфантильное поливалентное зачаточное состояние нельзя сводить к своеобразной перверсивной предварительной стадии нормальной зрелой сексуальности; оно кажется перверсивным, поскольку это предварительная стадия не только взрослой сексуальности, но и душевного склада индивидуума в целом. Из этого инфантильного зачаточного состояния развивается взрослый человек в своей целостности, поэтому зачаточное состояние ничуть не более сексуально, нежели разум взрослого человека. В нем сокрыты не просто истоки взрослой жизни, но и все наследие предков, поистине беспредельное. Это наследие включает в себя как инстинкты животной стадии развития, так и все дифференциации, оставившие после себя «наследственный отпечаток». То есть всякий ребенок рождается с очевидной расщепленностью своего психического уклада: с одной стороны, он более или менее подобен животному, а с другой стороны олицетворяет собой конечное воплощение извечной и бесконечно сложной совокупности наследственных факторов. Эта расщепленность является причиной напряженности зачаточного состояния и позволяет объяснить многие загадки детской психологии, в которых определенно нет недостатка.

[98] Если теперь посредством редуктивной процедуры мы выявим инфантильные стадии взрослой психики, то обнаружим в качестве ее предельной основы зачатки, содержащие в себе, с одной стороны, более позднее сексуальное существование in statu nascendi[93], а с другой стороны – все комплексные предпосылки цивилизованного существования. Наиболее очевидно этот факт отражается в детских сновидениях. Многие из них суть простейшие «детские» сны, которые сразу поддаются истолкованию, зато прочие обладают возможностями смыслов, от которых, образно выражаясь, идет кругом голова, а мироздание открывает свое глубинное значение только в свете параллелей с первобытным сознанием. Эта иная «реальность» есть разум in nuce[94]. Детство поэтому важно не только из-за того, что разнообразные искажения инстинкта коренятся в нем, но и из-за того, что это пора, когда провидческие (устрашающие и ободряющие) сновидения и образы являются душе ребенка, формируя всю его дальнейшую судьбу, наряду с ретроспективными прозрениями, выходящими далеко за пределы детского опыта и раскрывающими жизнь наших предков. Следовательно, в детской психике естественному состоянию ума уже противостоит состояние «духовное». Считается, что человек, ведущий природное существование, ни в каком отношении не подобен «естественным» животным – он понимает, верует, опасается, поклоняется всему тому, чье значение невозможно объяснить, исходя из условий естественного окружения. Глубинное значение этих объектов уводит нас, по сути, далеко от всего, что естественно, очевидно и легко доступно для понимания, и очень часто находится в резком противоречии с естественными инстинктами. Остается лишь размышлять над всеми этими жуткими обрядами и обычаями, против которых восстает всякое естественное чувство, или над теми верованиями и идеями, которые вступают в непреодолимое противостояние с данными опыта. Все сказанное приводит к предположению, что духовный принцип (каков бы он ни был) утверждает себя вопреки сугубо естественным условиям с невероятной силой. Можно сказать, что это тоже «естественно», что оба состояния проистекают из одной и той же «природы». Я нисколько не сомневаюсь в их происхождении, но должен указать, что это «естественное» нечто воплощает собой конфликт двух принципов (которым мы можем давать то или иное название в соответствии с вашим вкусом) и что это противостояние есть выражение, а, возможно, также и основа того напряжения, которое мы называем психической энергией.

[99] Рассуждая теоретически, у ребенка тоже должно присутствовать некое напряжение противоположностей, иначе была бы невозможной сама энергия, поскольку, как сказал еще Гераклит, πόλεμος πατὴρ πάντων[95]. Как я уже отмечал, этот конфликт можно трактовать как противоборство между глубоко примитивной природой новорожденного младенца и его высоко дифференцированным наследием. Естественного человека характеризует абсолютная инстинктивность, его существование полностью подчинено удовлетворению инстинктов. Наследие, противостоящее такому состоянию, состоит из мнемонических «депозитов», которые накапливаются благодаря опыту предков. Бытует привычка воспринимать эту гипотезу скептически, поскольку предполагается, что речь идет о «врожденных идеях». Безусловно, это не так. Скорее, перед нами ситуация с врожденными возможностями идей, «тропинками», которые постепенно проявляются через совокупный опыт наших предков. Отрицать наследование подобных «тропинок» равносильно отрицанию наследства, заключенного в мозге. Скептикам, желай они соблюдать последовательность, пришлось бы заявить, что человеческий ребенок рождается с мозгом обезьяны. Но раз ребенок рождается с человеческим мозгом, значит, этот мозг рано или поздно начнет функционировать как положено человеческому и, разумеется, с уровня, связанного с ближайшими предками. Естественно, само функционирование мозга остается для ребенка совершенно неосознаваемым. Поначалу он осознает только инстинкты и то, что противостоит этим инстинктам, а именно – своих родителей. По этой причине ребенок не имеет представления о том, что преграды на пути его развития находятся, возможно, внутри него самого. Справедливо или нет, он проецирует свои ощущения на родителей. Эта инфантильная предубежденность настолько живуча, что мы, врачи, нередко испытываем немалые затруднения, пытаясь убедить своих пациентов в том, что злобный отец, который ничего им не позволял, прячется на самом деле внутри них, а не существует вовне. Все, что исходит из бессознательного, выглядит проецируемым на других. Нельзя говорить, конечно, будто эти другие ни в чем не виноваты (даже наихудшая проекция, скажем прямо, «вешается на крючок», быть может, крохотный, но все же крючок, связанный с другими людьми).

[100] Хотя наше наследие состоит из физиологических «тропинок», оно, тем не менее, отражает психические процессы наших предков, некогда прокладывавших эти «тропинки». Если индивидуум начинает снова их осознавать, это возможно только в форме новых психических процессов; пусть эти процессы могут стать осознанными лишь благодаря индивидуальному опыту и, следовательно, возникают как индивидуальное приобретение, они все равно суть предсуществующие «тропинки», которые просто «заполняются» индивидуальным опытом. Вероятно, любой «поразительный» опыт есть указанный прорыв в старое, прежде неосознаваемое русло.

[101] Эти предсуществующие «тропинки» являются неоспоримыми фактами, столь же твердо установленными, как и тот исторический факт, что человек проделал путь от первобытной пещеры до современного города. Такое развитие стало возможным исключительно благодаря созданию общества, которое, в свою очередь, появилось вследствие обуздания инстинктов. А обуздание инстинктов посредством психических и духовных процессов осуществляется с одинаковой силой и одинаковыми результатами как в отдельном человеке, так и в истории человечества. По сути, это нормативный, или, выражаясь точнее, «номотетический»[96], процесс, черпающий свою силу из бессознательной реальности вышеупомянутых унаследованных «тропинок». Разум как деятельное начало в этом наследии есть сумма умов наших предков, «незримых отцов»[97], чей авторитет заново рождается вместе с ребенком.

[102] Философское понятие разума как «духа» в качестве самостоятельного термина до сих пор не в силах освободиться от всевластных уз отождествления с другим значением слова «дух», а именно значения «призрак» («geist»). Впрочем, религии удалось преодолеть языковую ассоциацию с «духом», дав высшему духовному авторитету имя «Бог». На протяжении столетий это понятие определяло формирование духовного принципа, противостоящего сугубой инстинктивности. Особенно важно здесь то, что Бог понимается одновременно и как творец природы. В нем видят создателя тех несовершенных существ, которые заблуждаются и грешат, и в то же время он является их судьей и надсмотрщиком. Простая логика подсказывает: если я создаю творение, которое впадает в заблуждение и грех и практически лишено ценности вследствие своей слепой инстинктивности, значит, я скверный творец, подмастерье, даже не завершивший свое обучение. (Как мы знаем, этот довод играл важную роль в гностицизме[98].) Но религиозная точка зрения нисколько не смущается этой критикой; она попросту утверждает, что Божьи пути и намерения неисповедимы. Вообще-то доводы гностиков не пользовались сколько-нибудь заметной популярностью на протяжении человеческой истории, поскольку неуязвимость понятия о Божестве, очевидно, отвечала жизненной потребности, перед которой бледнеет всякая логика. (Следует понимать, что мы говорим здесь не о Боге как Ding an sich[99], но лишь о человеческой концепции, которая как таковая является законным объектом науки.)

[103] Пускай понятие о Божестве есть духовный принцип par excellence[100], коллективная метафизическая потребность, тем не менее, видит в нем одновременно концепцию Первопричины, от которой происходят все те инстинктивные силы, что противостоят духовному принципу. Так Бог оказывается не просто сущностью духовного света, самым последним цветком на древе эволюции, не просто духовной целью спасения, в котором все творение обретает кульминацию, не просто пределом всего на свете, но и темнейшей, кромешной первопричиной самых мрачных глубин Природы. Налицо несомненный парадокс, отражающий, что очевидно, подлинную психологическую истину. Ведь он утверждает сущностную противоречивость одного и того же «существа», сокровенный характер которого выражается в напряжении противоположностей. Наука называет это «существо» энергией, поскольку энергия подобна живому равновесию противоположностей. По этой причине понятие о Божестве, само по себе до невозможности парадоксальное, может настолько удовлетворять человеческим потребностям, что никакая логика, сколь угодно убедительная, не в состоянии устоять перед ним. Пожалуй, самая утонченная рефлексия едва ли смогла бы найти более подходящую формулу для этого фундаментального факта внутреннего опыта.

[104] Будет нелишним, полагаю, обсудить более подробно природу противоположностей, лежащих в основе психической энергии[101]. Фрейдовская теория заключается в каузальном объяснении психологии инстинкта. С этой точки зрения духовный принцип неминуемо должен казаться лишь дополнением, побочным продуктом инстинктов. Поскольку отрицать тормозящую и ограничивающую силу инстинкта невозможно, ее прослеживают до воздействия воспитания, образования, формирования моральных принципов, обычаев и традиций. А все перечисленное, в свою очередь, согласно этой теории, обретает власть в порочном круге подавления и вытеснения. Духовный принцип не признается равноценным противником инстинкту.

[105] С другой стороны, духовная точка зрения воплощается в религиозных взглядах, которые, на мой взгляд, достаточно хорошо известны. Фрейдовская психология, как кажется, несет угрозу для духовной точки зрения, но на самом деле угрозы в ней не больше, чем в материализме как таковом – не важно, в научном или практическом. Односторонность сексуальной теории Фрейда показательна хотя бы в качестве определенного симптома. Даже в отсутствие научного обоснования она имеет моральное оправдание. Безусловно, верно, что инстинктивность конфликтует с нашими моральными воззрениями, причем наиболее часто и наиболее заметно это проявляется в области половых отношений. Конфликта между инфантильной инстинктивностью и моралью невозможно избежать. Такой конфликт, по моему мнению, является sine qua non[102] существования психической энергии. Все мы согласны с тем, что убийство, воровство и всякого рода жестокость недопустимы, но существует, если можно так выразиться, «половой вопрос». Нам не приходится слушать о «вопросе убийства» или «вопросе насилия»; социальные реформы нисколько не распространяются на тех, кто бесчинствует в отношении товарищей-мужчин. Это примеры инстинктивного поведения, и необходимость их подавления представляется нам самоочевидной. Лишь применительно к половым контактам у нас возникает необходимость в знаке вопроса. Поневоле начинаешь сомневаться, адекватны ли наши существующие моральные нормы и юридические институты, на них основанные, пригодны ли они к исполнению своего предназначения. Никакой разумный человек не станет отрицать, что в этой области мнения резко разделяются. По существу, проблема не возникла бы вообще, будь общественное мнение единодушным. Мы явно наблюдаем реакцию на чрезмерно строгую мораль. Это не просто прорыв примитивной инстинктивности; нам известно, что подобные «прорывы» никогда ранее не затрагивали моральные законы и нравственные устои. Скорее налицо серьезные опасения по поводу того, справедливо ли наши моральные воззрения трактуют природу секса. Из таких сомнений естественным образом вырастает интерес к любой попытке понять природу секса более правильно и глубоко, и этому интересу отвечает не только фрейдистская психология, но и многочисленные другие исследования. Поэтому особое внимание Фрейда к половым отношениям можно рассматривать как более или менее сознательную попытку ответа на злободневный вопрос; а признание, которое взгляды Фрейда нашли у широкой публики, показывает, насколько своевременным оказался этот ответ.

[106] Внимательный и критичный читатель произведений Фрейда не может не заметить насколько широко и гибко Фрейд толкует понятие сексуальности. Фактически, оно покрывает собой столь многое, что нередко удивляешься, почему в некоторых местах автор вообще пользуется сексуальной терминологией. Его понятие сексуальности включает в себя не только физиологические сексуальные процессы, но практически каждую стадию, фазу и вид чувства или желания. Эта беспредельная гибкость делает фрейдовское понятие универсальным, хотя это порой вредит проистекающим из него объяснениям. При помощи такого собирательного понятия возможно объяснить произведение искусства или религиозное переживание в точно тех же терминах, что и истерический симптом. Принципиальное различие между тремя вышеуказанными явлениями полностью выпадает из рассмотрения. Значит, подобное объяснение может быть правильным всего лишь для двух ситуаций, не более того. Впрочем, несмотря на эти неудобства, психологически правильно приступать к исследованию сначала с сексуальной стороны, поскольку можно обоснованно предполагать, что непредубежденный человек в этом случае найдет для себя повод задуматься.

[107] Сегодня конфликт между этикой и полом выражается не просто в столкновении между инстинктивностью и нравственностью, но в схватке за то, чтобы инстинкт занял положенное ему место в нашей жизни, за то, чтобы признать в этом инстинкте силу, которая ищет для себя выход и к которой, безусловно, нельзя относиться несерьезно, а следовательно, нельзя насильно ее подгонять под наши моральные законы и наилучшие побуждения. Сексуальность не сводится к инстинктивности; она, вне всякого сомнения, есть творческая сила, основополагающая причина нашего индивидуального существования и важнейший фактор нашей психической жизни. Сегодня нам слишком хорошо известны тяжелые последствия, к которым могут приводить различные сексуальные расстройства. Можно было бы назвать сексуальность полномочным представителем всех инстинктов, и это объяснило бы, почему с духовной точки зрения пол видится главным противником духовности (не потому, что сексуальная распущенность сама по себе более аморальна, нежели чревоугодие и пьянство, алчность, деспотизм и прочие крайности, но потому, что дух ощущает в сексуальности свою противоположность, равную по силе и действительно родственную себе). Ведь как дух жаждет поставить сексуальность, со всеми прочими инстинктами, себе на службу, так и сексуальность издревле притязала на дух, который некогда – на этапе зачатия, беременности, рождения и детства – содержала в себе; без присущей сексуальности страсти дух никогда не может обойтись в своих творениях. Чем был бы дух, не имей он себе среди инстинктов ровни, ему противостоящей? Всего-навсего пустой оболочкой. Благоразумное внимание к другим инстинктам сделалось для нас самоочевидной необходимостью, но в отношении полового инстинкта дело обстоит иначе. Секс для нас все еще проблематичен, а это означает, что в данном отношении мы пока не достигли той степени осознания, которая позволит воздать должное этому инстинкту без ощутимого для нас морального ущерба. Фрейд не только ученый исследователь сексуальности, но и ее защитник; поэтому, учитывая значимость вопросов пола, я признаю моральную обоснованность его понятия сексуальности, пускай и не могу принять научность этого понятия.

[108] Здесь не место для выяснения причин современного отношения к вопросам пола. Достаточно отметить, что сексуальность видится нам наиболее сильным и самым непосредственным инстинктом[103], что она выделяется из общей группы как главнейший инстинкт. С другой стороны, я должен также подчеркнуть, что духовный принцип, строго говоря, вступает в конфликт не с инстинктом как таковым, а лишь со слепой инстинктивностью, которая реально сводится к неоправданному превознесению инстинктивной природы над духовной. Духовное проявляется в психическом тоже в виде некоего инстинкта, поистине настоящей страсти, «всепожирающего пламени», как однажды выразился Ницше[104]. Оно не является производным от какого-либо другого инстинкта, как уверяют нас «инстинктивные» психологи; это принцип sui generis[105], специфическая и необходимая форма инстинктивной власти. Я посвятил данному вопросу отдельное исследование, к которому и отсылаю читателя[106].

[109] Образование символов следует по пути, пролагаемому этими двумя возможностями человеческого разума. Редукция разрушает все несоответствующие и бесполезные символы, возвращает к естественному течению, что становится причиной «запруживания» либидо. Большинство так называемых «сублимаций» суть принудительные плоды данной ситуации, деятельности, которые предпринимаются ради того, чтобы как-то израсходовать невыносимый избыток либидо. Однако по-настоящему примитивные требования не находят себе удовлетворения в подобной процедуре. Если изучать психологию такого «запруженного» состояния внимательно и без предубеждения, нетрудно будет обнаружить истоки первобытной формы религии, то есть религии индивидуальной разновидности, совершенно отличной от догматической коллективной религии.

[110] Поскольку созидание религии и образование символов имеют для первобытной психики столь же важное значение, как и удовлетворение инстинкта, путь дальнейшего развития задается логически: избавление от состояния редукции лежит в создании религии индивидуального свойства. Тогда наша подлинная индивидуальность проявляется из-под маски коллективной личности, что было бы совершенно невозможным в состоянии редукции, ибо наша инстинктивная природа в основе своей именно коллективна. Развитие индивидуальности также невозможно или, во всяком случае, серьезно задерживается, если состояние редукции порождает вынужденные сублимации в облике разнообразных культурных деяний, каковые, по существу, в той же степени являются коллективными. Но раз уж люди преимущественно существа коллективные, подобные вынужденные сублимации оказываются терапевтическими практиками, которые нельзя недооценивать – ведь они помогают многим людям внести в свою жизнь долю полезной деятельности. Среди таких культурных деяний мы должны выделить религиозную практику в рамках существующей коллективной религии. Например, изумительное богатство католического символизма обладает значительной эмоциональной притягательностью, которая вполне удовлетворяет многие натуры. Непосредственность взаимоотношений с Богом в протестантизме утоляет страстную потребность мистика в независимости, тогда как теософия с ее неограниченными спекулятивными возможностями отвечает потребности в псевдогностических озарениях и потрафляет ленивому мышлению.

[111] Такие организации или системы суть «symbolе» (σύμβολον = исповедание веры, вероучение), которые позволяют человеку возвести духовный противовес своей первичной инстинктивной природе, создать культурную установку в противоположность сугубой инстинктивности. В этом заключалась и заключается функция всех религий. На протяжении длительного времени и для подавляющей части человечества такой символ коллективной религии виделся вполне достаточным. Лишь на короткие сроки и для сравнительно небольшого числа людей существующие коллективные религии становились, по-видимому, неадекватными. Всюду, где культурный процесс развивался, в отдельных личностях или в группах мы обнаруживаем избавление от коллективных религиозных убеждений. Всякий шаг вперед в культуре является в психологическом отношении расширением сознания, переходом к тому сознанию, которое возможно только благодаря различению. Поэтому развитие всегда начинается с индивидуации, то есть индивидуум, сознающий свою обособленность, прокладывает новый путь через неисхоженную до этого территорию. Для этого необходимо обратиться перво-наперво к фундаментальным фактам собственного бытия, независимо от любого авторитета и традиции, и разрешить себе осознание своих отличий от других. Если получится придать коллективную весомость своему расширенному сознанию, возникнет напряжение противоположностей, обеспечивающее ту стимуляцию, в которой культура нуждается для дальнейшего развития.

[112] Сказанное не следует понимать так, будто развитие индивидуальности при любых обстоятельствах будет необходимым или хотя бы своевременным. Тем не менее вполне можно доверять суждению Гете – «Счастлив мира обитатель только личностью своей»[107]. Для множества людей развитие индивидуальности является первичной необходимостью, особенно в культурную эпоху, подобную нашей, когда буквально повсюду торжествуют коллективные нормы, когда газета становится настоящим правителем земли. Мой – естественно, ограниченный – опыт подсказывает, что для многих людей более зрелого возраста развитие индивидуальности является обязательным требованием. Поэтому лично я полагаю, что в наше время именно зрелый человек испытывает наибольшую потребность в каком-то дальнейшем образовании в области индивидуальной культуры, после школьного и университетского образования в юные годы, когда он формировался исключительно по коллективному лекалу и тщательно впитывал коллективную ментальность. Я нередко сталкивался с тем, что люди зрелого возраста куда способнее к обучению в этом отношении, пускай они же, зрелые и закаленные жизненным опытом, упорнее всего сопротивляются чисто редукционистской точке зрения.

[113] Очевидно, что в юношеский период жизни нам надлежит извлекать наибольшую пользу из убежденного следования инстинктам. Например, своевременное признание сексуальности предотвращает невротическое ее подавление, которое заставляет человека замыкаться в себе или вынуждает его вести жалкое и несоответствующее возможностям существование, что рано или поздно приводит к конфликту. Признание и правильная оценка нормальных инстинктов вводят молодую личность в жизнь и вовлекают ее в отношения с судьбой, тем самым делая причастной жизненным нуждам и последующим жертвам и достижениям, посредством которых характер развивается, а опыт становится более зрелым. Впрочем, для зрелой личности непрерывное расширение жизни вряд ли будет правильным принципом, поскольку вторая половина земного пути требует упрощения, ограничений и большей сосредоточенности – иными словами, индивидуальной культуры. Человек в первой половине жизни, которой свойственна биологическая ориентация, обычно может позволить себе, благодаря молодости организма, расширять свою жизнь и создавать из нее нечто ценное. Но тот же человек во второй половине жизни ориентируется на культуру, ибо умалившиеся силы организма побуждают подчинять инстинкты культурным целям. Немало найдется и тех, кто потерпел крах при переходе из биологической сферы в культурную. Наше коллективное образование практически никак не обеспечивает этот переходный период. Озабоченные исключительно образованием молодежи, мы пренебрегаем образованием взрослых, относительно которых всегда предполагается – интересно, на каком основании? – что они более не нуждаются в обучении. Налицо почти полное отсутствие руководства этим чрезвычайно важным переходом от биологической установки к культурной, трансформацией энергии из биологической в культурную форму. Этот процесс трансформации является индивидуальным процессом, и его невозможно осуществить с помощью общих правил и принципов. Переход производится при помощи символа. Формирование символов – это фундаментальная проблема, которую нужно изучать подробно. Я отсылаю читателя к главе V моих «Психологических типов», где эта проблема рассматривается с разных сторон.

IV. Примитивное представление о либидо

[114] Насколько глубоко истоки религиозного символообразования связаны с понятием энергии, доказывают наиболее примитивные представления относительно магической власти, которая воспринимается как объективная сила и одновременно как субъективное состояние интенсивности.

[115] Чтобы проиллюстрировать это утверждение, приведу несколько примеров. Согласно сообщению Макги[108], у индейцев дакота существует следующая идея «силы». Солнце – это wakonda[109], не конкретная wakonda или вообще wakonda, но просто wakonda. Луна – тоже wakonda, как и гром, молния, звезды, ветер и пр. Мужчины, в особенности шаман, также будут wakonda; кроме того, этим словом называют стихийных демонов, фетиши и другие ритуальные предметы, многих животных и чем-либо примечательные местности. Макги пишет: «Для перевода этого выражения [wakonda], вероятно, точнее всего подойдет слово «тайна», но даже это понятие слишком узкое, потому что wakonda способно означать мощь, святость, старость, величие, жизнь и бессмертие»[110].

[116] Сходными по употреблению со словом wakonda у дакота являются слово oki у ирокезов и слово manitu у алгонкинов; всем им присуще абстрактное значение силы или продуктивной энергии. Wakonda есть представление о «рассеянной, всепроникающей, невидимой, податливой и способной передаваться жизненной энергии или универсальной силе»[111]. Жизнь первобытного человека, со всеми его интересами, сосредоточена на обладании этой силой в достаточном количестве.

[117] Особенно ценным является то наблюдение, что понятия наподобие manitu также используются в качестве восклицаний, когда происходит что-либо удивительное. Хезервик[112] приводит аналогичные сведения о племени яо, обитающем в Центральной Африке: яо кричат «Mulungu!», когда видят что-то поразительное или непостижимое. Слово Mulungu означает: (1) душу человека, которая при его жизни зовется lisoka, а после смерти превращается в mulungu; (2) мир духов как таковой; (3) магически эффективное свойство или силу, присущую любого рода объекту, например, жизни и здоровью тела; (4) активный принцип во всем магическом, таинственном, необъяснимом и неожиданном; (5) великую духовную силу, которая создала мир и всю жизнь.

[118] Сходной широтой значений обладает понятие wong у аборигенов Золотого Берега[113]. Wong – это и река, и дерево, и амулет, и озеро, и источник, и участок земли, и термитник, и крокодил, обезьяна, змея, птица и т. д. Тайлор[114] ошибочно истолковывает понятие wong анимистически – как дух или душу. Но способ, каким употребляется слово wong, показывает, что оно обозначает динамическое отношение между человеком и объектами.

[119] Чуринга[115] австралийских аборигенов тоже выступает аналогичным энергетическим понятием. Это слово означает: (1) ритуальный объект; (2) тело индивидуального предка (от которого исходит жизненная сила); (3) мистическое свойство любого объекта.

[120] Почти то же самое можно сказать и о понятии zogo у австралийских племен с побережья Торресова пролива, причем это слово используется и в качестве существительного, и в качестве прилагательного. Австралийское arunguiltha – параллельное понятие со сходным значением, только оно употребляется для обозначения дурной магии и злого духа, который проглатывает солнце во время затмения[116]. Аналогичный характер имеет и малайское badi, также обозначающее дурные магические взаимосвязи.

[121] Исследования Лумхольца[117] показали, что у мексиканских уичоли[118] также имеется основополагающее представление о силе, циркулирующей через людей, ритуальных животных и растения (оленей, мескаль[119], маис, через перья и т. д.)[120].

[122] Из описаний индейцев Северной Америки, представленных Элис Флетчер[121], следует, что слово wakan[122] характеризует энергетические взаимоотношения, сходные с рассмотренными выше. Человек может стать wakan благодаря посту, молитве или видениям. Оружие юноши – wakan, к нему нельзя прикасаться женщине (иначе либидо потечет обратно). Поэтому оружию возносят молитвы перед битвой (чтобы наделить его могуществом через «зарядку» либидо). Wakan устанавливает связь между видимым и невидимым, между живым и мертвым, между частью объекта и целым.

[123] Кодрингтон[123] так говорит о меланезийском понятии маны: «Меланезийский разум целиком одержим верой в сверхъестественную силу или влияние того, что почти повсеместно носит название mana. Это сила, которая воздействует на все, находящееся за пределами власти обыкновенного человека, вне обычных процессов природы; она присутствует в атмосфере жизни, впитывается отдельными лицами и предметами, проявляется в результатах, которые можно приписать только ее воздействию… Это сила или влияние, не физическое, а в некотором смысле сверхъестественное, но оно проявляется как физическая сила, какого-либо рода власть или влияние, свойственные конкретному человеку. Эта мана не закрепляется навсегда за чем бы то ни было и может быть передана почти чему угодно, но духи, будь то бесплотные души или сверхъестественные существа, обладают маной и способны ее передавать; по существу, именно отдельные существа ее порождают, хотя она может действовать посредством воды, камня или кости»[124].

[124] Это описание ясно показывает, что в случае маны, как и в случае других понятий, мы имеем дело с неким представлением об энергии, которое само по себе позволяет объяснить примечательный факт существования подобных примитивных идей. Не нужно думать, будто первобытный человек располагает некой абстрактной идеей энергии, однако не может быть сомнений в том, что его понятие есть предварительная конкретизирующая стадия этой абстрактной идеи.

[125] Аналогичные представления обнаруживаются в понятии tondi у батаков[125], atua у маори, ani или han у понапе, kasinge или kalit у палау, anut у кусайе, yaris у тоби, ngai у масаев, andriamanitra у малагасийцев, njom у экои и т. д. Полный обзор подобных представлений дает Седерблум[126] в книге «Возникновение веры в Бога».

[126] Лавджой[127] придерживается мнения, с которым я полностью согласен: эти понятия суть «не просто исходные обозначения “сверхъестественного” или удивительного, и уж тем более не обозначения того, что вызывает благоговейный страх, почтение и любовь; скорее это обозначения чего-то действенного, мощного, производительного». Рассматриваемое понятие в действительности имеет отношение к идее «диффузной субстанции, или энергии, от обладания которой зависит всякая исключительная власть, способность или плодородие. Эта энергия, несомненно, страшит (при определенных обстоятельствах), вдобавок она считается таинственной и непостижимой; но она такова по причине своего неизмеримого могущества, а не потому, что предметы, через которые она проявляется, необычны и «сверхъестественны» или «сокрушают разумное ожидание». Доанимистический принцип есть вера в «силу, которая мнится действующей согласно совершенно четким и доступным для понимания законам, в силу, которую можно исследовать и подчинить»[128]. Для подобных понятий Лавджой предлагает использовать термин «примитивная энергетика».

[127] Многое из того, что исследователи трактовали анимистически как духов, демонов или ноумен (нумен)[129], на самом деле относится к примитивному понятию об энергии. Выше я уже отмечал, что в строгом смысле слова некорректно говорить о «понятии». «Понятие примитивной философии», цитируя Лавджоя, есть идея, явно рожденная нашей собственной ментальностью; то есть для нас мана будет психологическим понятием энергии, но для примитивного разума это психический феномен, постигаемый как нечто, неотделимое от объекта. У первобытных людей не найти никаких абстрактных идей, у них отсутствуют, как правило, даже простые конкретные понятия; им присущи лишь «представления» (Vorstellungen). Все примитивные языки содержат тому обильные доказательства. Так, мана – не понятие, а представление, основанное на восприятии «феноменального» взаимоотношения. В этом состоит суть participation mystique[130] Леви-Брюля. В примитивных языках указывается только на факт взаимоотношения и на опыт, им производимый, как явствует из некоторых приведенных выше примеров, но не на природу или сущность данного взаимоотношения или принципа, который его определяет. Поиск соответствующего обозначения для природы и сущности объединяющего принципа выпал более позднему уровню культуры, пришедшему на смену символическим формам выражения.

[128] В своем классическом исследовании маны Леман[131] определяет ее как нечто, «необычайно действенное». Психическую природу маны особенно подчеркивали Пройс[132] и Рер[133]. Мы не можем избавиться от впечатления, что первобытный взгляд на ману предвосхитил наше понятие психической энергии и, что вполне вероятно, понятие энергии вообще[134].

[129] Исходное представление о мане неожиданно возвращает нас снова к анимистическому уровню персонифицированных форм[135]. Она воплощается в душах, демонах, богах, которые оказывают на мир необычайное воздействие. Как правильно отмечает Леман, ничто «божественное» не связано с маной, поэтому нельзя видеть в мане первоначальное олицетворение Бога. Тем не менее невозможно отрицать и того, что мана выступает необходимой или по крайней мере очень важной предпосылкой для развития идеи Бога, пускай она, возможно, не является древнейшей среди всех предпосылок. Еще одна важнейшая предпосылка – это персонификация, для объяснения которой понадобится описать иные психологические факторы.

[130] Почти повсеместная распространенность примитивного представления об энергии однозначно свидетельствует о том, что и на ранних этапах осознания мира человек испытывал потребность представить ощущаемую динамику психических событий в конкретной форме. Следовательно, если в нашей психологии мы придаем особое значение энергетической точке зрения, это согласуется с психическими фактами, которые фиксировались разумом с незапамятных времен.

II. Трансцендентная функция

Написано в 1916 г. Рукопись хранилась в авторском архиве до 1953 г. В 1957 г. работа увидела свет на английском языке (частное издание студенческого коллектива Института К. Г. Юнга в Цюрихе). Немецкий оригинал, отредактированный автором, появился в сборнике «Дух и труд. Из столов наших авторов. К 75-летию со дня рождения доктора Даниеля Броди» (Цюрих, 1958).

Предуведомление

Статья была написана в 1916 году. Недавно рукопись обнаружили студенты Института Юнга в Цюрихе, и статью опубликовали в частном порядке (в первоначальном виде, без доработки) в переводе на английский язык. Готовя рукопись к текущей публикации, я ее переработал, сохранив при этом основные направления мысли и неизбежную ограниченность своих воззрений. По прошествии сорока двух лет проблема, которая рассматривается в статье, нисколько не утратила своей актуальности, хотя изложение по-прежнему нуждается в серьезном улучшении, что поймет всякий читатель, осведомленный в теме. К сожалению, возраст не позволяет мне предпринять необходимые усилия. Поэтому статья, со всеми ее недочетами, может считаться, пожалуй, историческим документом. Она откроет для читателя те обстоятельства, которые сопровождали первые попытки применить синтетический подход к психическим процессам в ходе психоаналитического лечения. Поскольку основные доводы статьи по-прежнему актуальны и сегодня, она способна подтолкнуть читателя к стремлению углубиться в изучение и осознание этой проблемы. А проблема, о которой идет речь, может быть выражена в обобщенной форме через следующий вопрос: «Как надлежит человеку на практике выстраивать отношения с бессознательным?»

Этим вопросом задается индийская философия, в особенности буддизм и дзен-буддизм. В своей косвенной форме этот фундаментальный вопрос знаком любой религии и любой философии.

Ведь бессознательное – не что-то конкретное, оно – само Неведомое, оказывающее на нас непосредственное воздействие. Оно кажется нам чем-то внечувственным, но определить его реальную природу нам не дано, как и природу материи (это не преувеличение, а, если угодно, оптимистическая точка зрения). При этом физика осознает гипотетический, моделирующий характер своих утверждений, а вот религиозные философии прибегают к метафизике и гипостатизируют свои образы. Сторонники религиозного взгляда на мир отказываются признавать психологическую позицию; психологию обвиняют в метафизичности или в вульгарном материализме, по меньшей мере в агностике, если не в следовании гностической традиции. Критики, словно норовящие возродить средневековые воззрения, упрекают меня в том, что я – приверженец мистики и одновременно атеист. Должен подчеркнуть, что данное недоразумение видится мне главным препятствием на пути к пониманию: всему причиной определенный недостаток образования, вследствие чего люди не приемлют расхождений во взглядах и, следовательно, наивно предполагают, будто миф должен быть исторически правдивым – а если в нем нет хотя бы крупицы правды, значит, он не заслуживает изучения. Для подобных людей исследование мифологических и фольклорных текстов ради объяснения психических фактов оказывается полностью «ненаучным».

Это предубеждение изрядно мешает пониманию психологии бессознательного и тем самым возводит преграды, препятствующие дальнейшему внутреннему развитию человечества, а ведь интеллектуальная и моральная несостоятельность человека как такового является одним из самых болезненных открытий нашей эпохи. Каждый, кто обладает правом голоса, рассуждает о «надо» и «нужно», однако будто не замечает той жалкой беспомощности, в которой он сознается. Все средства, которые рекомендуются, успели доказать свою непригодность. Психология, если трактовать ее широко, есть самопознание. Но поскольку психику нельзя сфотографировать, сосчитать, взвесить или измерить как-то еще, она объявляется ненаучной. Поневоле напрашивается вопрос: вправду ли то сверхчувственное, к которому сегодня обращается наука, является «ненаучным» и, следовательно, недостойным дальнейших исследований? Если за мифом отрицается способность характеризовать человеческое бессознательное, тогда, по этой логике, стоило бы отмахнуться от повадок кукушки (гнездо не вьет – не может считаться птицей) и от песни соловья (другие птицы поют не так заливисто, значит, соловей – не образец). Имеется достаточно оснований полагать, что человеку как таковому свойственно глубоко укоренившееся отвращение к познанию себя, и вот подлинная причина того, почему мы не наблюдаем соответствующего внешнему, техническому прогрессу внутреннего развития человечества.

Из предуведомления к изданию на английском языке

Предлагаемый здесь метод «активного воображения» выступает наиболее эффективным способом выведения на поверхность того содержимого бессознательного, которое располагается у порога сознания и, когда обретает силу, с наибольшей вероятностью может спонтанно вторгнуться в сознательный разум. Поэтому данный способ чреват некоторыми опасностями и по возможности не должен применяться без присмотра опытного специалиста. К числу менее серьезных опасностей отнесу тот факт, что процедура вполне может не принести позитивных результатов, поскольку наш метод очень легко свести к так называемым «свободным ассоциациям» Фрейда, вследствие чего пациент попадает в бесплодное окружение собственных комплексов, из которого он не в состоянии вырваться. Другая опасность, сама по себе как будто малая, состоит в том, что на поверхность сознания может подняться аутентичное содержание бессознательного, но пациент выкажет к нему исключительно эстетический интерес, а сам останется погруженным во всепоглощающую фантасмагорию; то есть мы опять ничего не добьемся. Смысл и ценность таких фантазий раскрываются лишь посредством их интеграции в целостную личность, иными словами, тогда, когда человек задумывается не просто над тем, что означают фантазии, но и над их нравственной составляющей.

Наконец третья опасность – в определенных обстоятельствах она чревата немалыми неприятностями – заключается в том, что сублиминальные факты уже обладают столь сильным энергетическим зарядом, что, когда активное воображение их высвобождает, они могут подавить сознательный разум и подчинить себе личность. Это приводит к состоянию, которое – по крайней мере, временно – не так-то просто отличить от шизофрении и которое при некоторых условиях может обернуться подлинными «психотическими интервалами». Поэтому метод активного воображения ни в коем случае нельзя воспринимать как детскую забаву. Преобладающее снисходительное отношение к бессознательному существенно увеличивает риски применения нашего метода. С другой стороны, нет никаких сомнений в том, что этот метод является необходимым инструментом психотерапевта.

К. Г. Юнг, Кюснахт,

сентябрь 1959 г.

Трансцендентная функция

[131] Нет ровным счетом ничего таинственного или метафизического в термине «трансцендентная функция». Он обозначает психологическую функцию, сравнимую в определенном смысле с математической функцией того же названия, которая описывает взаимоотношения между мнимыми и вещественными числами[136]. Психологическая «трансцендентная функция» возникает из объединения состояний сознательного и бессознательного.

[132] Опыт аналитической психологии убедительно показывает, что сознание и бессознательное редко согласуются относительно своих состояний и колебаний последних. Такое отсутствие согласованности не является случайным или непреднамеренным совпадением, оно объясняется тем фактом, что бессознательное стремится компенсировать или дополнить сознание. Мы также можем развернуть эту схему и заявить, что сознание, наоборот, дополняет бессознательное. Причины возникновения подобных отношений следующие:

(1) Сознание обладает порогом интенсивности, которого должны достигать его состояния, поэтому все слишком слабые элементы остаются в бессознательном.

(2) Сознание, в силу направленности своих функций, навязывает ограничение (цензуру, в терминологии Фрейда) всякому несовместимому с ним материалу, и в результате этот материал погружается в бессознательное.

(3) Сознание обеспечивает моментальный процесс адаптации, тогда как бессознательное содержит в себе не только весь забытый индивидуумом материал его прошлого, но и все унаследованные поведенческие качества, составляющие структуру разума.

(4) Бессознательное содержит все комбинации фантазий, которые еще не достигли порога интенсивности, но с течением времени и при благоприятных условиях могут очутиться в свете сознания.

[133] Сказанное вполне объясняет дополняющие качества бессознательного по отношению к сознанию.

[134] Конкретность и направленность сознательного разума суть качества, приобретенные человеческой расой сравнительно недавно, причем они отсутствуют, например, у большинства нынешних первобытных народов. Эти качества зачастую изрядно ослаблены у пациента-невротика, который отличается от обычного человека большей подвижностью порога своего сознания; иными словами, у него перегородка между сознанием и бессознательным отличается большей проницаемостью. Психотик же находится под непосредственным давлением бессознательного.

[135] Конкретность и направленность сознательного разума суть чрезвычайно важные приобретения, ради которых человечество заплатило обильные жертвы, но которые, в свою очередь, сослужили людям поистине великую службу. Без этих качеств были бы невозможны наука, технология и сама цивилизация, поскольку все они предполагают стойкую непрерывность и направленность сознательных процессов. Для государственного деятеля, врача или инженера, равно как и для простого труженика, эти качества абсолютно необходимы. Вообще можно сказать, что социальная бесполезность возрастает до такой степени, когда качества ослабляются бессознательным. Разумеется, великие художники и прочие творчески одаренные люди являются исключениями из этого правила. То преимущество, каким обладают эти индивидуумы, заключается именно в проницаемости перегородки между сознанием и бессознательным. Но в тех профессиях и видах общественной деятельности, которые требуют постоянства и надежности, эти исключительные человеческие существа обыкновенно приносят мало пользы.

[136] Поэтому ожидаемо и даже необходимо, чтобы в каждом индивидууме психические процессы были максимально устойчивыми и конкретными, ведь этого требует сама жизнь. Но нельзя не упомянуть о важном недостатке: качество направленности побуждает сознание тормозить или вовсе исключать все те психические элементы, которые кажутся ему несовместимыми с ним или действительно таковы, то есть склонны менять направленность к своей выгоде и тем самым устремлять к нежелательной цели. Но откуда нам знать, что тот или иной психический материал является «несовместимым»? Мы знаем об этом на основании суждения, которое определяет направление пути, выбранное нами и желательное для нас. Это суждение парциально по своему содержанию и подвержено предубежденности, поскольку оно отдает предпочтение одной возможности за счет всех остальных. А само суждение всегда опирается на опыт, то есть на то, что уже известно. Как правило, оно никогда не опирается на что-то новое, еще не изведанное, на то, что при определенных условиях могло бы значительно обогатить направленный процесс. Очевидно, что такого просто не может быть, ибо, напомню, содержимое бессознательного исключается из сознания.

[137] Посредством подобных актов суждения направленный процесс неизбежно становится односторонним, даже если рациональные мысли могут казаться многосторонними и непредвзятыми. Сама рациональность суждения может выступать наихудшим предубеждением, поскольку мы называем разумным то, что мнится нам разумным. Значит, то, что представляется нам неразумным, обречено на исключение по причине своего иррационального характера. Оно может и вправду быть иррациональным, но ничуть не менее вероятно, что таковым оно будет лишь казаться, а с иной точки зрения восприниматься как рациональное.

[138] Односторонность есть неизбежная и необходимая характерная характеристика направленного процесса, поскольку направленность сама по себе подразумевает односторонность. Это одновременно и преимущество, и недостаток. Даже когда отсутствуют какие-либо внешние проявления односторонности, в бессознательном все равно присутствует равносильная противоположная позиция, если только перед нами не идеальный случай и если все психические элементы не обладают одинаковой направленностью. Теоретическую вероятность такого варианта отвергать не следует, однако на практике подобное встречается крайне редко. Контрпозиция в бессознательном не несет угрозы до тех пор, пока она не приобретает какой-то сильный энергетический заряд. Но если, вследствие чрезмерной односторонности, напряжение возрастает, то противоположная установка проникает в сознание, обычно как раз тогда, когда сознанию особенно важно сохранять осознанное направление. К примеру, оратор допускает оговорку, горячо желая не произнести никакой глупости. Такие мгновения критически важны, потому что отражают высокое энергетическое напряжение, которое, при уже заряженном бессознательном, легко может стать «искрой» и высвободить содержимое бессознательного.

[139] Сегодняшняя цивилизованная жизнь требует сосредоточенного и направленного функционирования сознания, что чревато опасностью сильного разобщения с бессознательным. Чем дальше при посредстве направленного функционирования мы отдаляемся от бессознательного, тем вероятнее, что мощная противоположная позиция возникнет в бессознательном, а ее прорыв в сознание может иметь нежелательные последствия.

[140] Анализ позволяет глубоко изучить значимость воздействия бессознательного, и мы столько выяснили из этих практик для нашей повседневной жизни, что полагаем неразумным рассчитывать на исключение или бездействие бессознательного после так называемого завершения лечения. Многие пациенты, смутно сознавая истинное положение дел, никак не могут решиться на отказ от анализа, пусть они и аналитики находят это ощущение зависимости утомительным. Зачастую пациенты боятся самостоятельно встать на ноги, образно выражаясь, ибо опыт им твердит, что бессознательное снова и снова вмешивается в их жизнь – назойливо и самым непредсказуемым образом.

[141] Раньше считалось, что пациенты смогут вести нормальную жизнь, едва приобретя достаточно практических знаний о самих себе, чтобы понимать свои сновидения. Впрочем, опыт показывает, что даже профессиональные аналитики, от которых следовало бы ожидать мастерского умения в толковании сновидений, зачастую капитулируют перед собственными снами и вынуждены обращаться за помощью к коллегам. Если даже тот, кому положено быть экспертом по данному методу, оказывается не в состоянии удовлетворительно истолковывать свои сновидения, стоит ли сетовать на обыкновенных пациентов. Надежды Фрейда на то, что бессознательное может «истощиться», не оправдались. Жизнь в сновидениях и вторжения из бессознательного продолжаются, mutatis mutandis[137], как заведено.

[142] Широко распространенное заблуждение гласит, что анализ в каком-то смысле является «курсом лечения», по прохождении которого человек выздоравливает. Это свойственное непосвященной публике отношение сохранилось с ранних дней психоанализа. Вообще анализ можно определить как регулировку психологической установки с помощью врача. Естественно, что такая заново обретенная установка, больше соответствующая внутренним и внешним условиям, может существовать достаточно долго, но известно крайне мало случаев, когда пациенту хватает всего одного «курса лечения». Верно, медики в своем оптимизме никогда не чурались публичности и исправно извещали мир о составлении каких-либо «всемогущих» лекарств. Однако нас не должно обманывать слишком человеческое[138] отношение практикующего врача; необходимо помнить, что бессознательное продолжает жить и постоянно порождает проблематические ситуации. Впадать по этому поводу в пессимизм нет причины; мы наблюдаем обилие превосходных результатов, достигнутых благодаря везению и упорному труду. Но это не должно мешать нам признавать, что анализ не является чудотворной «панацеей»; он, прежде всего, есть более или менее тщательная регулировка. Не бывает перемен, настолько безусловно стойких, что они сохранялись бы длительные периоды времени. Жизнь всегда будет ставить новые задачи. Конечно, имеются чрезвычайно живучие коллективные установки, которые позволяют разрешать типичные конфликты. Коллективная установка позволяет индивидууму безболезненно встраиваться в общество, поскольку она воздействует на него подобно любому другому жизненному обстоятельству. Но затруднения у пациента вызываются как раз тем фактом, что его личная проблема не может без преград подстроиться под коллективную норму; здесь требуется решение индивидуального конфликта, чтобы цельная личность оставалась жизнеспособной. Рациональные решения тут не годятся, и не существует такой коллективной нормы, которая могла бы безо всякого ущерба заменить индивидуальное решение.

[143] Новая установка, приобретенная в ходе анализа, рано или поздно становится неадекватной, причем становится неизбежно, поскольку непрерывное течение жизни снова и снова требует повторной адаптации. Адаптироваться раз и навсегда невозможно. Разумеется, мы вправе настаивать на том, чтобы аналитик подготовил пациента к относительно безболезненной смене направлений развития на последующих этапах его жизни. Опыт показывает, что такое требование вполне обоснованно. Мы неоднократно встречали пациентов, которые выдержали тщательный анализ и благодаря этому проще воспринимали свою последующую жизнь. Тем не менее затруднения на этом пути возникают довольно часто и порой способны доставлять серьезные неприятности. Вот почему даже пациенты, прошедшие через тщательный анализ, нередко вновь обращаются за помощью к своему аналитику по прошествии какого-то времени. Учитывая медицинскую практику как таковую, в этом нет ничего необычного, но такое положение дел противоречит чрезмерному энтузиазму терапевта и убежденности в том, что анализ непременно сулит «панацею». Если уж на то пошло, вряд ли стоит вообще ожидать появления формы терапии, которая избавит человека от всех трудностей. Человек вообще нуждается в трудностях; они необходимы для душевного здоровья. Здесь мы говорим только об их избытке.

[144] Основная задача терапевта заключается не в том, чтобы избавить пациента от сиюминутных затруднений, а в том, чтобы предусмотреть успешное преодоление будущих трудностей. Вопрос звучит так: какая умственная и нравственная позиция будет полезной в отношении тревожащего нас воздействия бессознательного и каким образом внушить эту позицию пациенту?

[145] Ответ на этот вопрос очевиден – нужно избавляться от разрыва между сознанием и бессознательным. Этого нельзя добиться, категорически отвергая содержимое бессознательного; следует признать его значение для компенсации односторонности сознания и учитывать это обстоятельство. Устремления сознания и бессознательного суть факторы, которые в совокупности составляют трансцендентную функцию. Она называется «трансцендентной» потому, что обеспечивает органическую возможность перехода от одной установки к другой без потери содержания бессознательного. Конструктивный, или синтетический, метод лечения предполагает озарения, которые хотя бы потенциально присутствуют в пациенте и потому могут быть доведены до сознания. Если аналитик ничего не знает об этих потенциальных озарениях, то он не может помочь пациенту в их развитии, если только вместе с пациентом не проведет соответствующее научное исследование этой проблемы (о чем, как правило, не задумываются).

[146] Поэтому на практике аналитик с надлежащей подготовкой выступает для пациента «проводником» трансцендентной функции, то есть помогает пациенту объединить сознание и бессознательное и тем самым обрести новую установку. В этой задаче аналитика состоит одно из многих важных значений психологического переноса. Посредством переноса пациент как бы цепляется за человека, который внушает ему надежду на обновление установки; в переносе он ищет желаемых перемен, которые для него жизненно важны, пусть даже сам этого не осознает. Иными словами, для пациента аналитик является незаменимой фигурой, совершенно необходимой для продолжения жизни. Сколь инфантильной ни казалась бы эта зависимость, она выражает чрезвычайно важную потребность, которая, если ее не удовлетворить, нередко чревата жгучей ненавистью к аналитику. Потому необходимо понимать, на что в действительности направлена эта потребность, скрытая в переносе; но налицо склонность воспринимать ее исключительно редукционистски, подобно инфантильным эротическим фантазиям. Таким образом, мы начинаем толковать буквально этакие фантазии, обычно относящиеся к родителям, словно пациент, или скорее его бессознательное, по-прежнему питает какие-то ожидания, аналогичные ожиданиям ребенка, который привык во всем полагаться на родителей. Внешне это та же надежда ребенка на помощь и защиту со стороны родителей, но ведь ребенок успел стать взрослым, а то, что нормально для ребенка, для взрослого неприемлемо. Перед нами метафорически переосмысленное и неосознанно ощущаемое стремление воззвать о помощи в кризисной ситуации. С исторической точки зрения правильно объяснять эротический характер переноса в категориях инфантильного эроса. Но таким способом нельзя понять смысл и цель переноса, а интерпретация последнего как инфантильной сексуальной фантазии уводит от сути проблемы. Понимание переноса следует искать не в исторических прецедентах, а в его цели. Одностороннее редуктивное объяснение становится в конце концов малосущественным, в особенности если оно не вносит ничего нового, за исключением растущего сопротивления со стороны пациента. Скука, порождаемая подобным анализом, является просто-напросто отражением монотонности и нищеты идей – но не бессознательного, как порой предполагают, а аналитика, который не понимает, что упомянутые фантазии нельзя толковать ни буквально, ни редуктивно, что их нужно интерпретировать конструктивно. Когда такое осознание приходит, застой в лечении зачастую преодолевается одним рывком.

[147] Конструктивное обращение к бессознательному, то есть выяснение смысла и цели, прокладывает путь озарениям пациента в процесс, который я называю трансцендентной функцией.

[148] Здесь, пожалуй, будет нелишним сказать несколько слов по поводу часто выдвигаемого возражения, будто конструктивный метод фактически сводится к «внушению». Но наш метод основан на оценке символа (то есть фантазии или образа из сновидения), то есть речь идет не о семиотической оценке знака, выражающего элементарные инстинктивные процессы, а о символической оценке, в подлинном смысле этого слова, когда под словом «символ» понимается наилучшее из всех возможных выражений какого-то сложного факта, еще не до конца воспринятого сознанием. Посредством редуктивного анализа мы лишь приходим к более четкому представлению о составных элементах этого факта; я не отрицаю пользы углубленного познания этих элементов, однако тем самым мы благополучно забываем о цели. Поэтому разложение символа на составные части на этой стадии анализа будет ошибкой. Впрочем, исходно этот метод проработки комплексного значения символа ничем не отличается от редукционного анализа. Извлекаются ассоциации пациента, и они, как правило, достаточно обильны для того, чтобы обратиться к синтетическому методу. Происходит переоценка ассоциаций, уже не семиотическая, а символическая. Мы должны задаться следующим вопросом: каково значение индивидуальных ассоциаций А, Б и В, когда они рассматриваются в совокупности с проявившимся содержанием сновидений?

[149] Незамужней пациентке приснилось, что кто-то дал ей чудесный, богато украшенный древний меч, выкопанный из кургана.

Ассоциации пациентки:

Кортик ее отца, который отец однажды обнажил перед нею и который сверкнул на солнце. Тогда это произвело на нее большое впечатление. Ее отец был во всех отношениях энергичным и волевым человеком с переменчивым характером, охочим до любовных приключений. Кельтский бронзовый меч: пациентка гордится своим кельтским происхождением. Кельты были темпераментными, увлеченными, страстными натурами. Орнамент выглядит загадочно, налицо древняя мудрость, древние цивилизации, наследие человечества, извлеченное на свет из могилы.

[150] В этом случае аналитику не было необходимости проводить какие-либо дополнительные аналогии. Ассоциации пациента предоставляли достаточно материала для работы. Могут возразить, что такой анализ сновидения подразумевает внушение. Но данное возражение игнорирует тот факт, что внушение действенно только при наличии внутренней к нему готовности, а если оно решительно навязывается, то практически мгновенно забывается. Внушение, которому поддаются на сколько-нибудь продолжительное время, предполагает выраженную психологическую готовность ему поддаться, а так называемое внушение служит лишь сигналом. Поэтому данное возражение следует отвергнуть как необдуманное, как наделение внушения магической силой, которой оно ни в коей мере не обладает, ибо в противном случае терапия внушения повсеместно доказывала бы свою невероятную эффективность, тогда как аналитические процедуры воспринимались бы как излишние. Но на деле все обстоит иначе. Более того, приведенное выше возражение не учитывает тот факт, что собственные ассоциации пациентки подчеркивали культурную значимость меча.

[151] После этого отступления вернемся к вопросу о трансцендентной функции. Мы уже видели, что в ходе лечения трансцендентная функция является в определенном смысле «искусственной», поскольку ее выразителем выступает по большей части аналитик. Но если пациент готов стоять самостоятельно, образно выражаясь, ему ни к чему помощь со стороны. Толкование сновидений было бы идеальным методом синтеза содержания сознания и бессознательного, но на практике анализ собственных сновидений чрезвычайно затруднителен.

[152] Теперь нужно определить, что конкретно требуется для выведения трансцендентной функции. Во-первых и прежде всего, необходим материал из бессознательного. Наиболее доступным выражением происходящих в бессознательном процессов, несомненно, являются сновидения. Сон сам по себе есть, так сказать, чистейший продукт бессознательного. Изменения, претерпеваемые сновидением на пути к осознанию, отрицать нельзя, но они видятся несущественными, поскольку они также обращаются к бессознательному и не являются преднамеренными искажениями. Возможные изменения первоначального образа-сновидения черпаются из особого, верхнего слоя бессознательного и потому тоже содержат ценный материал. Это дополнительные фантазии, как бы прикрепляемые к основному содержанию сновидения. То же самое можно сказать о прочих образах и идеях, которые часто возникают во время дремы или неожиданно вспыхивают в момент пробуждения. Поскольку сновидение рождается во сне, оно обладает всеми характеристиками abaissement du niveau mental[139] (Жане), или низкой энергетической напряженности: логической прерывистостью, фрагментарностью, образованием аналогий, поверхностными ассоциациями вербального, звукового или визуального типа, сгущением, иррациональным выражением, запутанностью и т. п. С возрастанием энергетического напряжения сновидения приобретают более упорядоченный характер; в них появляется драматургия, они обнажают некий смысл, а разнообразие их ассоциаций увеличивается.

[153] Поскольку энергетическое напряжение во сне, как правило, невелико, то сновидения, в сравнении с материалом сознания, суть примитивные выражения содержания бессознательного; их очень трудно понять с конструктивной точки зрения, зато, как правило, проще анализировать редуктивно. В целом сновидения непригодны или малопригодны для выведения трансцендентной функции, ибо они предъявляют слишком высокие требования к человеку.

[154] Значит, следует искать иные источники бессознательного материала. В нашем распоряжении, например, имеются вторжения бессознательного в бодрствующее сознание, «спонтанные» мысли, возникающие «как гром средь ясного неба», провалы памяти, заблуждения и ложная память, симптоматические действия и т. п. Этот материал обыкновенно более пригоден для метода редукции, чем для конструктивного анализа; он тоже слишком фрагментарен и лишен цельности, необходимой для содержательного синтеза.

[155] Еще одним источником служат спонтанные фантазии. Они обычно отличаются достаточной связностью и четкостью и часто содержат материал, важность которого зачастую очевидна. Некоторые пациенты способны фантазировать в любое время, и это позволяет их фантазиям свободно проникать в сознание, устраняет критическое восприятие. Такие фантазии допустимо использовать, но никто не станет утверждать, что подобная склонность к фантазированию распространена широко. Впрочем, умение свободно фантазировать можно развить с помощью тренировок. Тренировки состоят, прежде всего, из систематических упражнений по устранению критического восприятия, в результате чего в сознании возникает пустота. Тем самым стимулируется проникновение фантазий, которые, так сказать, стоят наготове. Разумеется, тут необходимо, чтобы действительно были наготове фантазии с сильным зарядом либидо. Так бывает далеко не всегда. Там, где дело обстоит иначе, требуются особые меры.

[156] Перед тем как перейти к обсуждению этих мер, следует прислушаться к малоприятному ощущению, которое подсказывает мне, что читатель, возможно, задается вопросом: «А что, собственно, за всем этим скрывается? Почему настолько необходимо осознавать содержимое бессознательного? Разве недостаточно того, что время от времени оно проявляется само по себе и вызывает крайне неприятные ощущения? Нужно ли насильно извлекать его из глубин? Напротив, не в том ли заключается задача аналитика, чтобы освободить бессознательное от фантазий и тем избавить человека от его влияния?»

[157] Будет полезно ответить подробно на эти вопросы, поскольку методы введения содержимого бессознательного в сознание могут шокировать читателя своей новизной и, возможно, излишней чуждостью. Поэтому стоит сначала рассмотреть эти вполне обоснованные возражения, дабы они впредь не отвлекали нас, когда мы начнем описывать предлагаемые методы.

[158] Как мы видели, содержимое бессознательного необходимо нам как дополнение к сознательной установке. Будь сознательная установка лишь в малой степени «направленной», бессознательное могло бы произвольно вторгаться в сознание по собственному желанию. Так происходит на практике со всеми теми людьми, которых отличает низкая напряженность сознания, например, с первобытными племенами. Среди них не приняты какие-либо специфические способы извлечения бессознательного из глубин психики. Впрочем, подобные особые способы не нужны никому вообще, поскольку те люди, которые менее всего осведомлены о своем бессознательном, более всего подвержены его воздействию. Но они не осознают происходящего. Тайное присутствие бессознательного ощущается повсеместно, нам не приходится его искать, но раз оно таится вне сознания, мы в действительности не знаем, что конкретно происходит и чего ожидать. Потому мы ищем способ сделать осознанным то психическое содержание, которое влияет на наши действия, дабы избежать тайного вмешательства бессознательного и его неприятных последствий.

[159] Читатель, конечно же, спросит: «Почему бы не оставить бессознательное в покое?» Люди, которым пока не довелось столкнуться с неприятностями такого рода, не видят, естественно, никакого смысла в подчинении бессознательного. Но всякий, кому уже выпадали неприятности, охотно приветствует саму возможность такого подчинения. Направленность абсолютно необходима для сознательных процессов, но, как мы видели, она чревата неизбежной односторонностью. Поскольку психическое является саморегулируемой системой, аналогично человеческому телу, то в бессознательном всегда будет возникать и развиваться регулирующее противодействие. В отсутствие направленности сознательных функций ответные влияния бессознательного не создавали бы помех. Именно сама направленность ставит такие помехи. Разумеется, это не исключает противодействия, которое протекает независимо от всего, но вот его регулирующее влияние всякий раз устраняется критическим восприятием и направленной волей, поскольку противодействие как таковое кажется несовместимым с сознательной направленностью. В этом отношении психика цивилизованного человека уже не является саморегулируемой системой; скорее ее можно сравнить с машиной, у которой чувствительность к изменению скорости ослаблена до той степени, что она способна причинить себе урон, но, с другой стороны, остается подверженной произвольным манипуляциям односторонней воли.

[160] Сама особенность функционирования психического заключается в том, что, когда противодействие бессознательного подавляется, оно утрачивает свое регулирующее влияние. Затем оно начинает оказывать ускоряющее и усиливающее воздействие на сознательные процессы. Выглядит так, словно противодействие лишается своего регулирующего влияния и полностью растрачивает энергию, ведь складываются условия, при которых не только не возникает никакого тормозящего противодействия, но и при которых энергия этой реакции дополняет энергию направленного сознательного процесса. Безусловно, это естественным образом облегчает осуществление осознанных намерений, но поскольку эти намерения ничто не сдерживает, они вполне могут реализовываться в ущерб системе в целом. Например, когда кто-то делает довольно смелое утверждение и подавляет противодействие, отвергая вполне обоснованные сомнения, он может себе во вред настаивать на своей точке зрения.

[161] Простота устранения противодействия пропорциональна степени разобщенности психического, которая ведет к утрате инстинктивного начала. Это характерная и обязательная черта личности цивилизованного человека, ведь инстинкты в своей исходной силе могут сделать адаптацию к обществу практически невозможной. Речь не о полной атрофии инстинктов, а в большинстве случаев лишь о стойких последствиях образования, которое ни за что не пустило бы столь глубокие корни, не служи оно интересам индивидуума.

[162] Помимо повседневных случаев, с которыми мы сталкиваемся в нашей практике, хорошим примером подавления регулятивного воздействия бессознательного является книга Ницше «Так говорил Заратустра». Поиски «сверхчеловека» и «последнего (самого презренного) человека» отражают регулирующее влияние, ибо «сверхчеловек» желает увлечь Заратустру обратно, в коллективную область усредненных людей, какой та всегда была, а «последний человек» есть, по сути, персонификация противодействия. Но «лев рыкающий» нравственных убеждений Заратустры загоняет все воздействия, в первую очередь чувство жалости, назад в пещеру бессознательного. Так регулятивное воздействие подавляется, зато тайное противодействие бессознательного не прекращается и явно проявляет себя в дальнейшем творчестве Ницше. Сначала Ницше находит себе противника в Вагнере, которому не может простить «Парсифаля»[140], но вскоре обрушивает весь свой гнев на христианство, в особенности на апостола Павла, который в некотором смысле испытал те же превратности судьбы, что и Ницше. Хорошо известно, что психоз Ницше выражался в отождествлении с «распятым Христом», а позднее – в отождествлении с расчлененным Дионисом[141]. Вследствие этой катастрофы противодействие в конце концов вырвалось на поверхность.

[163] Другим примером может служить классическая мегаломания, сохраненная для потомков четвертой главой Книги Даниила. Навуходоносору, пребывавшему в расцвете могущества, приснилось, что он обречен на гибель, если только не смирит свою гордыню. Даниил истолковал это сновидение вполне умело, но к нему не прислушались. Последовавшие события показали, что его толкование было верным, поскольку Навуходоносор, подавив регулирующее воздействие бессознательного, пал жертвой психоза, содержавшего в себе то самое противодействие, которого он стремился избежать: царь земли превратился в животное[142].

[164] Один знакомый однажды пересказал мне свой сон, в котором он шагнул в пустоту с вершины горы. Я объяснил ему кое-что о воздействии бессознательного и посоветовал воздержаться от опасных горных походов, страстным любителем которых он был. Но знакомый лишь посмеялся. Несколько месяцев спустя, во время восхождения на гору, он действительно шагнул в пустоту и погиб.

[165] Любой человек, который видел, как подобное случается снова и снова, с различной степенью драматической интенсивности, поневоле задумается. Он начнет понимать, насколько легко упустить из вида регулирующее влияние бессознательного, и осознает, что следует обращать пристальное внимание на подсознательные регулятивные процессы, столь необходимые для нашего умственного и физического здоровья. Соответственно, он постарается помочь себе, развивая самонаблюдение и самокритику. Правда, простого самонаблюдения и интеллектуального самоанализа совершенно недостаточно для установления контакта с бессознательным. Ни одно человеческое существо не в состоянии избежать неприятных ощущений, но каждый человек старается от них отстраниться, в особенности если он видит способ эти ощущения обойти. Осознание регулятивного воздействия бессознательного как раз открывает такую возможность и на самом деле устраняет немалое число неприятных ощущений. Мы в силах отказаться от великого множества окольных путей, единственной отличительной чертой которых являются утомительные конфликты. Само по себе скверно то, что мы вынуждены идти окольными путями и допускать болезненные ошибки на чужой, неизведанной территории, но заблудиться в густозаселенной местности с обилием широких дорог – уже перебор. Каковы же тогда способы получения знания о регулирующих факторах?

[166] Если нет способности фантазировать свободно, мы вынуждены прибегнуть к искусственным средствам. Основанием для обращения за помощью обычно выступает подавленное или беспокойное состояние ума, которому мы не можем найти адекватного объяснения. Пациент, естественно, может привести сколько угодно рациональных причин – достаточно сослаться, скажем, на плохую погоду. Но ни одна из этих причин не может быть по-настоящему удовлетворительным объяснением, поскольку каузальное объяснение состояний такого типа, как правило, удовлетворяет лишь постороннего – и то до определенной степени. Посторонний человек рад тому, что его потребность в каузальном объяснении более или менее удовлетворяется; ему довольно знать, откуда что берется, и он не ощущает тех вызовов, которые ввергают пациента в депрессию. Пациент же хочет знать, чего ради он страдает и как найти исцеление. В самой интенсивности эмоционального беспокойства кроется его ценность, та энергия, которой он должен располагать, чтобы преодолеть состояние ослабленной адаптации. Подавлением этого состояния или умалением его последствий рациональными доводами ничего не добьешься.

[167] Следовательно, ради овладения энергией, находящейся в «неположенном» месте, человек должен превратить свое эмоциональное состояние в основу или отправную точку этой процедуры. Он должен как можно лучше осознать собственное умонастроение, полностью в него погрузиться и перенести на бумагу все возникающие у него фантазии и ассоциации. Фантазиям следует дать полнейшую свободу, но не так, чтобы они покинули орбиту своего объекта, то есть аффекта, запустив в действие механизм ассоциативного процесса, разновидность «цепной реакции». Эти «свободные ассоциации, если цитировать Фрейда, уводят от объекта к всевозможным комплексам, и нельзя быть уверенным в том, что они как-то связаны с аффектом и не являются психическими искажениями, его заменяющими. Из предельной сосредоточенности на объекте возникает более или менее точное отражение умонастроения, которое воспроизводит содержимое депрессии либо конкретно, либо символически. Поскольку депрессия не является порождением сознательного разума, поскольку она представляет собой результат нежелательного вторжения бессознательного, образ умонастроения есть картина содержания и устремлений бессознательного, сгруппированных в депрессии. Процедура целиком равнозначна процессу обогащения и разъяснения аффекта, вследствие чего аффект и его содержимое становятся ближе к осознанию, делаются одновременно более четкими и более понятными. Эта работа сама по себе способна оказывать благоприятное и воодушевляющее воздействие. При любом исходе она создает новую ситуацию, поскольку ранее изолированный аффект обретает некоторую четкость, артикулируется в идее благодаря помощи и сотрудничеству со стороны сознательного разума. Таковы истоки трансцендентной функции, то есть коллаборации содержаний сознания и бессознательного.

[168] С эмоциональным смятением можно справиться и другим способом, не проясняя его интеллектуально, но придавая ему визуальную форму. Пациенты с определенным талантом к рисованию могут выражать свое настроение посредством рисунков. Причем не имеет значения, соответствует ли рисунок техническим или эстетическим нормам; важно, чтобы он передавал свободу фантазии и отражал желание автора выразить себя как можно полнее. В целом эта процедура мало отличается от описанной выше. Здесь тоже получают результат, на который воздействуют и сознание, и бессознательное, и этот результат олицетворяет стремление бессознательного к свету и стремления сознания к вещественности.

[169] Впрочем, мы часто сталкиваемся со случаями, когда нельзя выделить какое-то ярко выраженное настроение или депрессию, когда имеется лишь общее смутное недовольство, лишь ощущение неприятия всего и вся, нечто вроде скуки или невнятного отвращения, неясной, но мучительной пустоты. В таких случаях нет конкретной отправной точки, и ее нужно создать. Здесь необходима особая интроверсия либидо, для которой желательно обеспечить благоприятные внешние условия, наподобие полного покоя, в особенности ночью, когда либидо все равно направляется интровертно. («Ночь: теперь говорят громче все бьющие ключи. И моя душа тоже бьющий ключ»[143].)

[170] Критическое восприятие подлежит устранению. Люди, склонные к визуальности, должны сосредоточиться на ожидании проявления внутреннего образа. Как правило, такая фантастическая картина действительно проявляется – порой гипнагогически[144], – и ее следует тщательно изучить и перенести на бумагу. Те, кто склонен к слуховым и вербальным образам, слышат обычно некие слова внутри себя, обрывки, быть может, внешне бессмысленных фраз, которые, тем не менее, также следует старательно записывать. Некоторые в подобные мгновения попросту внемлют своему «внутреннему» голосу. Вообще-то не так мало людей, хорошо осознающих, что в них живет некий внутренний критик или судья, который немедленно оценивает все их высказывания и поступки. Безумцы слышат этот голос непосредственно, как слуховую галлюцинацию. Но и нормальные люди, если их внутренняя жизнь достаточно активна, тоже способны без всякого труда воспроизводить этот неслышимый другим голос, пускай он, известный своей назойливостью и докучливостью, почти постоянно подавляется. Таким людям довольно просто извлекать бессознательный материал и тем самым формировать основу трансцендентной функции.

[171] Есть также люди иного типа, которые внутри себя ничего не видят и не слышат, зато их руки обладают своего рода даром выражать бессознательное. Такие люди могут с большой пользой работать с пластичными материалами. Люди, способные выражать бессознательное телесными движениями, встречаются крайне редко. То обстоятельство, что движения непросто запечатлеть умом, следует восполнять последующим старательным зарисовыванием движений, чтобы они не стерлись из памяти. Еще более редким, но не менее ценным даром является автоматическое письмо[145], непосредственно на бумаге или с помощью планшетки. Оно тоже дает хорошие результаты.

[172] Теперь мы подошли к следующему вопросу – как поступать с материалом, полученным одним из вышеописанных способов? На этот вопрос нельзя дать никакого априорного ответа; лишь когда сознательный разум сталкивается с плодами бессознательного, его реакция, вызванная этим столкновением, определяет последующую процедуру. Только практический опыт способен указать нам верный путь. По собственному опыту могу сделать вывод о существовании двух основных подходов. Первый – это творческое формулирование, а второй – понимание.

[173] Там, где преобладает принцип творческого формулирования, материал постоянно меняется и накапливается до тех пор, пока не происходит нечто вроде сведения мотивов в более или менее стереотипные символы. Они стимулируют творческую фантазию и выполняют преимущественно роль эстетических мотивов. Тем самым мы обращаемся к эстетической проблеме художественного формулирования.

[174] Если, с другой стороны, преобладает принцип понимания, эстетическая составляющая вызывает относительно слабый интерес и порой даже воспринимается как досадная помеха. В таких случаях наблюдается ожесточенная борьба за понимание смысла творения бессознательного.

[175] При том что эстетическое формулирование в основном склоняется к сосредоточенности на формальной стороне мотива, интуитивное понимание зачастую пытается постигнуть смысл по скудным, почти несущественным намекам, не принимая во внимание те поднимающиеся на поверхность сознания элементы, которые сформулированы более четко.

[176] Ни один из этих подходов не может быть реализован произвольным усилием воли; каждый из них является в значительной степени результатом специфического склада конкретной личности. Оба подхода характеризуются собственными типичными ошибками и способны запутать человека. Опасность эстетического подхода заключается в превознесении формальной или «художественной» ценности плода фантазии: либидо отвлекается от реальной цели трансцендентной функции и растрачивается на второстепенные, чисто эстетические задачи художественного самовыражения. Опасность стремления понять смысл заключается в переоценке содержания, которое подвергается интеллектуальному анализу и толкованию, так что утрачивается символический, по существу, характер творения. До определенного момента возможно следовать этими путями, удовлетворяя свои эстетические или интеллектуальные потребности, в зависимости от того, какие из них доминируют в конкретном случае. Однако надлежит помнить об опасностях, которыми чреваты оба подхода, ведь по достижении известного уровня психического развития материал бессознательного начинает сильно переоцениваться как раз потому, что до этого ему не придавалось вообще никакого значения. Эта переоценка выступает одним из величайших препятствий при артикулировании материала бессознательного. Она обнажает коллективные нормы, по которым оценивается все индивидуальное; ничто не признается хорошим или красивым, если оно не соответствует коллективной схеме, хотя верно, что современное искусство предпринимает попытки исправить такое положение дел. Отсутствует не коллективное признание индивидуального творения, а его субъективная оценка, понимание смысла и ценности этого творения для индивидуума. Разумеется, это чувство неполноценности применительно к своему творению не является непреложным правилом. Иногда мы сталкиваемся с его прямой противоположностью – с наивной и некритичной переоценкой в сочетании с требованием коллективного признания сразу после преодоления исходного ощущения неполноценности. Или первоначальная переоценка, напротив, может легко превратиться в уничижительный скептицизм. Эти ошибочные суждения возникают в бессознательном индивидуума из-за неуверенности в себе: индивидуум либо судит исключительно по коллективным меркам, либо, по причине своего раздутого эго (Ich-Inflation[146]), утрачивает реальное восприятие самого себя.

[177] Кажется, что один подход выступает в качестве регулирующего принципа для другого; они связаны друг с другом взаимным дополнением. Опыт подтверждает эту схему. Насколько возможно на данном этапе делать обобщающие выводы, мы могли бы сказать, что эстетическое формулирование нуждается в понимании смысла, а понимание нуждается в эстетическом формулировании. Итак, оба подхода дополняют друг друга и в этом взаимодополнении образовывают трансцендентную функцию.

[178] Первые шаги в любом из указанных направлений делаются в соответствии с одним и тем же принципом: сознание предоставляет свои средства выражения в распоряжение бессознательного. Поначалу от сознания ничего больше не требуется, иначе оно оказывало бы чрезмерное воздействие. Уступая содержательную форму, сознание при этом подвергается, насколько это возможно, случайным идеям и ассоциациям, поступающим из бессознательного. Естественно, это нечто наподобие болезненного удара по сознанию с его точки зрения. Для лучшего понимания стоит вспомнить, каким способом представляют себя обычно элементы бессознательного: они или слишком слабы по своей природе, чтобы преодолеть порог сознания самостоятельно, или несовместимы с сознанием и потому вытесняются и подавляются по множеству причин. Как правило, они воспринимаются как нежелательные, неожиданные, иррациональные, а их отторжение или подавление ощущается как вполне оправданное. Лишь малая их часть обладает какой-либо необычной ценностью, с коллективной или с индивидуальной точки зрения. Но элементы, лишенные ценности для коллектива, могут быть чрезвычайно ценными для индивидуума. Этот факт находит свое выражение в эмоциональной реакции, вне зависимости от того, положительная она или отрицательная. Общество тоже оказывается расколотым в вопросе принятия новых, непривычных идей, которые навязывают эмоциональность. Цель первоначальной процедуры состоит в обнаружении элементов с чувственной заряженностью, поскольку в таких случаях мы неизменно попадаем в ситуации, когда односторонность сознания сталкивается с сопротивлением инстинктивной области.

[179] Эти два пути не расходятся до тех пор, пока для одного типа личности не приобретает главенствующее значение эстетическая задача, а для другого типа личности – задача интеллектуальная. В идеале оба качества могли бы сосуществовать друг с другом или ритмично сменять друг друга, то есть наблюдалось бы чередование творчества и понимания. Едва ли возможно, чтобы одно могло существовать без другого, пусть на практике иногда случается так: творческий порыв овладевает объектом, вытесняя смысл, или стремление к пониманию подавляет потребность в придании объекту формы. Бессознательное прежде всего желает четкого проявления, а этого можно достичь только за счет обретения формы; также оно хочет, чтобы о нем судили, лишь когда все, что у него есть сказать, получит уловимую форму. Именно по этой причине Фрейд настаивал на выражении содержания сновидений как такового в форме «свободных ассоциаций», уже за которыми должно следовать толкование.

[180] Далеко не всегда бывает достаточно просто выявить концептуальный контекст сновидения. Зачастую необходимо прояснить смутное содержание сна посредством придания ему зримой формы. Это можно сделать с помощью рисунка, картины или скульптуры. Нередко руки догадываются, как разрешить загадку, над которой тщетно бьется интеллект. Придавая содержанию форму, мы видим сновидение более подробно в состоянии бодрствования, и всякое исходно непонятное, изолированное событие интегрируется в сферу целостной личности, пускай оно изначально не осознается. Эстетическое формулирование здесь останавливается и отказывается от любых попыток осмыслить происходящее. Порой это приводит к тому, что пациенты начинают воображать себя художниками – разумеется, непонятыми. Желание понять, если оно не сопровождается тщательным формулированием, начинается со случайной идеи или ассоциации, следовательно, оно лишено адекватной основы. У него больше шансов реализоваться, если ему предшествует творческая формулировка. Чем слабее сформирован и развит первоначальный материал, тем выше опасность подчинения понимания не эмпирическим фактам, а теоретическим и нравственным соображениям. Тот тип понимания, который интересует нас сейчас, заключается в реконструкции смысла, присущего изначальной «случайной» идее.

[181] Очевидно, что такая процедура будет обоснованной только в том случае, когда для нее имеется достаточно серьезный повод. Точно так же ведущая роль может достаться бессознательному, лишь если оно уже несет в себе волевое начало. Естественно, что это происходит единственно тогда, когда сознательный разум обнаруживает себя в критической ситуации. Стоит содержимому бессознательного обрести форму и стоит постигнуть смысл формулировки, как встает вопрос относительно способов, какие отношения сложатся у бессознательного с эго и как примирить эго и бессознательное. Это вторая и более важная стадия процедуры, сочетание противоположностей ради создания третьего элемента, трансцендентной функции. На этой стадии ведущая роль принадлежит уже не бессознательному, а эго.

[182] Здесь мы не будем определять индивидуальное эго, укажем, что рассматриваем его в банальном значении, как тот постоянный центр сознания, присутствие которого проявляется в наших ощущениях с раннего детства. Эго сталкивается с психическим творением, которое самим своим существованием во многом обязано бессознательным процессам, а потому до определенной степени противостоит эго и его проявлениям.

[183] Такая точка зрения необходима для того, чтобы прийти к соглашению с бессознательным. Позиция эго должна сохранять ценность, равную противоположной ценности бессознательного, и наоборот. Тут не обойтись без чрезвычайно важного предостережения: если сознательный разум цивилизованного человека оказывает на бессознательное сдерживающее воздействие, то и открытое заново бессознательное нередко опасно воздействует на эго. Сходно с тем, каким образом эго подавляло бессознательное ранее, освободившееся бессознательное может оттеснить эго и завладеть им. Налицо опасность того, что эго, так сказать, «потеряет голову» и потому не сможет защитить себя от давления эмоциональных факторов; такая ситуация часто наблюдается на ранней стадии шизофрении. Этой опасности не было бы вовсе или она не была бы настолько грозной, если бы процесс взаимодействия с бессознательным так или иначе лишал аффекты их динамики. Именно это и происходит в реальности, когда противоположная позиция эстетизируется или интеллектуализируется. Но противостояние с бессознательным должно быть многосторонним, поскольку трансцендентная функция не является парциальным процессом, идущим в обусловленном направлении; это полноценное, интегрированное событие, в которое включены или должны быть включены все проявления психического. Значит, аффект должен разворачиваться во всей своей полноте. Эстетизация и интеллектуализация воплощают собой замечательное оружие против опасных аффектов, но их следует применять только в случае действительно серьезной угрозы, а не для того, чтобы избежать выполнения необходимой работы.

[184] Благодаря фундаментальным открытиям Фрейда мы знаем, что эмоциональные факторы заслуживают пристального рассмотрения при лечении неврозов. Личность как целое должна восприниматься всерьез, и это правило относится как к аналитику, так и к пациенту. Насколько тщательно аналитику надлежит укрываться за щитом теории – вопрос деликатный, здесь приходится полагаться на личное благоразумие. В любом случае лечение невроза – это не психологическая разновидность «водолечения», а обновление личности, работа во всех направлениях и проникновение во все области жизни. Примирение с противоположной позицией – важное условие, от которого порой зависит очень многое. Серьезное отношение к другой стороне есть существенная предпосылка этого процесса, ведь только таким образом регулирующие факторы могут оказывать влияние на наши действия. Но серьезное отношение к другой стороне не требует буквального понимания: мы должны показать, что уважаем бессознательное, чтобы у него появилась возможность сотрудничать с сознанием, вместо автоматического провоцирования взаимного беспокойства.

[185] Итак, для соглашения с бессознательным нужно не просто обосновать точку зрения эго, но и наделить бессознательное теми же полномочиями. Эго берет на себя ведущую роль, но и бессознательное должно иметь право голоса – audiatur et altera pars[147].

[186] Способ, которым этого можно добиться, лучше всего показывают те случаи, когда люди более или менее отчетливо слышат свой «внутренний» голос. Для них технически не составляет никакого труда записать услышанное и ответить на заявления «внутреннего» голоса с точки зрения эго. Перед нами, по сути, обыкновенный диалог между двумя равноправными человеческими существами, каждое из которых уважает и ценит аргументы другого и считает нужным изменять конфликтные точки зрения за счет сравнения и дискуссии (или ради того, чтобы четко различать приводимые доводы). Поскольку на пути к соглашению нередко возникают препятствия, в большинстве случаев имеет место длительный конфликт, требующий жертв с обеих сторон. Такие «дружественные сближения» вполне возможны и между пациентом и аналитиком, причем роль адвоката дьявола, естественно, достается последнему.

[187] В наши дни мы с ужасающей ясностью видим, сколь малое число людей способно считаться с точкой зрения других, хотя эта способность является фундаментальным и обязательным условием существования любого человеческого сообщества. Всякий, кто желает жить в согласии с самим собой, должен учитывать эту основополагающую проблему. Ибо в той мере, в какой человек не признает правоты другого, он отказывает в праве на существование своему внутреннему «другому» – и наоборот. Способность к внутреннему диалогу есть краеугольный камень, на котором зиждется наша внешняя объективность.

[188] Кажется, что процесс соглашения с бессознательным очень прост при наличии внутреннего диалога, но все, конечно, намного труднее в тех случаях, когда доступны лишь визуальные образы, язык которых достаточно красноречив для тех, кто его понимает, однако воспринимается как нечто вроде языка глухонемых теми, кто его не понимает. Столкнувшись с такими образами, эго должно перехватить инициативу и задаться вопросом: «Как на меня действует этот знак?»[148] Этот фаустовский вопрос может привести к ответу, который прольет толику света. Чем прямее и естественнее ответ, тем более он ценен, потому что прямота и естественность означают более или менее полноценную реакцию. Совсем не обязательно доводить столкновение с бессознательным до сознания во всех подробностях. Зачастую полноценная реакция не предусматривает тех теоретических предположений, взглядов и концепций, которые делают возможным ясное понимание. В таких случаях надлежит довольствоваться бессловесными, но внушающими доверие чувствами, которые заменяют теории и понятия и являются более ценными, чем умные разговоры.

[189] Обмен аргументами и аффектами отражает трансцендентную функцию противоположностей. Конфронтация двух позиций порождает заряженное энергией напряжение и создает нечто третье – не мертворожденную логику в соответствии с принципом tertium поп datur [149], а перемещение из «живой взвеси» между противоположностями, рождение живого начала, ведущего к новому уровню бытия, в новую ситуацию. Трансцендентная функция проявляет себя как качество соединившихся противоположностей. До тех пор пока держатся раздельно – естественно, с целью избежать конфликта, – они не функционируют и остаются инертными.

[190] В какой бы форме противоположности не проявлялись в индивидууме, всегда в основе будет потерянное и застрявшее в односторонности сознание, пред которым возникает образ инстинктивной целостности и свободы. Так возникает картина антропоида и архаического человека с их, с одной стороны, предположительно беспредельным миром инстинктов, а с другой – с часто неправильно понимаемым миром духовных идей; этот человек, компенсируя и исправляя нашу односторонность, выступает из темноты и показывает нам, каким образом и где мы сбились с основного пути, искалечив себя психически.

[191] Здесь я должен удовлетвориться описанием внешних форм и возможностей трансцендентной функции. Другой, еще более важной задачей будет описание содержания этой функции. По этой теме уже накоплено изрядное количество материала, но преодолены далеко не все трудности с его представлением. Нужно провести ряд подготовительных исследований, прежде чем будет заложен концептуальный фундамент, который позволит четко и внятно объяснить содержание трансцендентной функции. К сожалению, мне пришлось на собственном опыте убедиться в том, что научная общественность не везде готова выслушивать чисто психологические доводы; она либо воспринимает эти доводы слишком лично, либо одержима философскими или интеллектуальными предубеждениями. Вследствие этого любое осмысленное признание значимости психологических факторов становится практически невозможным. Если люди воспринимают происходящее чересчур лично, их суждения всегда будут субъективными, и они объявят немыслимым все, что не умещается в рамки их собственного разумения или той картины мира, которая для них предпочтительна. Они совершенно не способны понять, что ценное для них может не быть ценным для другого человека с иной психологией. Мы по-прежнему очень далеки от обладания схемой, пригодной для объяснения всех случаев жизни.

[192] Одним из величайших препятствий на пути к психологическому пониманию является инквизиторское по сути стремление узнать, считать тот или иной добавляемый психологический фактор «истинным» или «правильным». Если описание этого фактора не содержит ошибок или лжи, значит, он истинен сам по себе и доказывает собственную истинность самим своим существованием. С тем же успехом можно спрашивать, признавать ли утконоса «истинным» или «правильным» созданием Творца. Столь же наивным видится предубежденное отношение к той роли, которую мифологические допущения играют в жизни психического. Раз они не являются «правдой», то, как нам доказывают, им нет места в научном объяснении. Но мифологемы существуют, даже если их утверждения не совпадают с нашей, ничем не подтверждаемой идеей «истины».

[193] Поскольку процесс соглашения с контр-позицией отличается цельностью, из него нельзя исключать ни одно проявление. Все должно участвовать в процессе, пусть даже осознанными оказываются лишь отдельные фрагменты. Сознание непрерывно расширяется посредством противостояния ранее бессознательному содержанию или – так будет точнее – может расширяться, если возьмет на себя труд интегрировать это содержание. Естественно, так происходит далеко не всегда. Даже если налицо достаточно интеллекта для понимания самой процедуры, может обнаружиться недостаток мужества и уверенности в себе, или человек может оказаться слишком ленивым, умственно и нравственно, или слишком трусливым, чтобы предпринять такое усилие. Но там, где присутствуют все необходимые предпосылки, трансцендентная функция не только становится ценным дополнением к психотерапевтическому лечению, но и дает пациенту великолепную возможность помочь аналитику собственными ресурсами порвать с зависимостью, которая нередко ощущается как унизительная. Это возможность самому добиться своего освобождения и найти смелость быть самим собой.

III. Обзор теории комплексов

Инаугурационная лекция, прочитанная 5 мая 1934 г. в Высшей технической школе в Цюрихе. Была опубликована в том же году в университетском сборнике под названием «Работы сотрудников ВТШ по культуре и государственному управлению» («Kultur- und Staatswissenschaftliche Schriften der Eidgenössischen Technischen Hochschule»). В 1948 г. немного переработанная статья вошла в авторский сборник «О психической энергии и сущности сновидений».

Обзор теории комплексов

[194] Современная психология имеет то общее с современной физикой, что ее метод получает гораздо большее интеллектуальное признание, нежели сам предмет. Этот предмет, психическое, поистине бесконечен в своих разнообразных проявлениях, настолько широк и ничем не скован, что все даваемые ему определения трудно, если вообще возможно, разъяснить, тогда как определения, основанные на наблюдении и проистекающей из него методе, могут – или, в конце концов, должны – иметь количественное выражение. Психологическое исследование исходит из этих эмпирически или произвольно определенных факторов и описывает психическое с точки зрения изменения этих факторов. Тем самым психическое трактуется как нарушение возможной схемы поведения, установленной тем или иным методом. Подобная процедура cum grano salis[150] характерна для естественных наук вообще.

[195] Не требует доказательства тот факт, что при таких обстоятельствах почти все зависит от метода и его исходных положений, которые в значительной степени определяют результат. Фактический объект исследований, безусловно, играет здесь определенную роль, но он не может вести себя подобно самостоятельному существу, если оставить его в покое в естественных условиях. Поэтому в экспериментальной психологии, а особенно в психопатологии, уже давно признано, что конкретная экспериментальная процедура не в состоянии отразить целиком психический процесс как таковой: между этим процессом и экспериментом, который можно было бы назвать «экспериментальной ситуацией», существует некоторое психическое состояние. Эта психическая «ситуация» порой ставит под угрозу весь эксперимент, ассимилируя не только экспериментальную процедуру, но и лежащие в ее основе цели. Под «ассимиляцией» мы понимаем отношение со стороны субъекта, который неверно интерпретирует эксперимент, поскольку изначально имеет непреодолимую склонность рассматривать его, так сказать, в качестве теста на сообразительность или как нескромную попытку заглянуть «за кулисы» души. Такое отношение маскирует процесс, который экспериментатор пытается рассмотреть.

[196] Опыт подобного рода хорошо знаком тем, кто выполняет ассоциативные тесты, и было обнаружено, что метод измерения средней скорости реакции и ее качества обеспечивает малозначимые результаты, вторичные в сравнении с теми, какие получают, оценивая воздействие на этот метод автономной психики, то есть с результатами ассимиляции. Именно тогда я открыл чувственно заряженные комплексы, которые ранее воспринимались как провальные реакции.

[197] Открытие комплексов и явления ассимиляции, ими вызываемого, предельно ясно показало несостоятельность старой точки зрения – восходящей к Кондильяку[151], – которая допускала изучение изолированных психических процессов. Не существует изолированных психических процессов, как не существует изолированных жизненных процессов; во всяком случае, пока не найдено экспериментальных способов их выявить[152]. Только благодаря специальной тренировке внимания и сосредоточенности субъект способен изолировать процесс таким образом, чтобы тот отвечал требованиям эксперимента. Но это уже другая «экспериментальная ситуация», которая отличается от ранее описанной тем, что здесь роль ассимилирующего комплекса перехватывает сознательное мышление, а прежде это делали более или менее бессознательные низшие комплексы.

[198] Все сказанное совершенно не означает, что ценность эксперимента подвергается сомнению в каком-либо фундаментальном смысле; мы лишь указываем на ее ограниченность как на критически важный фактор. В области психофизиологических процессов – например, сенсорного восприятия или двигательных реакций, где цель эксперимента очевидно не подразумевает ущерба, – преобладают чисто рефлекторные механизмы и ассимиляция почти не наблюдается, так что сколько-нибудь явных нарушений эксперимента, по существу, нет. Но все обстоит иначе в области более сложных психологических процессов, где экспериментальную процедуру нельзя свести к ряду четко определенных возможностей. Здесь, с исчезновением барьеров, которые возникали через постановку специфических целей, открываются широчайшие возможности, исходно создающие порой предпосылки для возникновения психологических ситуаций, которые мы называем «группировками» (Konstellation). Этот термин просто-напросто отражает тот факт, что внешние обстоятельства высвобождают психический процесс, в ходе которого определенное содержание объединяется и провоцирует действие. Когда мы говорим, что личность «сгруппирована», то имеем в виду, что человек занял позицию, по которой можно предполагать, что он будет реагировать соответствующим образом. Но группировка есть автоматический процесс, который происходит непроизвольно и который невозможно остановить со стороны по собственному желанию. Сгруппированные элементы суть четко оформленные комплексы, обладающие собственной специфической энергией. Например, когда под экспериментом подразумевается ассоциативный тест, комплексы будут оказывать на его ход сильное воздействие, стимулируя возмущения или – реже – прячась за конкретной реакцией, которую, впрочем, возможно распознать, так как такие реакции перестают соответствовать смыслу тестового слова. Образованные субъекты, наделенные силой воли, могут через вербальную моторику отсекать значение тестового слова быстрой реакцией, и в итоге слово вообще не будет их достигать. Но это срабатывает только в том случае, когда защите подлежат по-настоящему важные личные тайны. Искусство Талейрана[153] использовать слова для сокрытия мысли дано немногим. Необразованные же люди, а в особенности женщины, защищают себя посредством ценностных предикатов (wertpraedikate). В результате часто наблюдается комический эффект. Ценностные предикаты суть качества чувств – ср. «красивый», «хороший», «дорогой», «милый», «дружелюбный» и т. д. В ходе беседы нередко можно заметить, как некоторые люди находят все подряд «интересным», «очаровательным», «приятным», «восхитительным» или – если они англичане – «изысканным», «изумительным», «великолепным», «превосходным» и (это излюбленное словечко)«обворожительным»[154]. Но тем самым они прячут полное отсутствие интереса или таким способом удерживают собеседника на расстоянии. А подавляющее большинство субъектов не в состоянии помешать своим комплексам цепляться к определенным словам-стимулам, когда проявляются различные симптомы беспокойства, главным из которых является задержка реакции. Можно также комбинировать эксперимент с измерениями электрического сопротивления кожи, впервые выполненными Ферагутом[155]: так называемое явление психогальванического рефлекса дополнительно указывает на нарушение реакции комплексами.

[199] Ассоциативный тест вызывает общий интерес в том отношении, что он, в отличие от прочих сравнительно простых психологических экспериментов, воспроизводит психическую ситуацию диалога и одновременно позволяет осуществлять достаточно точную количественную и качественную оценку. Вместо вопросов в облике конкретных речевых конструкций субъект вынужден работать с условными, двусмысленными и, следовательно, приводящими в замешательство словами-стимулами, причем требуется не развернутый ответ, а реакция одним словом. Посредством тщательного наблюдения за нарушениями реакций вскрываются и отмечаются факты, которые часто невольно пропускаются в обычной беседе, и это дает возможность прояснить то, что указывает на невысказываемую основу, на те состояния готовности, или группировки, о которых упоминалось выше. Происходящее во время ассоциативного теста соответствует событиям в ходе общения двух людей. В обоих случаях налицо экспериментальная ситуация, которая группирует комплексы, ассимилирующие предмет разговора или ситуацию в целом, включая участников разговора. Беседа теряет свой объективный характер и реальную цель, поскольку группирующие комплексы вмешиваются в интенции говорящих и могут даже вкладывать в их уста ответы, которые они впоследствии не вспомнят. Этот феномен используется на практике при перекрестных допросах свидетелей. Его место в психологии занимает так называемый эксперимент повтора, который обнаруживает и локализует провалы в памяти. Скажем, после сотни реакций субъекта спрашивают, какие именно ответы он давал на отдельные тестовые слова. Провалы или фальсификации памяти проявляются с умеренной регулярностью во всех областях ассоциаций, нарушенных комплексами.

[200] До сих пор я намеренно избегал обсуждения природы комплексов, исходя из молчаливого допущения того, что эта природа, в общем-то, известна. Слово «комплекс» в психологическом значении проникло в обыденную речь как в немецком, так и в английском языках. Сейчас все знают, что у людей «есть комплексы». Не столь хорошо известно, хотя намного более важно с точки зрения теории, что комплексы могут обладать нами. Существование комплексов подвергает серьезному сомнению наивное предположение о единстве сознания, которое отождествляется с «психическим», и верховенстве воли. Всякая группировка комплексов означает наличие расстройства сознания. Единство сознания нарушается, а воление либо затрудняется, либо становится и вовсе невозможным. Даже память нередко и заметно страдает, как мы видели, от воздействия комплексов. Следовательно, комплекс должен считаться психическим фактором, который энергетически обладает ценностью, порой превосходящей ценность наших осознаваемых намерений, иначе подобные нарушения сознательного порядка попросту бы не случались. По сути, активный комплекс на короткий срок вводит нас в состояние принуждения, навязчивого мышления и действия, то есть в состояния, для которых при соответствующих обстоятельствах единственным подходящим определением может стать юридическое понятие пониженной ответственности.

[201] Но что же все-таки такое «чувственно заряженный» комплекс с научной точки зрения? Это образ определенной психической ситуации, который сильно окрашен эмоционально и к тому же несовместим с привычными установками сознания. Этот образ имеет сильную внутреннюю связанность, собственную целостность и вдобавок относительно высокую автономность, следовательно, подчиняется сознательному разуму лишь в ограниченной степени и проявляет себя как одушевленное постороннее тело в области сознания. Комплекс обычно подавляется усилием воли, но его существование не прекращается, поэтому при первой же возможности он заявляет о себе с прежней силой. Ряд экспериментальных исследований как будто показывает, что кривая его активности или интенсивности имеет волнообразный характер, с «длиной волны», измеряемой несколькими часами, днями или неделями. Этот крайне запутанный вопрос пока остается непроясненным.

[202] Мы должны выразить благодарность французским психопатологам, прежде всего Пьеру Жане, за наше сегодняшнее знание об экстремальной разобщенности сознания. Жане и Мортон Принс[156] причастны к выявлению четырех или пяти расщеплениях личности, и выяснилось, что каждый фрагмент личности обладает собственным характером и собственной обособленной памятью. Эти фрагменты существуют относительно независимо один от другого и могут взаимно замещать друг друга в любой момент времени, что означает высокую степень автономности каждого из них. Мои изыскания в области комплексов подтверждают эту довольно неутешительную картину возможного распада психики, так как не существует принципиального различия между фрагментом личности и комплексом. Они выказывают множество признаков существенного сходства, но лишь до тех пор, пока дело не касается деликатного вопроса о фрагментированном сознании. Личностные фрагменты, несомненно, располагают собственным сознанием, но пока никто не смог объяснить, разумны ли, сознательны ли также столь малые психические фрагменты, как комплексы. Должен признать, что этот вопрос часто занимает мои мысли, ведь комплексы ведут себя подобно «картезианским бесам»[157] и, похоже, получают удовольствие от своих «проделок». Они подсовывают человеку не то слово, заставляют забыть имя человека, которого с кем-то знакомишь, вызывают першение в горле в миг наиболее возвышенного фортепьянного пассажа на концерте, побуждают опоздавшего, который крадется на цыпочках, с грохотом переворачивать стул. Они подстрекают нас поздравлять скорбящих на похоронах, вместо того чтобы выражать соболезнования, словом, принуждают нас ко всем тем раздражающим образчикам поведения, которые Фридрих Теодор Фишер[158] приписывал «проказливости объекта»[159]. Это действующие лица наших сновидений, которым мы так бессильно противостоим; это эльфы, столь показательно описанные в датском фольклоре – в сказке о священнике, который пытался обучить двух эльфов Господней молитве (те прилагали неимоверные усилия, чтобы вслед за ним правильно повторять слова, но уже в первой фразе не удержались и произнесли: «Отец наш, который не на небесах»). Как можно догадаться по теоретическим выкладкам, эти проказливые комплексы необучаемы.

[203] Надеюсь (и прячу за спиной изрядную горсть соли), что никто не станет сильно возражать против этакого метафорического парафраза научной проблемы. Но даже самая строгая формулировка феноменологической теории комплексов не в состоянии игнорировать примечательный факт их автономии; чем глубже проникаешь в их природу – я мог бы даже сказать, в их биологию, – тем больше они раскрывают себя как фрагменты расщепленной психики. Психология сновидений вполне ясно показывает, как комплексы проявляются в персонифицированной форме – в отсутствие сознания, способного их сдержать и подавить; они ведут себя как фольклорные домашние духи (heinzelmännchen), которые по ночам топочут по дому. Мы наблюдаем сходное поведение при некоторых психозах, когда комплексы обретают «слышимость» и проявляют себя как «голоса», носящие сугубо личностный характер.

[204] Сегодня можно утверждать почти наверняка, что комплексы на самом деле являются фрагментами расщепленной психики. Своим происхождением они зачастую обязаны так называемой травме, эмоциональному шоку или чему-то такому, что отщепляет от психики индивидуума малую частицу. Разумеется, одной из наиболее распространенных причин их появления служит моральный конфликт, по существу, возникающий из-за явной невозможности сохранить природную целостность человеческой натуры. Такая невозможность предполагает непосредственное расщепление независимо от того, известно об этом сознанию или нет. Как правило, в любом комплексе проявляет себя бессознательное, и это, естественно, в той или иной степени обеспечивает им свободу действий. В таких случаях способность комплексов к ассимиляции становится особенно заметной, поскольку бессознательное помогает комплексам ассимилировать даже эго, в результате чего возникает моментальное и неосознаваемое изменение личности, известное как отождествление с комплексом. В Средние века это явление было известно под другим названием – одержимость. Вероятно, никто не сочтет такое состояние безвредным, и нет фактически ни малейшей разницы между оговоркой, вызванной комплексом, и страшнейшим богохульством; налицо разве что разница в степени проявления. История языка дает тому бесчисленное множество подтверждений. Когда кто-нибудь испытывает то или иное сильное чувство, мы говорим: «Какой бес вселился в него сегодня?», «Он одержим бесом», «Сущая ведьма» и т. д. Используя эти довольно затертые метафоры, мы практически не задумываемся над их подлинным значением, хотя оно лежит на поверхности и отчетливо указывает на тот факт, что более наивные и простодушные люди, в отличие от нас, не «психологизируют» комплексы, вызывающие нарушения, а воспринимают их как вполне самостоятельных существ, то есть как демонов. На поздних уровнях развития сознания сложился интенсивный эго-комплекс, или эго-сознание, поэтому комплексы лишились своей первоначальной автономии, по крайней мере, в проявлениях обыденной речи. Обычно говорят: «У меня есть комплекс», или же доктор успокаивающим тоном сообщает истеричному пациенту: «Ваша боль нереальна, вы просто вообразили, что она вам досаждает». Страх перед инфекцией, вне сомнения, является произвольной фантазией пациента, и все ближние постараются убедить такого человека, что он сам ввел себя в заблуждение.

[205] Нетрудно заметить, что присущее нашим дням восприятие словно подразумевает, что комплекс будто бы создается или «измышляется» пациентом и что комплексов не существовало бы вовсе, не приложи пациент усилий к тому, чтобы их «оживить». При этом, как бы в качестве возражения, твердо установлено, что комплексы обладают значительной степенью автономности, что лишенные органического обоснования так называемые «воображаемые» боли уязвляют ничуть не слабее подлинных, а страх заболеть нисколько не угасает, пусть даже сам пациент, его врач и общественное мнение согласны, что здесь нет ничего реального, кроме плода «воображения».

[206] Перед нами любопытный образчик «апотропеического»[160] мышления, которое полностью соответствует привычке древних народов давать эвфемистические имена; классическим примером может служить, например, πόντος εὔξεινος (Понт Евксинский), «гостеприимное море». Как Эриний («Гневных») крайне предусмотрительно и угодливо именовали Эвменидами («Благосклонными»)[161], так и современный разум воспринимает все внутренние нарушения как собственную деятельность: он попросту их ассимилирует. Конечно, в этом случае не происходит открытого признания апотропеического эвфемизма, имеет место столь же бессознательная склонность превращать автономию комплекса в нереальную, давая ей другое имя. Сознание ведет себя подобно человеку, который слышит подозрительный шум на чердаке, но бежит в подвал, чтобы убедить себя, что в дом не вломился грабитель, а шум всего-навсего послышался. На самом же деле он просто не осмеливается подняться на чердак.

[207] Не сразу бросается в глаза, что страх может быть мотивом, побудившим сознание объяснять комплексы как результат собственной деятельности. Комплексы кажутся настолько тривиальными, настолько смехотворными и «ничтожными», что мы явно их стыдимся и делаем все возможное, чтобы их скрыть. Но будь они на самом деле «ничем», то не доставляли бы столько боли. Болезненное есть то, что причиняет боль, нечто чрезвычайно неприятное и по этой причине само по себе важное и заслуживающее серьезного к себе отношения. Но мы всегда готовы счесть что-либо неприятное нереальным – насколько нам это удается. Невроз сигнализирует о том, что наступил миг, когда уже невозможно обойтись примитивными магическими средствами наподобие апотропеических жестов и эвфемизмов. С этого мгновения комплекс утверждается на поверхности сознания; его больше нельзя обойти, и он шаг за шагом продолжает ассимилировать эго-сознание, в точности так, как раньше эго-сознание пыталось ассимилировать сам комплекс. Это в конечном счете приводит к невротическому расщеплению личности.

[208] Подобное развитие раскрывает изначальную силу комплекса, которая, как я уже говорил, иногда превосходит даже силу эго-комплекса. Только тогда человек понимает, что эго имело все основания практиковаться в магии имен на комплексах, ибо становится ясно, что источник моих страхов есть нечто зловещее, грозящее меня поглотить. Среди тех, кого принято причислять к нормальным, многие обладают «скелетами в шкафу», о существовании которых нельзя упоминать в их присутствии под угрозой смерти, ибо столь велик их страх перед таящимися призраками. Все те, кто до сих пор находится на этапе отрицания своих комплексов как нереальных, используют всякое упоминание о неврозе как доказательство существования особого типа «понурых и унылых» личностей, к числу которых они сами, разумеется, не принадлежат. Как будто заболеть – это привилегия, доступная только больным!

[209] Склонность трактовать комплексы как нереальные через ассимиляцию не доказывает их ничтожности – напротив, свидетельствует об их важности. Это неизбежное признание того инстинктивного страха, который первобытный человек испытывает перед незримыми существами, крадущимися во тьме. У первобытных народов этот страх действительно проявляется с наступлением темноты, а в нашем случае комплексы как бы пропадают днем, зато по ночам галдят наперебой, прогоняя сон или насылая скверные сновидения. Комплексы суть объекты внутреннего опыта, которых не встретишь на улице или в людных местах. От них зависят радости и горести личной жизни, они – это лары и пенаты[162], ожидающие нас у очага, существа, чье миролюбие опасно переоценивать; они – «малый народец» (gentle folk)[163], проделки которого тревожат нас ночами. Конечно, пока беды обрушиваются лишь на наших соседей, нас это мало заботит, но когда несчастье падает на нас, нужно быть психиатром, чтобы оценить, насколько сильная угроза исходит от комплекса. Только если вам довелось увидеть целые семьи, разрушенные комплексами морально и физически, только если довелось познать беспримерную трагедию и безысходное отчаяние, шествующие за ними по пятам, вы способны ощутить всю суровую реальность комплексов. Тогда вы понимаете, сколь безответственно и ненаучно думать, будто личность в состоянии «вообразить» комплекс. Если обратиться к медицинским сравнениям, можно уподобить комплексы инфекционным заболеваниям или злокачественным опухолям, которые также развиваются без малейшего участия сознательного разума. Это сравнение нельзя признать полностью удовлетворительным, потому что комплексы не злокозненны по своей природе; они суть характерные выражения психического, безотносительно того, о дифференцированной или примитивной психике мы говорим. Потому мы безошибочно находим их следы у всех народов и во все эпохи. О них упоминают древнейшие литературные памятники: в эпосе о Гильгамеше мастерски описана психология комплекса власти, а Книга Товита в Ветхом Завете излагает историю эротического комплекса и способ его лечения.

[210] Всеобщая вера в духов представляет собой прямое выражение комплексной структуры бессознательного. Комплексы поистине являются живыми единицами бессознательной психики, лишь благодаря им мы узнаем о существовании и устройстве бессознательного. Согласно психологии Вундта, бессознательное могло оказаться всего-навсего рудиментом смутных или «скрытых» представлений, или «кромкой сознания», цитируя Уильяма Джеймса[164], когда бы не реальность комплексов. Вот почему Фрейд считается первооткрывателем бессознательного психического – он тщательно исследовал темные места психики человека, не отмахнулся от них как от – если употребить уничижительный пессимизм – неких «парапраксий»[165]. Впрочем, Via regia[166] к бессознательному пролегает не через сновидения, как он полагал, а через комплексы, которые выступают зодчими сновидений и симптомов. Да и сама эта дорога не слишком «царская», ведь путь, намечаемый комплексами, больше похож на сильно заросшую и извилистую тропу, которая часто теряется в подлеске и ведет не столько в сердце бессознательного, сколько мимо него.

[211] Страх перед комплексами – дурной признак, поскольку он побуждает отворачиваться от бессознательного и снова вставать лицом к сознанию. Комплексы настолько неприятны, что никто в здравом уме не согласится признать, будто поддерживающая их сила мотива может предвосхищать нечто положительное. Сознательный разум непоколебимо уверен в том, что комплексы являются чем-то непристойным, чем-то, от чего следует тем или иным способом избавляться. Несмотря на обилие неопровержимых доказательств того, что все типы комплексов существовали всегда и повсюду, люди не могут заставить себя видеть в них естественные проявления жизни. Страх перед комплексами есть укоренившееся предубеждение, отголосок суеверного опасения по поводу всего неблагоприятного и неподвластного нашему хваленому просвещению. Этот страх провоцирует яростное сопротивление изучению комплексов, и требуется изрядная решительность, чтобы его преодолеть.

[212] Страх и сопротивление – вот придорожные знаки на царской дороге к бессознательному, и совершенно очевидно, что исходно они обозначали предвзятое мнение о том, на что указывают. Вполне естественно выводить из чувства страха умозаключение о грозящей опасности, а из желания сопротивляться – наличие чего-то такого, что вызывает сопротивление. Так поступают пациенты, так поступает широкая публика, и так, в конце концов, поступает аналитик, вследствие чего первой медицинской теорией бессознательного оказалась, по сути, теория вытеснения, разработанная Фрейдом. Делая апостериорные выводы на основании природы комплексов, данная теория естественным образом предполагает, что бессознательное есть нечто, составленное исключительно из несовместимых с сознанием элементов, вытесненных по причине их аморальности. Ничто не может служить более убедительным доказательством того, что основоположник этой теории следовал чисто эмпирическим путем и ни в малейшей степени не был подвержен влиянию философских рассуждений. Разговоры о бессознательном начались задолго до Фрейда. В философии эту идею первым изложил Лейбниц[167]; Кант и Шеллинг также высказывали мнение по данному поводу, а Карус[168] построил целую систему, на основе которой фон Гартман сочинил увесистую «Философию бессознательного». Но первая медико-психологическая теория бессознательного имела столь же мало общего с указанными предшественницами, как и с идеями Ницше.

[213] Теория Фрейда есть искреннее изложение практического опыта, накопленного им в период изучения комплексов. Но, поскольку такое исследование всегда представляет собой диалог между людьми, при построении этой теории следует рассматривать комплексы как одного, так и другого участника общения. Всякий диалог, который вторгается на территорию, ограждаемую страхом и сопротивлением, угрожает чему-то жизненно важному и заставляет одну из сторон интегрировать свою целостность, тогда как другой вынужден занимать более широкую позицию. Он тоже по необходимости стремится к большей цельности, потому что иначе не сможет проникать в диалоге все дальше на территорию, охваченную страхом. Никакой исследователь, сколь угодно непредвзятый и объективный, не сможет позволить себе не учитывать собственные комплексы, ибо автономия тем свойственна не в меньшей степени, чем комплексам всех прочих людей. Фактически он не в состоянии их игнорировать, потому что они не игнорируют его самого. Комплексы во многом суть неотъемлемая часть психической конституции, которая является наиболее предубежденной частью любого индивидуума. Эта конституция в итоге безапелляционно решает, какой именно психологический взгляд надлежит принять конкретному человеку. В том и заключается неизбежная ограниченность психологического наблюдения: его ценность зависит от личности наблюдателя.

[214] Посему психологическая теория описывает, прежде всего, психическую ситуацию, которая возникает в диалоге между неким отдельным наблюдателем и некоторым числом наблюдаемых им людей. Диалог ведется преимущественно в области сопротивления, вызываемого комплексами, и сам характер этих комплексов с неизбежностью оказывается привязанным к теории, становится, в широком смысле слова, агрессивным, поскольку задействуются комплексы, лежащие в основании общественного мнения. Вот почему все современные психологические построения не только противоречивы с объективной точки зрения, но и провокационны. Они заставляют публику живо реагировать, высказываться либо за, либо против теории, а в научных дискуссиях стимулируют эмоциональные споры, вспышки догматизма, переход на личности и тому подобное.

[215] Из всего сказанного напрашивается вывод, что современная психология своими исследованиями комплексов вскрыла табуированные области психического, опутанные страхами и надеждами. Комплексы представляют собой реальное средоточие психического беспокойства, причем отзвуки этого беспокойства слышны настолько далеко, что современным исследователям-психологам не приходится рассчитывать в ближайшее время на спокойную работу, поскольку покой предполагает некоторую согласованность научных мнений. Но современная психология комплексов очень далека от согласия, на мой взгляд, находится даже дальше, чем воображают заядлые пессимисты. Ведь с открытием несовместимых элементов нам открылся всего один сектор бессознательного и был обнаружен всего один источник страха.

[216] Без сомнения, всем запомнится всплеск общественного негодования после публикации работ Фрейда. Столь яростная реакция публичных комплексов заставила Фрейда укрыться в изоляции, что навлекло на него и на его школу обвинение в догматизме. Все психологи-теоретики, работающие в данной области, подвергаются такому же риску, ибо они изучают то, что напрямую воздействует на неконтролируемые силы человеческой природы – на numinosum[169], используя выражение Рудольфа Отто[170]. Там, где начинаются владения комплексов, заканчивается свобода эго, поскольку комплексы суть психические агенты, глубина натуры которых пока не измерена. Всякий раз, когда исследователь делает шажок в направлении tremendum[171], публика, как и раньше, приходит в негодование, и это можно сопоставить с поведением пациентов, которых в терапевтических целях вынуждают потревожить свои комплексы.

[217] Для непосвященного мое изложение теории комплексов, вероятно, выглядит как описание примитивной демонологии или психологии запретов. Такая специфическая нотка объясняется тем, что существование комплексов, фрагментов расщепленной личности, есть вполне узнаваемое остаточное проявление первобытного мышления. Примитивный разум характеризуется высокой степенью расщепленности, которая выражается, например, в том, что первобытные люди убеждены в наличии у них нескольких душ (в одном случае – целых шести), помимо огромного количества богов и духов, о которых не просто говорят, как принято у нас, но которые очень часто даруют чрезвычайно острые психические переживания.

[218] Я хотел бы воспользоваться этой возможностью и отметить, что я употребляю слово «первобытный» в значении «первичный, примордиальный», не вкладывая в него никакой качественной оценки. А когда рассуждаю об «остаточных проявлениях» первобытного мышления, я вовсе не имею в виду, что рано или поздно это мышление исчезнет. Напротив, я не вижу причины, по которой оно не должно существовать до самого исчезновения человечества. До сих пор, в общем-то, оно не претерпело серьезных изменений, а мировая война[172] и ее последствия привели к значительному усилению его проявлений. Потому я склоняюсь к мнению, что автономные комплексы следует причислять к обыденным явлениям жизни, составляющим структуру бессознательной психики.

[219] Как нетрудно заметить, я уделил основное внимание описанию исключительно существенных особенностей теории комплексов. Я сознательно воздерживаюсь от заполнения оставшихся «пустот» описаниями проблем, обусловленных самим фактом существования автономных комплексов. Нам придется так или иначе решать три важнейшие задачи – это терапевтическая, философская и нравственная стороны проблемы. Все они еще ожидают своего рассмотрения.

IV. Значение конституции и наследственности для психологии

Впервые опубликовано в: Die medizinische Welt (Berlin), III: 47 (Nov., 1929), p. 1677–1679.

Значение конституции и наследственности для психологии

[220] По мнению нынешних ученых, не приходится сомневаться в том, что индивидуальная психика в значительной мере зависит от физиологической конституции; более того, найдется не так уж мало людей, которые считают указанную зависимость абсолютной. Сам я не стал бы заходить настолько далеко, но отметил бы, что корректнее в сложившихся обстоятельствах признавать психическое относительно независимым от физиологической конституции. Разумеется, в пользу этого утверждения нет никаких неопровержимых доказательств, однако нет и доказательств того, что психика находится в полной зависимости от физиологической конституции. Не следует забывать, что психическое – это X, а конституция – дополняющее его Y. Оба они, по существу, являются неизвестными факторами, которые лишь недавно начали обретать более ясную форму. В целом же мы пока слишком далеки от того, чтобы хотя бы приблизительно понять их природу.

[221] Пускай невозможно установить связь между конституцией и психическим в индивидуальных случаях, такие попытки, тем не менее, многократно предпринимались, но в результате мы получали всего-навсего очередное ничем не подкрепленное мнение. Единственным методом, который в настоящее время способен привести к сравнительно надежным результатам, видится метод типологический, который Кречмер[173] применял к изучению физиологической конституции, а я сам – к исследованиям психологической установки. В обоих случаях этот метод опирался на широкий эмпирический материал, и, пусть индивидуальные вариации, по сути, нейтрализовали друг друга, определенные типические признаки проступали все явственнее, что позволило вывести некоторое число идеальных типов. Эти идеальные типы, конечно, на практике никогда не встречаются в чистом виде; они всегда будут индивидуальными вариантами того или иного общего принципа, лежащего в их основании (можно сопоставить их с кристаллами, которые, как правило, суть индивидуальные варианты одной и той же изометрической системы). Физиологическая типология стремится прежде всего выявить внешние физические признаки, посредством которых возможно классифицировать индивидуумов и описать их характерные свойства. Исследования Кречмера показали, что физиологические параметры могут определять психические особенности.

[222] Психологическая типология действует аналогичным образом, но ее отправная точка расположена, так сказать, не снаружи, а внутри. Она не стремится перечислить и упорядочить внешние характеристики; ее задача – обнаружить внутренние принципы, определяющие типичные психологические установки. Физиологическая типология для достижения результатов с необходимостью применяет естественно-научные методы, однако незримая и не подлежащая измерению природа психических процессов побуждает нас обращаться к методам гуманитарных наук, в первую очередь к аналитической критике. Как уже сказано, нет ни малейшего различия в принципах, имеется лишь расхождение в нюансах, обусловленное разными точками отсчета. Нынешнее состояние исследований дает некоторые основания надеяться на то, что результаты, полученные с обеих сторон, обнажат существенное сходство выводов относительно базовых фактов. Лично у меня складывается впечатление, что отдельные кречмеровские типы не так уж далеко отстоят от психологических типов, выделенных ранее мною. Вполне вероятно, что именно здесь возможно перебросить мостик между физиологической конституцией и психологической установкой. Причина, по которой этого пока не сделано, кроется, не исключено, в том обстоятельстве, что физиологические открытия случились сравнительно недавно, а вести психологические изыскания намного труднее (и потому они менее доступны для понимания).

[223] Мы охотно соглашаемся с тем, что физиологические характеристики возможно видеть, осязать и измерять. Но в психологии даже общепринятая терминология до сих пор не устоялась. Вряд ли отыщутся две психологические школы, которые, к примеру, согласятся единообразно толковать понятие «чувство». Правда, глагол «чувствовать» и существительное «чувство» все-таки обозначают некие психические факты, иначе для них не появилось бы общего значения. В психологии приходится иметь дело с фактами, вроде бы достаточно четкими как таковые, однако не получившими научного определения. Состояние нашего знания можно сравнить с положением дел в средневековом естествознании – если коротко, любой психолог знает о психике больше всех остальных своих коллег. По сути, мы располагаем разве что личными мнениями по поводу неведомых фактов. Вследствие этого психологам свойственна постоянная, почти непреодолимая склонность цепляться за физиологические факты, потому что те сулят безопасность, потому что вокруг оказываются известные и описанные явления. Поскольку наука зависит от точности словесных формулировок, психологи обязаны проводить концептуальные различения и давать тем или иным группам психических фактов конкретные наименования, не обращая внимания на то, имеются ли какие-либо другие значения у предлагаемых терминов. Единственное, что важно для психолога, – это согласуется ли подобранное им слово в его наиболее общем употреблении с психическим фактом, которое оно призвано охарактеризовать. Одновременно психолог должен избавиться от распространенного обыденного заблуждения, будто имя само по себе объясняет стоящий за ним психический факт. Имя должно для него быть не более чем ярлыком, инвентарным номером, а вся понятийная система – не более чем тригонометрической картой конкретной географической местности, такой картой, где значимые точки важны по практическим соображениям, но несущественны для теории.

[224] Психологии еще предстоит придумать собственный язык. Когда я впервые стал давать имена типам установок, выведенным мною эмпирическим путем, то обнаружил, что вопрос языка является главнейшим препятствием для развития нашей науки. Мне пришлось, хотел я того или нет, устанавливать строгие понятийные границы и наделять открытые области именами, которые, насколько это возможно, брались из обыденной речи. Поступая таким образом, я неизбежно подвергал себя опасности, о которой уже упоминал, – опасности поддаться распространенному мнению, будто имя объясняет сам предмет. Пусть это мнение есть, несомненно, остаток древней веры в магию слов, недоразумения все равно возникают, и я регулярно слышал такое возражение: «Но ведь чувство – это же нечто совершенно иное».

[225] Об этом очевидно банальном факте приходится говорить только потому, что сама его банальность является одним из основных препятствий для психологического исследования. Психология, будучи самой юной среди всех наук, до сих пор подвержена влиянию средневековой ментальности, которая не делала различия между названиями и самими предметами. Эти затруднения необходимо подчеркнуть, дабы широкая научная общественность, с ними не сталкивавшаяся, лучше осознала очевидные проблемы и очевидное своеобразие психологических исследований.

[226] Типологический метод позволяет создавать классификации, которые соблазнительно было бы называть «естественными» (правда, природе классификации неведомы!), и они обладают величайшей эвристической ценностью, поскольку сводят воедино индивидуумов с общими внешними признаками или общими психическими установками и тем самым позволяют психологам выполнять более тщательное наблюдение и более точные изыскания. Исследования в области конституции предоставляют психологу чрезвычайно важный критерий, посредством которого возможно либо устранять влияние органического фактора при изучении психических явлений, либо учитывать его в своих построениях.

[227] Именно здесь, среди прочих важных точек, чистая психология вступает в противоречие с переменной Х, то есть с органической точкой зрения. Впрочем, противоречия возникают не только в данной точке. Существует дополнительный фактор, которым пренебрегают специалисты, занятые исследованиями конституции. Речь о том, что психический процесс не начинается как бы с нуля применительно к индивидуальному сознанию; это, скорее, воспроизведение функций, сформированных веками развития и наследуемых заодно со структурой мозга. Психические процессы предшествуют сознанию, сопровождают его и длятся дольше. Сознание – всего лишь промежуток в непрерывном психическом процессе, вероятно, своего рода кульминация, подразумевающая специфические физиологические усилия, а потому каждый день оно исчезает с некоторой периодичностью. Психический процесс, лежащий в основе сознания, воспринимается нами как автоматический, то есть его истоки и развитие нам неведомы. Мы знаем только, что нервная система, в особенности ее центры, обусловливает и выражает психические функции, что эти унаследованные структуры начинают функционировать в каждом новом индивидууме так, как было всегда. Лишь пики данной активности проявляются в нашем сознании, которое регулярно затухает. При всем бесконечном разнообразии индивидуальных вариаций сознания базовый субстрат бессознательного психического остается неизменно единообразным. Насколько вообще возможно постичь природу бессознательных процессов, мы выяснили, что они проявляют себя повсюду в поразительно идентичной форме, пускай их выражения, фильтруемые индивидуальным сознанием, тяготеют к беспредельному многообразию. По причине фундаментальной однородности бессознательного психического человеческие существа и способны коммуницировать друг с другом, превозмогая все различия индивидуальных сознаний.

[228] В приведенных наблюдениях нет ничего неожиданного, по крайней мере на первый взгляд, но они начинают вызывать недоумение, когда мы устанавливаем, насколько сильно индивидуальное сознание подчиняется этой однородностью. В семьях известны случаи поразительного ментального сходства. Фюрст[174] привела пример матери и дочери, у которых сходство ассоциаций достигало 30 процентов (цитирую по своей работе «Изучение словесных ассоциаций»[175]). Психическая солидарность между народами и расами, обитающими далеко друг от друга, в целом признается при этом совершенно неправдоподобным. Однако в действительности мы обнаруживаем обилие удивительных совпадений в области так называемых фантастических идей. Предпринималось немало попыток доказать, будто подобные совпадения мифологических мотивов и мифологических символов объясняются миграциями и сохранением традиций; отличным образчиком рассуждений такого рода является книга «Migrations of Symbols» Гобле д’Альвьелла[176]. Но это объяснение, обладающее, безусловно, некоторой научной ценностью, опровергается тем фактом, что мифологема способна появиться где и когда угодно, в отсутствие даже намека на заимствование извне. Так, мне довелось наблюдать одного безумного пациента, который почти слово в слово цитировал длинный, исполненный символического значения отрывок текста с древнего папируса, опубликованного Дитерихом[177] несколько лет спустя (об этом я рассказываю в своих «Метаморфозах и символах либидо»)[178]. После знакомства с достаточным количеством аналогичных случаев пришлось отказаться от первоначального допущения, будто такое возможно лишь среди представителей одной и той же расы, и я обратился к изучению сновидений у чистокровных негров из южной части Соединенных Штатов Америки. В их сновидениях мне встретились, среди прочего, мотивы из греческой мифологии, и это развеяло все мои сомнения относительно внерасового наследия.

[229] Меня неоднократно обвиняли в суеверном следовании «наследуемым идеям» – совершенно несправедливо, ведь я недвусмысленно указывал, что эти совпадения вызываются не «идеями», а, скорее всего, наследуемой предрасположенностью реагировать так, как люди реагировали всегда. Кроме того, совпадения отрицались на том основании, что фигурой избавителя в одном случае выступал заяц, в другом – птица, а в третьем – человек. Но при этом забывается кое-что, настолько поразившее некоего благочестивого индуиста при посещении англиканской церкви, что по возвращении домой он принялся рассказывать – мол, христиане поклоняются животным, у них кругом изображения ягнят. Сами имена мало что значат; все зависит от взаимосвязей между ними. Скажем, не слишком важно, что «сокровищем» в одном случае будет кольцо, в другом – корона, в третьем – жемчужина, а в четвертом – целый клад. Существенна здесь идея чрезвычайно ценного и труднодоступного сокровища, как бы оное не именовали в данной местности. А с психологической точки зрения немаловажно то, что в сновидениях, фантазиях и прочих специфических душевных состояниях самые диковинные мифологические мотивы и символы могут возникать самопроизвольно (autochthon) и когда угодно, нередко, по-видимому, как результат воздействия на личность специфических ассоциаций, преданий и рассуждений (но все же чаще без какого бы то ни было влияния). Эти «примордиальные» образы, или «архетипы», как я их назвал, принадлежат к основе бессознательного психического и потому не могут быть объяснены в качестве личных «приобретений». В совокупности они образуют психическую страту, которую я определил как коллективное бессознательное.

[230] Существование коллективного бессознательного означает, что индивидуальное сознание никоим образом не является tabula rasa[179] и отнюдь не закрыто от предопределяющего воздействия. Напротив, оно в высшей степени подвержено влиянию наследуемых предпосылок, которые не следует путать с неизбежным вмешательством в психику человека окружающей его среды. Коллективное бессознательное вбирает в себя психическую жизнь наших предков вплоть до самой зари времен. Это «лоно» (Mutterboden) всех сознательных психических событий, и потому оно влияет на человечество так, что свобода сознания предельно компрометируется, поскольку бессознательное постоянно и упорно стремится направить все сознательные процессы обратно на «старые пути». Эта позитивная опасность объясняет то экстраординарное сопротивление, которым сознание встречает бессознательное. Мы говорим здесь не о сопротивлении сексуальности, а о чем-то намного более общем – об инстинктивном страхе потерять собственную свободу и подчиниться автоматизму бессознательной психики. Для определенных типов людей эта опасность как будто кроется именно в половых отношениях, где они боятся утратить свою свободу. Для других опасность таится в принципиально иных областях – но неизменно там, где ощущается определенная слабость, где поэтому невозможно возвести высокую преграду против бессознательного.

[231] Коллективное бессознательное представляет собой еще одну точку из тех, в которых чистая психология сталкивается с органическими факторами, где она, по всей видимости, должна признать внепсихологические факты, которые зиждутся на физиологическом основании. Поскольку большинство рьяных поборников психологии никогда не преуспеет в попытках свести физиологическую конституцию к общему знаменателю индивидуальной психической причинности, то нельзя и невозможно упразднить физиологически обусловленную данность коллективного бессознательного как основы индивидуального сознания. Тип конституции и коллективное бессознательное суть факторы, находящиеся вне власти сознательного разума. «Конституциональные» условия и бессодержательные (inhaltlosen) формы коллективного бессознательного оказываются жизненными реалиями; применительно к бессознательному это означает, ни больше, ни меньше, что его символы и мотивы реальны ничуть не менее физиологической конституции, которую также нельзя игнорировать или отрицать. Пренебрежение конституцией чревато патологическими расстройствами, а игнорирование коллективного бессознательного грозит тем же исходом. Посему в своей терапевтической работе я уделяю основное внимание отношению пациента к образчикам коллективного бессознательного; весь мой обширный опыт доказывает, что человеку одинаково важно жить в гармонии со своими индивидуальными склонностями – и с бессознательным.

V. Психологические факторы, определяющие человеческое поведение

Первоначально лекция (на английском языке) в Кембридже, штат Массачусетс, на Гарвардской юбилейной конференции наук и искусств в 1936 г. Позднее текст выступления был опубликован под названием «Факторы, определяющие человеческое поведение» (1937). В настоящем издании текст воспроизводится по исходной рукописи на немецком языке.

Психологические факторы, определяющие человеческое поведение

[232] Отчуждение психологии от базовых биологических предпосылок носит сугубо искусственный характер, так как человеческая психика существует в неразрывном единстве с телом. А поскольку эти биологические предпосылки действительны не только для человека, но и для всего мира живых существ, то научное основание, на котором они покоятся, приобретает значимость, намного превосходящую ценность психологических суждений, весомых исключительно в области сознания. Вот почему не следует удивляться частой склонности психологов искать себе укрытие в биологической точке зрения и свободно заимствовать концепции из физиологии и теории инстинкта. Ничуть не удивляет и широко распространенное мнение, гласящее, что психология есть всего-навсего раздел физиологии. Пускай психология обоснованно притязает на автономию в собственной специфической области исследований, она должна признавать важное соответствие между ее фактами и данными биологии.

[233] Среди психологических факторов, определяющих человеческое поведение, главными побудительными силами психических событий выступают инстинкты. Ввиду тех противоречий, которыми окружено обсуждение природы инстинктов, будет нелишним четко обозначить отношение, существующее, на мой взгляд, между инстинктами и психикой, а также объяснить, почему я называю инстинкты психологическими факторами. Если отталкиваться от гипотезы, что психическое совершенно тождественно жизни как таковой, тогда нам придется принять существование психической функции даже у одноклеточных организмов. В таком случае инстинкт оказался бы своего рода психическим органом, а гормонообразующая деятельность желез считалась бы обусловленной психически.

[234] Но если трактовать появление психики как сравнительно недавнее событие в истории эволюции и если допустить, что психическая функция есть явление, сопутствующее нервной системе, которая так или иначе централизовалась, то трудно будет поверить, будто инстинкты исходно были психическими по своей природе. Поскольку же связь психики с мозгом выглядит более правдоподобным предположением, нежели психическая «натура» жизни вообще, я рассматриваю характерную принудительность (zwangsläufigkeit) инстинкта как эктопсихический фактор[180]. Тем не менее она важна в психологическом отношении, ибо стимулирует образование структур или схем, которые могут считаться детерминантами человеческого поведения. При данных условиях непосредственным детерминирующим фактором будет не сам эктопсихический инстинкт, а структура, возникшая из взаимодействия инстинкта и конкретной психической ситуации. Следовательно, детерминирующим фактором является видоизмененный инстинкт. Причем изменение, которое инстинкт претерпел, столь же значимо, как различие между цветом, видимым человеческим глазом, и объективно существующей длиной волны, порождающей цвет. Инстинкт в качестве эктопсихического фактора играет роль простого стимула, но в качестве психического явления он обеспечивает ассимиляцию этого стимула в уже существующую психическую структуру. Этому процессу требуется имя, и я предлагаю ввести термин «психизация». Если коротко, то, что мы называем инстинктом, на самом деле будет психизированной данностью эктопсихического происхождения.

А. Общая феноменология

[235] Изложенная выше схема позволяет нам понять вариативность инстинкта в рамках его общей феноменологии. Психизированный инстинкт до определенной степени утрачивает свою уникальность, порой даже теряет свою наиболее существенную особенность – принудительность. Он перестает быть эктопсихическим и недвусмысленным фактом, становится вместо этого модификацией, обусловленной столкновением с психическими данными. Как детерминирующий фактор инстинкт вариабелен и потому допускает для себя различные проявления. Какой бы ни была природа психического, оно наделено экстраординарной способностью к вариациям и трансформациям.

[236] Например, сколь бы недвусмысленным ни было физическое состояние раздражения, вызываемое голодом, психические его последствия могут быть самыми разнообразными. Реакции на обыкновенный голод широко варьируются, да и сам голод может быть «денатуризирован», может даже трактоваться как нечто метафорическое. Мы употребляем слово «голод» в различных значениях, а голод как ощущение в сочетании с прочими факторами может принимать широкое множество форм. Исходно простая и недвусмысленная детерминанта способна преобразиться в жадность (к еде и не только), воплотиться в тех или иных проявлениях безграничного желания, в ненасытности, скажем, в стремлении к наживе или в непомерном честолюбии.

[237] Голод как характерное выражение инстинкта самосохранения является, вне сомнения, одним из первичных и наиболее важных факторов, влияющих на поведение; по существу, жизнь первобытных людей голод затрагивает гораздо более явно, нежели сексуальность. На этом уровне развития голод есть альфа и омега, само существование как таковое.

[238] Значимость инстинкта для сохранения вида очевидна. Однако развитие культуры несет с собой множество ограничений морального и социального толка на природу, и сексуальности, хотя бы временно, придается избыточное значение, подобно воде в пустыне. Из-за того интенсивного чувственного наслаждения, которым природа окружила процесс размножения, человек обрел тягу к сексуальному удовлетворению – уже вне сезона спаривания, уже почти обособившемуся как отдельный инстинкт. Сексуальный инстинкт сочетается с разнообразными чувствами, эмоциями, аффектами, материальными и духовными интересами, причем в такой степени, что, как хорошо известно, предпринималась даже попытка проследить культуру как целое до таких изначальных сочетаний.

[239] Сексуальность, подобно голоду, подвергается радикальной психизации, которая позволяет перенаправлять сугубо инстинктивную первоначально энергию от биологического применения в иные каналы. Тот факт, что эта энергия может растекаться по разным областям, указывает на существование других побуждений, достаточно сильных для того, чтобы изменить направление сексуального инстинкта и отклонить его, по крайней мере частично, от заданной цели.

[240] Далее мне хотелось бы выделить в качестве третьей группы инстинктов стремление к деятельности. Это стремление проявляется, когда другие побуждения получают удовлетворение; фактически оно возникает лишь после такого удовлетворения. Сюда, к подобным стремлениям, относятся тяга к путешествиям, желание перемен, неусидчивость и игровой инстинкт.

[241] Существует еще один инстинкт, отличный от стремления к деятельности и, насколько нам известно, чисто человеческий; его можно было бы назвать рефлективным инстинктом. Обычно мы не думаем о «рефлексии» как о чем-то инстинктивном, она ассоциируется с сознательным разумом. Латинское слово reflexio означает «обращение вспять»; в психологии этот термин обозначает ситуацию, когда рефлекс, влекущий стимул к его инстинктивной разрядке, сталкивается с помехами из-за психизации. Благодаря этим помехам психические процессы «притягивают» желание к действию, возбуждаемое стимулом. Потому, прежде чем разрядиться во внешней среде, желание отклоняется и попадает в область эндопсихической деятельности. Reflexio – это своего рода поворот внутрь, в результате которого вместо инстинктивного действия возникает последовательность производных элементов или состояний, определяемых как рефлексии или обдумывания. В итоге взамен принудительного акта появляется некоторая степень свободы, а вместо предопределенности – относительная непредсказуемость воплощений желания.

[242] Богатство человеческой психики и ее сущностный характер определяются, вероятно, этим рефлексивным инстинктом. Рефлексия возобновляет процесс возбуждения и преобразует стимул в серию образов, которые, при достаточной побудительной силе, воспроизводятся в конкретных формах выражения. Это может происходить непосредственно, например в речи, или реализовываться в форме абстрактного мышления, драматического представления или морального поведения, научного достижения или произведения искусства.

[243] Посредством рефлективного инстинкта стимул более или менее полно трансформируется в элемент психики, то есть становится опытом: естественный процесс перерождается в сознательное. Рефлексия есть культурный инстинкт par excellence, и его сила проявляется в способности культуры сохраняться под натиском необузданной природы.

[244] Сами по себе инстинкты лишены творческого начала; они становятся устойчиво организованными и потому функционируют преимущественно автоматически. Рефлективный инстинкт не является исключением из этого правила, ведь производство сознания нельзя назвать творческим актом; при определенных условиях этот процесс тяготеет к автоматичности. Очень важно то обстоятельство, что принудительность инстинкта, которой так страшится цивилизованный человек, порождает и характерную боязнь обрести сознание, лучше всего заметную у невротиков, но присущую не только им.

[245] Хотя в целом инстинкт есть система устойчиво организованных процедур, которая вследствие этого стремится к бесконечной повторяемости, человек, тем не менее, обладает ярко выраженной способностью создавать нечто новое в буквальном смысле этого слова, подобно природе, которая за длительные промежутки времени преуспевает в творении новых видов. Мы не в состоянии классифицировать его с достаточно высокой степенью точности, но все же творческий инстинкт заслуживает отдельного упоминания. Не знаю, справедливо ли вообще рассуждать об «инстинкте» в данном случае. Мы употребляем словосочетание «творческий инстинкт» потому, что этот фактор, как надлежит инстинкту, ведет себя как минимум динамически. Он тоже принудителен, но встречается не у всех и к тому же не является фиксированной и безусловно наследуемой структурой. Поэтому я предпочитаю определять творческий порыв как психический фактор, близко сходный с инстинктами по своему складу, имеющий с ними тесную связь, но не тождественный ни одному из них. Его связь с сексуальностью широко обсуждается; более того, у него много общего со стремлением к деятельности и с рефлексивным инстинктом. Но также он способен подавлять эти инстинкты или подчинять их себе вплоть до саморазрушения индивидуума. Творчество – не только созидание, но и разрушение.

[246] Подводя итог сказанному, хочу подчеркнуть, что с психологической точки зрения можно выделить пять основных групп инстинктивных факторов: это группы голода, сексуальности, деятельности, рефлексии и творчества. Согласно нашему анализу, инстинкты суть эктопсихические детерминанты.

[247] Очевидно, что обсуждение динамических факторов, определяющих человеческое поведение, будет неполным без упоминания воли. Впрочем, какую именно роль играет воля, еще предстоит выяснить, и в целом эта проблема обременена философскими теориями, приверженность которым, в свою очередь, зависит от наших взглядов на мир. Если утверждается свобода воли, то воля не ограничена причинностью, и нам нечего больше здесь сказать. Если же воля рассматривается как предопределенная и каузально зависимая от инстинктов, она выступает эпифеноменом второстепенной значимости.

[248] От динамических факторов отличаются модальности функционирования психики, которые воздействуют на человеческое поведение иными способами. Среди них особо выделю пол, возраст и наследственную предрасположенность индивидуума. Эти три фактора толкуются преимущественно как физиологические, однако они имеют непосредственное отношение и к психологии, когда, подобно инстинктам, подвергаются психизации. Например, анатомическая маскулинность индивидуума далеко не всегда служит доказательством его психической маскулинности. Сходным образом физиологический возраст отнюдь не всегда соответствует психологическому возрасту. Что касается наследственной предрасположенности, детерминирующий фактор расы или семьи может быть вытеснен преобладающей психологической надстройкой. Многое из того, что воспринимается как наследственность в узком смысле слова, представляет собой, по сути, разновидность психического «заражения», которое заключается в приспособлении детской психики к бессознательному родителей.

[249] К этим трем полуфизиологическим модальностям хотелось бы добавить еще три, уже чисто психологические. Среди них особое внимание надо уделить сознательному и бессознательному. Для поведения индивидуума принципиально важно, как в основном функционирует его психика: сознательно или бессознательно. Естественно, мы говорим лишь о большей или меньшей степени осознанности, поскольку тотальное сознание невозможно. Предельное состояние бессознательности характеризуется преобладанием принудительных инстинктивных процессов, вследствие чего либо возникает неконтролируемое торможение, либо наблюдается полное его отсутствие. События в области психического в таком случае начинают противоречить друг другу и протекают, произвольно чередуясь без малейших признаков логики. Фактически сознание здесь находится на уровне, соответствующем сновидению. С другой стороны, высокая степень сознательности характеризуется повышенной осведомленностью, преобладанием воли, направленным, рациональным поведением и почти полным отсутствием инстинктивных детерминант. Бессознательное тем самым низводится, по сути, до животного уровня. Первое состояние не допускает интеллектуальных и моральных достижений, а второе лишено естественности.

[250] Вторую модальность составляют экстраверсия и интроверсия. Эта модальность определяет направление психической деятельности, то есть «решает», относится сознательный элемент к внешним объектам или к субъекту. Также оно решает, находится ли конкретная ценность внутри индивидуума или вовне. Эта модальность действует с таким постоянством, что она создает привычные установки, иначе говоря, типы, имеющие узнаваемые внешние признаки.

[251] Третья модальность указывает, если выражаться образно, на «верх» и «низ», поскольку она обращена к духу и материи. Конечно, материя как таковая изучается физикой, однако она также является психической категорией, что явно показывает история религии и философии. В физике материю в конечном счете следует трактовать исключительно как рабочую гипотезу, и точно так же дух, предмет религии и философии, есть всего-навсего гипотетическая категория, непрерывно требующая уточнения. Так называемая реальность материи первоначально проверяется нами через чувственное восприятие, а вера в существование духа подпитывается психическим опытом. С психологической точки зрения мы в состоянии установить в отношении материи и духа в лучшем случае наличие ряда сознательных элементов, причем некоторые будут помечаться как имеющие материальное, а другие – как имеющие духовное происхождение. Да, в сознании цивилизованных людей существует, по всей видимости, резкое разграничение между двумя указанными категориями, но в первобытной среде эти границы становятся такими расплывчатыми, что материя нередко будто бы наделяется «душой», тогда как дух предстает будто бы материальным. Впрочем, благодаря существованию этих двух категорий возникают этические, эстетические, интеллектуальные, социальные и религиозные системы ценностей, которые в итоге и определяют, как следует использовать динамические факторы психического. Возможно, не будет большим преувеличением заявить, что наиболее важные проблемы индивидуума и общества трактуются в связи со спецификой функционирования психического применительно к духу и материи.

В. Специальная феноменология

[252] Давайте теперь обратимся к специальной феноменологии. В первом разделе мы выделили пять основных групп инстинктов и шесть модальностей. Однако описанные понятия обладают лишь академической ценностью как общие категории. В реальности психика представляет собой плод сложного взаимодействия всех перечисленных факторов. Более того, в соответствии с особенностями своей структуры она демонстрирует, с одной стороны, бесконечное разнообразие индивидуальных вариантов, а с другой – не менее выраженную способность к изменению и дифференциации. Вариативность объясняется тем, что психическое не является гомогенной структурой: по-видимому, оно состоит из унаследованных элементов, достаточно свободно связанных друг с другом, и потому выказывает заметную склонность к расщеплению. А склонность меняться обусловлена влияниями, как изнутри, так и извне. С функциональной точки зрения обе эти склонности тесно взаимосвязаны.

[253] 1. Рассмотрим склонность психического к расщеплению. Пусть наиболее отчетливо эта особенность наблюдается в психопатологии, она, по существу, представляет собой обыденное явление, которое легко можно распознать в проекциях, свойственных примитивной психике. Склонность к расщеплению подразумевает, что отдельные части психического обосабливаются от сознания в высшей степени, воспринимаются сознанием как чуждые и даже ведут автономное существование. Мы не говорим об истерической множественной личности или шизофренических разделениях сознания; речь идет о так называемых «комплексах», которые целиком подпадают под определение нормальности. Комплексы суть психические фрагменты, «отколовшиеся» вследствие травматического воздействия или какой-либо несовместимости. Как доказывают эксперименты в области словесных ассоциаций, комплексы вмешиваются в намерения воли и мешают сознательной деятельности; они вызывают нарушения памяти и блокируют потоки ассоциаций; появляются и исчезают согласно собственным законам; способны временно завладеть сознанием или бессознательно воздействовать на речь и поступки. Если коротко, комплексы ведут себя как независимые существа, и этот факт буквально бросается в глаза при аномальных состояниях психики. В голосах, которые слышатся душевнобольным, они даже до некоторой степени персонализируются и получают собственное эго, подобно тем духам, чье присутствие мы постигаем через автоматическое письмо и другие похожие техники. Интенсификация комплексов ведет к болезненным состояниям, то есть к обширным и множественным расщеплениям личности, для которых характерна самостоятельная и необузданной жизнь.

[254] Поведение новых элементов, которые группировались в бессознательном, но еще не ассимилированы сознанием, аналогично поведению комплексов. Эти элементы могут опираться на сублиминальное восприятие или быть творческими по своей природе. Как и комплексы, они ведут самостоятельную жизнь до тех пор, пока не будут осознаны и не интегрируются в бытие личности. В области художественных и религиозных явлений подобные элементы также могут проявляться в персонифицированном облике, прежде всего в качестве архетипических фигур. В мифологических исследованиях их называют «мотивами»; Леви-Брюль говорит о representations collectives[181]; Юбер и Мосс рассуждают о «категориях воображения». Я сам разработал понятие коллективного бессознательного, чтобы охватить все эти архетипические формы. Архетипы суть психические формы, которые, подобно инстинктам, свойственны всему человечеству, а свидетельства их присутствия можно найти везде, где сохранились соответствующие текстовые записи. Будучи факторами влияния на человеческое поведение, архетипы играют очень важную роль. Через процесс отождествления их воздействию подвергается личность в целом. Наилучшим объяснением здесь служит тот факт, что архетипы, по всей видимости, символизируют типические жизненные ситуации. Обилие показаний о тождестве с архетипами можно найти в психологическом и психопатологическом материале. Хорошим примером будет и психологическое описание ницшевского Заратустры. Различие между архетипами и плодами шизофренического расщепления заключается в том, что первые – это сущности, наделенные личностью и заряженные смыслом, тогда как вторые – лишь фрагменты, остатки смысла, на самом деле продукты распада. Впрочем, как те, так и другие в значительной степени наделены способностью влиять на эго-личность, управлять ею и даже ее подавлять, что ведет в итоге к временной или длительной трансформации личности.

[255] 2. Как мы видели, присущая психике склонность к расщеплению, с одной стороны, означает, что психика распадается на множество структурных элементов, а с другой стороны, открывает возможность для изменений и дифференциации. Это позволяет отдельным элементам психической структуры отделяться, в силу чего – за счет напряжения воли – они обучаются и доводятся до максимального уровня своего развития. Именно так определенные способности, особенно те, что предпочтительны для общества, могут поощряться, а другими попросту пренебрегают. В результате возникает несбалансированное состояние, сходное с тем, которое вызывается доминирующим комплексом, – то есть с изменением личности. Укажу особо, что мы не рассматриваем этот случай как пример одержимости комплексом; это лишь односторонность. Тем не менее фактическое состояние остается приблизительно одинаковым, различие в том, что односторонность проистекает из намерений индивидуума и поощряется всеми доступными ему средствами, а вот комплекс ощущается как нечто враждебное и причиняющее урон. Люди зачастую не понимают, что осознанно проявляемая односторонность выступает одной из важнейших причин возникновения нежелательных комплексов, и что, наоборот, некоторые комплексы приводят к односторонней дифференциации сомнительной ценности. Определенная степень односторонности неизбежна – и в той же самой степени неизбежны комплексы. Под этим углом зрения комплексы можно сравнить с модифицированными инстинктами. Инстинкт, подвергшийся слишком большой психизации, способен «мстить» в форме автономного комплекса. Это одна из основных причин возникновения неврозов.

[256] Общеизвестно, что очень многие способности человека могут дифференцироваться. Не стану углубляться в подробности конкретных историй болезни и должен ограничиться здесь рассмотрением нормальных способностей, всегда присутствующих в сознании. Сознание есть, в первую очередь, орган ориентации в мире внешних и внутренних фактов. Прежде всего, оно устанавливает тот факт, что нечто существует. Я называю эту способность ощущением, имея в виду не специфическую деятельность какого-либо органа чувств, но восприятие как таковое. Другая способность позволяет нам истолковывать воспринятое; ее я назову мышлением. Посредством этой функции воспринимаемый объект ассимилируется и трансформируется в психический элемент гораздо лучше и полнее, нежели при простом ощущении. Третья способность направлена на установление ценности объекта, и эту функцию оценки я называю чувством. Чувственная реакция боли-удовольствия отмечает наивысшую степень субъективации объекта. Чувство устанавливает между субъектом и объектом настолько тесные взаимоотношения, что субъекту необходимо выбирать между принятием объекта или его отвержением.

[257] Этих трех функций было бы вполне достаточно для ориентации, будь рассматриваемый объект изолирован в пространстве и времени. Но с пространственной точки зрения любой объект состоит в бесконечном множестве связей с другими, а с временной точки зрения это просто-напросто переход от предыдущего состояния к последующему. Большая часть пространственных взаимоотношений и временных изменений в момент ориентации неизбежно остается за пределами сознания, но все-таки для определения значения объекта необходимо оценить его пространственно-временные связи. Именно четвертая способность сознания – интуиция – позволяет нам хотя бы приблизительно определять пространственно-временные взаимоотношения. Это функция восприятия, которая опирается на сублиминальные факторы, то есть учитывает возможные отношения объектов, отсутствующих в поле зрения, и возможные изменения во времени, прошлые и будущие, относительно которых сам объект не дает никаких сведений. Интуиция есть мгновенное осознание этих отношений, осознание, недоступное другим трем функциям в момент ориентации.

[258] Я упоминаю ориентационные функции сознания потому, что их можно выделить для эмпирического наблюдения и они поддаются дифференциации. Природа изначально установила градации в их значимости для разных индивидуумов. Как правило, усиленно развивается одна из четырех функций, накладывая тем самым характерный отпечаток на психику индивидуума в целом. Преобладание той или другой функции ведет к появлению типических установок, носителей которых можно сопоставить с мыслительным типом, чувствующим типом[182] и т. д. Конкретный тип есть выражение определенной склонности, своего рода призвание, с которым личность себя отождествляет. Все, что возводится в ранг принципа или добродетели, по причине приверженности к данному принципу или же из-за его полезности неизменно приводит к односторонности или к принуждению к односторонности, исключающей все прочие возможности; это характеризует людей воли и действия ничуть не меньше, чем тех, чья цель в жизни – постоянная тренировка памяти. Что бы мы упорно ни исключали из сознательного воспитания и адаптации, все это благополучно сохраняется в неподготовленном, неразвитом, инфантильном или архаическом состоянии, и глубина постижения тут варьируется от частичной до полной бессознательности. Поэтому, наряду с мотивами сознания и разума, бессознательные влияния примитивного свойства всегда обильно представлены в личности и препятствуют намерениям сознания. Ни в коем случае не следует предполагать, будто все эти латентные для психики формы деятельности, подавленные или игнорируемые индивидуумом, лишены тем самым своей специфической энергии. К примеру, полагайся человек целиком на зрительное восприятие, это вовсе не означало бы, что он перестал слышать. Даже если бы смог перенестись в беззвучный мир, он при первой же возможности удовлетворил бы свою потребность слышать, предавшись слуховым галлюцинациям.

[259] Тот факт, что у естественных функций психики не отнять их специфической энергии, ставит показательные антитезы, хорошо заметные всюду, где действуют эти четыре ориентирующие функции сознания. Основными противоречиями выступают противоречия между мышлением и чувством, с одной стороны, и между ощущением и интуицией, с другой стороны. Первое противоречие хорошо известно и не нуждается в уточнениях. Противоречие между членами второй пары становится яснее, если трактовать ее как противоречие между объективным фактом и простой возможностью. Очевидно, что всякий, жаждущий новых возможностей, не будет довольствоваться текущей ситуацией, а попытается ее преодолеть, насколько это в его силах. Указанные полярности, безусловно, вызывают досаду, и это справедливо вне зависимости от того, происходит конфликт в психике одного человека или между индивидуумами противоположного темперамента.

[260] Мне представляется, что проблему противоположностей, которая здесь затрагивается вскользь, следовало бы сделать основой критической психологии. Подобного рода критика была бы чрезвычайно полезной не только в узкой сфере психологии, но и в гораздо более широкой сфере наук о культуре вообще.

[261] В настоящей статье я свел воедино все те факторы, которые, с точки зрения сугубо практической психологии, играют ведущую роль в определении человеческого поведения. Многообразие вопросов, требующих внимания, обусловлено природой психики, отражающейся в бесчисленном множестве граней, и они суть выражение тех затруднений, с которыми приходится сталкиваться исследователю. Невероятная смутность психических явлений ложится на наши плечи всей своей тяжестью, когда становится ясно, что всякие попытки сформулировать исчерпывающую теорию обречены на провал. Предпосылки всегда выглядят намного проще. Психическое есть отправная точка всего человеческого опыта, и любое знание, обретенное нами, так или иначе снова возвращает нас к психике. Она – начало и конец всякого познания. Психическое выступает не только как объект изучающей его науки, но и как ее субъект. Это обеспечивает психологии уникальное место среди прочих наук: с одной стороны, налицо постоянные сомнения относительно того, является ли она наукой в привычном понимании, а с другой стороны, очевидно, что психология приобрела право ставить теоретические проблемы, разрешение которых окажется одной из труднейших задач грядущей философии.

[262] Боюсь, что в моем обзоре, по необходимости слишком сжатом, я оставил без упоминания множество прославленных имен. Тем не менее одно имя мне ни за что не хотелось бы пропустить. Это имя Уильяма Джеймса, чьи психологическая проницательность и прагматическая философия неоднократно служили для меня ориентирами. Именно его устремленное в будущее видение помогло мне осознать, что горизонты человеческой психологии на самом деле расширяются безгранично.

VI. Инстинкт и бессознательное

Доклад на совместном симпозиуме Аристотелевского общества, ассоциации исследователей разума и Британского психологического общества в Бедфордском колледже Лондонского университета в июле 1919 г. Текст впервые опубликован в «Британском журнале психологии» (номер X, 1919, стр. 12–26) на английском языке. На немецком увидел свет в сборнике «О психической энергии» (Цюрих, 1928), с коротким дополнением в конце перепечатан в сборнике «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948).

Инстинкт и бессознательное

[263] Тема данного симпозиума так или иначе затрагивает проблему чрезвычайно важную как для биологии, так и для психологии с философией. Но если мы хотим обсуждать связь инстинкта с бессознательным, необходимо прежде четко определить наши термины.

[264] Что касается определения инстинкта, я хотел бы подчеркнуть значение реакции по принципу «все или ничего», отмеченной Риверсом[183]; мне представляется, что вот эта особенность инстинктивной деятельности имеет особое значение для психологического рассмотрения проблемы. Разумеется, я ограничусь этой стороной вопроса, поскольку не считаю себя достаточно компетентным в биологии и, следовательно, не вправе рассуждать о биологическом аспекте. Но, попытавшись дать психологическое определение инстинктивной деятельности, я осознал, что не могу всецело положиться на реакцию по принципу «все или ничего», и причина здесь следующая: Риверс характеризует эту реакцию как процесс, лишенный градаций интенсивности применительно к условиям, его породившим. Эта реакция протекает с собственной интенсивностью при любых условиях и нисколько не пропорциональна воздействию исходного раздражителя. Когда мы обращаемся к психологическим процессам сознания, чтобы установить, существуют ли среди них такие, интенсивность которых совершенно несоразмерна силе раздражителя, то оказывается, что у человека их множество – это, например, и чрезмерные аффекты, и впечатления, и преувеличенные позывы, и далеко заходящие намерения, и все прочее в том же роде. Отсюда следует, что всю совокупность этих процессов нельзя классифицировать как инстинктивную, а потому нам требуется какой-то другой критерий.

[265] Мы очень часто употребляем слово «инстинкт» в обыденной речи. Мы говорим об «инстинктивных действиях», подразумевая такое поведение, мотив и цель которого не осознаются полностью и которое можно объяснить лишь некоей смутной внутренней потребностью. Эту особенность уже отмечал в прошлом английский автор Томас Рид: «Под инстинктом я понимаю естественное побуждение к некоторому действию, без малейшей цели, без обдумывания и без представления о том, что мы делаем»[184]. То есть инстинктивное действие опосредуется бессознательностью стоящего за ним психологического мотива, в противоположность сугубо сознательным процессам, которые выделяются из общего числа именно осознаваемой непрерывностью их мотивов. Инстинктивное действие можно считать более или менее внезапным психическим событием, неким вмешательством в непрерывность сознания. В этом отношении оно воспринимается как внутренняя необходимость, и таково, между прочим, определение инстинкта, данное Кантом[185].

[266] Соответственно, инстинктивную деятельность следует отнести к специфическим бессознательным процессам, которые улавливаются сознанием лишь через их результаты. Но, если удовольствоваться таким понятием инстинкта, вскоре мы обнаружим его недостаточность: ведь оно просто отделяет от сознательных процессов инстинкт, характеризуя его как бессознательное действие. Если же, с другой стороны, рассматривать бессознательные процессы в целом, то мы поймем, что невозможно классифицировать их все как инстинктивные, пусть в обыденной речи различия между ними и не проводится. Внезапно встретив змею и сильно испугавшись, вы вправе назвать свой страх инстинктивным, поскольку он неотличим от инстинктивной боязни змей у обезьян. Но именно единообразие явления и его регулярная повторяемость выступают наиболее характерными особенностями инстинктивного действия. Как удачно отмечает Ллойд Морган[186], биться об заклад по поводу инстинктивной реакции столь же скучно, как и ставить на то, взойдет ли завтра солнце. При этом вполне может случиться так, что кого-то неизменно охватывает страх при встречах с совершенно безобидной курицей. В этом случае механизм страха тоже действует бессознательно, подобно инстинкту, однако мы все-таки должны различать указанные процессы. В первом примере страх перед змеями представляет собой общераспространенный и целенаправленный процесс, а второй пример из повседневной жизни есть образчик фобии, а не инстинкта, поскольку он проявляется только изолированно и не может считаться какой-то общей особенностью. Существует множество иных бессознательных принуждений такого рода – например, навязчивые мысли, музыкальные пристрастия, неожиданные идеи и настроения, импульсивные аффекты, депрессии, состояния тревоги и т. д. Эти явления знакомы как нормальным, так и аномальным (abnormen) индивидуумам. До тех пор пока они возникают изолированно и не повторяются регулярно, их нужно отличать от инстинктивных процессов, пусть даже кажется, что стоящие за ними психологические механизмы соответствуют психологическим механизмам инстинктов. Они могут характеризоваться реакцией по принципу «все или ничего», что особенно ярко замечается при патологии. В психопатологии хорошо известны случаи, когда раздражитель вызывает четкую и относительно избыточную реакцию, сопоставимую с инстинктивной.

[267] Все эти процессы следует отличать от инстинктивных. Лишь те бессознательные процессы, которые наследуются, протекают единообразно и регулярно, могут считаться инстинктивными. Одновременно в них должна проступать своего рода метка вынужденной необходимости – на такую рефлективность указывал Герберт Спенсер[187]. Подобный процесс отличается от простого сенсорно-моторного рефлекса только степенью сложности. Потому-то Уильям Джеймс вполне обоснованно называет инстинктом «простой двигательный импульс, возникающий под влиянием внешнего раздражения и обусловленный некоторой предшествующей в нервных центрах… рефлекторной дугой»[188]. У инстинктов общим с рефлексами являются единообразие и повторяемость действия наряду с неосознаваемостью их мотивов.

[268] Вопрос происхождения инстинктов и способов их приобретения представляется исключительно трудным для внятного ответа. Тот факт, что они по определению и без вариантов наследуются, никак не объясняет их происхождение, просто вынуждает задумываться о жизни наших предков. Широко распространено мнение, будто инстинкты проистекают из индивидуальных, позднее обобщаемых, актов воления, которые часто повторяются. Это объяснение правдоподобно постольку, поскольку мы можем ежедневно наблюдать, как определенные тщательно заучиваемые действия постепенно становятся автоматическими благодаря постоянной практике. Но если обратиться к самым поразительным примерам инстинктов из животного мира, нам придется признать, что элемент заучивания порой полностью там отсутствует. В ряде случаев невозможно даже вообразить, как вообще рассуждать о заучивании и практике. Возьмем для примера невероятно изощренный инстинкт размножения у бабочки-юкка (Pronuba yuccasella)[189]. Цветки растения юкка раскрываются всего на одну ночь. Бабочка берет пыльцу с одного цветка и скатывает ее в маленький шарик, затем перелетает на второй цветок, раскрывает его пестик, откладывает яйца между тычинками и вводит шарик пыльцы в воронкообразное отверстие пестика. Эту сложную операцию бабочка-юкка проделывает всего единожды за свою жизнь.

[269] Подобные случаи трудно истолковать посредством гипотезы о заучивании и практике. Вот почему предлагаются иные объяснения, в частности, недавние, основанные на философии Бергсона[190] и особо выделяющие фактор интуиции. Интуиция есть бессознательный процесс, результатом которого является вторжение в сознание бессознательного элемента, то есть спонтанной идеи или «прозрения»[191]. Она схожа с процессом восприятия, но, в отличие от сознательной деятельности органов чувств и самонаблюдения, восприятие не осознается. Потому-то мы и называем интуицию «инстинктивным» актом постижения. Это процесс, аналогичный инстинкту, и различие между ними в том, что инстинкт является целенаправленным стремлением выполнить некоторое сложное действие, а интуиция представляет собой бессознательное и целенаправленное предвкушение некоей крайне запутанной ситуации. Следовательно, в определенном смысле интуиция противоположна инстинкту, хотя и столь же удивительна. Нельзя забывать о том, что нечто сложное или даже удивительное для нас не будет таковым для Природы – с ее точки зрения, это нечто является совершенно заурядным. Мы всегда склонны проецировать на наблюдаемые явления наши собственные трудности понимания и рассуждать о сложности, тогда как в реальности все обстоит крайне просто, и наши интеллектуальные затруднения тут ни при чем.

[270] Обсуждение проблемы инстинкта без упоминания бессознательного было бы неполным, поскольку именно инстинктивные процессы делают необходимым привлечение к рассмотрению этого понятия. Я определяю бессознательное как совокупность всех психических явлений, лишенных сознательного качества. Эти психические элементы уместнее называть «сублиминальными», исходя из допущения, что всякий психический элемент должен обладать некоторой энергетической ценностью для того, чтобы обрести качество сознания. Чем ниже падает ценность сознательного элемента, тем проще ему исчезнуть за порогом сознания. Отсюда следует, что бессознательное есть вместилище всех утраченных воспоминаний и всех психических элементов, которые пока недостаточно сильны для того, чтобы стать осознаваемыми. Эти элементы суть плоды бессознательной ассоциативной деятельности, которая также порождает сновидения. Кроме того, мы должны отнести сюда и все более или менее преднамеренно подавляемые мучительные мысли и болезненные чувства. Я называю сумму всех этих элементов «личным бессознательным». Но, помимо и сверх того, мы находим среди бессознательных свойств такие, которые не приобретаются индивидуально, а наследуются; инстинкты выступают побуждением к выполнению того или иного необходимого действия без осознанной мотивации. В этом «более глубоком» слое мы обнаруживаем также априорные врожденные формы «интуиции», а именно, архетипы[192] восприятия и понимания, априорные детерминанты всех психических процессов. Инстинкты обрекают человека на специфический для людей образ жизни, и точно так же архетипы руководят его восприятием и пониманием, понуждая обращаться к специфически человеческим схемам мышления. Инстинкты и архетипы вместе образуют «коллективное бессознательное». Я называю его «коллективным» потому, что, если сравнивать с личным бессознательным, оно состоит не из индивидуальных, более или менее уникальных элементов, а из элементов универсальных, проявляющих себя с неизменной регулярностью. Инстинкт есть преимущественно коллективное, то есть универсальное и регулярное явление, которое не имеет ничего общего с индивидуальностью. Архетипы разделяют это свойство с инстинктами и тоже выступают как коллективные феномены.

[271] На мой взгляд, вопрос об инстинктах нельзя рассматривать с психологической точки зрения, не учитывая архетипы, поскольку одни и другие, по сути, определяют друг друга. Впрочем, обсуждать эту ситуацию крайне затруднительно из-за чрезвычайного разнообразия мнений по поводу роли инстинкта в человеческой психологии. Так, Уильям Джеймс считал, что человек переполнен инстинктами, а иные исследователи относят к инстинктивным лишь малое число процессов, едва отличимых от рефлексов, к примеру, некоторые двигательные реакции младенцев, определенные движения рук и ног ребенка, движения гортани, использование правой руки и формирование составных звуков. Мне представляется, что такое понимание инстинкта является слишком узким, пусть оно вполне характерно для человеческой психологии в целом. Прежде всего, мы всегда должны помнить, что, обсуждая человеческие инстинкты, говорим о самих себе, а потому судим заведомо предвзято.

[272] Гораздо удобнее для нас наблюдать инстинкты у животных или у первобытных народов. Это объясняется тем фактом, что мы привыкли кропотливо анализировать собственные поступки и находить им рациональное обоснование. Но никоим образом нельзя утверждать, что наши суждения безукоризненны – более того, это попросту маловероятно. Вовсе не требуется сверхчеловеческого интеллекта, чтобы убедиться в мелочности многих наших рационализаций и усмотреть за ними истинный мотив, непреодолимый инстинкт, который прячется позади. В результате искусственных рационализаций нам может показаться, что нами управляют не инстинкты, а некие осознаваемые мотивы. Разумеется, я не стану утверждать, будто посредством тщательной подготовки человек не добился частичных успехов в превращении своих инстинктов в акты воли. Инстинкты удалось приручить, однако базовые мотивы по-прежнему остаются инстинктивными. Безусловно, мы преуспели в сведении целого ряда инстинктов к рациональным объяснениям, причем настолько, что уже сами не в состоянии распознать исходный мотив за многочисленными обертками. Потому кажется, что у нас больше не осталось практически никаких инстинктов. Но если применить к человеческому поведению критерий Риверса (непропорциональная реакция по принципу «все или ничего»), то мы обнаружим бесчисленное множество чрезмерных реакций. Преувеличение есть в действительности общечеловеческая черта, хотя каждый стремится объяснять свои реакции рациональными мотивами. Отсутствия убедительных доводов не наблюдается, но факт преувеличения все равно очевиден. Почему же человек делает или говорит, дает или берет не ровно столько, сколько необходимо, разумно или оправдано ситуацией, а зачастую намного больше или меньше? Именно потому, что им руководит бессознательный процесс, протекающий своим чередом вне участия разума и потому превосходящий степень рациональной мотивации (или ее не достигающий). Данное явление столь единообразно и столь регулярно, что у нас нет иного выбора, кроме как назвать его «инстинктивным», пускай никому в такой ситуации не хочется признавать инстинктивную основу своего поведения. Поэтому я склонен считать, что человеческое поведение поддается влиянию инстинктов в гораздо большей степени, чем принято считать, и что нам свойственно слишком часто заблуждаться в этом отношении – вследствие, опять-таки, инстинктивного преувеличения нашего рационализма.

[273] Инстинкты суть типичные способы действия, и везде, где сталкиваемся с единообразными и регулярно повторяющимися способами действия и реакций, мы имеем дело с инстинктами, независимо от того, связаны они с сознательными мотивами или нет.

[274] Вполне могут спросить, много или мало у человека инстинктов, и точно так же нам самим нужно задаться вопросом, который пока не рассматривался, а именно, вопросом о том, много или мало у человека примордиальных форм, или архетипов, психической реакции. Здесь возникает то же затруднение, о котором говорилось выше: мы настолько привыкли употреблять общепринятые и самоочевидные понятия, что больше не осознаем, в какой степени они зиждутся на архетипических формах восприятия. Подобно инстинктам, примордиальные образы скрываются за чрезмерной дифференциацией нашего мышления. Ряд биологических теорий приписывает человеку лишь малое число инстинктов, а теория познания сводит архетипы к немногочисленным и логически ограниченным категориям понимания.

[275] Но у Платона обнаруживается пристальное внимание к архетипам как метафизическим идеям, «парадигмам» или моделям, тогда как реальные предметы считаются всего-навсего копиями этих идеальных моделей. Средневековая философия со времен святого Августина, у которого я заимствовал идею архетипа[193], и до Мальбранша с Бэконом[194] в этом отношении продолжает опираться на Платона. Впрочем, у схоластиков мы встречаем мнение, что архетипы суть естественные образы, запечатленные в человеческом разуме; они помогают выносить суждения. Так, Герберт из Чербери утверждал, что «природные инстинкты суть выражения тех способностей, кои присущи всякому обычному человеческому существу и через кои общие понятия о внутреннем обустройстве миропорядка, будь то причины, средства и предназначения явлений, добро, зло, красота, удовольствие и прочее… приводятся в соответствие, невзирая на потуги рационального мышления»[195].

[276] Со времен Декарта и Мальбранша метафизическая ценность «идеи», или архетипа, постоянно ослабевала. Идея превратилась в «мысль», то есть во внутреннее условие познания; это ясно сформулировал Спиноза: «Под идеей я разумею понятие, образуемое душой в силу того, что она есть вещь мыслящая»[196]. Кант в конце концов свел архетипы к ограниченному числу категорий понимания. Шопенгауэр продолжил это упрощение, одновременно придав архетипам почти платоновскую значимость.

[277] Даже в таком по необходимости кратком изложении нетрудно вновь усмотреть действие того самого психического процесса, который маскирует инстинкты завесой рациональных мотивировок и преобразует архетипы в рациональные понятия. Едва ли возможно опознать архетипы под этими масками. Но все же способ, каким человек строит внутреннюю картину мира, остается, несмотря на все различие деталей, столь же единообразным и регулярным, как и инстинктивные действия. Нам уже пришлось ввести понятие инстинкта, определяющего или регулирующего наши сознательные действия, и точно так же теперь, чтобы объяснить единообразие и регулярность нашего восприятия, нужно обратиться к сходному понятию фактора, определяющего способ понимания. Именно такой фактор я называю архетипом, или примордиальным образом. Прообраз, пожалуй, уместно будет трактовать как восприятие инстинктом самого себя, как «автопортрет» инстинкта (так и сознание есть внутреннее восприятие объективного жизненного процесса). Осознанное понимание придает нашим действиям форму и направление, а бессознательное понимание через архетип определяет форму и направление инстинкта. Если мы называем инстинкт «утонченным» (raffiniert), тогда «интуиция», которая приводит архетип в действие (иными словами, постижение посредством), должна обрести некую предельную точность. То есть бабочка-юкка должна нести в себе, так сказать, образ ситуации, «запускающей» ее инстинкт. Этот образ позволяет ей «распознавать» цветок юкки и его структуру.

[278] Предложенный Риверсом критерий «все или ничего» помог нам обнаружить действие инстинкта повсюду в человеческой психологии, и не исключено, что понятие примордиального образа сыграет аналогичную роль по отношению к действиям интуитивного постижения. Интуитивную деятельность легче всего проследить у первобытных людей. Там мы постоянно сталкиваемся с какими-то типическими образами и мотивами, лежащими в основе мифологии. Эти образы автохтонны и возникают вполне регулярно; повсюду мы обнаруживаем представление о волшебной силе или субстанции, о духах и их деяниях, героев, богов и предания о них. В великих мировых религиях эти образы совершенствуются и в то же время последовательно оборачиваются (fortschreitende einhüllung) рациональными формами. Они появляются даже в точных науках как основания некоторых незаменимых вспомогательных понятий – энергии, эфира и атома[197]. В философии Бергсон возрождает примордиальный образ в понятии «durée créatrice», истоки которого можно отыскать у Прокла и, в его первоначальной форме, у Гераклита[198].

[279] Аналитическая психология ежедневно сталкивается, взаимодействуя как с больными, так и со здоровыми людьми, с расстройствами сознательного понимания, которые обусловлены наложением архетипических образов. Действия, чрезмерные вследствие вмешательства инстинктов, вызываются интуитивными способами понимания, которые подчиняются архетипам и нередко ведут к возникновению преувеличенных, искаженных впечатлений.

[280] Архетипы суть типические способы понимания, и везде, где встречаем единообразные и регулярно повторяемые формы понимания, мы имеем дело с архетипами, причем не важно, признается или нет их мифологический характер.

[281] Коллективное бессознательное состоит из суммы инстинктов и их коррелятов – архетипов. Любой человек обладает как инстинктами, так и запасом архетипических образов. Наиболее убедительным доказательством тому служит психопатология умственных расстройств, которые характеризуются вторжением коллективного бессознательного. Скажем, на примере шизофрении мы часто можем наблюдать проявление архаических раздражителей в сочетании с безошибочно узнаваемыми мифологическими образами.

[282] С моей точки зрения, невозможно определить, что первично – постижение ситуации или стремление действовать. Мне представляется, что они суть различные стороны жизнедеятельности, которые мы вынуждены считать обособленными в целях лучшего их понимания.

Заключение

На протяжении своей жизни я часто размышлял над вопросами, затронутыми в этой короткой статье, и выводы, к которым я пришел, изложены в работе под названием «Теоретические размышления о сущности психического» (см. настоящее издание – Ред.), где проблема взаимодействия инстинкта и архетипа изложена значительно более подробно. Биологическая сторона проблемы обсуждается в работе Ф. Альвердеса[199]: Alverdes F. «Die Wirksamkeit von Archetypen in den Instinkthandlungen der Tiere».

VII. Структура психического

Впервые опубликовано под названием «Die Erdbedingtheit der Psyche» («Обусловленность психического») в сборнике «Mensch und Erde» (под редакцией графа Германа Кайзерлинга, Дармштадт, 1927). Позднее часть работы превратилась в статью «Психическое и земля» (или «Душа и земля», см. том 10 полного собрания сочинений К. Г. Юнга). Настоящая статья, первая часть публикации 1927 г., была напечатана под названием «Die Struktur der Seele» в журнале «Europäische Revue» (IV, Вerlіп, 1928, выпуски 1 и 2), а позднее немного доработана и расширена для публикации в сборнике «Seelenprobleme der Gegenwart» («Проблемы души нашего времени», Цюрих, 1931).

Структура психического

[283] Психическое[200] как отражение мира и человека есть явление, настолько безмерно сложное, что его возможно наблюдать и изучать с великого множества точек зрения. Оно ставит перед нами ту же проблему, что и само мироздание: поскольку систематическое изучение мира лежит вне пределов человеческих возможностей человека, нам приходится довольствоваться выявлением обыденных эмпирических правил и обращать внимание лишь на то, что вызывает наш особый интерес. Каждый выбирает для себя некий собственный фрагмент мироздания и сооружает собственную, персональную систему, нередко возводя непроницаемые барьеры, так что спустя некоторое время начинает казаться, будто удается ухватить смысл и структуру целого. Но конечное никогда не будет в состоянии охватить бесконечное. Пусть мир психических явлений представляет собой всего-навсего часть мироздания как такового, может возникнуть впечатление, что именно поэтому психическое более познаваемо. Однако при этом упускается из вида то обстоятельство, что психическое – это единственный феномен, данный нам непосредственно, а следовательно, оно есть sine qua non всякого опыта.

[284] Все, что мы воспринимаем непосредственно, – это осознаваемые элементы бытия. Утверждая подобное, я вовсе не пытаюсь свести «мироздание» к нашему о нем «представлению». Мою цель можно выразить иначе, например, в следующих словах. Жизнь есть функция атома углерода. Эта аналогия обнажает пределы мировоззрения специалиста, и я неизбежно стану жертвой такого профессионального похода, если попробую хоть как-то объяснить мир или только какую-то его часть.

[285] Конечно же, я буду рассуждать с психологической точки зрения, как практикующий психотерапевт, которому надлежит отыскать кратчайший путь сквозь хаотическое нагромождение разнообразных психических состояний. Эта точка зрения по определению должна отличаться от взгляда психолога, изучающего на досуге, в тиши лаборатории, какой-либо изолированный психический процесс. Данное различие можно приблизительно сопоставить с различием между хирургом и гистологом. Также я мыслю по-другому, нежели метафизик, который полагает, будто обязан поведать, каков «мир сам по себе», сообщить, абсолютно бытие или нет. Мой предмет изучения лежит целиком в области эмпирики.

[286] Прежде всего мне требуется разбираться в неимоверно усложненных обстоятельствах бытия и научиться их описывать. Я должен уметь различать отдельные группы психических фактов. Это различение, в свою очередь, не подразумевает произвольного выбора, поскольку мне необходимо достичь взаимопонимания с моим пациентом. Потому я вынужден полагаться на простейшие схемы, удовлетворительно, с одной стороны, отображающие эмпирические факты и связанные, с другой стороны, с тем, что общеизвестно и в этом качестве является общепринятым.

[287] Если мы поставим перед собой задачу классифицировать содержание сознания, то отталкиваться следует, по традиции, от положения: Nihil est in intellectu, quod non antea fuerit in sensu[201].

[288] Сознание как бы проникает в нас извне в форме чувственного восприятия. Мы видим, слышим, осязаем и обоняем мир, тем самым его осознавая. Чувственное восприятие сообщает нам о существовании чего-либо. Но оно не объясняет, что это такое. Объяснения мы получаем не через восприятие (перцепцию), а через апперцепцию, которая представляет собой структуру высокой степени сложности. Не то чтобы чувственное восприятие было чем-то простым, вот только его сложная природа скорее физиологического, нежели психического свойства. Тогда как применительно к апперцепции обоснованно говорить именно о психической сложности. Мы обнаруживаем ее во взаимодействии ряда психических процессов. Допустим, мы слышим некий своеобразный шум, источник которого нам неведом. Спустя некоторое время становится понятно, что этот своеобразный шум порожден пузырями воздуха в трубах батарей центрального отопления, то есть мы опознали шум. Это знание пришло к нам благодаря процессу, именуемому мышлением. Мышление подсказывает нам, чем именно конкретное нечто является.

[289] Выше я назвал шум «своеобразным». Когда я называю что-либо «своеобразным», то имею в виду некоторое особое чувственное впечатление, присущее предмету или явлению. Это впечатление подразумевает оценку происходящего.

[290] Сам процесс распознавания можно, в сущности, трактовать как сравнение и различение при помощи памяти. Например, если я вижу огонь, то световой раздражитель передает мне представление об «огне». Из-за наличия в моей памяти бесчисленного множества образов-воспоминаний об огне эти образы взаимодействуют с тем образом огня, который я только что получил, и процесс сравнения и различения с этими образами памяти порождает опознание; иначе говоря, в итоге я закрепляю в своем сознании своеобразие усвоенного образа. Этот процесс в обыденной речи называется мышлением.

[291] Процесс оценки происходящего протекает иначе. Огонь, который я вижу, вызывает эмоциональные реакции приятного или неприятного свойства, а образы памяти, пробужденные этим раздражителем, также привносят сопутствующие эмоциональные характеристики, которые принято называть чувственными впечатлениями. Тем самым объект видится нам приятным, желанным, красивым или же неприятным, отвратительным, скверным и т. д. В обыденной речи этот процесс именуется чувствованием.

[292] Интуитивный процесс (Abnungsvorgang) не тождественен ни чувственному восприятию, ни мышлению, ни чувствованию, пусть обыденная речь в этом отношении выказывает достойную сожаления неразборчивость в определениях. Так, один человек может воскликнуть: «О, я уже вижу, как горит дом». Другой скажет: «Ясно, как дважды два, что случится беда, если начнется пожар». А третий заметит: «По моим ощущениям, этот пожар обернется катастрофой». В соответствии со своим темпераментом первый человек выражает интуицию как ясновидение, то есть опирается на чувственное восприятие; второй использует мышление («Стоит поразмыслить, и сразу станет понятно, каковы будут последствия»); третий же, поддавшись эмоциям, будет трактовать интуицию как чувствование. Но в моем представлении интуиция есть одна из основополагающих функций психического, а именно, функция восприятия возможностей, заключенных в ситуации. Возможно, по причине недостаточного развития языка в немецком до сих пор имеется путаница между «чувством» (gefühl), «ощущением» (empfindung) и «интуицией» (intuition), тогда как во французском слова sentiment и sensation, а в английском – feeling и sensation, строго различаются между собой, хотя слова sentiment и feeling порой употребляются с дополнительным значением «интуиция». Впрочем, в последнее время слово intuition все чаще встречается в обиходной английской речи.

[293] Кроме того, в качестве элементов сознания можно выделить волевые и инстинктивные процессы. Первые определяются как направленные побуждения, основанные на апперцепции, и находятся в распоряжении так называемой свободы воли. Вторые суть побуждения, проистекающие из бессознательного или порождаемые непосредственно телом; они характеризуются отсутствием свободы и принудительностью.

[294] Процессы апперцепции могут быть направленными или ненаправленными. В первом случае мы говорим о «внимании», а во втором – о «фантазировании» или «мечтании». Направленные процессы рациональны, ненаправленные процессы иррациональны. К ненаправленным процессам необходимо отнести (в качестве седьмой категории элементов сознания) также и сновидения. В некоторых отношениях сновидения подобны фантазиям наяву, поскольку носят ненаправленный иррациональный характер. Но они отличаются тем, что их причины, пути и цели первоначально неясны сознательному разуму. Тем не менее я отношу их к категориям элементов сознания, поскольку они суть важнейшие и наиболее очевидные результаты бессознательных психических процессов, упорно проникающих в сознание. Указанные семь категорий могут показаться, пожалуй, чересчур поверхностной структурой содержания сознания, но для наших целей этого достаточно.

[295] Как известно, согласно некоторым взглядам все психическое должно сводиться исключительно к сознанию и с ним отождествляться. Думаю, что это не совсем верно. Если допустить, что существует вообще что-либо вне нашего чувственного восприятия, значит, мы вправе рассуждать о психических элементах, о существовании которых мы осведомлены лишь косвенным образом. Всякий, знакомый с психологией гипнотизма и сомнамбулизма, знает, что, пускай искусственно или болезненно ограниченное сознание такого типа не содержит ряда идей, оно все же проявляет себя так, как если бы их содержало. К примеру, пациент с истерической глухотой любил напевать. Однажды врач как бы мимоходом сел за рояль и сопроводил очередной куплет мелодией в другой тональности, на что пациент тут же стал напевать в этой новой тональности. Еще один пациент постоянно впадал в «истероидно-эпилептические» конвульсии при виде открытого огня. У него было заметно суженное поле зрения, то есть он страдал от периферической слепоты (говорят также о «тубулярном» поле зрения). Стоило зажечь спичку в его слепой зоне, немедленно случался приступ, как если бы пациент видел пламя. В симптоматологии подобных состояний имеется бесчисленное множество случаев такого рода, и даже из самых благих побуждений нельзя утверждать, будто эти люди воспринимают, мыслят, ощущают, вспоминают, решают и поступают осознанно: нет, они ведут себя бессознательно, но именно так, бессознательно, делают все то, что прочие совершают осознанно. Эти процессы протекают независимо от того, замечает их сознание или нет.

[296] К числу таких бессознательных психических процессов нужно также отнести не то чтобы целиком негативную по своему характеру композиционную деятельность (komposition-sarbeit), осуществляемую во сне. Конечно, сон – это состояние, при котором сознание в значительной степени вытесняется, однако психическое ни в коей мере не перестает существовать и действовать. Сознание попросту отступает и, поскольку не находит объектов, на которых могло бы сосредоточить свое внимание, впадает в состояние относительной бессознательности. При этом сама психическая жизнь, безусловно, продолжается, ведь и бессознательная психическая активность не замирает во время бодрствования. Доказательства этому найти нетрудно; так, Фрейд описывал эту обособленную зону нашего опыта в своей работе «Психопатология обыденной жизни». Он показал, что наши сознательные намерения и действия зачастую нарушаются бессознательными процессами, само существование которых нас непрестанно изумляет. Мы подвержены оговоркам и опискам, бессознательно делаем то, что выдает наши главные секреты, причем последние, бывает, неведомы и нам самим. Как гласит старинное изречение, Lingua lapsa verum dicit[202]. То же явление возможно продемонстрировать экспериментально посредством ассоциативных тестов, которые чрезвычайно полезны для выявления того, о чем люди не могут или не желают говорить вслух.

[297] Но ярчайшие, классические примеры бессознательной психической активности обнаруживаются прежде всего в патологических состояниях. Почти вся симптоматика истерии, навязчивых неврозов, фобий, как и большинства случаев шизофрении (наиболее распространенного душевного расстройства), связана с бессознательной психической деятельностью. Поэтому вполне обоснованно говорить о существовании бессознательного психического. Оно недоступно нашему непосредственному наблюдению (ведь не было бы бессознательным), и о нем возможно судить лишь по косвенным признакам. Наши выводы не могут простираться далее догадки «как если бы…».

[298] Итак, бессознательное есть часть психического. Можем ли мы теперь, по аналогии с различными элементами сознания, рассуждать об элементах бессознательного? Тем самым мы фактически предполагаем наличие иного сознания, так сказать, сознания бессознательного. Не стану углубляться в этот щекотливый вопрос, поскольку уже обсуждал его в другой работе; ограничусь мыслями по поводу того, должны мы или нет проводить дифференциацию бессознательного. На этот вопрос возможно ответить только эмпирически, то есть встречным вопросом: а имеются ли некие весомые основания для подобной дифференцировки?

[299] Нисколько не сомневаюсь в том, что всякая активность, обычно присущая сознанию, может продолжаться и в бессознательном. Известно множество случаев, когда интеллектуальная задача, неразрешимая наяву, успешно решалась во сне. Например, мне знаком опытный ревизор, который много дней подряд тщетно старался распутать злонамеренное банкротство. Как-то он засиделся за бумагами до полуночи и, не добившись успеха, отправился спать. В три часа утра жена услышала, как он встал с постели и прошел в свой кабинет. Она тоже поднялась, навестила мужа и увидела, что тот усердно пишет за своим рабочим столом. Приблизительно через четверть часа он вернулся в спальню. Поутру он ничего не вспомнил – снова принялся за работу, но вдруг обнаружил ряд сделанных его собственной рукой записей, которые позволили немедленно распутать не дававший ему покоя клубок противоречий.

[300] В своей практической работе я уже более двадцати лет имею дело со сновидениями. Снова и снова я становился свидетелем того, как мысли, которые не возникали сознательно, и чувства, не ощущавшиеся наяву, позже проявлялись в сновидениях и таким окольным путем достигали сознания. Сновидение как таковое, несомненно, есть элемент сознания, иначе оно не являлось бы объектом непосредственного восприятия. Но, поскольку оно содержит материал, ранее принадлежавший бессознательному, мы вынуждены признать, что этот материал в какой-то форме имел психическое существование в бессознательном состоянии, а в сновидении он стал доступен «остаткам» сознания. Сновидение относится к типовым элементам психического и может считаться следствием проникновения в сознание бессознательных процессов.

[301] Что ж, если вследствие приведенных соображений мы поддадимся желанию допустить, будто все категории содержания сознания могут порой выступать и как бессознательные и воздействовать на сознательный разум, будучи бессознательными процессами, то возникнет поневоле довольно неожиданный вопрос: а свойственны ли бессознательному свои сновидения? Иными словами, существуют ли такие глубинные и – если это возможно – еще более бессознательные процессы, результаты которых проникают в темные области психического? Пожалуй, стоило бы отринуть этот парадоксальный вопрос как откровенно авантюристический (abenteuerlich), не будь у нас реальных оснований, переносящих такую гипотезу в область возможного.

[302] Для начала нужно установить, каковы должны быть доказательства того, что и бессознательному тоже свойственны сновидения. Если мы желаем доказать, что сновидения суть элементы сознания, надо всего лишь показать наличие ряда элементов, по своим качествам и характеру полностью отличных от прочих, которые рационально объяснимы и понятны. Но если мы захотим доказать, что и бессознательное «видит» сны, то нам придется трактовать его элементы сходным образом. Проще всего здесь, полагаю, привести пример из практики.

[303] Пациент, двадцатисемилетний офицер, страдал от приступов сильной боли в области сердца и от ощущения удушья, словно в горле у него застрял комок. Кроме того, у него возникала колющая боль в левой пятке. Никаких органических нарушений у него не выявили. Приступы продолжались уже около двух месяцев, и пациента уволили с военной службы из-за того, что порой он терял способность ходить. Были испробованы разные методы лечения, но ни один не помог. Тщательное изучение истории болезни также не приблизило к разгадке, а сам пациент даже не подозревал о возможной причине своих страданий. Он производил впечатление человека веселого, пожалуй, даже легкомысленного, немного, быть может, грубоватого, и своим поведением словно дразнил окружающих: «Не вам с нами тягаться». Поскольку анамнез не содержал ничего полезного, я стал расспрашивать пациента о его сновидениях. Причина болезни открылась практически сразу. Непосредственно перед началом невроза девушка, в которую он был влюблен, отказала ему и обручилась с другим мужчиной. В беседе со мной он отмахивался от этой истории как от совершенного пустяка: «Глупая девчонка, если она так себя повела, я запросто найду другую. Мужчину вроде меня этакие мелочи не трогают». Именно так он пытался избыть свое разочарование и свое горе. Но позднее эти аффекты вышли наружу. Боли в области сердца вскоре пропали, а после комок в горле сгинул бесследно после того, как пациент несколько раз выплакался. «Сердечная боль» – поэтическое выражение, но в данном случае она воплотилась в реальности, поскольку гордость, по-видимому, не позволяла офицеру страдать от боли в душе. А «ком в горле», так называемый globus hystericus[203], образуется, как всем известно, из проглоченных слез. Сознание просто-напросто отстранило элементы, слишком для него мучительные, и те, предоставленные самим себе, теперь возвращались в сознание лишь опосредованно, как симптомы. Случай этого офицера вполне допускал рациональное объяснение и был совершенно понятен, причем ситуацию не составляло труда разрешить сознательно, когда бы не мужская гордость пациента.

[304] Но мы забыли о третьем симптоме. Боль в пятке никуда не исчезла. Она никак не укладывалась в описанную выше картину, ведь сердце никоим образом не связано с пяткой, и, разумеется, скорбь через пятки не выражают. С рациональной точки зрения нельзя было понять, почему в этом случае проявился третий симптом, помимо двух других симптомов. Теоретически все должно было протекать так, что осознание вытесненной душевной боли привело к обычному человеческому горю, за чем последовало бы исцеление.

[305] Поскольку я не мог полагаться на сознание пациента в качестве отправной точки пяточного симптома, мне пришлось вновь обратиться к проверенному способу, то есть к анализу сновидений. Пациент сообщил, что как-то ему приснился сон, в котором он был укушен змеей в пятку и мгновенно утратил способность двигаться. Это сновидение наглядно подсказало толкование пяточного симптома. Пятка у пациента болела потому, что именно туда его ужалила змея. С таким странным содержанием нельзя работать рационально. Мы сразу догадались, отчего у него болит сердце, но боли в пятке превосходили всякие рациональные объяснения. Пациент сам пребывал в полной растерянности.

[306] Здесь перед нами элемент, неким своеобразным способом проникший в бессознательное и, быть может, заимствовавший нечто из иного, более глубокого слоя; который нельзя измерить рационально. Ближайшей аналогией этому сновидению будет, несомненно, сам невроз. Своим отказом девушка нанесла пациенту рану, которая его парализовала и сказалась на его самочувствии. Дальнейший анализ сновидения высветил еще кое-что из предыстории заболевания, причем сам пациент осознал все это впервые. Он был любимчиком своей несколько истеричной матери. Она жалела сына, восхищалась им и так избаловала, что он никогда должным образом не успевал в школе, ибо вел себя слишком «по-девичьи». Позже он неожиданно изменился, сделался этаким мужланом и подался на военную службу, где ему удавалось прятать свою внутреннюю слабость за маской грубоватого повесы. То есть мать в известной степени его искалечила.

[307] Очевидно, что мы имеем дело с тем самым змеем-искусителем, который выступал закадычным дружком Евы: «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту»[204]. Это библейский отголосок гораздо более древнего египетского гимна, который обычно декламировали или пели для исцеления от змеиного укуса:

Старость бога шевельнулась у него во рту

И заставила его плюнуть на землю,

И то, что он выплюнул, упало на поверхность земли.

Тогда Исида перемешала это своей рукой

С землей, которая там была,

Из этого она вылепила благородного червя

И сделала его похожим на копье.

Она не поместила его живого около своего лица,

А бросила его, свернувшегося, на тропу,

По которой великий бог имел обыкновение ходить

По своему желанию через свои две страны.

Благородный бог шел вперед в своем блеске,

Его сопровождали боги, те, которые служат фараону,

И он шел так, как делал это каждый день.

Тут благородный червь ужалил его…

<…>

Его челюсти стучали,

Все члены его тела дрожали,

И яд растекался по его телу,

Как Нил затопляет свою землю…[205]

[308] Сознательное знакомство пациента с текстом Библии оставляло желать лучшего. Быть может, он когда-то слышал о змее, кусающей человека в пятку, но быстро забыл об этом. Однако нечто глубоко бессознательное в нем сохранило эту историю и вспомнило о ней при подходящих обстоятельствах. Данная часть бессознательного очевидно стремится выражать себя мифологически, поскольку такой способ выражения лучше всего соответствует ее натуре.

[309] Но с каким именно складом ума сочетается символический или метафорический способ выражения? Он соответствует ментальности первобытного человека, в языке которого нет абстракций, есть лишь естественные и «неестественные» аналогии. Эта первобытная ментальность столь же чужда психическому, которое порождает сердечную боль и ком в горле, как бронтозавр чужд скаковой лошади. Сновидение о змее раскрывает нам эпизод психической активности, не имеющий ничего общего со сновидцем как современным человеком. Эта психическая активность ведется, скажем так, на каком-то более глубоком уровне, и только ее результаты проникают в слой выше, где находятся вытесненные аффекты, причем эти результаты чужды для них в той степени, в которой сновидение чуждо бодрствующему сознанию. Требуется некая разновидность аналитического метода для того, чтобы понять сновидение, и необходимы познания мифологии, чтобы ухватить значение содержания, порожденного глубинными слоями психического.

[310] Разумеется, мотив змеи не может считаться индивидуальной особенностью сновидца, ведь сны о змеях широко распространены даже среди городских жителей, которые, возможно, никогда не видели живую змею.

[311] Можно было бы возразить, что змея в сновидении есть не более чем конкретизация образного выражения речи. Ведь об отдельных женщинах говорят, что они лукавы, как змеи, лживы, как змеи, упоминают змея-искусителя и т. д. На мой взгляд, это возражение вряд ли применимо к данному случаю, но обосновать свое мнение строго я вряд ли смогу, потому что змея и вправду часто фигурирует в человеческой речи. Более надежное доказательство появится, только если мы сумеем отыскать такой пример, где мифологический символизм не будет ни образным выражением, ни образчиком криптомнезии[206]; иначе говоря, нужно исключить всякую возможность того, что сновидец когда-то видел, слышал или читал о том, что составляет мотив сновидения, потом забыл, а затем бессознательно о нем вспомнил. Подобное доказательство видится мне чрезвычайно важным, поскольку оно означало бы, что рационально объяснимое бессознательное, состоящее из материала, вычеркнутого из сознания искусственно, есть как таковое лишь поверхностный слой, что под ним лежит абсолютное бессознательное, которое никак не связано с нашим личным опытом. Это абсолютное бессознательное тождественно психической деятельности, протекающей независимо от сознательного разума и независимой даже от верхних слоев бессознательного, незатронутой (быть может, не затрагиваемой) личным опытом. Это была бы надындивидуальная психическая деятельность, коллективное бессознательное, как я ее охарактеризовал, полностью отличная от поверхностного, относительного или личного бессознательного.

[312] Прежде чем заняться поисками такого доказательства, я хотел бы, ради полноты изложения, сделать еще несколько замечаний по поводу сна о змее. Складывается впечатление, будто гипотетический глубинный слой бессознательного – то есть коллективное бессознательное, как я буду теперь его называть, – перевел личный опыт пациента в отношениях с женщинами в сновидение о змеином укусе и тем самым превратил его в общий мифологический мотив. Причина – вернее, цель – этого перевода на первый взгляд выглядит не совсем понятной. Но если вспомнить фундаментальный принцип, гласящий, что симптоматика болезни одновременно есть естественная попытка исцеления (боль в области сердца, например, обозначает стремление вызвать эмоциональный всплеск), то и пяточный симптом надлежит рассматривать как своего рода попытку излечения. Из сновидения следует, что не только недавние разочарования в любви, но все более ранние разочарования, скажем, в школьные годы пациента, обретают посредством этого симптома признаки мифологического события, как если бы это могло каким-то образом помочь пациенту.

[313] Все сказанное выше, наверное, может показаться совершенно неправдоподобным. Но древнеегипетские жрецы-целители, начитывавшие гимн змее-Исиде против змеиного укуса, вовсе не воспринимали эту теорию как невероятную; не они одни, но и весь мир верил, как до сих пор верят первобытные народы, в магию по аналогии – или в «симпатическую магию»

[314] Здесь мы имеем дело с психологическим явлением, лежащим в основе магии по аналогии. Не следует видеть в этом древнее суеверие, которое мы давно переросли. Если внимательно перечитать латинский текст мессы, то глаз будет постоянно наталкиваться на знаменитое слово sicut[207], которое всегда подразумевает аналогию, обеспечивающую грядущую перемену. Другой замечательный пример аналогии – это разжигание огня в Sabbatus sanctus[208]. В былые времена огонь высекали из камня, еще раньше его добывали трением из дерева, и этот обряд был прерогативой храма. Поэтому в молитве священника говорится: «Deus, qui per Filium tuum, angularem scilicet lapidem, claritatis luae fidelibus ignem contulisti productum ex silice, nostris profuturum usibus, novum hunc ignem sanctifica» («Господь, чрез Сына Своего, зовущегося краеугольным камнем, Ты принес огонь света Своего верующим, так освяти для нас впредь сей новый пламень, высеченный из камня»). Уподобляя Христа краеугольному камню, мы как бы возвышаем простой кремень до уровня самого Христа, разжигающего новый огонь.

[315] Рационалист, возможно, посмеется над этим. Но что-то откликается у нас глубоко в душе, и это верно для миллионов мужчин и женщин христианской веры, пусть мы сами говорим разве что о чувстве прекрасного. То, что отзывается в нас, и есть та отдаленная основа, те «незапамятные» структуры человеческого разума, которые мы не приобрели недавно, а унаследовали из мутной глубины столетий.

[316] При условии, что такое надындивидуальное психическое существует, все, что переводится на язык его зримых образов, деперсонализируется, а если оно снова становится осознанным, то воспринимается sub specie aeternitatis[209]. Это не моя личная скорбь, а скорбь мировая; не моя личная, обособляющая боль, но боль без горечи, объединяющая все человечество. Целительный эффект в этом случае не нуждается в доказательствах.

[317] Впрочем, относительно фактического существования этой надындивидуальной психической деятельности я до сих пор не привел доводов, которые удовлетворяли бы всем требованиям. Теперь я попытаюсь это сделать, причем снова при помощи примера из практики. Пациент – мужчина тридцати лет, страдавший параноидной формой шизофрении. Он заболел в возрасте двадцати с небольшим лет. В его характере причудливо сочетались интеллект, упрямство и приверженность фантазиям. Служил он рядовым секретарем в одном консульстве. Видимо, желая восполнить свое предельно скромное существование, этот человек, одержимый мегаломанией, считал себя Спасителем. Он страдал частыми галлюцинациями и порою пребывал в состоянии сильного возбуждения. В периоды спокойствия ему разрешали без присмотра прогуливаться по больничному коридору. Однажды я застал его в коридоре, когда он смотрел из окна на солнце, щурился и как-то странно двигал головой из стороны в сторону. Он взял меня под руку и сказал, что хочет мне кое-что показать: мол, я должен посмотреть на солнце с закрытыми глазами, и тогда увижу солнечный фаллос. Если я буду двигать головой, солнечный фаллос тоже станет перемещаться, порождая ветер.

[318] Это наблюдение относится приблизительно к 1906 году. В 1910 году, когда я занимался мифологическими изысканиями, мне попала в руки одна книга Дитериха[210], частичная обработка так называемого Парижского магического папируса[211]; сам Дитерих полагал этот фрагмент литургией из митраистского культа. Текст содержал ряд предписаний, призывов и видений. Одно из видений излагалось в следующих словах: «И такова же так называемая труба, источник попутного ветра. Ибо узришь ты, как свисает с солнечного диска нечто, похожее на трубу. Тянется она к западным пределам, как если бы задувал непрерывно восточный ветер. Однако если должен возобладать ветер, дующий к востоку, то узришь ты, как все обратится в ту сторону»[212]. Греческое слово со значением «труба», αὐλὸς, обозначает дудку, а словосочетание αὐλὸς παχύς у Гомера – это «густая струя крови»[213]. По всей видимости, поток ветра устремляется через трубу или дудку прочь от солнца.

[319] Видение моего пациента от 1906 года и перевод греческого текста, опубликованный впервые в 1910 году[214], слишком разнесены по времени, чтобы всерьез рассуждать о криптомнезии пациента или о некоей передаче мыслей с моей стороны. Явный параллелизм обоих описаний при этом неоспорим, пускай мне могут возразить, что сходство здесь чисто случайное. Но при случайном совпадении следовало бы допустить, что данное видение никак не связано с аналогичными идеями и не имеет никакого внутреннего значения. Однако подобное допущение будет ошибочным, ведь на ряде средневековых изображений такая труба и вправду присутствует – как своего рода шланг, спускающийся с небес под одежды Девы Марии. Через него в образе голубя нисходит Святой Дух для оплодотворения непорочной Девы. Как мы знаем из чуда Пятидесятницы[215], Святой Дух первоначально представлялся в образе могучего, стремительного ветра – πνεῦμα, то есть ветра, который τό πνεῦμα ὅπου θέλει πνεῖ («дует где хочет»)[216]. В латинском тексте читаем: «Animo descensus per orbem solis tribuitur» («Говорят, что дух нисходит по кругу солнца»). Такое воззрение получило распространение во всей позднеклассической и средневековой философии.

[320] Посему я не нахожу ничего случайного в этих видениях; это всего-навсего проявление идей, существующих испокон века и способных обнаруживаться вновь и вновь в разнообразии умов и эпох. Их не следует смешивать с унаследованными идеями.

[321] Я преднамеренно углубился в подробности этого клинического случая, дабы представить нагляднее ту глубинную психическую деятельность, которую я называю коллективным бессознательным. Суммируя сказанное, хочу отметить, что мы должны различать три психических уровня: 1) сознание, 2) личное бессознательное и 3) коллективное бессознательное. Личное бессознательное состоит, во-первых, из всех тех элементов, которые перестали осознаваться либо из-за того, что утратили свою интенсивность и забылись, либо вследствие отстраненности сознания (вытеснения), а во-вторых, из элементов, частично чувственных, которые никогда не обладали интенсивностью, достаточной для их осознания, но все-таки каким-то образом проникли в психическое. Коллективное же бессознательное как многовековое наследие возможностей представления не индивидуально; оно общее для всех людей и даже, возможно, для всех животных; оно составляет истинную основу индивидуальной психики.

[322] Этот психический организм в целом подобен человеческому телу, которое при индивидуальных вариациях остается в сущностных чертах специфически человеческим телом, присущим всем людям. В его развитии и строении до сих пор сохранились элементы, которые связывают человека с беспозвоночными и в конечном счете с простейшими. Теоретически можно рассматривать возможность «очистки» коллективного бессознательного, слой за слоем, до тех пор, пока мы не дойдем до психологии червей или даже амеб.

[323] Все согласны с тем, что совершенно невозможно понять живой организм вне его связи со средой обитания. Имеется бесчисленное множество биологических фактов, объяснением которых служит исключительно реакция на внешние условия: это, к примеру, слепота Proteus anguinus[217], особенности кишечных паразитов, анатомия позвоночных, которые приспособились к жизни в воде.

[324] То же самое справедливо и в отношении психического. Его особая организация также должна быть тесно взаимосвязана с условиями внешней среды. От сознания мы должны ожидать реакций и адаптации к среде, потому что оно является той частью психического, которая откликается преимущественно на текущие события. Но от коллективного бессознательного, этой вневременной и универсальной области психического, мы вправе ожидать реакций на самые общие условия, на константы психологического, физиологического или физического характера.

[325] Коллективное бессознательное, насколько мы вообще можем что-либо о нем сказать, состоит из мифологических мотивов или примордиальных образов; вот почему мифы всех народов непосредственно выражают коллективное бессознательное. Вся мифология, по сути, есть своего рода проекция коллективного бессознательного. Наиболее ярко это проявляется в восприятии звездного неба, изначально хаотические формы которого были упорядочены в созвездия благодаря проекции образов. Так получают объяснения слова астрологов о влиянии звезд на человека: это бессознательное интроспективное восприятие деятельности коллективного бессознательного. Подобно тому как образы переносятся на звездное небо в облике созвездий, сказочные и легендарные фигуры проецируются на историю. Поэтому мы можем исследовать коллективное бессознательное двумя способами: либо через мифологию, либо через индивидуальный анализ. Поскольку материалом, полученным вторым способом, у меня нет возможности поделиться здесь, я вынужден ограничиваться мифологией. Ее область настолько обширна, что придется выбрать всего несколько образцов. Условия окружающей среды тоже бесконечно разнообразны, и потому ниже мы обсудим лишь наиболее типичные из них.

[326] Живое тело с присущими ему особенностями есть система функций для приспособления к условиям обитания, а в психическом должны существовать «органы», или функциональные системы, реагирующие на регулярные физические события. Я не имею в виду сенсорные функции, зависимые от органов чувств; скорее, это нечто наподобие психических параллелей регулярным физическим событиям. Так, например, ежедневный путь солнца и смена дня и ночи должны, наверное, отображаться в психическом в форме образа, запечатленного в незапамятные времена. Нельзя наглядно подтвердить наличие такого образа, но вместо него мы находим более или менее фантастические аналогии этого физического процесса. Каждое утро божественный герой рождается из моря и взбирается на солнечную колесницу. На западе его ожидает Великая Мать, которая пожирает героя вечером. В брюхе дракона он пересекает пучину полночного моря. После страшной битвы со змеем ночи он снова рождается утром.

[327] Этот мифологический конгломерат (mythenkonglomerat) содержит, несомненно, отражение физического процесса. Это вообще-то настолько очевидно, что многие исследователи предполагают, будто первобытные люди придумывали такие мифы сугубо ради объяснения физических процессов. Можно не сомневаться в том, что естественные науки и натурфилософия появились из этого материнского лона, однако утверждать, что первобытные люди измышляли подобное только из потребности в объяснении мира, как этакие физические или астрономические теории, лично мне кажется изрядным преувеличением.

[328] С уверенностью можно сказать о мифологических образах следующее: физический процесс запечатлелся в психическом вот в такой фантастической, искаженной форме и сохранился на века, а потому и сегодня бессознательное воспроизводит сходные образы. Напрашивается естественный вопрос: почему тогда психическое не фиксирует реальные физические процессы, почему оно придерживается фантастических представлений?

[329] При попытке встать на точку зрения первобытного человека мы сразу поймем, почему дело обстоит именно так. Дикарь живет в такой participation mistique[218] с миром, как писал Леви-Брюль, что для него попросту не существует ничего похожего на абсолютное разграничение субъекта и объекта, свойственное нашим умам. Внешние события происходят и в нем самом, а то, что случается в нем, происходит и вовне. Мне выпало стать очевидцем одного поразительного случая такого рода, когда я гостил у элгонии[219], первобытного племени, обитающего на склонах горы Элгон в Восточной Африке. На заре они плевали себе на ладони и протягивали те к солнцу, когда светило поднималось из-за горизонта. «Мы довольны, что ночь прошла», – говорили они. Поскольку слово athista значит одновременно «солнце» и «Бог», я спросил у дикарей: «Солнце – это Бог?» Они ответили «нет» и рассмеялись, как если бы я произнес несусветную глупость. В тот миг солнце почти достигло наивысшей точки на небосклоне, и я показал на него и спросил: «Когда солнце здесь, вы говорите, что оно не Бог; но когда оно на востоке, вы говорите, что оно Бог. Как это может быть?» Растерянное молчание затянулось, но наконец старый вождь принялся объяснять: «Это так. Когда солнце находится вверху, оно не Бог; но когда оно встает, то это Бог (или: тогда оно Бог)». Для первобытного разума несущественно, какая из двух приведенных версий ответа правильна. Восход солнца и собственное ощущение сопричастности мгновению (Erlösungsgefühl) для первобытного человека являются сходным опытом божественного, и то же самое верно для наступления ночи и собственного страха перед нею. Разумеется, эмоции для дикаря важнее физики, вот почему он запечатлевает свои эмоциональные фантазии, а не что-либо еще. Для него ночь – это змеи и стылое дыхание духов, а утро означает рождение прекрасного Бога.

[330] Известны мифологические теории, которые объясняют все на свете, отталкиваясь от солнца, и есть также лунарные теории, в которых источником всего выступает луна. Причина кроется в том простом факте, что существует бесчисленное множество мифов о луне, среди которых немало таких, где луна – жена солнца. Луна олицетворяет изменчивое восприятие ночи, а потому ее образ совмещается с первобытным сексуальным восприятием женщины, которая для него тоже воплощает собой ночь. А еще луна может быть обделенным братом[220] солнца, ведь заряженные аффектами злые мысли о власти и мести нарушают порой ночной сон. Сама луна тоже нарушает сон и служит пристанищем (гесерtaculum) душ умерших, ибо ночью мертвецы возвращаются в сновидениях, а призраки прошлого вселяют ужас в сердца тех, кто не спит. Потому луна также связана с безумием (ср.: lunacy – «лунатизм»). Именно подобный опыт запечатлевается в психическом глубже, чем изменчивый образ самой луны.

[331] Не бури, не гром с молнией, не ливень с тучами оседают в психическом в виде образов; их место занимают фантазии, вызванные аффектами, их сопровождающими. Однажды мне довелось пережить сильное землетрясение, и в первый миг почудилось, будто я стою не на твердой, хорошо знакомой почве, а на шкуре гигантского животного, которая поднимается и опускается под моими ногами. В моей памяти запечатлелся этот образ, а не физическое явление. Проклятия, бросаемые опустошительным бурям, и страх человека перед разбушевавшейся стихией – эти и подобные аффекты очеловечивают силы природы, так что сугубо физическая стихия превращается в разгневанного бога.

[332] Сходно с внешними физическими условиями существования человека и физиологические состояния, секреция желез и т. д. тоже могут вызывать аффективно заряженные фантазии. Сексуальность предстает божеством плодородия, либо как похотливый и беспредельно сладострастный женоподобный демон, либо как дьявол с «дионисийскими» козлиными копытами[221], демонстрирующий непристойные жесты, либо как устрашающий змей, который душит жертв, свиваясь в кольцо.

[333] Голод превращает пищу в богов. Некоторые мексиканские индейцы ежегодно устраивали праздники своим богам-плодам, давая тем отдохнуть, и во время этих праздников запрещалось употреблять в пищу привычную еду. Египетским фараонам поклонялись как пожирателям богов. Осирис, сын земли, был пшеницей, а гостию по сей день изготавливают из пшеничной муки, то есть надлежит съесть бога, как съедали Иакха, таинственное божество, на Элевсинских мистериях[222]. Бык Митры олицетворял и воплощал в себе все съедобное плодородие земли.

[334] Психологические условия среды, вполне естественно, оставили аналогичные зримые следы в мифологии. Опасные ситуации, будь то угроза телу или душе, вызывали заряженные аффектами фантазии, а в той мере, в какой подобные ситуации склонны повторяться и воспроизводиться, они привели к возникновению архетипов, как я назвал мифологические мотивы вообще.

[335] Драконы устраивают свои логовища у рек, чаще всего возле бродов или иных опасных переправ; джинны и прочие духи селятся в безводных пустынях или в чреватых гибелью ущельях; духи мертвых бродят по зловещим зарослям бамбукового леса; коварные никсы[223] и водяные змеи обитают в морских глубинах и в водоворотах. Могучие духи предков или боги воплощаются в выдающихся людях, беспощадная сила фетиша проявляется во всех чужаках или во всем экстраординарном. Болезнь и смерть не вызываются естественными причинами, всегда виноваты духи, ведьмы или колдуны. Само оружие, убившее человека, есть мана, наделено необыкновенной силой.

[336] А как же, спросят меня, обстоит дело с заурядными, повседневными событиями и с непосредственными реалиями жизни, такими как муж, жена, отец, мать, ребенок? Эти обыденные жизненные факты и отношения бесконечно повторяются и порождают наиболее сильные архетипы, неустанную деятельность которых можно по-прежнему наблюдать повсюду даже в нашу рационалистическую эпоху. Возьмем, к примеру, христианскую догматику. Троицу составляют Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Святой Дух, который изображается в виде птицы Астарты[224] – голубя, который в раннехристианский период звался Софией, поскольку имел женскую природу. Почитание Марии в поздней церкви является очевидным замещением этого образа. Здесь мы сталкиваемся с архетипом семьи ἐν οὐρανίῳ τόπῳ – в «занебесной области», как выразился Платон[225]; архетип возводится на престол как воплощение глубочайшего таинства. Жених – это Христос, невеста – церковь, купель для крещения – лоно церкви, как она все еще называется в Benedicto fontis[226]. В святую воду добавляют соль и тем уподобляют ее околоплодной жидкости или морской воде. Иерогамия, или священный брак, празднуется на Великую cубботу (Sabbatus sanctus) перед Пасхой, когда горящая свеча как фаллический символ трижды погружается в крестную купель, чтобы оплодотворить воду и наделить ее способностью заново рождать на свет крещеного младенца (quasimodo genitus[227]). Человек как мана, или знахарь, – это pontifex maximus[228], папа римский; церковь – mater ессlеsia, magna mater[229] магической силы, а человечество – это беспомощные и нуждающиеся в милости дети.

[337] Сохранение всего наследственного опыта человечества – столь богатого эмоциональными образами – применительно к фигурам отца, матери, ребенка, мужа и жены, к магической личности, к угрозам телу и душе возвело эту группу архетипов до уровня главнейших регулятивных принципов религиозной и даже политической жизни; так бессознательно было признано их грандиозное психическое могущество и власть.

[338] Я обнаружил, что рациональное истолкование всего перечисленного нисколько не лишает архетипы ценности, наоборот, помогает не только ощутить их колоссальное значение, но и постичь его, хотя бы частично. Эти мощные проекции позволяют католику совместить с осязаемой действительностью значительную часть своего коллективного бессознательного. Ему не нужно искать авторитет, высшую силу, откровение, не нужно жаждать соединения с вечным и непреходящим. Все это уже ему доступно: в святая святых любого алтаря для него живет воплощение Господа. Удел поисков назначен протестанту и иудею; первый сам, так сказать, разрушил земное тело Божества, а второй ищет, но никак не может найти. Для обоих архетипы, ставшие в католическом мире зримой и живой реальностью, лежат в бессознательном. К сожалению, я не могу здесь углубляться далее в рассмотрение поразительных различий в отношении к бессознательному в нашей культуре, отмечу лишь, что этот вопрос – один из величайших среди тех, что стоят перед человечеством.

[339] Почему так мгновенно становится понятным, если мы примем, что бессознательное как совокупность всех архетипов есть вместилище всякого человеческого опыта с отдаленнейших времен. Но это не мертвый запас, не заброшенные развалины, а живая система реакций и отношений, которая определяет жизнь индивидуума – исподволь, а потому намного более действенно. При этом бессознательное – вовсе не какой-то гигантский исторический предрассудок, так сказать, не какое-то априорное историческое условие; это также источник инстинктов, ведь архетипы суть не что иное, как формы, принимаемые инстинктами. А жизненный источник инстинкта питает, в свою очередь, все творческое, и, следовательно, бессознательное не просто обусловлено исторически, но является главным источником творческого порыва. Оно подобно самой Природе, которая, безусловно, чрезвычайно консервативна, однако преодолевает собственную историческую обусловленность своими актами творения. Поэтому неудивительно, что человечество всегда задавалось насущным вопросом, как наилучшим образом адаптироваться к этим невидимым детерминантам. Если бы сознание никогда не отделялось от бессознательного – это неизменно повторяющееся событие символически выражают фигуры падших ангелов и истории о своевольных прародителях, – то данная проблема не возникала бы заодно с вопросом о приспособлении к внешним условиям.

[340] Наличие индивидуального сознания позволяет человеку осознавать трудности внутренней и внешней жизни. Мир вокруг дружелюбен или враждебен для дикаря, который к нему присматривается, а влияние бессознательного воспринимается первобытным человеком как противостоящая сила, и с нею нужно искать примирения, как со зримым окружающим миром. Этой цели служат бесчисленные магические действия и обряды. На более высокой ступени цивилизации той же цели служат религия и философия. Там, где та или иная система адаптации рушится, начинается общее беспокойство и предпринимаются попытки отыскать новые, более пригодные формы взаимоотношений с бессознательным.

[341] Все это выглядит достаточно отдаленным для современного «просвещенного» взгляда. Когда я рассуждаю об этой далекой области разума, то есть о бессознательном, и сравниваю ее реальность с реальностью зримого мира, то часто сталкиваюсь с недоверчивыми усмешками. Поневоле хочется спросить: сколько людей в нашем цивилизованном мире по-прежнему верят в ману, духов и тому подобное, сколько миллионов человек увлечены «Христианской наукой» или спиритуализмом? Не стану множить этот перечень вопросов. Они призваны лишь проиллюстрировать тот факт, что проблема невидимых психических детерминант до сих пор ожидает своего разрешения.

[342] Коллективное бессознательное содержит в себе все духовное наследие человеческой эволюции, возрождаемое в структуре мозга каждого индивидуума. Сознательный разум есть эфемерное явление, отвечающее за сиюминутные приспособления и ориентацию, отчего его функционирование будет справедливо сравнить с ориентировкой в пространстве. Бессознательное же является источником инстинктивных сил психического, форм и категорий, регулирующих этот процесс, то есть архетипов. Все самые важные идеи и представления человечества восходят к архетипам. В особенности это верно для религиозных представлений, но и основные понятия науки, философии и морали тоже не составляют исключений из этого правила. В своем нынешнем облике они выступают вариантами архетипических представлений, возникших посредством их сознательного применения и адаптации к действительности. Ведь функция сознания заключается не только в восприятии внешнего мира и препровождении оного через врата наших чувств, но и в переводе мира внутри нас в зримую реальность вокруг.

VIII. Теоретические размышления о сущности психического

Впервые опубликовано под названием «Дух психологии» в сборнике «Eranos-Jahrbuch 1946» (Цюрих, 1947). Такое название объяснялось темой конференции – «Дух и природа». Затем статья, переработанная и дополненная, увидела свет под названием «Теоретические размышления о сущности психического: исследования в области архетипов» в сборнике «Von den Wurzeln des Bewusstseins» (Цюрих, 1954).

[На русском языке эта статья ранее выходила под названием «О природе психического». – Ред.]

Теоретические размышления о сущности психического

A. Бессознательное в исторической перспективе

[343] Пожалуй, более отчетливо, чем какая-либо другая наука, психология демонстрирует духовный переход от классической эпохи к современности. История психологии[230] вплоть до семнадцатого столетия представляет собой, по сути, перечисление доктрин, так или иначе затрагивающих душу, но сама душа как объект исследования не сумела утвердиться в этих доктринах. Будучи непосредственно данной в опыте, она казалась настолько хорошо известной всякому мыслителю, что тот нисколько не сомневался в ненужности усвоения любого дальнейшего, тем более объективного опыта. Такое отношение всецело отвергается современной точкой зрения, ведь сегодня мы все полагаем, что нам, помимо и превыше какой бы то ни было субъективной достоверности, необходим объективный опыт – для обоснования положений, притязающих на научность. Несмотря на это, по-прежнему затруднительно, даже в наши дни, последовательно применять чисто эмпирический или феноменологический подход в психологии, поскольку исходное наивное представление, будто душа, непосредственно данная нам в опыте, есть нечто в наибольшей степени познанное, остается одним из наших наиболее глубоко укорененных убеждений. Такого мнения придерживаются все без исключения непосвященные, да и каждый психолог к нему тяготеет, причем не только применительно к субъекту, но и, что гораздо важнее, применительно к объекту. Психолог знает (скорее уверен, что знает), что конкретно происходит в сознании другого человека и что тому нужно на самом деле. Это уверенность опираться не столько на высокомерное пренебрежение различиями, сколько на молчаливое допущение, будто все люди одинаковы. В результате мы бессознательно склонны верить в универсальную ценность субъективного мнения. Я упомянул этот факт лишь затем, чтобы показать, что, несмотря на твердую поступь эмпирического знания в последние три столетия, исходная установка вовсе не исчезла. Она продолжает существовать, и это лишний раз доказывает, сколь затруднителен переход от старой, философской точки зрения к современной, эмпирической.

[344] Естественно, приверженцам старых взглядов никогда не приходило на ум, что их доктрины суть не что иное, как психические феномены, поскольку эти приверженцы исходили из наивного допущения, что с помощью интеллекта или разума человек способен фактически возвыситься над своим психическим состоянием и переместиться в состояние надпсихическое и рациональное. Даже сегодня сомнения по поводу того, не следует ли признавать в конечном счете суждения человеческого разума симптомами определенных психических состояний, остаются одним из немногих предметов для спора[231]. Этот вопрос в целом видится крайне уместным, однако он чреват столь далеко идущими революционными последствиями, что вполне объяснимо, почему и в прошлом, и сегодня старались и стараются его игнорировать. Мы по-прежнему далеки от ницшевского понимания философии, а также и теологии, как ancilla psychologiae[232], ведь и сами психологи не готовы воспринимать, хотя бы частично, собственные утверждения как субъективно обусловленное признание. Можно сказать, что индивидуумы равны лишь в той мере, в какой они остаются преимущественно бессознательными, то есть не осознают своих подлинных различий. Чем бессознательнее человек, тем больше он будет стремиться к соответствию общему канону психического поведения. Зато чем лучше он осознает свою индивидуальность, тем заметнее становится его отличие от других и тем меньше он будет отвечать общепринятым ожиданиям. Да и его реакции становятся гораздо менее предсказуемыми. Это объясняется тем фактом, что индивидуальное сознание всегда сильно дифференцированно и всегда шире сознания общего. Но чем шире оно становится, тем больше различий подмечает и тем усерднее избавляется от коллективных правил, так как эмпирическая свобода воли растет пропорционально расширению рамок сознания.

[345] По мере развития индивидуальной дифференциации сознания объективная ценность суждений уменьшается, зато возрастает их субъективность, по крайней мере в глазах окружающих. Чтобы та или иная точка зрения обрела ценность, она должна получить как можно больше сторонников, причем независимо от доводов, приводимых в ее обоснование. «Истинное» и «ценное» – эти определения характеризуют убеждения большинства, ведь они подтверждают всеобщее равенство. Но дифференцированное сознание отказывается признавать само собой разумеющимся тот факт, что его собственные суждения сходны с суждениями остальных, и наоборот. Логично поэтому, что в семнадцатом столетии, в эпоху, чрезвычайно важную для развития науки, рядом с философией начала свое становление психология, и первым заговорил об «эмпирической», или «экспериментальной», Христиан фон Вольф (1679–1754)[233]: тем самым была обозначена потребность в поиске новых оснований психологии. Следовало отринуть философское, рациональное определение истины, потому что становилось все очевиднее, что никакая философия не обладает достаточной общей ценностью для того, чтобы достоверно отображать все разнообразие индивидуальных субъектов. А поскольку применительно к принципам философии имелось бесконечное множество различных субъективных суждений, чья ценность, в свою очередь, утверждалась лишь субъективно, то вполне закономерно возникла необходимость отказаться от философских аргументов и заменить их эмпирическими. Далее психология стала превращаться в естественную науку.

[346] Впрочем, некоторое время философия так или иначе сохраняла свое влияние на обширное поле «рациональной», или «спекулятивной» психологии; только по прошествии столетий последняя сумела постепенно развиться в естественную науку. Этот процесс преобразования не завершился до сих пор. Психология как предмет все еще изучается на философских факультетах в большинстве университетов, ее преподают профессиональные философы, тогда как «медицинской» психологии приходится искать пристанище на медицинских факультетах. Поэтому формально ситуация во многом напоминает средневековую, ибо даже естественные науки допускаются только в качестве «философии второго порядка», под маской натурфилософии[234]. Хотя ясно, что как минимум два столетия философия опиралась, прежде всего, на психологические основания, но делалось все возможное, чтобы скрыть самостоятельность эмпирических наук, пусть стало очевидным, что факты, наподобие вращения Земли или существования спутников Юпитера, уже невозможно замалчивать. Среди всех естественных наук психология в наименьшей степени была способна отвоевать свою независимость.

[347] Мне представляется, что эта «отсталость» психологии крайне показательна. Положение психологии можно сравнить с положением психической функции, которой управляет сознательный разум: признается существование только тех ее составляющих, которые согласуются с преобладающими установками сознания. Все, что не согласуется с этими установками, решительно отвергается, вопреки тому обстоятельству, что имеется множество явлений и симптомов, доказывающих противоположное. Любой, знакомый с этими психическими процессами, знает, к каким уловкам и самообману приходится прибегать, чтобы избавиться от таких неудобств. Ровно то же самое происходит с эмпирической психологией: как дисциплина, подчиненная общей философской психологии, экспериментальная психология считается уступкой эмпиризму естественных наук, но изобилует при этом сугубо философской терминологией. Что касается патопсихологии, она остается в ведении медицинских факультетов как любопытный «придаток» психиатрии. «Медицинская» психология, как и следовало ожидать, получает мало признания в университетах (если вообще получает)[235].

[348] Может показаться, что я высказываюсь по этому поводу чересчур сурово, но моя цель состоит в том, чтобы прояснить положение психологии на рубеже девятнадцатого и двадцатого столетий. Точка зрения Вундта вполне отражает тогдашнюю ситуацию, причем эта точка зрения примечательна тем, что к школе Вундта принадлежит целый ряд выдающихся психологов, задававших тон в науке начала двадцатого столетия. В своем «Очерке психологии» Вундт писал: «Когда мы говорим о каком-либо исчезнувшем из нашего сознания психическом элементе, что он перешел в бессознательное состояние, то при этом мы предполагаем возможность его оживания, то есть вступления его вновь в сочетание с наличными психическими процессами. Кроме этой возможности оживания, мы ничего не знаем об этих элементах, перешедших в бессознательное состояние… их можно рассматривать только как задатки или предрасположение к усвоению будущих составных частей психической жизни… Предположения относительно «бессознательных процессов», протекающих рядом с… сознательными процессами, совершенно бесплодны для психологии. Но несомненно, что эти психические предрасположения сопровождаются физическими явлениями, существование которых отчасти может быть доказано непосредственно, отчасти же должно быть допущено в качестве необходимого вывода из многих наблюдений»[236].

[349] Представитель школы Вундта придерживается мнения, будто психическое состояние нельзя трактовать как психическое, пока оно не достигло хотя бы порога осознания. Этот довод предполагает, или скорее утверждает, что лишь сознательное является психическим, следовательно, все психическое является сознательным. Как мы видим, здесь говорится о психическом состоянии, хотя логичнее было бы рассуждать просто о состоянии – психическое оно или нет, еще только предстоит установить. Другой аргумент гласит: простейшее психическое явление есть ощущение, так как его нельзя разбить на более мелкие факты. Значит, то, что предшествует ощущению (или лежит в его основании), является не психическим, а всего-навсего физиологическим. Ergo[237], бессознательного не существует.

[350] И. Ф. Гербарт[238] однажды заметил: «…Хотя состояние, в котором оно [представление]… находится, всегда равняется полной задержке, однако оно может быть более или менее ниже порога, смотря по тому, более или менее не хватает ему напряженности и более или менее надо к нему прибавить, чтобы оно достигло порога»[239]. В такой постановке вопроса высказывание звучит, вне всяких сомнений, некорректно, поскольку, к сожалению, все по-настоящему забытое никогда не пересекает порог сознания заново. Употреби Гербарт слово «комплекс» в современном его значении вместо «представления», его утверждение было бы справедливым. Вряд ли мы ошибемся, предположив, что он на самом деле подразумевал нечто в этом роде. В этой связи философствующий противник бессознательного делает показательное замечание: «Стоит только это признать, как мы мгновенно оказываемся во власти всевозможных гипотез, которые невозможно подтвердить никакими наблюдениями»[240]. Этот мыслитель явно замечает факты действительности, однако подчиняется страху столкнуться с трудностями. Откуда он знает, что упомянутые гипотезы не могут быть подтверждены наблюдениями? Он исходит из этого посыла априорно. А замечание Гербарта и вовсе не принимает во внимание.

[351] Я упоминаю этот пример не ради его позитивного значения, а лишь потому, что он отлично характеризует устаревший философский взгляд на эмпирическую психологию. Сам Вундт считал, что относительно «так называемых бессознательных процессов речь идет не о бессознательных психических элементах, но лишь о тех, которые осознаются более смутно», а также что «гипотетические бессознательные процессы надлежит заменить фактически наблюдаемыми или по крайней мере менее гипотетическими сознательными процессами»[241]. Эта позиция подразумевает явное отрицание бессознательного как психологической гипотезы. Случаи «раздвоения сознания» Вундт объясняет как «изменения индивидуального сознания, которые очень часто происходят постепенно и последовательно и которые, из-за грубого искажения фактов, замещаются обилием индивидуальных сознаний»[242]. А такое обилие, по Вундту, «должно одновременно присутствовать в одном и том же индивидууме», что, по общему признанию, «как будто не так». Без сомнения, два сознания вряд ли смогут выражать себя одновременно в индивидууме в непосредственной форме. Вот почему эти состояния обыкновенно чередуются. Жане показал, что, когда одно сознание, так сказать, властвует в голове, другое в то же самое время вступает в общение с наблюдателем посредством кода, то есть выразительных движений рук[243]. То есть двойственное сознание вполне возможно.

[352] Вундт полагал, что представление о двойственном сознании, иными словами, о «сверхсознании» и «подсознании» в фехнеровском[244] смысле, является «пережитком психологического мистицизма» школы Шеллинга. Очевидно, его смущало то обстоятельство, что бессознательные представления не «даны» исходно никому[245]. В таком случае слово «представление», естественно, также оказывается устаревшим, поскольку оно предполагает кого-то, кому нечто предстает или «представляется». Вот почему Вундт главным образом и отвергал бессознательное. Но мы можем легко обойти это затруднение, рассуждая не о «представлениях» или о «восприятии», а об элементах психического, как обычно делаю я. Здесь нужно, забегая несколько вперед, затронуть тему, которая подробно разбирается далее, а именно – тот факт, что нечто похожее на «представимость» или осознанность действительно применимо к бессознательным элементам, следовательно, вопрос о возможности бессознательного субъекта встает всерьез. Впрочем, такой субъект не тождественен эго. Это как раз и есть «представление», вундтовский bete noire[246], что ясно подтверждается из подчеркнутого отрицания с его стороны «врожденных идей». Насколько буквально он все понимал, видно из следующего замечания: «Обладай новорожденное животное некоей заведомой идеей всех действий, которые оно намерено совершить, какое же богатство предвосхищенного жизненного опыта хранили бы в себе человеческие и животные инстинкты; сколь непостижимым казалось бы то обстоятельство, что сам человек наряду с животными приобретает познание большинства предметов лишь посредством опыта и практики!»[247]. Тем не менее существует врожденный «образчик поведения», наряду с сокровищницей жизненного опыта, но не предвосхищенного, а накопленного; правда, говорить следует не о «представлениях», а о набросках, планах или образах, которые, не «представая» в действительности эго, столь же реальны, как кантова сотня талеров[248], зашитая в подкладку камзола и забытая владельцем. Вундт мог припоминать Христиана фон Вольфа, на которого он ссылается, и его разграничения «бессознательных» состояний, каковые «возможно вывести только из того, что обнаруживается в нашем сознании»[249].

[353] К категории врожденных идей принадлежат также «элементарные идеи» Адольфа Бастиана[250], под которыми мы должны понимать фундаментально сходные формы восприятия, находимые повсюду, то есть приблизительно соответствующие нынешним «архетипам». Разумеется, Вундт отвергал это понятие под влиянием ошибочного воззрения, что имеет здесь дело с «представлениями», а не с «наклонностями». Он писал: «Возникновение одного и того же явления в разных местах нельзя полностью исключать, но с точки зрения эмпирической психологии это в высшей степени маловероятно»[251]. Он отрицал «общее психическое наследие человечества» в таком понимании и громил саму идею умопостигаемого мифического символизма, показательно утверждая, что предполагать наличие «системы идей», якобы скрытой за мифом, попросту нелепо[252]. То есть педантический взгляд на бессознательное как на систему идей, среди всего прочего, не выдерживал критики даже во времена Вундта, не говоря уже о более ранних или последующих временах.

[354] Было бы некорректно считать, что отрицание идеи бессознательного в академической психологии на рубеже столетий носило повсеместный характер. Это вовсе не так, поскольку Теодор Фехнер[253], а вслед за ним и Теодор Липпс, придавал бессознательному важнейшее значение[254]. Пускай для Липпса психология была «наукой о сознании», он рассуждал о «бессознательном» восприятии и сходных представлениях, трактуемых как процессы. «Природа, или точнее, объяснение, «психического» процесса есть не столько сознательное содержание или сознательный опыт, сколько психическая реальность, которая должна с необходимостью быть положена в основание подобного процесса». И далее[255]: «Наблюдения над сознательной жизнью убеждают в том, что бессознательные восприятия и представления… порой обнаруживаются в нас, а также в том, что психическая жизнь протекает именно в такой форме большую часть времени, лишь изредка, в специфические мгновения, этот посредник внутри нас действительно проявляет себя непосредственно, в соответствующих образах»[256]. И наконец: «Психическая жизнь всегда выходит далеко за пределы того, что находится или может находиться в нас в форме сознательных содержаний или образов».

[355] Замечания Липпса нисколько не противоречат нашим современным взглядам; напротив, они составляют теоретические основы психологии бессознательного в целом. Но неприятие гипотезы о существовании бессознательного, несмотря на это, сохранялось еще долго. Например, примечательно, что Макс Деcсуар[257] в своей работе «История современной немецкой психологии» даже не упоминает Карла Густава Каруса и Эдуарда фон Гартмана[258].

B. Значение бессознательного в психологии

[356] Гипотеза о бессознательном ставит большой вопросительный знак после рассуждений по поводу психического. Душа, прежде постулируемая философской мыслью и наделяемая всеми необходимыми свойствами, угрожала вылупиться из своего кокона, представить свои неизведанные и неожиданные качества. Она уже не казалась чем-то, доступным непосредственному знанию, чем-то таким, относительно чего не нужно ждать новых открытий, за исключением нескольких более или менее удовлетворительных определений. Но теперь она предстала в странно двойственном облике, как ведомое и как неведомое. В результате старая психология полностью лишилась прежней веры и претерпела революцию[259], сходную с революцией в классической физике под влиянием открытия радиоактивности. Первопроходцы экспериментальной психологии очутились в том же положении, что и мифический первооткрыватель числового ряда, который складывал горошины, просто прибавляя одну к другой. Созерцая полученный результат, он думал, что перед ним нет ничего, кроме сотни одинаковых горошин; но порядковые номера, которые он мыслил просто как имена, внезапно превратились в особые сущности с нередуцируемыми свойствами. Например, возникли четные, нечетные и простые числа, положительные, отрицательные, иррациональные, мнимые и т. д.[260] Точно так же обстоит дело с психологией: если душа – всего-навсего идея, то эта идея окружена тревожной атмосферой непредсказуемости, как нечто, обладающее свойствами, которые невозможно вообразить. Конечно, мы вправе и дальше утверждать, что психическое есть сознание и его элементы, но это ничуть не препятствует (фактически подталкивает нас к открытию) возникновению представления о некоей ранее немыслимой основе, подлинной матрице всех сознательных явлений, открытию предсознательного и постсознательного, сверхсознательного и подсознательного. В миг, когда возникает представление о предмете и удается уловить какое-то его свойство, мы неизменно поддаемся иллюзии постижения целого. Почему-то никогда не приходит в голову, что о полном понимании здесь говорить нельзя. Даже идея, полагаемая общей, не является таковой, поскольку перед нами самостоятельная сущность с непредсказуемыми качествами. Этот самообман определенно внушает душевный покой: неведомое получает имя, далекое становится близким, словно до него возможно дотянуться. Мы его присваиваем, оно становится нашей неотчуждаемой собственностью, подобно убитому дикому животному, которое уже не сможет от нас убежать. Налицо магическая процедура сродни той, какую первобытный человек совершает над объектами, а психолог – над психическим. Он больше не находится во власти последнего, но сам не подозревает о том, что факт концептуального овладения объектом открывает отличную возможность объекту предъявить все те качества, которые, быть может, остались бы непроявленными, не будь они заключены в понятие (вспомним о горошинах и числовом ряде).

[357] Попытки постичь сущность психического, предпринимавшиеся на протяжении трех последних столетий, были неотъемлемой частью широчайшей экспансии знания, которая приблизила к нам вселенную – способом, потрясающим воображение. Тысячекратное увеличение масштабов, плод внедрения электронного микроскопа, достойно соперничает с путешествиями на расстояния в 500 миллионов световых лет посредством телескопа. Психология же по-прежнему далека от того уровня, какого достигли прочие естественные науки; вдобавок, как мы видели, она в гораздо меньшей степени освободилась от оков философии. При этом всякая наука является функцией психического, в котором коренится все знание. Психическое есть величайшее из чудес мироздания и условие sine qua non мира как объекта. Потому в высшей степени удивительно, что западный человек, за крайне и все более редкими исключениями, явно не придает значения этому факту. Погребенный под знаниями о внешних объектах субъект всякого познания постепенно и временно исчезает – до точки мнимого несуществования.

[358] Душа молчаливо считалась чем-то таким, что, казалось бы, известно во всех подробностях. С открытием же потенциальной бессознательной области психики человек обрел шанс совершить величайшее странствие духа, и следовало бы ожидать жгучего интереса к такому путешествию. Увы, ничего подобного не произошло; более того, со всех сторон стали раздаваться бурные возражения против такой гипотезы. Никто не сделал вывода, что если субъект познания, то есть психическое, является завуалированной формой бытия, не доступной сознанию непосредственно, то все наши знания должны быть неполными, причем до степени, определить которую мы не в состоянии. Ценность осознанного знания была поставлена под сомнение иным, более суровым образом, нежели при любых критических рассмотрениях эпистемологии. Та возводила известные границы вокруг человеческого познания в целом, и немецкий посткантианский идеализм стремился эти границы преодолеть; но естественные науки и здравый смысл без особого труда к ним приспосабливались, если вообще снисходили до того, чтобы их замечать. Философия сражалась против границ во имя застарелых притязаний человеческого разума на способность без посторонней помощи взбираться в седло и знать достоверно все, что лежит за пределами человеческого понимания. Победа Гегеля над Кантом нанесла весомый удар рассудку и всему дальнейшему развитию немецкой, а также общеевропейской мысли – удар, тем более опасный, что Гегель являлся неявным психологом и проецировал великие истины из области субъективного на космос, который сам же создал. Мы знаем, насколько далеко сегодня простирается влияние Гегеля. Силы, компенсирующие такое пагубное положение дел, персонифицировались отчасти в позднем Шеллинге, отчасти в Шопенгауэре и Карусе, а с другой стороны, тот необузданный «вакхический бог»[261], присутствие которого Гегель чуял в природе, в конце концов обрушился на нас в облике Ницше.

[359] Гипотеза Каруса о бессознательном должна была тем сильнее поразить господствовавшие в немецкой философии взгляды, что она явно усвоила все лучшее из кантовского критицизма и восстановила (точнее, вернула прежнее достоинство) почти божественное верховенство человеческого духа – Духа с большой буквы. Дух средневекового человека оставался, в радости и горе, духом Бога, которому служил этот человек. Эпистемологическая критика, с одной стороны, выражала смирение средневекового человека, а с другой – подтверждала отречение от божественного духа и, как следствие, возвещала расширение и утверждение человеческого сознания в границах разума. Везде, где божественный дух вытесняется из наших человеческих помыслов, его место занимает бессознательный субститут. У Шопенгауэра мы обнаруживаем бессознательную Волю как новое определение Бога, у Каруса находим бессознательное, а у Гегеля видим обесценение и фактическое отождествление философского разума с Духом, из-за чего становится возможно интеллектуально жонглировать объектом (что блестяще проявилось во всей своей изощренности в гегелевской философии государства). Гегель предложил ответ на вопрос, поставленный эпистемологическим критицизмом, предоставив идеям возможность доказать собственную неведомую силу самостоятельности. В итоге пробудилась та самая гордыня (hybris) разума, которая привела к появлению сверхчеловека Ницше и от него к катастрофе, носящей имя Германии[262]. Не только творцы, но и философы иногда становятся пророками.

[360] Думаю, вполне очевидно, что все философские утверждения, выходящие за границы разума, являются антропоморфными и лишены какой бы то ни было ценности сверх того, то есть оказываются психологически обусловленными суждениями. Философия, подобная гегелевской, есть самопроявление психических оснований, а в философском отношении – сугубое предположение. Психологически она должна трактоваться как вторжение бессознательного. Своеобразный возвышенный язык Гегеля лишь подтверждает такое мнение: он напоминает отражающий манию величия язык шизофреников, которые прибегают к завораживающему плетению слов, чтобы свести трансцендентное к субъективной форме, придать банальному очарование новизны и выдать общие места за глубины мудрости. Такая помпезная терминология есть симптом слабости, скудоумия и отсутствия субстанции. Но все это не мешает новейшей немецкой философии употреблять все те же сногсшибательные слова-заклинания и притворяться, будто она не выступает как непреднамеренная психология.

[361] Перед лицом этого стихийного вторжения бессознательного в сферу разума западного человека Шопенгауэр и Карус не имели достаточно прочной опоры для того, чтобы развивать и прилагать свои спасительные воззрения. Спасительное подчинение человека благоволящему Божеству и cordon sanitaire[263] между ним и демоном тьмы, великое наследие прошлого, Шопенгауэр так и не сумел разрушить, а Карус вообще едва ли затронул этот вопрос, во всяком случае содержательно, ибо он пытался решить исходную проблему, перемещая точку зрения от крайне самонадеянного философского подхода к психологическому. Следует закрыть глаза на его философские уловки, если мы хотим во всей полноте оценить психологическую, по сути, гипотезу Каруса. Как бы то ни было, он сделал шаг к тому выводу, о котором говорилось выше, постаравшись создать картину мира, включающую темную сторону души. Этой картине недоставало критически важных элементов, суть которых я хотел бы донести до читателя.

[362] Для этого мы должны прежде всего уяснить, что всякое знание есть результат наложения некоего порядка на реакции психической системы, проникающие в наше сознание; такой порядок отражает поведение метапсихической реальности. То есть того, что реально само по себе. Если, как принято считать сегодня, психическая система совпадает с сознательным разумом и ему тождественна, тогда мы теоретически вправе рассчитывать на познание всего, что может быть познано, всего, что лежит в пределах теории познания. Значит, не о чем беспокоиться: нас должно занимать лишь то, что интересует анатомов и физиологов, которые изучают работу глаза или органов слуха. Но если окажется, что психическое не совпадает с сознанием и, более того, функционирует бессознательно (подобным или же иным, чем его сознательная область, образом), тогда наш интерес необходимо возрастает до возбуждения. Ведь мы говорим уже не об общих эпистемологических ограничениях, а о некотором хлипком пороге, отделяющем нас от бессознательного содержания психического. Гипотеза о пороге и о бессознательном означает, что важнейший исходный материал всякого знания – психические реакции, а также, возможно, бессознательные «мысли» и «озарения» – лежит совсем рядом, «над» или «под» сознанием, всего-навсего по ту сторону «порога», но остается при этом недоступным. Нам неизвестно, как функционирует это бессознательное, но раз оно признается психической системой, то в нем, вероятно, должны присутствовать те же функции, какими наделено сознание, включая восприятие, апперцепцию, память, воображение, волю, эмоции, чувства, рефлексию, способность суждения и т. д., в сублиминальной форме[264].

[363] Здесь мы сталкиваемся с возражением Вундта, что якобы невозможно рассуждать о бессознательном «восприятии», «представлении», «чувстве», уж тем более о «волевом акте», если учесть, что ни одно из этих явлений не представимо без воспринимающего субъекта. Вдобавок идея порога предполагает способ наблюдения, выражаемый в терминах энергии, а потому получается, что осознание психических элементов существенно зависит от их интенсивности, то есть от энергии. Лишь раздражитель той или иной степени интенсивности достаточно силен для пересечения порога, и потому не без оснований можно утверждать, что другие психические элементы тоже должны обладать высоким энергетическим потенциалом для преодоления порога. При малом запасе энергии эти элементы остаются сублиминальными, подобно соответствующим чувственным восприятиям.

[364] Первое возражение, на что уже указывал Липпс, снимается в силу того факта, что психический процесс остается по существу тем же самым, не важно, «представляется» он или нет. Всякий, кто полагает, будто феномены сознания исчерпывают содержание психического, должен сделать следующий шаг и заявить, что «представления, которые нам не даны»[265], вряд ли возможно толковать как «представления». А еще следует в этом случае отрицать какое бы то ни было психическое качество во всем, что остается. Строго говоря, с этой точки зрения психическому уготовано лишь фантасмагорическое существование, что соответствует эфемерности феноменов сознания. Но данный взгляд не согласуется с повседневным опытом, который свидетельствует в пользу мнения о психической деятельности, возможной в отсутствие сознания. Идея Липпса о существовании психических процессов an sich[266] в большей мере отдает должное фактам. Я не стану тратить время и силы, доказывая все это; довольствуюсь следующим замечанием: никакой здравомыслящий человек не усомнится в наличии психических процессов у собаки, хотя ни одна собака, насколько мы знаем, никогда не выражала осознанность содержания своей психики[267].

C. Расщепленность психического

[365] Нет никаких априорных оснований предполагать, что у бессознательных процессов обязательно должен быть некий субъект, – не больше, чем оснований сомневаться в реальности психических процессов. Наверное, ситуация дополнительно осложняется, если мы допускаем наличие бессознательных волевых актов. Если речь идет не об «инстинктах» или «склонностях», а скорее об обдуманных «выборе» и «решении», характеризующих акт воления, то нет возможности пренебречь потребностью в контролирующем субъекте, которому нечто «представляется». Но тем самым мы, по определению, привносим сознание в бессознательное, пусть это лишь умозрительная операция, нисколько не смущающая патопсихолога. Последнему хорошо знакомо психическое явление, которое, похоже, вовсе неизвестно «академической» психологии; имеется в виду расщепление, или диссоциация, психического. Эта особенность проистекает из того факта, что связующее звено между различными психическими само чрезвычайно условно. Бессознательные процессы порой оказываются удивительно независимыми от опыта сознательного разума, а процессы сознательные, в свою очередь, также демонстрируют очевидную утрату связности, иначе говоря, дискретность. Всем известны нелепости, порождаемые комплексами и воспроизводимые предельно точно в ассоциативных экспериментах. Случаи двойственного сознания, которые ставил под сомнение Вундт, вполне наблюдаются в действительности, а случаи, когда не личность целиком расщепляется надвое, но когда от нее откалываются малые фрагменты, происходят гораздо чаще и являются куда более распространенными. О том свидетельствует и многовековой опыт человечества, нашедший отражение во всеобщем представлении о множестве душ в одном и том же индивидууме. Как показывает множественность психических элементов на примитивном уровне, исходным состоянием следует признать такое, в котором психические процессы связаны очень слабо и вовсе не образуют самодостаточного единства. А психиатрический опыт доказывает, что нередко требуется совсем немногое, чтобы разрушить единство сознания, столь усердно укрепляемое в ходе развития, и разложить его вновь на первоначальные элементы.

[366] Эта расщепленность позволяет также преодолеть затруднения, проистекающие из логически необходимого допущения о пороге сознания. Если правильно говорить, что сознательное содержание становится сублиминальным, следовательно, бессознательным, вследствие потери энергии и что, наоборот, бессознательные процессы обретают осознанность из-за прибытка энергии, то для отправления бессознательных волевых актов нужна энергия, которая позволила бы им достичь сознания (или по крайней мере состояния вторичного сознания, когда бессознательные процессы «представляются» сублиминальному субъекту, который выбирает и решает). Этот процесс с необходимостью должен обладать запасом энергии, достаточным для достижения сознания; иными словами, он в конечном счете должен прийти к «взрыву чувств»[268]. Если так, то возникает вопрос, почему бессознательный процесс не преодолевает порог сознания непосредственно, не становится доступным для восприятия эго. Этого не происходит, упомянутые процессы, по всей видимости, приостанавливаются в области сублиминального вторичного субъекта, и потому следует теперь объяснить, почему этот субъект, который ex hypothesi[269] заряжен энергией в степени достаточной, чтобы стать сознательным, не переступает, как можно было бы подумать, через порог и не проникает в первичное эго-сознание. Патопсихология располагает материалом, который важен для ответа на этот вопрос. Вторичное сознание есть элемент личности, обособленный от эго-сознания отнюдь не случайно, а в силу определенных причин. Такая диссоциация проявляется отчетливо двояко: с одной стороны, исходно осознаваемое содержание становится сублиминальным через вытеснение из-за своей неприемлемости; с другой стороны, вторичный субъект, по сути, выражается в процессе, который никогда не проникал в сознание, поскольку не существовало возможностей для его апперцепции. Иначе говоря, эго-сознание не способно принять этот процесс из-за непонимания, и потому он остается по большей части сублиминальным, хотя с энергетической точки зрения вполне мог бы стать осознанным. Своим существованием он обязан не вытеснению, а именно тем сублиминальным процессам, которые сами по себе никогда не достигают осознанности. Но, поскольку в обоих случаях налицо достаточно энергии для потенциального осознания, вторичный субъект на самом деле некоторым образом воздействует на эго-сознание – косвенно, или, как мы говорим, «символически», пусть и выражается это не слишком явно (glücklich). Важно то, что элементы, возникающие в сознании, прежде всего симптоматичны. Насколько нам известно (или кажется, что известно), к чему они относятся или на чем основаны, настолько они семиотичны, пускай фрейдистская литература постоянно употребляет термин «символическое», невзирая на то обстоятельство, что на самом деле символы всегда выражают нечто неведомое. Отчасти симптоматические элементы и вправду символичны, ведь они суть косвенные представления бессознательных состояний или процессов, о природе которых возможно судить лишь приблизительно по элементам, всплывающим в сознании. Потому не исключено, что в бессознательном накапливаются элементы, столь заряженные энергией, что при иных условиях они должны были бы осознаваться эго. В большинстве случаев это не вытесненное содержание, но просто то, что пока не было осознано и осмыслено субъектом, подобно демонам и богам первобытного человека или всяческим «измам», в каковые столь фанатично верит современный человек. Такое состояние ни в коей мере не является ни патологическим, ни даже каким-то особенным; напротив, оно есть изначальная норма, а психическая целостность, постигаемая в единстве сознания, выступает идеальной целью, еще никем и никогда не достигнутой.

[367] Мы небезосновательно соотносим сознание посредством аналогии с сенсорным восприятием, из физиологии которого выводится сама идея «порога». Частота звука, воспринимаемого человеческим ухом, варьируется от 20 до 20 000 колебаний в секунду; длина волны света, видимого глазом, варьируется от 7700 до 3900 ангстрем. Эта аналогия дает понять, что для психических событий существуют как нижний, так и верхний пороги и что сознание, то есть воспринимающую систему par exellence, можно поэтому сравнить со шкалой восприятия звука и света, что у него тоже есть верхний и нижний пределы. Быть может, это сравнение допустимо распространить на психическое в целом, что отнюдь не исключено, если признать наличие «психоидных» процессов, относящихся к обоим концам шкалы. В соответствии с принципом natura non facit saltus[270] такая гипотеза будет вполне уместной.

[368] Употребляя термин «психоидный», я отдаю себе отчет в том, что он вступает в противоречие с понятием, которое предложил Дриш[271]. Он понимает под «психоидным» некий направляющий принцип, «детерминанту реакции», «потенцию будущего действия» в зачаточном состоянии, «стихийный фактор, раскрывающийся в действии»[272], «энтелехия реального действия»[273]. Как справедливо заметил Эйген Блейлер[274], понятие Дриша более философское, чем научное. Сам Блейлер использовал выражение «die Psychoide»[275] в качестве обобщающего термина, преимущественно характеризующего подкорковые процессы в той степени, в какой они связаны с биологическими «адаптивными функциями». К последним Блейлер причисляет «рефлексы и эволюцию видов», давая следующее определение: «Psychoide есть совокупность всех целеполагающих, мнемонических и обеспечивающих жизнедеятельность функций тела и центральной нервной системы, кроме тех функций коры головного мозга, которые мы издавна привыкли трактовать как психические»[276]. В другом месте он говорит: «Телесная психика индивидуума и филогенетическая психика образуют единство, которое для целей нашего исследования полезно и приемлемо определить как Psychoide. Общими для Psychoide и психики являются… способность к волеизъявлению и использование предшествующего опыта… ради достижения цели. Сюда относятся память (engraphie и ekphorie)[277] и ассоциации, то есть нечто, подобное мышлению»[278]. Определение Psychoide выглядит внятно, однако на практике его часто путают с «психическим», как следует из приведенного выше отрывка. При этом совершенно непонятно, почему подкорковые функции, которые это понятие должно обозначать, надлежит трактовать как «квазипсихические». Путаница, очевидно, проистекает из органологического подхода, еще заметного у Блейлера, который оперирует понятиями наподобие «кортикальной» и «медуллярной»[279] души и явно склонен выводить соответствующие психические функции из деятельности этих областей мозга, хотя именно функция создает собственный орган, использует его или модифицирует. Органологическому подходу свойственен тот недостаток, что вся целенаправленная активность, присущая живой материи, в конечном счете признается «психической», в итоге чего «жизнь» и «психическое» отождествляются, как у Блейлера, который вольно обращается со словами «филогенетическое» и «рефлексы». Чрезвычайно затруднительно, если вообще возможно, воображать психическую функцию независимо от ее собственного органа, пускай в действительности мы воспринимаем психические процессы безотносительно их органического субстрата. Для психолога, впрочем, именно единство подобных восприятий составляет объект исследования, и по этой причине он должен отказаться от терминологии, заимствованной у анатомов. Употребляя термин «психоидное»[280], я всякий раз подразумеваю три условия: во-первых, это для меня прилагательное, а не существительное; во-вторых, здесь не подразумевается какое бы то ни было психическое качество в собственном смысле слова, речь лишь о квазипсихическом, подобном свойствам рефлективных процессов; в-третьих, мой термин призван отличать категорию событий от сугубо витальных феноменов, с одной стороны, и от специфических психических процессов, с другой стороны. Последнее уточнение также обязывает нас более точно определить природу и пределы психического в целом – и бессознательного психического в частности.

[369] Если бессознательное способно вмещать все то, что, как считается, относится к функциям сознания, тогда возникает возможность того, что оно, подобно сознанию, тоже обладает субъектом, своего рода эго. Этот вывод получает выражение в широком и регулярном употреблении термина «подсознание». Данный термин чреват неправильными истолкованиями, ибо он может означать нечто, лежащее «ниже» сознания, или подразумевать наличие «низшего», вторичного сознания. Одновременно это гипотетическое «подсознание», которое незамедлительно принимаются соотносить со «сверхсознанием»[281], проясняет истинный предмет нашего обсуждения, а именно тот факт, что вторая психическая система, сосуществующая с сознанием, – не важно, какие качества мы в ней подозреваем, – в высшей степени революционна, ведь она способна радикально изменить наше мировоззрение. Даже если всего-навсего восприятие, протекающее в этой второй психической системе, переносилось бы в эго-сознание, мы получили бы шанс значительно расширить пределы нашего ментального горизонта.

[370] Подвергнув пристальному изучению гипотезу о бессознательном, мы должны признать, что наша картина мира носит произвольный характер; ибо, если мы изменяем субъект восприятия и познания столь радикальным образом, как предполагает новая точка зрения, то нам открывается картина мира, принципиально отличная от прежней. Это будет верно только в том случае, если верна гипотеза о существовании бессознательного, которую, в свою очередь, можно проверить при условии, что бессознательные элементы возможно превратить в осознанные (то есть что раздражения, исходящие, так сказать, из бессознательного – все спонтанные проявления, сновидения, фантазии и комплексы – могут быть успешно интегрированы в сознание посредством метода истолкования).

D. Инстинкт и воля

[371] На протяжении всего девятнадцатого столетия главной задачей было подыскать понятию бессознательного философское обоснование[282], но к концу столетия уже предпринимались по всей Европе, более или менее одновременно и независимо друг от друга, попытки изучить бессознательное экспериментально или эмпирически. Первопроходцами в этой области оказались Пьер Жане[283] во Франции и Зигмунд Фрейд[284] в старой Австрии[285]. Жане прославился своими исследованиями формальной стороны дела, а Фрейд сумел описать содержание психогенных симптомов.

[372] Я нахожусь не в том положении, чтобы подробно описывать трансформацию бессознательных элементов в сознательные, а потому мне придется удовольствоваться краткими замечаниями. Прежде всего, структура психогенных симптомов получила успешное объяснение посредством гипотезы о бессознательных процессах. Фрейд, отталкиваясь от симптоматики неврозов, разработал убедительное истолкование сновидений как посредников между сознанием и бессознательным. Элементы, которые он выделял как бессознательные, выглядели на первый взгляд составными частями личности, вполне способными к сознательной деятельности и потому осознаваемыми при иных условиях. Ему казалось, что эти элементы «подавляются» по причине их моральной несовместимости. Потому что, как и забытое содержание, некогда они осознавались, но затем сделались сублиминальными, причем почти без возможности восстановления – из-за противодействия установок сознательного разума. При надлежащей сосредоточенности внимания и твердом решении отдаться на волю ассоциаций – этих «указателей», сохранившихся в сознании, – имеет место ассоциативное восстановление утраченных элементов, как и при мнемотехнических экспериментах. Но забытое содержание не поддается восстановлению в силу своего низкого порогового уровня, а вот подавляемые элементы восстанавливаются с трудом вследствие сопротивления сознания.

[373] Это первоначальное открытие логически привело к трактовке бессознательного как феномена подавления, понимаемого в личностном выражении. Элементы бессознательного в такой трактовке суть утраченные, ранее осознававшиеся фрагменты. Позднее Фрейд признал наличие в психике архаических следов в форме примитивных моделей функционирования, пускай объяснял их тоже в личностном выражении. С такой точки зрения бессознательное оказывается сублиминальным придатком сознательного разума.

[374] Элементы, которые Фрейд извлекал в сознание, восстановить было проще всего, поскольку в них был потенциал для осознания и они когда-то были осознанными. Единственной пользой от них – применительно к изучению бессознательного психического – было то, что они доказывали существование психического «чистилища» где-то за пределами сознания. То же самое подтверждало и забытое содержание, подлежащее восстановлению. Но мы ничего не смогли бы узнать о природе бессознательного психического, не будь прочной связи между этими элементами и областью инстинктов. Последнюю принято считать областью физиологических явлений, в первую очередь областью функционирования желез. Современная теория внутренней секреции и гормонов обеспечивает весомую поддержку такой точке зрения. Однако теория человеческих инстинктов оказывается в довольно щекотливой ситуации, ибо необычайно трудно не только дать концептуальное определение инстинктов, но даже установить их число и границы[286]. Мнения на сей счет широко расходятся. Можно лишь утверждать с некоторой долей определенности, что инстинкты обладают физиологической и психологической сторонами[287]. Для целей нашего изложения будет полезна теория Пьера Жане[288] относительно «partie superieure et inferieure d’une function»[289].

[375] Тот факт, что все психические процессы, доступные нашему наблюдению и опыту, каким-то образом связаны с органическим субстратом, указывает на их присутствие в жизни организма как целого, на их динамику; иными словами, они должны как-то влиять на инстинкты или же выступать результатами действия этих инстинктов. Не следует делать отсюда вывод, что психическое опирается исключительно на область инстинктов, то есть на ее органический субстрат. Психическое как таковое нельзя объяснять в терминах физиологической химии, хотя бы потому, что, наряду с самой «жизнью», оно есть единственный «природный фактор», способный превращать статистические структуры, которые подвластны законам природы, в «высшие» или «неприродные» состояния, вопреки правилу энтропии, что повелевает неорганической материей. Нам неведомо, как именно жизнь творит сложные органические системы из неорганических, однако мы непосредственно воспринимаем сходную деятельность психического. Тем самым жизнь подчиняется особым законам, которые невозможно вывести из физических законов природы. Но даже при этом психическое в какой-то степени зависимо от процессов, протекающих в органическом субстрате. Во всяком случае, это крайне вероятно. Инстинктивное начало управляет partie inferieure (нижней частью) функции, тогда как partie superieure (верхняя часть) соотносится с «психическим» преимущественно элементом. Partie inferieure, как выясняется, почти неизменна и выступает автоматической частью функции, a partie superieure есть ее произвольная и поддающаяся изменениям часть[290].

[376] Теперь возникает вопрос, в каких случаях мы вправе говорить о «психическом» и как нам вообще отличать «психическое» от «физиологического». Оба суть проявления жизни, но различаются в том, что функциональная составляющая, та самая partie inferieure, безошибочно опознается именно физиологически. Ее существование или отсутствие, похоже, тесно связано с гормонами, а функционирование имеет принудительный характер; отсюда и термин «побуждение, влечение». Риверс утверждает, что реакция по принципу все-или-ничего вполне естественна[291], что функция либо действует, либо вовсе пропадает, что характерно для принуждения. С другой стороны, partie superieure, которую точнее всего описывать как психическую и которая остро воспринимается как таковая, лишилась принудительного характера; ее возможно подчинить воле[292] и даже применять в противоположность исходному инстинкту.

[377] Из этих размышлений следует, что психическое представляет собой избавление функции от ее инстинктивной формы – и тем самым от принудительности, которая как единственная детерминанта функции заставляет ее действовать механически. Психическое свойство или качество начинается там, где функция теряет свою внешнюю и внутреннюю детерминированность и обретает большую свободу и широту применения, то есть там, где она показывает, что готова подчиняться воле, стимулируемой из иных источников. Рискуя предвосхитить дальнейшее изложение, не могу не отметить здесь, что, если отделять психическое в нижнем, так сказать, пределе от физиологической области инстинктов, подобное разделение необходимо провести также и в верхнем пределе. Ведь с возрастанием свободы от чистого инстинкта partie superieure в конечном счете достигнет той точки, где внутренняя энергия функции полностью перестанет поддаваться инстинкту в его изначальном выражении и приобретет так называемую «духовную» форму. Это не предполагает сущностного изменения мотивации, движущей силы инстинкта; перед нами просто иной способ ее приложения. Значение или цель инстинкта вовсе не однозначны, поскольку инстинкт вполне способен маскировать отличную от биологической направленность, которая проявляет себя только в развитии.

[378] В области психического функция может быть перенаправлена усилием воли и модифицирована множеством способов. Это возможно потому, что система инстинктов лишена подлинной гармонии по своему составу и испытывает многочисленные внутренние конфликты. Один инстинкт мешает другому и его вытесняет, а потому, пусть взятые в совокупности инстинкты делают жизнь индивидуума возможной, их слепая принудительная природа нередко сталкивает инстинкты друг с другом. Выделение функции из принудительной инстинктивности и ее волевое применение чрезвычайно важны для поддержания жизни. Но тем самым возрастает опасность столкновений и порождается расщепление, та самая диссоциация, которая постоянно угрожает единству сознания.

[379] Как мы видели, в области психического воля воздействует на функцию. Это происходит благодаря тому обстоятельству, что воля сама есть форма энергии и обладает силой, способной подчинять другие формы. В области, которую я определяю как психическую, воля мотивируется инстинктами в последнюю очередь; это, конечно же, не абсолютная зависимость, иначе воля не была бы волей, которой, по определению, должна быть присуща некая свобода выбора. Слово «воля» подразумевает некоторый запас энергии, свободно распределяемый психическим. Этот свободный потенциал либидо (или энергии) обязан иметься в наличии, поскольку в противном случае какие-либо модификации функций были бы невозможны, ведь они оказались бы фактически прикованы к инстинктам (которые сами по себе в высшей степени консервативны и, соответственно, неизменяемы) и любые преобразования стали бы невозможными без органических вариаций. Как уже отмечалось, мотивацию воли следует трактовать прежде всего как биологическую. Но у верхнего (если можно так выразиться) предела, где функция теряет свою изначальную цель, инстинкты утрачивают способность выступать движущей силой для воли. Вследствие изменения формы функция начинает подчиняться другим детерминантам или мотивациям, которые никак не связаны с инстинктами. В своем рассуждении я пытаюсь прояснить тот примечательный факт, что воля не может преодолевать границы психической области, не может обуздывать инстинкты и точно так же не обладает властью над духом, если мы понимаем под этим нечто большее, чем разум. Дух и инстинкт по природе своей самостоятельны и в равной мере ограничивают область приложения воли. Далее я покажу, что конкретно, по моему мнению, определяет отношение между духом и инстинктом.

[380] В своих нижних пределах психическое теряется в материально-органическом субстрате, а в верхних пределах оно превращается в «духовную» форму, о которой мы знаем не больше, чем о функциональной основе инстинктов. Явление, которое я предпочитаю называть собственно психическим, охватывает все функции, подвластные воздействию воли. Чистая инстинктивность не допускает наличия сознания и не требует такового. Но воля, из-за эмпирической свободы выбора, нуждается в экстраординарном авторитете, в чем-то вроде осознания себя, дабы модифицировать функцию. Воля должна «знать» некую цель, отличную от назначения функции. Иначе она совпадала бы с движущей силой функции. Дриш справедливо подчеркивает: «Без знания нет воления»[293]. Само воление предполагает выбирающего субъекта, который предвидит различные возможности. Под таким углом зрения психическое оказывается, в сущности, конфликтом между слепым инстинктом и волей (свободой выбора). Там, где господствуют инстинкты, возникают психоидные процессы, принадлежащие области бессознательного как стихия, не поддающаяся осознанию. Психоидные процессы не исчерпывают собой бессознательное, его владения гораздо шире. Помимо психоидных процессов бессознательное вмещает в себя бессознательные идеи и волевые акты, то есть нечто сродни сознательным процессам[294], но в инстинктивной области эти явления отступают настолько далеко, что употребление термина «психоидный» кажется вполне оправданным. Впрочем, если сузить область психического до волевых актов, мы неизбежно придем к выводу, что психическое более или менее тождественно сознанию, ибо вряд ли возможно проявлять волю и свободу выбора без сознания. Это положение, очевидно, возвращает нас к тому, где мы всегда и находились, к аксиоме «психическое = сознание». Стоило ли тогда провозглашать психическую природу бессознательного?

E. Сознание и бессознательное

[381] Этот вопрос о природе бессознательного подразумевает важные интеллектуальные затруднения, с которыми мы сталкиваемся в психологии бессознательного. Такие трудности неизбежно возникают всякий раз, когда наш разум смело вступает в область неведомого и незримого. Наш философ ловко с ними справляется, поскольку, решительно отвергая бессознательное, он избавляется от всех затруднений одним взмахом руки. С аналогичным подвохом пришлось иметь дело физикам старой школы, которые верили исключительно в волновую теорию света, но вдруг обнаружили явления, объяснимые лишь корпускулярной теорией. К счастью, современная физика продемонстрировала психологам, что она способна совладать с этим явным contradictio in adiecto[295]. Воодушевленный этим примером психолог может отважно подступаться к интересующему нас противоречию, не чувствуя при этом, что он совершенно выпадает из области естественных наук. Он ничего не утверждает, а лишь строит модель, которая открывает перед ним многообещающее и плодотворное поле исследований. Модель не содержит утверждения, будто что-то является таковым; она просто иллюстрирует конкретный способ наблюдения.

[382] Прежде чем приступить к подробному рассмотрению проблемы, я бы хотел прояснить кое-что относительно понятия бессознательного. Бессознательное – это не просто неведомое; скорее это неведомое психическое, и потому мы определяем его, с одной стороны, как все наши внутренние явления, которые, проникни они в сознание, ничем не будут, по всей вероятности, отличаться от известных психических элементов, а с другой стороны, эти явления следует дополнить психоидной системой, о которой непосредственно ничего не известно. Определяемое таким образом бессознательное предстает как предельно зыбкое состояние: это все, что я знаю, но о чем в настоящее время не думаю; все, что я некогда осознавал, но затем забыл; все, что воспринималось моими органами чувств, но не отмечалось моим сознательным разумом; все, что непроизвольно и не обращая на это внимания, чувствую, о чем думаю, что помню, чего желаю и что делаю; все образы будущего, которые зреют во мне и когда-нибудь всплывут в сознании. Таково содержание бессознательного. Все перечисленное в большей или меньшей степени, так сказать, поддается осознанию или осознавалось когда-то и может в любой момент снова быть осознано. Значит, бессознательное есть «грань сознания», по выражению Уильяма Джеймса[296]. Этот пограничный феномен, порожденный чередованием теней из света и тьмы, охватывает также находки Фрейда, о которых уже говорилось выше. Но, позвольте напомнить, я считаю нужным включить в бессознательное и психоидные функции, которые не поддаются осознанию и о существовании которых мы узнаем лишь косвенно.

[383] Теперь мы подошли к вопросу о том, в каком состоянии находятся психические элементы, когда они пребывают вне связи с сознательным эго? (Эта связь конституирует все то, что может быть названо сознанием.) В соответствии с «бритвой Оккама» – entia praeter necessitatem non sunt multiplicanda (не следует усложнять сущности сверх необходимого) – наиболее осторожный вывод таков: если исключить связь с сознательным эго, ничто не изменяется, когда некий элемент становится бессознательным. По этой причине я отвергаю точку зрения, по которой сиюминутно бессознательные элементы обладают сугубо физиологической природой. Этому нет доказательств, а психология неврозов вдобавок предоставляет убедительные доводы в пользу обратного. Достаточно вспомнить случаи раздвоения личности, automatisme ambulatoire[297] и т. п. Открытия Жане и Фрейда указывают на то, что в бессознательном все продолжает функционировать точно так, как функционирует в сознании. Налицо восприятие, мышление, чувствование, воление, намерение – как если бы присутствовал субъект; в самом деле, нередки случаи – например, упомянутое выше раздвоение личности, – когда второе эго проявляет себя и начинает соперничать с первым. Подобные открытия говорят, казалось бы, о том, что бессознательное фактически является «подсознательным». Но по отдельным фактам – кое-какие из них были известны уже Фрейду – ясно, что состояние бессознательных элементов несколько отличается от сознательного состояния. Например, чувственно заряженные комплексы в бессознательном не изменяются по тому же принципу, по какому они изменяются в сознании. Такие комплексы могут обогащаться ассоциациями, однако они не корректируются, а сохраняются в своей исходной форме, что довольно просто установить благодаря их постоянному и единообразному воздействию на сознательный разум. Сходным образом они приобретают защиту от стороннего вмешательства и принудительный автоматизм, от чего их можно избавить, только переведя в сознание. Последняя процедура справедливо рассматривается как один из важнейших терапевтических факторов. В итоге подобные комплексы – предположительно, пропорционально степени их отчужденности от сознания – вследствие самоусиления архаизируются и мифологизируются, то есть становятся отчасти нуминозными, что явственно отражается в шизофренических диссоциациях. Впрочем, нуминозность лежит полностью за пределами осознанного воления, она ведь вводит субъекта в состояние одержимости, то есть безвольного подчинения.

[384] Эти особенности бессознательного состояния резко контрастируют с поведением комплексов в сознательном разуме. Там они поддаются коррекции, теряют свой автоматизм и могут быть существенно трансформированы. Они лишаются своей мифологической оболочки и, вовлекаясь в адаптационный процесс в сознании, персонализируются и рационализируются до степени, пока не становится возможным диалектическое обсуждение[298]. По всей видимости, бессознательное состояние в конечном счете отличается от сознательного. Пусть на первый взгляд процесс в бессознательном протекает так же, как и в сознании, но с возрастанием диссоциации, как кажется, мы наблюдаем обратное движение к более примитивному (архаически-мифологическому) уровню, приближение по характеру к лежащей в основании процесса инстинктивной схеме поведения, усвоение отличительных качеств, присущих инстинкту (автоматизм, неуправляемость, реакция по принципу «все-или-ничего» и т. д.). Прибегая к аналогии со спектром, можно сравнить понижение уровня бессознательного элемента со смещением в сторону края красной области на цветовой шкале; это сравнение тем более поучительно, что красный, цвет крови, всегда обозначал эмоцию и инстинкт[299].

[385] Следовательно, бессознательное как среда (medium) отличается от сознания. В околосознательных областях мало что меняется, поскольку здесь чередование света и тени слишком стремительно. Но именно эта «ничейная земля» оказывается безусловно ценной для ответа на вопрос о том, равно ли психическое сознанию. Тут наглядно видно, сколь относительным является бессознательное состояние; оно настолько, в сущности, относительно, что велик соблазн обратиться к понятиям вроде «подсознания», чтобы определить более темную область психе. Но сознание столь же относительно, ведь оно охватывает не только сознание как таковое, но весь обширный запас степеней интенсивности сознания. Между фразами «я делаю это» и «я осознанно делаю это» пролегает пропасть различий, причем порой обнаруживаются явные противоречия. Значит, существует сознание, в котором преобладает бессознательное, равно как и сознание, в котором господствует самосознание. Этот парадокс становится вполне очевидным, едва мы уясним, что нет таких сознательных элементов, о которых можно было бы твердо говорить, что они всецело осознаются, поскольку подразумевалась бы немыслимая тотальность сознания, каковая, в свою очередь, предполагала бы столь же немыслимую полноту и совершенство человеческого разума. В итоге мы приходим к парадоксальному выводу: нет такого сознательного элемента, который не был бы хоть в чем-то бессознательным. Быть может, не существует также и бессознательного психического, которое не было бы в то же время сознательным[300]. Последнее предположение доказать труднее, чем первое, поскольку наше эго, единственно способное его подтвердить, есть точка опоры (feststellung) сознания в целом, и оно не состоит с бессознательными элементами в такой связи, которая позволяла бы судить об их природе. Применительно к эго эти элементы, в любых практических целях, можно считать бессознательными, но это не означает, что они не осознаются в каком-то ином отношении, ибо эго может быть осведомлено об одной стороне этих элементов, но не ведать о прочих сторонах, что и ведет к разладу в сознании. Кроме того, для ряда процессов не усматривается никакого отношения к сознательному эго, но эти процессы все равно выглядят «представимыми» или «квази-сознательными». Наконец, в некоторых случаях проявляет себя бессознательное эго и, как мы убедились, второе сознание, хотя это скорее исключения[301].

[386] В области психического принудительный образец поведения уступает место вариациям поведения, обусловленным опытом наряду с волевыми актами, то есть сознательными процессами. Что касается психоидного, рефлекторно-инстинктивного состояния, психическое подразумевает ослабление уз и упорное сокращение степени механистичности в пользу «избирательных» модификаций. Этот отбор осуществляется частично в сознании, а частично вне его рамок, значит, без соотнесения с сознательным эго, иными словами, бессознательно. В последнем случае процесс является «квази-сознательным», как если бы он был «представимым» и осознаваемым.

[387] У нас нет достаточных оснований предполагать, будто второе эго существует внутри каждого индивидуума или будто каждый человек страдает от расщепления личности, а потому следует отказаться от идеи о втором эго-сознании как источнике волевых решений. Но раз удалось доказать вероятность существования высокоорганизованных квази-сознательных процессов в бессознательном (благодаря исследованиям в области психопатологии и психологии сновидений), то мы фактически вынуждены признать – уж не знаю, во зло или во благо, – что бессознательные элементы, пусть они по своему состоянию не тождественны сознательным, кое в чем очень «похожи» на сознательные. В этих обстоятельствах остается лишь предположить наличие какого-то промежуточного состояния между сознанием и бессознательным, условно, приблизительного сознания (approximatives Bewusstsein). Поскольку непосредственно мы воспринимаем лишь отраженное состояние, которое ipso facto[302] становится осознанным и известным благодаря тому, что состоит, по сути, из соотнесения идей и других элементов с эго-комплексом, каковой представляет нашу эмпирическую личность, – поскольку это так, постольку всякое иное сознание – лишенное эго или же содержания – фактически немыслимо. Впрочем, нет необходимости ставить вопрос столь решительно. Стоит опуститься на чуть более примитивный уровень, как мы увидим, что это человеческое эго-сознание утрачивает большую часть своей значимости, а само сознание вслед за этим видоизменяется соответствующим образом. Прежде всего, оно перестает отражаться. Когда мы наблюдаем психические процессы у высших позвоночных – в частности, у домашних животных, – то обнаруживаются явления, напоминающие сознание, однако не дающие оснований предполагать существование эго. Как нам известно из непосредственного опыта, свет сознания имеет много степеней яркости, а эго-комплекс обладает множеством градаций выражения. На животном и на примитивном уровне имеется просто «свечение», в целом едва ли отличимое от мерцающих фрагментов диссоциированного эго. Здесь, как и на инфантильном уровне, сознание не образует единства, не успевает сплотиться в единый, устойчивый эго-комплекс, всего-навсего мерцает, освещая жизнь, ее внешние или внутренние события, инстинкты и аффекты, призванные его пробудить. На этой стадии оно еще подобно цепи островов или архипелагу. Впрочем, оно не бывает полностью интегрированным даже на самых высоких уровнях; скорее, сознание выказывает способность к неограниченному расширению. Блистающие острова, а то и целые континенты могут открыться нашему сегодняшнему сознанию – это явление, успевшее сделаться каждодневным опытом для психотерапевтов. Поэтому мы вправе воображать эго-сознание как нечто, окруженное множеством слабо светящихся точек.

F. Бессознательное как множественное сознание

[388] Гипотеза о множественных свечениях опирается отчасти, как мы видели, на квази-сознательное состояние бессознательных элементов, отчасти же – на присутствие ряда образов, которые нужно воспринимать как символические. Их следует извлекать из сновидений и фантазий современного индивидуума, а также из исторических свидетельств. Быть может, читателю известно, что одним из важнейших источников символических идей в прошлом выступала алхимия. Из нее я почерпнул, прежде всего, идею scintillae – искр, – которые появляются как зрительные иллюзии в «тайной субстанции»[303]. Так, в трактате «Aurora consurgens»[304] (часть II) сказано: «Scito quod terra foetida cito recipit scintillulas albas» («Ведай, что грязная земля быстро впитывает белые искры»)[305]. Эти искры Кунрат[306] объясняет как «radii atque scintillae» («лучи и искры») мировой души, «anima catholica», тождественной духу Божьему[307]. Из этого толкования ясно, что отдельные алхимики предугадывали психическую природу таких свечений. Это были семена света, рассеянные в хаосе, и Кунрат называл их «mundi futuri seminarium», семенами мира грядущего[308]. Одна из таких искр – человеческий разум[309]. Тайной субстанцией будет водянистая земля, или земляная вода (limus: грязь) Мировой Сущности, она «одухотворилась всецело» посредством «огненной искры от души мироздания», согласно «Сапиенции»: «Quoniam spiritus Domini replevit orbem terrarum; et hoc quod continet omnia, scientiam habet vocis»[310]. В «Воде искусства», в «нашей Воде», которая есть также хаос[311], надлежит искать «огненные искры мировой души как чистые Formae Rerum essentiales»[312] (сущностные формы вещей). Эти formae[313] соотносятся с платоновскими идеями, вследствие чего возможно приравнять scintillae к архетипам, если допустить, что формы, «накапливаемые в месте над небесами», суть философская версия этих идей. Из перечисленных алхимический видений можно заключить, что архетипы обладают некоей внутренней лучезарностью – или квази-сознанием, а также что нуминозность утверждает свечение. Парацельс как будто догадывался о чем-то подобном. Вот отрывок из его «Philosophia sagax» («Проницательной философии»): «И коли мало что в человеке может существовать без божественного нумена, то почти всякое на свете в человеке не может существовать без природного лумена. Человек становится совершенным посредством нумена и лумена, лишь через эти оба начала. Все порождается этими двумя, и оные в человеке, а без них человек ничто, они же способны быть без него»[314]. В подтверждение этих слов Кунрат утверждал: «Существуют… Scintillae Animae Mundi igneae, Luminis nimirum Naturae, огненные искры мировой души, то есть света природы… рассеянного или всепроникающего по всему великому мирозданию, во все плоды стихий повсеместно»[315]. Эти искры исходят от Ruach Elohim, Духа Божьего[316]. Среди scintillae Кунрат различал scintilla perfecta Unici Potentis ac fortis («искру совершенную, исключительно могучую и сильную»), которая, будучи эликсиром, есть, следовательно, сама тайная субстанция[317]. Если мы вправе сравнить эти искры с архетипами, то очевидно, что Кунрат уделяет особое внимание одному из них. Его описывают также как Монаду или Солнце, оба знака указывают на Божество. Сходный образ находим и в послании Игнатия Антиохийского[318] ефесянам, где речь идет о пришествии Христа: «Звезда воссияла на небе ярче всех звезд, и свет ее был неизреченный, а новость ее произвела изумление. Все прочие звезды, вместе с солнцем и луною, составили как бы хор около этой звезды, а она разливала свет свой на все»[319]. С точки зрения психологии эту Одну искру или Монаду следует трактовать как символ самости, но подробно об этом понятии я говорить не стану.

[389] Для Дорна[320] искры обладали очевидным психологическим значением. Он писал: «Sic paulatim scintillas aliquot magis ac magis indies perlucere suis oculis mentalibus percipiet, ac in tantam excrescere lucem, ut successivo tempore quaevis innotescant, quae sibi necessaria fuerint» («Так он мало-помалу приучался видеть духовным взором обилие звезд, что сверкали день ото дня ярче и ярче, обретая свет столь ослепительный, что впредь все, потребное в жизни, открывалось взору»)[321]. Этот свет есть lumen naturae, свет природы, озаряет сознание, a scintilae (искры) суть зародышевые свечения, сияющие во мраке бессознательного. Дорн, подобно Кунрату, был многим обязан Парацельсу, с которым сходился во мнении, предполагая наличие в человеке «invisibilem solem plurimis incognitum» («незримого солнца, многим неведомого»)[322]. Об этом природном свете, от рождения присущем человеку, Дорн писал: «Lucet in nobis licet obscure vita lux hominum tanquam in tenebris, quae non ex nobis quaerenda, tamen in et non a nobis, sed ab eo cuius est, qui etiam in nobis habitationem facere dignatur. …Hic eam lucem plantavit in nobis, ut in eius lumine qui lucem inaccessibilem inhabitat, videremus lumen; hoc ipso quoque caeteras eius praecelleremus creaturas; illi nimirum similes hac ratione facti, quod scintillam sui luminis dederit nobis. Est igitur veritas non in nobis quaerenda, sed in imagine Dei quae in nobis es» («Ибо жизнь, свет человеческий[323], изливается светом своим в нас, пускай смутно и как бы сквозь тьму. Свет сей нельзя извлечь из нас, он в нас самих, но не от нас, а от Того, кому принадлежит, Того, кто удостоил нас быть его вместилищем… Он поместил свет сей в нас, дабы мы могли узреть сияние Того, кто пребывает в недостижимом свете, и дабы могли превзойти прочие Его творения; так мудро сотворены мы подобными Ему, и Он наделил нас искрой Своего света. Посему истину должно искать не в нас самих, а в образе Божием, коий внутри нас»[324].

[390] Перед нами один и тот же архетип, который особо выделял Кунрат и который был также известен Дорну, рассуждавшему о sol ibvisibilis и imago Dei. У Парацельса lumen naturae исходит от astrum или sydus, «звезды внутри человека»[325]. «Твердь небесная» (то есть звезда) сияет природным светом[326]. Потому-то «краеугольным камнем» всякой истины выступает Astronomia, она же «мать всех прочих искусств… Вслед за нею грядет божественная мудрость, вслед за нею грядет свет природы»[327], даже «самые возвышенные верования» опираются на Astronomia[328]. Ведь звезда «жаждет повести человека к великой мудрости… дабы предстал он изумленным в свете природы, и тогда тайны дивного Божественного творения раскроются и явят себя во всем великолепии»[329]. Сам человек есть не что иное как Astrum: «…более не сам по себе, но впредь и вовеки со всеми апостолами и святыми; всяк и каждый есть astrum, небо звездное… потому и сказано в Писании: вы – свет мира»[330]. «Как в звезде сокрыт весь природный свет, и от нее человек берет оный, подобно пищу от земли, на коей он рожден, так ему суждено родиться в звезде»[331]. Животные тоже обладают природным светом, который представляется «врожденным духом»[332]. Человек в миг своего рождения «наделяется совершенным светом природы»[333]. Парацельс писал о «primum ас optimum thesaurum, quem naturae Monarchia in se claudit»[334] («наипервейшем и наилучшем сокровище, кое таит в себе царство природы»), тем самым вторя распространенному повсюду в мире описанию Единого как бесценной жемчужины, скрытого сокровища, алхимического «труднодостижимого блага» и т. д. Свет дается «внутреннему человеку» или внутреннему телу (corpus subtile, тонкое тело), что следует вот из этого отрывка: «Человек способен посредством возвышенности и мудрости превзойти свое внешнее тело, ибо те самые мудрость и понимание, что потребны ему для этого, скрыты в его теле от рождения и суть внутренний человек[335]; так он может жить далее, уже не как внешний человек. Сей внутренний человек вечно преображается и вечно будет подлинным, а если в бренном теле он кажется несовершенным, то после избавления от оного предстанет совершенным. То, о чем ведется сейчас речь, зовется lumen naturae, каковое извечно. Господь наделил им внутреннее тело, дабы свет сей управлялся внутренним телом в согласии с разумом… ибо сам свет природы есть разум и ничто иное… светом изливается вера… каждому человеку Господь даровал в достатке света предвечного, дабы не сходил с пути истинного… Но коли взяться за поиски внутреннего человека или тела, ясно будет, что все внутренние тела суть одно тело, каковое едино для всех людей, пускай разделено в соответствии с надлежащим числом тел, отличных одно от другого. А коль суждено им сойтись вместе, встанут они одним светом и одним разумом»[336].

[391] «Более того, свет природный есть тот свет, что проливается от Духа Святого и не истекает вовне, ибо он так ярок… Свет сей той разновидности, какая жаждет воспламениться[337], и чем долее он жаждет, тем ярче пышет, а чем долее пышет, тем светлее делается… посему свет природный есть истовое желание возгореться»[338]. Это «незримый» свет: «Теперь же скажем, что лишь в незримом обретает человек свою мудрость, порыв его исходит от света природы»[339]. Человек является «провозвестником природного света»[340]. Он «познает» этот lumen naturae, среди прочего, через сновидения[341]. «Свет природный, будучи лишен голоса, создает очертания во снах посредством силы слова» (то есть слова Божьего)[342].

[392] Я позволил себе уделить повышенное внимание Парацельсу и процитировать ряд подлинных текстов для того, чтобы дать читателю приблизительное представление о том, как Парацельс понимал lumen naturae. Мне кажется просто поразительным, в особенности применительно к нашей гипотезе о множественном сознании и его проявлениях, то свойственное алхимикам представление об искрах, сверкающих во тьме тайной субстанции, должно было, по Парацельсу, превратиться в зрелище «внутренней небесной тверди» со звездами. Он прозревал мрак психического как усыпанное звездами ночное небо, где планеты и четко очерченные созвездия воплощают собой архетипы во всей их яркости и нуминозности[343]. Звездный небосвод есть на самом деле открытая книга космической проекции, в которой отражаются мифологемы, то бишь архетипы. В этом видении сходятся воедино астрология и алхимия, две классические выразительницы психологии коллективного бессознательного.

[393] Непосредственное влияние на Парацельса оказал Агриппа Неттесгеймский[344], который предполагал наличие lumi-nositas sensus naturae («просветленного ощущения природы»). Из него «проблески предвидения нисходят на четвероногих тварей, птиц и прочих живых существ», а в результате они обретают способность предугадывать будущее[345]. Свое sensus naturae Агриппа обосновывал авторитетом Гийома Парижского[346], который был не кем иным, как Гийомом Овернским (Г. Альвернус, ум. 1249), епископом Парижа приблизительно с 1228 года и автором многих трудов, повлиявших, в ряду других, на Альберта Великого[347]. Гийом утверждал, чтоsensus naturae превосходит человеческое восприятие, и настаивал на том, что животным оно тоже свойственно[348]. Учение о sensus naturae опиралось на представление о всепроницающей мировой душе, занимавшем мысли другого Гийома Парижского, предшественника Альвернуса, иначе Гийома из Конша[349] (1080–1154), схоласта-платоника, преподававшего в Париже. Он отождествлял anima mundi, то есть sensus naturae, со Святым Духом, в точности как Абеляр. Мировая душа есть природная сила, ответственная за все явления жизни и психического. Как я показал в другом месте, такое понимание anima mundi присуще всей алхимической традиции, если толковать Меркурия[350] как anima mundi, то есть как Святого Духа[351]. С точки зрения значимости алхимических идей для психологии бессознательного будет, полагаю, полезным потратить немного времени на изложение ярчайшего из образцов этого «искрящегося» символизма.

[394] Чаще даже, чем мотив искры, встречается мотив рыбьих глаз, имеющий то же значение. Я уже отмечал выше, что отрывок из Морена приводится нередко в качестве первоисточника «доктрины» scientaillae. Этот текст действительно обнаруживается в трактате Морена Римлянина[352]. Но там говорится: «Purus laton tamdiu decoquitur, donee veluti oculi piscium elucescat…»[353]. По всей видимости, это тоже цитата из еще более раннего источника. У поздних авторов рыбьи глаза всегда появляются неожиданно. Так, сэр Джордж Рипли[354] приводит вариант, где сообщается, что по «обезвоживании моря» остается некая субстанция, «сверкающая, подобно рыбьему глазу»[355]; это очевидная отсылка к золоту и солнцу (очам Божества). Потому не вызывает удивления, что алхимик семнадцатого столетия использовал слова пророка Захарии (4:10) как эпиграф к своему сочинению о Николасе Фламеле[356]: «Et videbunt lapidem stanneum in manu Zorobabel. Septem isti oculi sunt Domini, qui discurrunt in universam terram»[357] («Ибо… когда радостно смотрят на строительный отвес в руках Зоровавеля те семь, – это очи Господа, которые объемлют взором всю землю»)[358]. Эти семь глаз, безусловно, суть семь планет, которые, подобно солнцу и луне, предстают очами Божества, не ведающего покоя, вездесущего и всевидящего. Тот же самый мотив, вероятно, скрывается за фигурой многоглазого великана Аргуса. Его прозвище – Πανόπτῆς, «Всевидец»; оно должно символизировать, по-видимому, звездный небосвод. Порой великан одноглаз, порой у него четыре глаза, иногда сто глаз или даже бесчисленное их множество (μυριωπός). Кроме того, он никогда не спит. Гера перенесла глаза Аргуса Панопта на павлиний хвост[359]. Подобно стерегущему Аргусу, созвездию Дракона в цитируемых Ипполитом фрагментах из Арата[360] также придается способность всевидения. Дракон описывается как тот, кто «с высоты полюса взирает на все в мире и все видит, так что ничего из происходящего не может быть от него скрыто»[361]. Этот дракон бдит непрестанно, ведь полюс «никогда не закатывается». Нередко его путают с извилистым путем дневного светила по небосводу: «C’est pour се motif qu’on dispose parfois les signes du zodique entre les circonvolutions du reptile» («Это мотив, согласно которому знаки зодиака иногда располагаются между кольцами рептилии»), как уверял Кюмон[362]. Порой на спине змея проступают шесть знаков зодиака[363]. По словам Айслера[364], с учетом символизма времени всевидение дракона переносится на Хроноса, которого Софокл называл «ὁ παντ’ ὁρῶν Χρόνος», а на памятнике тем, кто пал при Херонее[365], упоминался «πανεπίσκοπος δαίμων». У Гораполлона змей Уроборос выражает вечность (αἴων) и космос. Отождествление всевидения и временем объясняет, возможно, образ глаз на колесе в видении Иезекииля (1:18: «А ободья их – высоки и страшны были они; ободья их у всех четырех вокруг полны были глаз»). Мы упоминаем об этом отождествлении из-за его очевидной значимости: оно указывает на связь между mundus archetypus[366] бессознательного и «феноменом» времени; иначе говоря, указывает на синхронистичность архетипических событий, о чем я скажу подробнее в конце настоящей статьи.

[395] Из автобиографии Игнатия Лойолы, надиктованной Луису Гонсалесу[367], мы узнаем, что Лойола исправно созерцал яркий свет, и порой ему чудилось, будто видение принимает облик змеи. Та являлась, словно исполненная сияющих очей, которые при этом не были глазами как таковыми. Поначалу красота этого видения его утешала, однако со временем он признал в змее злого духа[368]. Это видение суммирует все проявления нашей оптической темы и рисует нам предельно четкую картину бессознательного с его рассеянным свечением. Легко вообразить то смятение, в какое неизбежно впадал средневековый человек, сталкиваясь с такой чрезвычайно «психологической» интуицией, в особенности если он не был искушен в догматической символике и не располагал аллегориями из патристики, способными его выручить. Но на самом деле фантазию Лойолы нельзя назвать совсем уж дикой, ведь известно, что множество глаз – это и черта Пуруши, космического человека в индуизме. В «Ригведе» (X, 90) говорится: «Пуруша – тысячеглавый, / Тысячеглазый, тысяченогий, / Со всех сторон покрыв землю, / Он возвышался (над ней еще) на десять пальцев»[369]. У арабов Моноим, согласно Ипполиту[370], учил, что Первый Человек (Ἄνθρωπος) был монадой (μία μονάς), единой (άσύνθετος), неделимой (άδιαιρετος), но одновременно составной (συνθετή) и делимой (διαρετή). Эта монада есть йота или точка (μία κεραία), то есть мельчайшая единица, соответствующая кунратовской scintilla, и она обладала «множеством ликов» (πολυπρόυωπος) и «множеством глаз» (πολυόμματος)[371]. Сам Моноим отталкивался явно от вступления к Евангелию от Иоанна. Подобно Пуруше, его Первый Человек был вселенной (ἄνθρωπον εἶναι τό πᾶν)[372].

[396] Такие видения следует понимать как интроспективную интуицию, которая каким-то образом запечатлевает состояние бессознательного, а также как ассимиляцию ключевой христианской идеи. Вполне естественно, что этот мотив обладает тем же значением в сновидениях и фантазиях современного человека, где присутствует звездное небо, звезды, отраженные в темной воде, самородки золота или золотой песок, рассыпанный по черной земле[373], ночная регата (фонари над темной поверхностью моря), один-единственный глаз в морской пучине или в пропасти, или парапсихическое видение светящихся шаров и т. д. Поскольку сознание всегда описывается в терминах, производных от поведения света, не будет, пожалуй, преувеличением сказать, что это множественное свечение соответствует крошечным проявлениям сознания. Если свечение предстает монадой, как нечто единичное, – как звезда, солнце или глаз, – оно охотно принимает форму мандалы и тогда должно истолковываться как самость. Тут вовсе не идет речи о «двойственном сознании», поскольку ничто не указывает на диссоциацию личности. Напротив, символы самости имеют «объединяющий» характер[374].

G. Образцы поведения и архетипы

[397] Мы приняли, что нижние пределы психического пролегают там, где функция высвобождается от принудительной силы инстинкта и становится послушной воле, а также определили волю как распределяемую энергию. Но отсюда, как было указано, проистекает наличие располагающего субъекта, способного к суждениям и наделенного сознанием. Тем самым мы достигли той позиции, в которой, по сути, утверждаем то, с отрицания чего начинали, а именно – отождествляем психическое с сознанием. Данная дилемма разрешима, если мы уясним, сколь относительно сознание, ведь его элементы одновременно осознаваемые и бессознательные, то есть в одном отношении осознаются, а в другом остаются вне сознания. Как и всякий парадокс, это утверждение поначалу кажется нелепым[375]. Впрочем, нужно свыкнуться с мыслью, что сознание и бессознательное не имеют четко очерченных границ: одно начинается там, где отступает другое. Скорее, дело в том, что психическое есть сознательно-бессознательное целое. Что касается «ничейной территории», которую я охарактеризовал как «личное бессознательное», то довольно просто доказать, что ее элементы в точности соответствуют нашему определению психического. Но, если исходить из такого определения «психического», возникает вопрос, а существует ли психическое бессознательное, которое не является ни «гранью сознания», ни личным бессознательным?

[398] Я упоминал выше, что Фрейд установил присутствие в бессознательном архаических рудиментов и примитивных способов функционирования. Дальнейшие исследования подтвердили этот вывод и снабдили нас богатейшим эмпирическим материалом. С учетом строения человеческого тела было бы странно, окажись психическое единственным биологическим феноменом, в котором не найти отчетливых следов эволюционной истории, и совершенно не исключено, что эти следы тесно связаны с его инстинктивной основой. Инстинкты и архаические способы действия объединяются в биологической концепции «образцов поведения». Не существует инстинктов, которые можно было бы назвать «аморфными», ибо каждый инстинкт содержит в себе образец соответствующей ему ситуации. Он всегда воплощает некий образ, обладающий строго фиксированными признаками. Инстинкт муравья-листореза содержит образ, в котором охвачено все – сам муравей, дерево, лист, его добыча, переноска и даже маленький муравьиный огород грибов[376]. Если любое из этих условий выпадает, инстинкт не задействуется, поскольку он не может существовать без полного образца, без полного образа. Этот образ носит априорный характер. У муравья он возникает прежде всякой активности насекомого, потому что никакая активность немыслима до тех пор, пока ее не вызовет и не сделает возможной инстинкт, основанный на том или ином образце. Эта схема приложима ко всем инстинктам, она обнаруживается в одной и той же форме у всех особей конкретного вида. Это верно и для человека: ему свойственны априорные типы инстинктов (instinkttypen), которые обеспечивают образцы для деятельности и стимулируют эту деятельность – в той мере, в какой человек действует инстинктивно. Будучи существом биологическим, он попросту не в состоянии вести себя не по-человечески и не следовать своим образцам поведения. Тем самым, конечно, заметно сужаются границы волевых актов; чем у́же эти границы, тем примитивнее человек и тем больше его сознание зависит от области инстинктов. Пусть, с определенной точки зрения, будет корректно рассуждать об образцах поведения как о сохранившихся архаических рудиментах, вслед за Ницше, применительно к функции сновидений, подобное восприятие практически не учитывает биологического и психологического значения указанных типов инстинктов. Это не просто реликты или рудименты более ранних способов функционирования, а вездесущие и биологически необходимые регуляторы инстинктивной области, причем их действие распространяется на все психическое, а свою абсолютность они утрачивают, лишь когда вмешивается относительно свободная воля. Можно сказать, что образ передает значение инстинкта.

[399] Хотя существование инстинктивных образцов и не противоречит биологии человека, эмпирически доказать наличие конкретных типов инстинктов очень трудно. Ибо орган, посредством которого мы могли бы их постичь – то есть сознание, – не только сам является плодом преобразования изначального инстинктивного образа, но также выступает сам как преобразователь. Поэтому не приходится удивляться тому, что человеческий разум бессилен выявить присущие человеку типы инстинктов, схожие с теми, какие нам известны из мира животных. Вынужден признать, что я не вижу прямого пути решить эту задачу. Тем не менее я сумел, как мне кажется, отыскать косвенный способ изучения инстинктивного образа.

[400] Ниже я хотел бы вкратце описать, как состоялось это открытие. Мне часто доводилось наблюдать пациентов, чьи сновидения указывали на богатый запас фантазий. Вдобавок благодаря беседам с пациентами я проникался впечатлением, что они и вправду преисполнены фантазий, но при этом не в состоянии рассказать мне, откуда исходит внутреннее напряжение. Поэтому я брал в качестве отправной точки некий образ из сновидения или ассоциацию и ставил перед пациентом задачу уточнить или развить конкретную тему, отпустив поводья своей фантазии. В зависимости от индивидуальных склонностей и талантов пациент мог справляться любым способом – драматически, диалектически, через зрительные и звуковые формы, через танец, рисование или моделирование. Такая техника работы привела к тому, что у меня накопилось немалое число затейливых схем, разнообразие которых озадачивало меня на протяжении многих лет, пока я не осознал наконец, что из-за своей техники стал очевидцем спонтанных проявлений бессознательного процесса, в котором пациент участвовал лишь технически и который позднее я назвал «процессом индивидуации». Задолго до того, как ко мне пришло это осознание, я заметил, что применение данной техники нередко ведет к снижению частоты и интенсивности сновидений, тем самым ослабляя необъяснимое давление со стороны бессознательного. Во многих случаях это обеспечивало весомый терапевтический эффект, что воодушевляло нас с пациентами двигаться дальше в этом направлении, несмотря на довольно скудные результаты[377]. Я продолжал настаивать на скудости результатов хотя бы для того, чтобы удержать самого себя от стремления давать на основании ряда теоретических допущений такие толкования, которые, как я считал, не просто будут несообразными, но поставят под сомнение достоверность фантазий пациента. Чем сильнее я подозревал, что эти фантазии обладают некоторым целеполаганием, тем меньше я поддавался соблазну строить на сей счет какие-либо теории. Такая сдержанность давалась мне нелегко, ибо во многих случаях я имел дело с пациентами, которые нуждались в интеллектуальной point d’appui[378]. Мне приходилось давать хотя бы предварительные толкования в меру своих возможностей, пересыпая выводы бесчисленными «если», «может быть» и «но», и я никогда не выходил за пределы той картины, что передо мною раскрывалась. Я неизменно проявлял благоразумие и сводил все толкования образов к вопросам, ответы на которые предоставлял искать вольной фантазии пациентов.

[401] Хаотическое многообразие, с которым я первоначально столкнулся, постепенно свелось к ряду четко определяемых тем и формальных элементов, которые повторялись в тождественной или сходной форме у совершенно разных индивидуумов. Пожалуй, среди наиболее отличительных характеристик следует выделить хаотическое разнообразие и упорядоченность; двойственность; противопоставление света тьме, верхнего нижнему, правого левому; слияние противоположностей в чем-либо третьем; четвертичность (квадрат, крест); вращение (круг, сфера), и наконец, центричность и радиальную структуру, которые обыкновенно сопровождали четвертичные образы. Тройственные образования, не причисляя сюда слияния противоположностей (complexio oppositorum) в третьем элементе, встречались сравнительно редко и представляли собой особые случаи, появление которых объяснялось специфическими обстоятельствами[379]. Центричность, как доказывал мой опыт, выступала предельной вершиной всего процесса развития[380] и обеспечивала как таковая максимальный терапевтический эффект. Типичные признаки, перечисленные выше, тяготели к пределам абстракции, но одновременно представляли собой простейшие выражения деятельности формирующих принципов. На самом деле эти образцы значительно более изменчивы и значительно более конкретны, чем можно вообразить по моему описанию. Переменчивость позволяет им уклоняться от точной фиксации. Могу только отметить, что буквально все мотивы известных мифологий хотя бы единожды возникали в этих конфигурациях. Обладай мои пациенты даже толикой осознанного понимания мифологических мотивов, все равно, полагаю, с изобретательностью творческой фантазии состязаться было бы бессмысленно. А в реальности большинство пациентов почти не разбирались в мифологии.

[402] Эти факты убедительно свидетельствуют о том, что фантазии, управляемые регуляторами в бессознательном, совпадают с проявлениями ментальной активности человека, известными нам по исследованиям традиций и этнологии. Все абстрактные признаки, упомянутые выше, в некотором смысле осознавались: ведь каждый умеет считать до четырех и сможет отличить круг от квадрата; но в качестве формирующих принципов они не осознавались и – по той же причине – их психологическое значение тоже не осознавалось. Большинство моих основополагающих взглядов и идей берет свое начало в этих экспериментах. Я начинал с наблюдений и лишь затем отваживался формулировать и излагать свое мнение. Так обстоит дело с рукой, которая водит карандашом или кистью, с ногами, исполняющими движение в танце, с глазами и ушами, со словом и мыслью: некий темный позыв выступает верховным судьей образца, бессознательное априорно перетекает в пластичные формы, и никто не ведает, что сознание другой личности определяется теми же самыми принципами в той же самой точке, где человек ощущает свою уязвимость перед безграничностью произвола случая. Всей этой процедурой, по-видимому, повелевает некое смутное предвидение – предвосхищение не просто образца, но и его значения[381]. Образ и значение тождественны – когда первый принимает форму, а второй придает ясность. Вообще-то образец не нуждается в истолковании: он сам изображает собственное значение. В ряде случаев я отказываюсь от толкований по терапевтическим соображениям, но научные знания, безусловно, другое дело. Здесь мы должны извлечь из нашего обобщенного опыта некоторые понятия, потенциально обладающие наивысшей общей ценностью и не присущие нам априорно. Эта деятельность позволит перевести вневременной и вездесущий действующий архетип на научный язык современности.

[403] Эти взаимодействия с пациентами и последующие размышления привели меня к убеждению, что существуют определенные состояния коллективного бессознательного, которые регулируют и стимулируют творческую фантастическую активность, а также вызывают соответствующие конфигурации из имеющегося в наличии сознательного материала. Они проявляют себя в точности как мотивы сновидений, поэтому активное воображение, как я назвал этот метод, до некоторой степени замещает сновидения. Существование этих бессознательных регуляторов – я иногда употребляю слово «доминанты» вследствие принципа их функционирования[382] – видится мне настолько важным, что на этом основании я выдвинул гипотезу безличного коллективного бессознательного. По-моему, наиболее замечательное свойство метода активного воображения состоит в том, что он не предполагает reductio in primam figuram[383]; скорее этот метод тяготеет к синтезу – при посредстве добровольно принятой установки, но в остальном совершенно естественному – пассивного осознанного материала и бессознательных воздействий. Следовательно, перед нами своего рода спонтанное самоусиление архетипов. Образы нельзя воспринимать как результат сведения сознательных элементов к их простейшим знаменателям, поскольку это откроет прямую дорогу к примордиальным образам, которые, как я говорил ранее, попросту невообразимы; они проявляются только в процессе усиления.

[404] На этом естественном процессе усиления я также строю свою методику выявления смысла сновидений, поскольку сны ведут себя точно так же, как и активное воображение; здесь лишь отсутствует использование сознательных элементов. В той степени, в которой архетипы вмешиваются в формирование сознательного содержания, регулируя, модифицируя и мотивируя элементы, они действуют подобно инстинктам. Поэтому вполне обоснованно предполагать, что эти факторы связаны с инстинктами, и, значит, нужно задаться вопросом, не окажутся ли типичные ситуационные образцы, которые явно представляются этими коллективными формирующими принципами, в конце концов тождественными инстинктивным образцам, а именно – образцам поведения. Должен признать, что вплоть до настоящего времени я не нашел таких доводов, которые помогли бы решительно опровергнуть это предположение.

[405] Прежде чем продолжить размышления, следует выделить тот признак архетипов, который очевиден любому, кто располагает практическим опытом в данной области. Архетипы, когда они появляются, носят отчетливо выраженный нуминозный характер, каковой следовало бы описывать как «духовный», если слово «магический» кажется здесь слишком сильным. Соответственно, для психологии религии это явление представляет величайшее значение. В своих последствиях оно, увы, двусмысленно. Оно может быть исцеляющим или разрушительным, но никогда не будет индифферентным (конечно, при условии достижения определенной степени ясности)[384]. Эта особенность в первую очередь побуждает использовать эпитет «духовный». Довольно часто бывает так, что архетип в сновидениях или фантазиях является в облике духа и даже ведет себя как какой-то призрак. Его нуминозность окружена мистической аурой, и она оказывает соответствующее влияние на эмоции. Она воспламеняет философские и религиозные убеждения в тех самых людях, что мнят себя на голову выше любых подобных проявлений слабости. Часто она ведет к цели с беспримерной страстью и беспощадной логикой, очаровывает субъекта, и он, несмотря на самое отчаянное сопротивление, не способен освободиться от этих чар, а потом уже и не желает освобождаться, потому что полученный опыт открывает глубину и полноту смысла, ранее вовсе неведомые. Я отлично понимаю, сколь сильным будет противодействие психологическим открытиям такого рода, обусловленное совокупностью всех укоренившихся убеждений. Опираясь скорее на дурные предчувствия, чем на фактические знания, большинство людей опасается той грозной силы, которая таится в каждом из нас и ожидает магической команды, чтобы освободиться от чар. Это магическое слово, всегда оканчивающееся на «-изм», наиболее успешно воздействует на тех, кто менее всего осведомлен о своем внутреннем «я» и кто старается держаться как можно дальше от своих инстинктивных корней, пятясь в поистине хаотический мир коллективного сознания.

[406] Несмотря на свою близость к инстинктам (или, возможно, благодаря этой близости), архетипы представляют собой подлинный элемент духа, но этот дух не следует отождествлять с человеческим интеллектом, поскольку перед нами spiritus rector [385] последнего. Можно сказать, что содержание всех мифологий, всех религий и всех «-измов» архетипично. Архетип есть дух или анти-дух: его восприятие в конечном счете зависит от человеческого ума. Архетип и инстинкт – это наиболее поляризованная среди всех вообразимых пар противоположностей, и данное обстоятельство сразу бросается в глаза, когда сравниваешь между собой человека, подвластного инстинктивным побуждениям, и того, кто ведом духом. Но, поскольку между любыми противоположностями возникает столь тесная связь, что невозможно установить или даже помыслить какое-либо состояние без соответствующего ему отрицания, в данном случае крайности тоже сходятся. Эти крайности соответствуют друг другу, что не следует понимать так, будто одна выводима из другой; нет, они сосуществуют в наших умах как отражение противопоставления, которое лежит в основе всей психической энергии. Человек обнаруживает в себе одновременно влечение к действию и свободу размышлений. Эта противоречивость человеческой натуры лишена морального значения, ибо инстинкт сам по себе не плох, а дух сам по себе не исполнен блага. Они оба содержат все потенции. Отрицательный электрический заряд ничуть не хуже положительного, а вместе они создают ток. Психологические противоположности тоже требуют оценки с научной точки зрения. Истинные противоположности никогда не бывают несоизмеримыми; будь иначе, они не тяготели бы к единству. А на практике они, вопреки своим различиям, постоянную стремятся соединиться, и недаром Николай Кузанский[386] рассуждал о Боге как о complexio oppositorum.

[407] Противоположности суть пределы любых состояний, из-за которых такие состояния воспринимаются как реальные, ибо так возникают потенции. Психическое состоит из процессов, энергия которых проистекает из уравновешивания противоположностей всех видов. Антитеза духа и инстинкта – лишь одно из наиболее распространенных противоречий, но она обладает тем преимуществом, что сводит обилие самых важных и самых сложных психических процессов к единому знаменателю. При таком рассмотрении получается, что психические процессы будто бы выступают «балансирами» энергии, протекающей между духом и инстинктом, пусть вопрос о том, следует ли трактовать конкретный процесс как духовный или как инстинктивный, покрыт мраком. Подобная оценка или интерпретация полностью зависима от точки зрения или состояния сознательного разума. Например, слаборазвитое сознание, которое из-за массовости проекций слишком подвержено беспорядочному воздействию конкретных или мнимо-конкретных элементов и состояний, наверняка усмотрит в инстинктивных побуждениях источник всякой реальности. Оно пребывает в блаженном неведении по поводу одухотворенности такого философского предположения, оно убеждено в том, что сумело выявить инстинктивную сущность всех психических процессов. Наоборот, сознание, которое вступает в противоборство с инстинктами, может, вследствие сильного влияния со стороны архетипов, настолько подчинить инстинкт духу, что и самые причудливые «духовные» затруднения будут возникать из очевидно биологических по происхождению фактов. Здесь явно игнорируется инстинктивность фанатизма, необходимая для такой операции.

[408] Выходит, что психические процессы как бы воспроизводят шкалу, вдоль которой «скользит» сознание. В один момент времени оно приближается к инстинкту и попадает под его влияние; в другой момент времени оно перемещается к противоположному концу шкалы, где дух преобладает и ассимилирует инстинктивные процессы, с ним несовместимые. Эти контр-позиции, порождающие столько иллюзий, ни в коем случае не являются патологическими симптомами; напротив, они образуют парные полюса той психической односторонности, что типична для современного нормального человека. Естественно, это проявляется не только в антитезе духа и инстинкта: имеется множество иных оппозиций, как показано в моей книге «Психологические типы».

[409] Это «скользящее» сознание является отличной характеристикой современного человека. Но вот односторонность сознания, возникающая в результате «скольжения», может быть устранена посредством того, что я определил как «воплощение тени» (realisierung des shattens). Для этой операции, к слову, вполне можно придумать менее «поэтический» и более научный неологизм из греческих и латинских корней. Но в психологии необходимо воздерживаться от затей подобного рода, по крайней мере, когда сталкиваешься с сугубо практическими проблемами. К их числу относится и «воплощение тени», то есть нарастающее осознание подчиненной части личности, которая не должна вовлекаться в интеллектуальную деятельность, поскольку она куда больше ориентируется на страдания и страсти, нежели допустимо для человека цельного. Суть того, что должно воплощаться и ассимилироваться, выражается поэтически столь наглядно и столь пластично в слове «тень», что было бы просто предосудительно не воспользоваться этим лингвистическим наследием. Даже термин «подчиненная часть личности» не совсем здесь подходит и вводит в заблуждение, тогда как слово «тень» не предполагает никакой жесткой фиксации смысла. «Человек без тени» – это статистически обычнейший человек: тот, кто мнит себя ровно тем, кем считает нужным быть. К сожалению, ни так называемый религиозный человек, ни человек науки не могут выступать исключениями из этого правила.

[410] Противостояние между архетипом и инстинктом есть этическая проблема первостепенной важности, и ее насущность улавливается только теми людьми, которые понимают, что им необходимо ассимилировать бессознательное и интегрировать свою личность. Таков удел человека, который осознал, что у него невроз или что состояние его психики далеко от благополучного. Разумеется, подобные люди в меньшинстве. «Обычный человек», то есть «человек массовый», действует по принципу нежелания знать, и знание ему вовсе не нужно, поскольку для него тем единственным, что подвержено ошибкам, выступает нечто, предельно обезличенное и условно именуемое «государством» или «обществом». Но стоит человеку однажды узнать, что он несет ответственность (или должен ее нести), как он понимает, что вынужден заботиться в том числе о своей психической конституции, причем тем усерднее, чем яснее он видит, что именно надлежит сделать, чтобы стать здоровее, стабильнее и эффективнее. Когда он вступает на путь ассимиляции бессознательного, можно не сомневаться в том, что ему предстоит встреча со всеми затруднениями, которые составляют неотъемлемую часть нашего естества. С другой стороны, массовый человек пользуется привилегией во все времена быть «непричастным» к социальным и политическим катастрофам, которые сотрясают весь мир. Его расчеты в силу этого не сбываются, зато другие люди могут хотя бы утешаться духовно, в царстве «не от мира сего».

[411] Было бы непростительным упущением не замечать чувственную ценность архетипа. Она чрезвычайно важна – как теоретически, так и терапевтически. В качестве нуминозного фактора архетип определяет природу конфигуративных процессов и их протекание, будто бы предвосхищая течение этих процессов, как если бы уже имея в виду цель, на которую направлен центричный процесс[387]. Здесь я хотел бы привести простой пример, чтобы объяснить способ функционирования архетипа. Будучи в экваториальной Западной Африке, на южном склоне горы Элгон, я узнал, что на восходе солнца туземцы покидают свои хижины, подносят руки ко ртам и с силой дуют или плюют на ладони. Затем они вскидывают руки ладонями к солнцу. Я спросил, что все это значит, но никто не смог мне объяснить. Мол, так делалось всегда, так учили поступать родители. А вообще лучше спросить у знахаря (medizinmann). Я последовал этому совету. Знахарь знал не больше других, но заверил, что его дед ведал все досконально. Если коротко, туземцы совершали эти действия при каждом восходе солнца и в первой фазе новолуния. Для этих людей, как я убедился, миг появления солнца или новорожденной луны был «мунгу», что соответствует меланезийским словам «мана» и «мулунгу»[388] и переводится миссионерами как «Бог». Действительно, у элгонии[389] слово athista может означать солнце и божество, хотя они отрицают, что солнце есть Бог. Только сам миг появления солнца будет «мунгу» или athista. Плевок и дыхание выражают солнечную субстанцию. Следовательно, туземцы как бы вручают свои души Богу, совершенно не подозревая, что, собственно, они делают. К этому обряду их побуждает тот же самый досознательный архетип, который заставлял древних египтян изображать на монументах поклоняющегося солнцу бабуина с головой собаки (впрочем, египтяне отлично сознавали, что этот ритуальный жест – в честь божества). Поведение элгонии видится нам, безусловно, чрезвычайно примитивным, однако мы забываем о том, что образованные обитатели Запада ведут себя точно так же. Каково значение рождественской елки? Быть может, наши предки ведали о том даже меньше нашего, а мы сами лишь недавно стали задаваться этим вопросом.

[412] Архетип есть природа в своей чистоте и первозданности[390], та природа, что заставляет человека произносить слова и выполнять действия, смысл которых ему непонятен – причем до такой степени, что он даже не задумывается на сей счет. Зрелое, более сознательное человечество, сталкиваясь с теми многозначными явлениями, смысл которых никто не в состоянии выявить, пришло к мысли, что это, должно быть, остатки «золотого века», когда на планете жили люди, обладавшие всеведением и передававшие свою мудрость земным народам. В последующие дни упадка эти учения забылись, и сегодня мы наблюдаем всего-навсего бездумные механические поступки. Открытия современной психологии не оставляют сомнений в том, что существуют досознательные архетипы, которые никогда не осознаются и которые можно опознать лишь косвенно, через их воздействие на осознаваемые элементы. На мой взгляд, нет ни единого убедительного довода против гипотезы о том, что все психические функции, которые ныне кажутся нам осознанными, были когда-то бессознательными, но выполнялись так, словно они осознавались. Можно также отметить, что все психические явления, обнаруживаемые в человеке, изначально присутствовали в природном бессознательном состоянии. На это могут возразить, что тогда непонятно, почему вообще существует сознание в целом. Здесь я вынужден напомнить читателю, что, как мы уже видели, функционирование бессознательного носит автоматический характер инстинкта, и что инстинкты всегда ведут к конфликту или (в силу своей принудительности) продолжают действовать, игнорируя любые влияния, даже в условиях, способных поставить под угрозу жизнь индивидуума. Напротив, сознание позволяет человеку адаптироваться упорядоченным образом и управлять инстинктами – потому человек не может обходиться без сознания. Способность человека к сознанию и делает нас людьми.

[413] Достижение синтеза осознаваемых и бессознательных элементов наряду с осознанием воздействия архетипов на элементы сознания олицетворяет собой наивысшую точку совокупных духовных и психических усилий – постольку, поскольку они предпринимаются сознательно и ради конкретной цели. Иначе говоря, синтез возможно предуготовить заранее и прийти к определенной позиции – к «грани сознания», по Джеймсу, – бессознательно, после чего происходит вторжение синтезированного в сознание по собственной воле, и оно вступает в конфликт с сознанием, ставя труднейшую задачу ассимиляции элементов, которые вторгаются, но не наносят ущерб жизнедеятельности двух систем – эго-сознания, с одной стороны, и «нападающего» комплекса, с другой стороны. Классическими примерами здесь будут обращение апостола Павла и видение Троицы Николая из Флюэ[391].

[414] Посредством «активного воображения» мы занимаем выгодное положение, поскольку возникает возможность познать архетип без погружения обратно в инстинктивную область, чреватого возвращением к «пустому» бессознательному или, хуже того, к своего рода интеллектуальной подмене инстинктов. Это означает – воспользуемся вновь сравнением со спектром, – что инстинктивный образ должен находиться не на красном, а на фиолетовом конце цветовой шкалы. Динамика инстинкта располагается как бы в инфракрасной части спектра, а сам инстинктивный образ лежит в ультрафиолетовой его части. Если вспомнить нашу цветовую символику, то, как я уже говорил, красный – не такое уж плохое соответствие инстинкту. Но духу, чего и следовало ожидать, должен соответствовать, скорее синий, чем фиолетовый цвет[392]. Фиолетовый – цвет «мистический», он безусловно отражает очевидно «мистические» или парадоксальные качества архетипа самым удовлетворительным способом. Фиолетовый состоит из синего и красного, пускай в спектре он по праву занимает собственное место. Тут будет крайне полезно, к слову, подчеркнуть (к чему вынуждает изложение), что архетип наиболее точно характеризуется фиолетовым цветом, ведь, будучи образом как таковым, он одновременно обладает динамикой, которая проявляется в нуминозности и «чарующей» силе архетипического образа. Осознание и ассимиляция инстинкта никогда не происходят на красном конце спектра, то есть через погружение в инстинктивную область; они случаются лишь благодаря интеграции образа, который обозначает и одновременно пробуждает инстинкт, пусть и в форме, полностью отличной от той, которая встречается нам на биологическом уровне. Когда Фауст говорит Вагнеру:

«Тебе знакомо лишь одно стремленье,

Другое знать – несчастье для людей!»[393] —

это изречение вполне применимо к характеристике инстинктов в целом. У инстинкта две стороны: он познается в опыте как физиологическая динамика, а также проникает, в обилии и многочисленности форм, в сознание в качестве образов и групп образов, которые порождают нуминозные эффекты, вступающие, по всей видимости, в сильнейшее противоречие с инстинктом, трактуемым физиологически. Для всякого, кто знаком с религиозной феноменологией, будет ясно, что, пускай физические влечения и духовные страсти смертельно враждуют между собой, они, тем не менее, суть «братья по оружию», вот почему порой достаточно легчайшего воздействия, чтобы одно превратилось в другое. Они реальны и вместе образуют пару противоположностей, которая оказывается одним из наиболее плодотворных источников психической энергии. Они ни в коей мере не выводятся друг из друга, и о каком-либо приоритете говорить не приходится. Даже если нам поначалу известно лишь что-то одно, а на другое мы обращаем внимание намного позже, это вовсе не доказывает, что другое не существовало ранее. Тепло не может происходить из холода, а высокое – из низкого. Оппозиция или существует в бинарной форме, или попросту отсутствует, а бытие без противоположностей совершенно немыслимо, поскольку иначе невозможно его подтвердить.

[415] Поэтому погружение в инстинктивную область не приводит и не может привести к осознанному пониманию и ассимиляции инстинкта, ведь сознание регулярно впадает в панику, опасаясь быть поглощенным этим примитивным и бессознательным морем чистой инстинктивности. Этот страх – вечное бремя героических мифов и основа бесчисленных запретов. Чем ближе кто-то подходит к миру инстинктов, тем сильнее в нем стремление бежать прочь и спасти свет сознания от мрака бездны. Впрочем, с психологической точки зрения архетип как образ инстинкта есть духовная цель, к которой стремится вся природа человека: это море, куда текут все реки, это приз, за который герой сражается в поединке с драконом.

[416] Поскольку архетип является формообразующим для инстинктивной силы, его синева загрязнена красным: он выглядит фиолетовым, и мы снова можем истолковать это подобие как апокатастасис[394] инстинкта, достигающего максимального выражения, тем самым без труда извлекая инстинкт из латентного (то есть трансцендентного) архетипа, который проявляет себя на большей длине волны[395]. Хотя это не более чем аналогия, я все же испытываю искушение посоветовать читателю фиолетовый образ как иллюстрацию близости архетипа с его собственной противоположностью. Творческая фантазия алхимиков пыталась выразить эту трудную для постижения тайну природы посредством другого, не менее точного символа – Уробороса, змея, пожирающего свой хвост.

[417] У меня нет желания развивать это уподобление далее, но, как читатель наверняка понимает, любой человек будет в восторге, если, ломая голову над какой-то трудной задачей, он отыщет полезную аналогию. К тому же данное сравнение помогает пролить свет на вопрос, которым мы еще не задавались, – а именно, на малоизученный вопрос о природе архетипа. Архетипические представления (образы и идеи), опосредуемые для нас бессознательным, нельзя смешивать с архетипами как таковыми. Это крайне разнообразные структуры, которые все отсылают к некоторой «непредставимой», по сути, базовой форме. Последняя характеризуется рядом формальных элементов и определенными фундаментальными значениями, хотя указанные значения постигаются лишь приблизительно. Архетип как таковой есть психоидный фактор, который расположен как бы в невидимой, ультрафиолетовой области психического спектра. Сам по себе он не способен проникать в сознание. Я отважусь выдвинуть такую гипотезу, поскольку все архетипическое, воспринимаемое сознанием, словно бы представляет набор вариаций на основную тему. Больше всего исследователя поражают бесконечные вариации мотива мандалы. Эта относительно простая основная форма, значение которой можно определить как «центральное». Но, пусть она похожа на структуру с неким центром, все-таки затруднительно установить, что в этой структуре более значимо – центр или периферия, раздельность или целостность. Поскольку прочие архетипы тоже вызывают подобные сомнения, мне кажется вероятным, что реальная природа архетипа не способна осознаваться, что она трансцендентна, и потому я определяю ее как психоидную. Более того, каждый архетип, будучи представленным в уме, уже осознан, а это значит, что он отличается в неопределенной степени от исходного архетипа, который представлялся. Как подчеркивал Липпс, природа психического бессознательна. Все сознательное принадлежит феноменальному миру, который – как учит современная физика – не предлагает объяснений, требуемых объективной реальностью. Последняя настаивает на математической модели, и опыт показывает, что она опирается на какие-то невидимые и непредставимые факторы. Психология не может отрицать неоспоримую ценность этого факта, тем паче что наблюдаемое психическое уже в какой-то мере включается в формулировки объективной реальности. Психологические теории нельзя формулировать математически, потому что у нас нет единиц измерения, с помощью которых мы оценивали бы количество психического. Приходится полагаться исключительно на качественные характеристики, то есть на познаваемые явления. Соответственно, психология лишается права выносить обоснованные суждения о состояниях бессознательного – или, иными словами, нет надежды на то, что какое-либо утверждение о состояниях или процессах в бессознательном получит когда-либо научное обоснование. Что бы мы ни говорили об архетипах, они остаются визуализациями или конкретизациями, осуществляемыми в области сознания. Но мы не можем рассуждать об архетипах как-либо иначе. Значит, мы должны постоянно иметь в виду, что наши «архетипы» фактически непредставимы, что лишь некоторые их проявления делают возможным визуализацию (речь об архетипических образах и идеях). Аналогичная картина свойственна физике: существуют мельчайшие частицы, которые невозможно вообразить, но которые оказывают воздействие на мир, и из природы этого воздействия строится модель. Архетипический образ, мотив или мифологема есть конструкции подобного рода. Когда допускается существование двух или более непредставимых факторов, всегда присутствует возможность (мы склонны ее пропускать) того, что следует принимать в расчет не два или более факторов, а лишь один-единственный. Тождественность (или ее отсутствие) двух непредставимых величин есть нечто, не подлежащее доказательству. Если на основании наблюдений психолог предположит существование каких-то непредставимых психоидных факторов, то он поступит, в общем-то, ровно так, как поступают физики, которые строят модель атома. Отмечу, что психология не одна страдает от необходимости присваивать своему объекту – бессознательному – имя, часто критикуемое из-за его негативного содержания; та же участь постигла физику, которая не смогла обойтись без древнего термина «атом» (что значит «неделимый») для обозначения мельчайших частиц материи. Атом вовсе не является неделимым, и точно так же, как мы увидим в дальнейшем, бессознательное не есть просто бессознательное. Физика в своих психологических проявлениях может лишь констатировать наличие наблюдателя, будучи не в состоянии утверждать что-либо о его природе, а психология способна только указывать на связь психического с материей, будучи не в состоянии прояснить хоть что-либо по поводу ее природы.

[418] Так как психическое и материя существуют в одном и том же мире, более того, находятся в непрерывном контакте друг с другом и в конце концов опираются на непредставимые, трансцендентные факторы, то не только возможно, но вполне вероятно, что психическое и материя суть две различных стороны одного и того же нечто. Явление синхронистичности указывает, на мой взгляд, на достоверность такого вывода, ведь оно свидетельствует о том, что непсихическое может проявлять себя подобно психическому и, наоборот, в отсутствие какой-либо каузальной связи между ними[396]. Глубина современного знания не позволяет нам предпринимать что-либо существеннее сопоставления психического и материального мира в облике двух конусов, вершины которых встречаются в некоей точке – по сути, в нулевой точке, – касаясь и не касаясь друг друга.

[419] В своих предшествующих работах я неизменно трактовал архетипические явления как психические, потому что материал, исследуемый мною, непосредственно и исключительно связан с идеями и образами. Психоидная природа архетипа, которую я отстаиваю, не противоречит этим ранним формулировкам; она выступает дальнейшим уточнением понятий, что было неизбежно, когда я осознал настоятельную необходимость более общего анализа природы психического и потребность прояснить эмпирические понятия, а также существующие взаимосвязи.

[420] «Психическая инфракрасная область», то есть инстинктивное биологическое психическое, постепенно перемещается в физиологию организма и тем самым смыкается с химическими и физическими условиями, а «психическая ультрафиолетовая область», то есть архетип, точно так же охватывает поле, где нет, казалось бы, ни единого проявления физиологических особенностей, но которое, исходя из нашего анализа, нельзя больше рассматривать как психическое, пусть оно и выглядит таковым. Физиологические процессы функционируют таким же образом, но их не объявляют психическими. Хотя нет такой формы существования, которая не была бы опосредована психически и только психически, вряд ли можно утверждать, что все на свете есть психическое. Логичным будет применить этот довод и к архетипам. Поскольку их сущность для нас бессознательна, однако они воспринимаются как спонтанные деятели, то у нас, пожалуй, нет иного выбора, кроме как описывать их природу, в соответствии с основным влиянием, как «духовную» – в том значении, которое я попытался раскрыть в моей статье о феноменологии духов[397]. Если так, то архетип должен находиться вне области психического, аналогично физиологическому инстинкту, непосредственно укорененному в ткань организма, и, обладая психоидной природой, перекидывать мостик от духа к материи. В архетипическом восприятии и инстинктивной перцепции дух и материя на психическом уровне противостоят друг другу. Они проявляются в психическом как отличительные признаки элементов сознания. Изначальная природа обоих трансцендентна, то есть непредставима, поскольку психическое и его элементы – это всего-навсего реальность, данная нам без посредника.

H. Общие соображения и перспективы

[421] Проблемы аналитической психологии, которые я постарался здесь очертить, ведут к выводам, которые удивляют меня самого. Я полагал, будто трудился в соответствии с передовыми методами науки, устанавливал факты, наблюдал, классифицировал, описывал каузальные и функциональные отношения, – но в итоге выяснилось, что я вовлек себя в сети размышлений, которые простираются далеко за пределы естествознания и вторгаются в области философии, теологии, сравнительного религиоведения и гуманитарных наук в целом. Эта трансгрессия, по сути неизбежная, причинила мне немало беспокойства. Помимо моей собственной некомпетентности в указанных областях, стало казаться, что мои размышления подозрительны сами по себе, ведь я твердо убежден, что «поправка на личные особенности» оказывает сильное воздействие на результаты психологического наблюдения. Вызывает сожаление и то обстоятельство, что психология не располагает согласованным математическим аппаратом, что в ее распоряжении имеется лишь исчисление субъективных предрассудков. Вдобавок она лишена того изрядного преимущества «точки Архимеда»[398], каким владеет физика. Последняя наблюдает материальный мир с психической точки зрения и способна переводить результаты наблюдений в психические термины. А вот психическое, с другой стороны, наблюдает само себя и может лишь переводить психическое обратно в психическое. Окажись физика в подобном положении, ей пришлось бы предоставить физический процесс его естественному течению, потому что она попросту не смогла бы поступить иначе. Для психологии не существует среды, в которой она могла бы отражаться, и потому ей доступно только воспроизведение себя в себе и самоописание. Логично, что таков и принцип моего собственного исследовательского метода: в своей основе это чисто экспериментальный процесс, в рамках которого успехи и провалы, толкования и ошибки, теории и домыслы, врачи и пациенты образуют symptosis (σύμπτωσιϛ) или symptoma[399] (σύμπτωμα) – в совокупности – и одновременно предстают признаками конкретного процесса или череды событий. Посему то, что я излагаю, есть, по сути, не более чем набросок, схема психических событий, происходящих с определенной статистической частотой. Научно говоря, мы не перемещаем себя каким-либо образом «выше» психического процесса и не переносим сам процесс в другую среду. Физика же в состоянии взрывать математические формулы – плод чисто психической активности – и убивать разом семьдесят восемь тысяч человек[400].

[422] Столь «сокрушительный» довод призван заставить психологию молчать. Но мы позволим себе со всей надлежащей скромностью указать, что математическое мышление есть также психическая функция, благодаря которой материя может быть организована таким образом, когда становится возможным привести в разрушительное действие те могущественные силы, что соединяют атомы (этого никогда бы не случилось при естественном ходе событий, по крайней мере на этой Земле). Психическое – это нарушитель естественных законов мироздания, и даже если мы преуспеем в полете к Марсу с помощью расщепления атома, это тоже состоится не без участия психического.

[423] Психическое есть стержень мироздания: это не только важнейшее условие существования мира в целом, но и вмешательство в наблюдаемый естественный порядок, и никто не может с определенностью сказать, каковы пределы этого вмешательства. Вряд ли нужно дополнительно подчеркивать достоинства психического как объекта изучения естественных наук. Зато все более настойчиво нам следует обращать внимание на то, что малейшее изменение психического фактора, если речь идет о принципиальном изменении, чревато потрясением для наших знаний о мире и для картины мироздания. Интеграция бессознательных элементов в сознание – главная задача аналитической психологии – как раз и является таким принципиальным изменением; тем самым устраняется верховная власть субъективного эго-сознания, которое вынуждено иметь дело с элементами коллективного бессознательного. Соответственно, эго-сознание как будто оказывается в зависимости от двух факторов – во-первых, от условий коллективного (социального) сознания, а во-вторых, от архетипов или доминант коллективного бессознательного. Последнее феноменологически подразделяется на две области – инстинктивную и архетипическую. К первой относятся природные раздражители, а ко второй – доминанты, которые проникают в сознание в облике универсальных идей. Между элементами коллективного сознания, то есть, как считается, общепризнанными истинами, и элементами коллективного бессознательного различие столь очевидно, что бессознательное отвергается как целиком иррациональное, даже бессмысленное, и большинство его элементов совершенно необоснованно исключается из научной сферы, как если бы их не существовало. Впрочем, психические явления такого рода существуют повсеместно, и, если они кажутся нам бессмысленными, это лишь доказывает, что мы их не понимаем. После признания их существования мы больше не сможем выбрасывать эти элементы из нашей картины мироздания, пусть даже преобладающее осознанное мировоззрение откажется принять рассматриваемые явления. Тщательное изучение этих явлений быстро обнаруживает их особую значимость, и едва ли удастся избежать вывода, что между коллективным сознанием и коллективным бессознательным существует практически непреодолимая пропасть, над которой словно завис субъект.

[424] Как правило, коллективное сознание берет верх благодаря своим «разумным» обобщениям, усвоить которые обычному разуму совершенно не составляет труда. Оно продолжает верить в связь между причиной и следствием и почти игнорирует то обстоятельство, что каузальность успела стать относительной. Кратчайшим расстоянием между двумя точками по-прежнему выступает прямая, хотя физике приходится сегодня исчислять бесконечно малые расстояния, и для образованного обывателя наших дней это выглядит полнейшим абсурдом. Тем не менее жуткий взрыв в Хиросиме внушил благоговейный страх даже перед наиболее трудными для понимания теоретизированиями современной физики. Недавно состоявшийся взрыв в Европе[401], пусть и более ужасный по своим последствиям, был признан неоспоримой психической катастрофой лишь немногими людьми. Вместо этого люди предпочитают внимать разнообразно нелепым политическим и экономическим теориям, которые полезны ничуть не больше, чем объяснение взрыва в Хиросиме случайным падением крупного метеорита.

[425] Если субъективное сознание предпочитает идеи и мнения коллективного сознательного и отождествляет себя с ним, то элементы коллективного бессознательного вытесняются. Это вытеснение влечет за собой типичные последствия: энергия подавляемых элементов дополняет отчасти[402] энергию вытесняющего фактора, и действенность последнего возрастает соответственно. Чем выше этот заряд, тем сильнее фанатичность вытеснения и тем ближе она к превращению в свою противоположность, то есть в энантиодромию[403]. А чем сильнее заряжается коллективное сознание, тем больше эго теряет свою практическую ценность. Оно, так сказать, поглощается мнениями и устремлениями коллективного сознания, в результате чего появляется массовый человек, первая и удобнейшая жертва очередного злополучного «-изма». Эго сохраняет свою целостность, только не сливаясь с какой-либо противоположностью, только если оно в состоянии поддерживать баланс между ними. Это возможно лишь в том случае, когда эго осознает обе противоположности одновременно. Впрочем, достичь подобного необходимого «прозрения» чрезвычайно трудно, и страдают как общественные и политические лидеры, так и религиозные наставники. Все они желают добиться решения в пользу чего-то конкретного, то есть полного отождествления индивидуума с односторонней, по факту, «истиной». Даже если речь идет о самой великой истине, отождествление с нею все равно будет катастрофой, ибо она задерживает всякое дальнейшее духовное развитие. Место знаний занимает вера; порой это куда удобнее и потому куда притягательнее.

[426] Если же, напротив, воплощаются элементы коллективного бессознательного, если признаются существование и действенность архетипических представлений, тогда возникает яростный конфликт между тем, что Фехнер назвал «дневными и ночными взглядами». Средневековый человек (как и современный, сохраняющий точку зрения прошлого) жил, полностью различая суетность, которая подчинялась princeps huius mundi[404], и волю Божью. На протяжении столетий это противоречие представало его взору в облике схватки за власть между императорами и папами. В моральном отношении этот конфликт разросся до космического по размаху «перетягивания каната» между добром и злом, в который человека вовлек первородный грех. Средневековый человек еще не пал беспомощной жертвой суетности, в отличие от современного массового человека, поскольку, пытаясь противостоять печально известным и, так сказать, ощутимым силам этого мира, он еще признавал наличие не менее влиятельных метафизических потенций, которые требовали, чтобы с ними считались. Пускай кое в чем он был политически и социально бесправен – вспомним, например, крестьян – и пускай порою попадал в чрезвычайно неприятные ситуации, поддаваясь тирании зловещих суеверий, но, хотя бы биологически, он был ближе к той бессознательной целостности, которой человек первобытный достигал даже успешнее и которая свойственна во всей полноте животным. Если судить с точки зрения современного сознания, положение средневекового человека может показаться плачевным и настоятельно требовавшим улучшения. Но желанное и долгожданное расширение горизонтов разума посредством науки лишь подменило собой средневековую односторонность – а именно, ту древнюю бессознательность, которая когда-то господствовала и постепенно исчезала; вместо нее пришла новая односторонность, чрезмерное превознесение «научно» подтвержденных взглядов. Эти взгляды, по отдельности и совокупно, выражали познание внешнего объекта, так что сегодня отсталость психического развития в целом и самопознания в частности сделались одной из наиболее острых проблем. В результате преобладания односторонности и несмотря на жуткую наглядную демонстрацию бессознательного, которое отделилось от сознания, немалое число людей остается слепыми и беспомощными жертвами описываемого конфликта и применяет научную скрупулезность лишь к изучению внешних объектов (но никогда – к собственному психическому состоянию). Но психические факты ничуть не меньше нуждаются в объективной и точной проверке и признании. Имеются объективные психические факторы, настолько же значимые, насколько значимы для нас радио и автомобили. В конце концов все (особенно в случае атомной бомбы) зависит от способа использования этих факторов, а он всегда определяется тем или иным состоянием ума. В этом отношении нынешние «-измы» являются наиболее серьезной угрозой, потому что они суть не что иное, как опасные отождествления субъективного сознания с коллективным. Такая тождественность неумолимо производит массовое психическое с его непреодолимым стремлением к катастрофе. Субъективное сознание должно для спасения от этой участи избегать отождествления с коллективным сознанием через признание своей тени, а также через признание существования и важности архетипов. Последние служат надежной защитой как от грубой силы коллективного сознания, так и от массового психического, которое ему сопутствует. С точки зрения надежности религиозное мировоззрение средневекового человека приблизительно соответствовало установке, внушенной эго интеграцией бессознательных элементов, но с тем отличием, что в нашем случае восприимчивость к внешним влияниям и к бессознательному замещается научной объективностью и осознанными знаниями. Впрочем, пока религия для современного сознания еще означает веру и, следовательно, воплощает в себе коллективно принимаемую систему религиозных положений, кодифицированных как религиозные предписания, она остается близкой коллективному сознанию, пусть даже ее символика выражает некие былые архетипы. При условии, что общинное сознание под властью церкви объективно имеет место, психическое, как сказано, продолжает соблюдать некоторое равновесие. Так или иначе, оно возводит достаточно надежную защиту от обесценивания эго. Но стоит матери-церкви и ее материнскому эросу утратить определенность, как индивидуум оказывается целиком во власти текущего коллективизма и сопутствующего ему массового психического. Он подчиняется социальной или национальной «инфляции», и трагедия в том, что он руководствуется при этом той же самой психической установкой, которая когда-то привела его к церкви.

[427] Но если индивидуум достаточно независим, чтобы признать двуличие социального «-изма», ему может угрожать субъективное обесценивание, поскольку обычно он не способен понять, что религиозные идеи в психологической реальности не опираются исключительно на традиции и веру, но возникают вместе с архетипами, «тщательное осмысление» которых – religare[405]! – и составляет сущность религии. Архетипы непрерывно присутствуют и действуют, а потому не нуждаются в вере, – достаточно интуитивного постижения их смысла и толики мудрого благоговения, δεισιδαιμονία, которое не позволяет забыть об их важности. Сознанию, отточенному опытом, ведомы катастрофические последствия для индивидуума, который пренебрегает наследием, и для общества. Архетип является частично духовным фактором, а частично подобен скрытому смыслу, «врожденному» для инстинктов, и точно так же, как я показал ранее[406], дух двулик и парадоксален, это одновременно большое подспорье и не менее значительная опасность[407]. Кажется, будто человеку суждена главная роль в преодолении этой неопределенности, более того, здесь ему на выручку должно прийти сознание, возникшее некогда, словно свет во мраке первозданного мира. Нигде нам не узнать достоверно обо всем этом, а менее всего там, где процветают «-измы», поскольку они суть лишь мнимая замена утерянной связи с психической реальностью. Массовое психическое неизбежно разрушает смысл индивидуального существования и смысл культуры в целом.

[428] Из сказанного ясно, что психическое не просто вмешивается в естественный порядок вещей, но, само теряя равновесие, действительно уничтожает свое собственное творение. Поэтому тщательное осмысление психических факторов важно для сохранения не только индивидуального, но и общественного баланса; в противном случае деструктивные устремления легко возьмут верх. Атомная бомба есть беспримерное средство физического массового уничтожения, а неуправляемое развитие души непременно ведет к психическому массовому разрушению. Текущая ситуация выглядит настолько зловещей, что поневоле закрадывается подозрение, будто Творец замышляет новый всемирный потоп, который уже наверняка покончит с человечеством. Но если кто-то воображает, что крепкую веру в существование архетипов можно внедрить извне, такой человек ничуть не умнее тех, кто жаждет запретить войну или атомную бомбу. Этот шаг вызывает в памяти действия одного епископа, который отлучал от церкви майских жуков за их неподобающую плодовитость. Изменение сознания начинается с себя; это длительнейший процесс, целиком зависящий от того, насколько велика способность психического к развитию. В настоящее время мы знаем только, что существуют индивидуумы, способные развиваться. Сколько их, нам неведомо, и точно так же мы не осведомлены о том, насколько велика внушающая сила расширяемого сознания и какое влияние оно способно оказать на мир в целом. Воздействия такого рода никогда не определяются степенью разумности идеи, куда больше их обусловливает ответ на вопрос (на него можно ответить лишь ex effectu[408]) – настало или нет время перемен?

[429] Как я уже говорил, психология комплексных явлений оказывается в неравном с прочими естественными науками положении из-за того, что ей недостает опоры во внешней среде. Психология способна только переводить саму себя на свой язык или придавать себе форму по собственному образу. Чем шире становится область ее исследований, чем сложнее делаются ее объекты, тем острее она ощущает отсутствие грани различения с этими объектами. Когда сложность достигает уровня эмпирического человека, его психология неизбежно сливается с самим психическим процессом. Их уже нельзя разделить, одно превращается в другое. Вследствие этого процесс как бы цепляется за сознание. А психология тем самым обостряет стремление бессознательного к осознанности. Перед нами фактически переход психического процесса в сознание, но глубинное понимание этого процесса отсутствует, поскольку любое объяснение психического может быть исключительно живым процессом самого психического. Психология обречена отменять себя как науку, и тем самым она точно достигает своей научной цели. Любая другая наука имеет, так сказать, внешний облик, а в психологии объект является внутренним субъектом науки в целом.

[430] Поэтому психология по необходимости выступает высшей точкой развития в процессе, характерном для психического и подразумевающем интеграцию бессознательных элементов в сознание. Это означает, что психическое человеческое существо становится цельным, что оказывает благоприятное, чрезвычайно трудное для описания воздействие на эго-сознание. Не уверен, что смогу корректно описать те изменения, которые происходят в субъекте под влиянием процесса индивидуации (это довольно редкое событие, постигаемое только теми, кто прошел через утомительное, но обязательное, если бессознательное все-таки подлежит интеграции, согласование с бессознательными элементами личности). Когда эти бессознательные элементы становятся осознанными, наблюдается не только их ассимиляция со стороны существующей эго-личности, но и трансформация последней. Основная трудность заключается в описании способа этой трансформации. Если говорить обобщенно, эго есть фиксированный быстродействующий комплекс, который, в случае его непрерывности и привязки к сознанию, невозможно с легкостью изменить (и он не должен изменяться, если не стоит цель добиться патологических нарушений). Ближайшую аналогию изменениям эго мы находим в области психопатологии, где нас ожидают как невротические диссоциации, так и шизофренические расщепления и даже исчезновение эго. Налицо, как видим, патологические попытки интеграции – если позволительно так выразиться; они представляют собой более или менее интенсивное внедрении бессознательных элементов в сознание, причем эго демонстрирует неспособность ассимилировать эти элементы. Но если структура эго-комплекса достаточно прочна для того, чтобы отражать такие атаки без фатального сдвига рамок, то ассимиляция все же возможна. В ходе этого процесса отмечается изменение самого эго и бессознательных элементов. Пускай эго в состоянии сохранить свою структуру, оно вытесняется, отступает с центральной, доминирующей позиции и тем самым оказывается в роли пассивного наблюдателя, которому недостает силы для утверждения своей воли при любых обстоятельствах (не столько потому, что оно по какой-либо причине ослаблено, сколько потому, что по ряду причин вынуждено взять паузу). Иначе говоря, эго вполне замечает, что приток бессознательных элементов оживил личность, обогатил ее и сотворил фигуру, которая своими размерами и интенсивностью затмевает эго. Это ощущение парализует сверхэгоцентричную волю и убеждает эго в том, что, несмотря на все трудности, лучше смириться со случившимся, чем втянуться в безнадежную схватку, из которой все равно не выйти победителем. В итоге воля как распределяемая энергия постепенно подчиняется более сильному фактору, а именно, новому целостному облику, который я называю самостью. Разумеется, при таких обстоятельствах очень велико искушение последовать за инстинктом власти и прямо отождествить эго с самостью для поддержания иллюзии его господства. В иных случаях эго оказывается чересчур слабым, не может достойно сопротивляться притоку бессознательных элементов и потому ассимилируется бессознательным, которое затемняет и размывает эго-сознание и мешает его отождествлению с предсознательной целостностью[409]. Оба варианта развития делают реализацию самости невозможной и в то же самое время губительны для поддержания эго-сознания. Это, безусловно, чревато патологическими последствиями. Психические явления, недавно наблюдавшиеся в Германии[410], относятся к той же категории. Совершенно очевидно, что такое abaissement du niveau mental [411], то есть переполнение эго бессознательными элементами и последующее отождествление с предсознательной целостностью, наделено избытком психической заразы, яда или вируса, если угодно, и способно привести к самым катастрофическим итогам. Посему за подобного рода развитием нужно пристально надзирать; оно требует неусыпного контроля. Могу посоветовать всякому, кто ощущает угрозу от подобного хода событий, повесить на стену изображение святого Христофора[412] и созерцать его при необходимости. Ведь самость обретает функциональное значение, лишь когда она может действовать в дополнение к эго-сознанию и его восполнять. Если эго растворяется в отождествлении с самостью, появляется своего рода сомнительный сверхчеловек с раздутым эго и обесцененной самостью. Такой персонаж, сколько бы он ни притворялся спасителем или ни угрожал, нуждается в scintilla, душевной искре, частичке божественного света, который загорается ярче, когда подступает тьма. Восхищались бы мы радугой без подчеркивающих ее мрачных туч?

[431] Эта аналогия призвана напомнить читателю, что патологическими вариантами процесс индивидуации не исчерпывается. Существуют духовные памятники иного рода, которые можно назвать позитивными иллюстрациями к интересующему нас процессу. Прежде всего упомяну коаны дзен-буддизма, эти возвышенные парадоксы, которые озаряют, подобно вспышке молнии, непостижимые взаимоотношения эго и самости. На принципиально ином языке святой Хуан де ла Крус[413] предложил решение той же самой проблемы, более доступное для западного человека, – в своем рассуждении о «темной ночи души». Наши попытки извлекать аналогии из психопатологии, из восточного и западного мистицизма вполне естественны: процесс индивидуации является, с точки зрения психологии, пограничным феноменом, который требует особых условий для осознания. Быть может, это первый шаг на пути развития, на который должны вступить люди будущего, но сегодня этот путь совершил поворот патологического свойства и привел Европу к катастрофе.

[432] Тому, кто знаком с нашей психологией, может показаться, что нелепо тратить время на обсуждение давным-давно выявленного различия между становлением сознания и осознанием себя (индивидуацией). Но я снова и снова отмечаю, что процесс индивидуации нередко путают со становлением сознания эго и что вследствие этого эго отождествляется с самостью (естественно, результатом оказывается не имеющая выхода концептуальная ловушка). Индивидуация тогда превращается всего-навсего в эго-центрированность и аутоэротизм. Но самость заключает в себе бесконечно больше, нежели просто эго, и об этом свидетельствует символизм древнейших времен. Это свое «я» и все прочие «я» наряду с эго. Индивидуация не отделяет человека от мира, она помогает ему вобрать мир в себя.

[433] На этом я бы хотел завершить свои размышления. Я постарался обрисовать развитие и основные проблемы нашей психологии, выделить ее квинтэссенцию и передать сам дух этой науки. Учитывая те затруднения, с какими связано освещение этой темы, читатель, надеюсь, простит меня за чрезмерные притязания на его добрую волю и внимание. Фундаментальные обсуждения принадлежат к числу тех явлений, которые придают науке форму, но редко доставляют удовольствие.

Дополнение

[434] Поскольку различные точки зрения, которые нужно учитывать при попытках прояснить природу бессознательного, зачастую толкуются неверно, мне хотелось бы – применительно к обсуждению выше – рассмотреть более подробно как минимум два главных предрассудка в этой области.

[435] Более всего удивляет в беседах о бессознательном регулярно озвучиваемое утверждение, будто за словом «архетип» скрывается врожденная идея. Никакому биологу не придет в голову, что каждый индивидуум исправно обновляет свой общий тип поведения. Куда более вероятно, что молодая птица-ткач обустраивает гнездо свойственным ей образом именно потому, что она птица-ткач, а не кролик. Точно так же куда более вероятно, что человек рождается со специфическим человеческим типом поведения, а не с типом поведения гиппопотама или вовсе без типа. Неотъемлемым признаком характерного поведения является психическая феноменология. Архетипы суть типичные формы поведения, которые, однажды став осознанными, представляются, вполне естественно, как идеи или образы, подобно всему остальному, что становится содержанием сознания. Поскольку речь идет о специфически человеческих способах поведения, нисколько не удивительно, что мы обнаруживаем у индивидуумов психические формы, совпадающие не только для антиподов[414], но также для людей разных эпох, о чем свидетельствует археология.

[436] Если мы желаем доказать, что какая-то психическая форма не является уникальной, что она типична, то это можно сделать, лишь подтвердив, что мы сами, соблюдая все необходимые меры предосторожности, наблюдали сходные проявления у различных индивидуумов. Далее другие наблюдатели должны подкрепить наши выводы своими наблюдениями. А затем нам предстоит показать, что схожие проявления встречаются в фольклоре разных народов и рас и в текстах, дошедших до нас от прежних столетий и эпох. Мой метод и подход, таким образом, отталкиваются от индивидуальных психических фактов, которые установлены не мною одним, но целым рядом исследователей. Материалы, которыми мы пользуемся – фольклорные, мифологические или исторические, – должны прежде всего продемонстрировать единообразие психических событий во времени и пространстве. Но, поскольку смысл и содержание типичных индивидуальных форм крайне важны на практике и поскольку их понимание выступает существенным подспорьем в каждом индивидуальном случае, мифологемы и их значения также будут неизбежно привлекать общее внимание. Отсюда не следует, будто цель исследования заключается в истолковании мифологем. Однако как раз в этой связи сложился широко распространившийся предрассудок – мол, психология бессознательных процессов есть некая разновидность философии, призванная объяснять мифологемы. К сожалению, это довольно общее заблуждение, и его носители совершенно упускают из вида главную особенность: наша психология опирается на наблюдаемые явления, а не на философские спекуляции. Если, например, мы изучаем структуру мандалы, регулярно возникающей в сновидениях и фантазиях, то нам могут опрометчиво указать (и указывают в действительности), что мы привносим в психическое индийскую и китайскую философию. Но на самом деле мы всего-навсего сопоставляем индивидуальные психические явления с очевидно сходными коллективными. Инстроспективная устремленность восточной философии обеспечила нас сведениями, которые подтверждаются всеми интроспективными установками по всему миру, везде и во все эпохи. Беда критиков в том, что у них, как правило, отсутствует личный опыт познания обсуждаемых фактов и они ничуть не представляют себе состояние ума ламы, занятого «конструированием» мандалы. Эти два предубеждения преграждают путь в современную психологию ряду личностей, притязающих на научное мировоззрение. Кроме того, существует и множество других препятствий, непреодолимых для разума, но уделять им время нет ни малейшего смысла.

[437] Неспособность что-либо понять или игнорирование со стороны общества не должны при этом вынуждать ученого отказываться от применения тех или иных исчислений вероятности, о коварной природе которых он достаточно хорошо осведомлен. Мы полностью отдаем себе отчет в том, что знаем о различных состояниях бессознательного и протекающих внутри него процессах ничуть не больше, чем физике известно о процессах, лежащих в основе физических явлений. О том, что лежит за пределами феноменального мира, мы не имеем ровным счетом никакого представления, поскольку не ведаем иного источника знаний, кроме самого феноменального мира. Если хотим предаваться фундаментальным размышлениям относительно природы психического, мы должны отыскать архимедову точку опоры: лишь она сделает наши рассуждения обоснованными. Причем эта точка должна располагаться вне психики, ведь, будучи проявлением жизни, психическое встроено в нечто, каковое, по-видимому, есть непсихическое по своей природе. Пусть мы воспринимаем это нечто исключительно посредством психических фактов, имеется достаточно причин признавать его объективную реальность. Эта реальность, в той мере, в какой она находится за пределами нашего тела, опосредуется для нас преимущественно частицами света, которые воздействуют на сетчатку глаза. Упорядоченное сочетание этих частиц образует картину феноменального мира, которая, по сути, зависит, с одной стороны, от конституции воспринимающего психического, а с другой стороны – от самой световой среды. Воспринимающее сознание демонстрирует высокую степень развития и создает инструменты, с помощью которых наши зрение и слух многократно расширяются и обостряются. Соответственно, постулируемая реальность феноменального мира, заодно с субъективным миром сознания, испытывает беспримерное расширение. Наличие этой замечательной взаимосвязи между сознанием и феноменальным миром, между субъективным восприятием и объективными, реальными процессами, то есть их энергетическими последствиями, не требует дальнейших доказательств.

[438] Поскольку феноменальный мир есть совокупность процессов минимального масштаба, очень важно, разумеется, установить, позволяют ли его фотоны (назовем их так) получать достоверное знание о реальности в основе промежуточных энергетических процессов, а если позволяют, то каким образом. Опыт доказывает, что свет и материя ведут себя как отдельные частицы – и как волны. Этот парадоксальный вывод заставляет нас отказаться (на уровне атомарных связей) от каузального описания природы в обычной системе пространства и времени и заменить его описанием невидимых полей вероятности в многомерных пространствах; таково в действительности состояние наших знаний в настоящее время. Базовым для этой абстрактной схемы объяснения служит понятие реальности, в котором учитывается неконтролируемое влияние наблюдателя на наблюдаемую систему, в результате чего реальность утрачивает отчасти свой объективный характер и к картине мира у физиков добавляется субъективный элемент[415].

[439] Приложение статистических законов к процессам атомарного масштаба в физике находит себе наглядную аналогию в психологии – постольку, поскольку психология исследует основы сознания, прослеживая сознательные процессы вплоть до мгновения, когда они теряются во мраке бессмысленности, когда остаются заметными лишь их последствия, которые оказывают организующее влияние на элементы сознания[416]. Изучение этих последствий открывает нам примечательный факт: их источником является бессознательная, то есть объективная, реальность, которая одновременно подобна реальности субъективной реальности; иными словами, она ведет себя как сознание. Потому реальность, лежащая в основе бессознательных последствий, охватывает и наблюдающего субъекта; она устроена так, что мы не в состоянии вообразить ее устройство. Она в одно и то же время – абсолютная субъективность и универсальная истина, ведь принципиально возможно показать, что она присутствует повсеместно, чего никак не скажешь об элементах сознания, личностных по своей природе. Неуловимость, причудливость, смутность и уникальность, то есть черты, которые ум непосвященного исправно ассоциирует с идеей психического, применимы только к сознанию, но не к абсолютному бессознательному. Поэтому те скорее качественно, а не количественно характеризуемые единицы, с которыми работает бессознательное (то есть архетипы), по происхождению не могут быть твердо определены как сугубо психические феномены.

[440] Хотя к сомнениям по поводу исключительно психической природы архетипов меня привели чисто психологические рассуждения, психология явно считает себя обязанной пересмотреть свои «сугубо психические» допущения с учетом последних достижений физики. А физика крайне убедительно показала, что в царстве атомарных масштабов наблюдатель включается в объективную реальность, и только при соблюдении этого условия возможно получить удовлетворительную схему объяснения. Это означает, во-первых, что к физической картине мира добавляется субъективный элемент, а во-вторых, что между психическим, подлежащим объяснению, и объективным пространственно-временным континуумом существует несомненная связь. Раз физический континуум непостижим, отсюда вытекает, что мы не можем составить представление о его психической стороне, какова также с неизбежностью существует. Тем не менее относительное или частичное отождествление психического с физическим континуумом чрезвычайно важно для теории, поскольку оно предлагает нам грандиозное упрощение, перекидывая мостик через мнимую бездну между физическим миром и психикой (конечно, не в буквальном смысле, но с физического «берега» это делается посредством математических уравнений, а с «берега» психологии – при помощи эмпирических выводов (то есть архетипов), значение которых, если оно вообще есть, не может быть представлено разуму). Архетипы в той степени, в какой мы можем их наблюдать и воспринимать, проявляют себя только через свою способность упорядочивать образы и идеи, причем этот процесс всегда протекает бессознательно и не выявляется впоследствии. Ассимилируя мыслительный материал, принадлежность которого к феноменальному миру не оспаривается, архетипы становятся зримыми достояниями психического. Потому они впервые опознаются именно как психические сущности и постигаются в этом качестве, на том же основании, на котором мы относим непосредственно воспринимаемые физические явления к евклидовому пространству. Лишь когда возникает потребность в объяснении психических явлений минимальной степени внятности, мы вынуждены признавать, что архетипы обладают также непсихическими свойствами. Основания для подобного вывода предоставляет феномен синхронистичности[417], который ассоциируется с деятельностью бессознательных операторов и потому до сих пор именовался снисходительно «телепатией» и пр. (или вовсе отвергался)[418]. Впрочем, скепсис здесь уместен только в отношении ошибочных теоретических построений, но не применительно к фактам, которые безусловно наличествуют (их не будет отрицать ни один беспристрастный наблюдатель). Отказываются признавать такие факты в первую очередь люди, которые испытывают недоверие к «сомнительным» сверхъестественным способностям психического, будь то ясновидение или что-либо еще. Насколько я могу судить сейчас, все разнообразие и всю путаницу этих проявлений возможно объяснить, если допустить существование психически относительного пространственно-временного континуума. Едва психический элемент пересекает порог сознания, синхронистические «пограничные» явления исчезают, время и пространство возобновляют свои привычные взаимодействия, а сознание вновь изолируется в субъективности. Перед нами ситуация, которую проще всего описать через употребляемое в физике понятие дополнительности (комплементарности). Когда бессознательный элемент попадает в сознание, его синхронистическое проявление исчезает; и, наоборот, синхронистические проявления вызываются погружением субъекта в бессознательное состояние (транс). Сходное отношение комплементарности легко прослеживается во всех тех многочисленных и обычных клинических случаях, когда какие-либо клинические симптомы пропадают, стоит бессознательным элементам сделаться осознанными. Еще мы знаем, что некоторые психосоматические явления, в целом неподвластные воле, могут быть вызваны посредством гипноза, то есть тем же самым ограничением сознательности. Профессор Паули формулирует физическую сторону комплементарных отношений, рассматриваемых нами, следующим образом: «Свободный выбор экспериментатора (или наблюдателя) определяет… какие прозрения на него снизойдут и что будет утрачено, или, излагая простым языком, станет ли он измерять А и уничтожать В или уничтожать А и измерять В. Но отнюдь не в его воле обрести прозрения и ничего при этом не потерять»[419]. Сказанное особенно верно для взаимодействия между физической и психологической точками зрения. Физика определяет количества и их соотношения, психология же определяет качества, будучи не в состоянии замерять количество. Несмотря на это, обе научные дисциплины пришли к идеям, значимым для них обеих. На параллелизм психологических и физических объяснений указывал К. А. Майер[420] в своей статье «Современная физика и современная психология»[421]. Он писал: «Обе науки за годы независимого развития накопили достаточно наблюдений и создали системы мышления под стать этим наблюдениям. Обе столкнулись с некоторыми препятствиями, каковые… обладают схожими основными признаками. Объект, подлежащий исследованию, и человек-исследователь с органами чувств и познания, а также с их продолжениями (измерительные инструменты и процедуры) неразрывно связаны. Это и есть комплементарность – как в физике, так и в психологии. Между физикой и психологией фактически существует подлинное и аутентичное отношение комплементарности».

[441] Стоит нам избавиться от крайне ненаучной претензии, будто налицо просто-напросто случайное совпадение, как мы увидим, что синхронистические явления вовсе не относятся к необычным, что они довольно широко распространены. Этот факт целиком и полностью согласуется с райновскими[422] выводами относительно «превышения вероятности». Психическое – отнюдь не хаос, порожденный прихотью случая, а объективная реальность, к которой исследователь может получить доступ посредством методов естественных наук. Имеются основания считать, что психические процессы находятся в некоей энергетической связи с физиологическим субстратом. В той мере, в какой они объективны, их вряд ли можно объяснить чем-либо еще, кроме энергетических процессов[423], – иначе говоря, несмотря на неизмеримость психических процессов, воспринимаемые изменения, результат работы психического, могут пониматься лишь как энергетические явления. Тем самым психолог оказывается в ситуации, неприемлемой, по сути, для физика: психолог рассуждает об энергии, не имея под рукой никаких количественных замеров, а ведь понятие энергии выражается строго математически, что невозможно сделать для психики. Формула кинетической энергии E = (mv^2)/2 содержит переменные m (масса) и v (скорость), которые очевидно несопоставимы с природой эмпирической психики. Если же психология будет настаивать на применении собственного понятия энергии для описания активности (ἐνέργεια) психического, то это, конечно, будет не математическая формула, а лишь какая-то аналогия. Но отметим следующее: эта аналогия сама по себе есть древняя интуитивная идея, из которой впоследствии развилось понятие физической энергии. Физическое понятие опирается на раннее употребление ἐνέργεια без математического выражения; это употребление можно проследить до первобытной или архаической идеи «экстраординарной потенции». Представление о мане вовсе не ограничивается Меланезией, его можно встретить в Голландской Индии[424] и на восточном побережье Африки[425]; кроме того, его отзвуки слышны в латинском numen и, слабее, в genius (например, genius loci[426]). Употребление термина «либидо» в новейшей медицинской психологии обнаруживает удивительное сходство с понятием маны у первобытных народов[427]. Эта архетипическая идея, следовательно, отнюдь не примитивна и отличается от понятия энергии в физике только тем, что она преимущественно качественная, а не количественная по значению. В психологии точное измерение количества заменяется приблизительным измерением степеней интенсивности качества, для чего, в противоположность физикам, мы опираемся на функцию чувства (то есть на оценку). Данная функция в психологии соответствует физическим методам конкретного измерения. Психические интенсивности и различия между ними по градуированию указывают на количественные выражения процессов, пускай те недоступны прямому наблюдению и замерам. Психологические данные в основном носят качественный характер, однако они содержат своего рода латентную психическую энергию, поскольку психические явления демонстрируют определенное количественное выражение. Появись у нас возможность проводить количественные измерения, психическое с необходимостью предстало бы как обладающее движением в пространстве, как нечто такое, к чему применима формула расчета энергии. Потому, раз масса и энергия имеют одну природу, понятия массы и скорости вполне подходят для характеристики психического – в той мере, в какой наблюдаются его проявления в пространстве. Иными словами, оно должно иметь такое качество, которое придает ему облик массы в движении. Говорить о предустановленной гармонии психического и физического было бы преувеличением, но мы все-таки вправе заявить, что состояние взаимодействия между ними налицо. Но последняя гипотеза подразумевает, что психическое в некоторой точке должно соприкасаться с материей и что материя должна вступать в контакт с латентным психическим. Это утверждение не так уж далеко от гипотез современной физики (Эддингтон[428], Джинс и др.), в связи с чем я должен напомнить читателю о существовании парапсихических явлений, реальная ценность которых понятна лишь тем, кому выпало наблюдать их непосредственно.

[442] Если эти умозаключения справедливы, то они должны иметь весомые последствия для изучения природы психического, поскольку, будучи объективным фактом, психическое окажется внутренне связанным не только с физиологическими и биологическими явлениями, но также с физическими событиями, причем, похоже, наиболее глубоко с теми из них, которые относятся к области атомной физики. Из моих рассуждений, возможно, стало понятным, что нас прежде всего интересует установление некоторых аналогий и не более того; существование таких аналогий еще не дает нам права делать вывод о доказанности этой связи. Исходя из современного состояния наших физических и психологических знаний, мы вынуждены довольствоваться простым уподоблением этих явлений друг другу в определенных базовых сравнениях. Впрочем, имеющихся аналогий уже достаточно для того, чтобы обосновать ту значимость, какую мы им придаем.

IX. Общие вопросы психологии сновидений

Впервые опубликовано на английском языке под названием «The Psychology of Dreams» в коллективном сборнике «Работы по аналитической психологии» (Лондон, 1916). Немецкий текст в переработанном и дополненном виде увидел свет в авторском сборнике «О психической энергии» (Цюрих, 1928), а затем, снова дополненный, появился в сборнике «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948).

Общие вопросы психологии сновидений

[443] Сновидения обладают психической структурой, которая отличает их от прочих элементов сознания, потому что, насколько мы можем судить по их форме и значению, они не отражают непрерывности развития, в отличие от других осознаваемых элементов. Как правило, они не воспринимаются в качестве неотъемлемых составляющих нашей сознательной психической жизни, выглядят скорее посторонними, внешними, случайными событиями. Причина такого исключительного положения сновидений кроется в их особенном способе возникновения: они появляются вовсе не из отчетливо опознаваемой, логически и эмоционально непрерывной связности опыта, подобно другим элементам сознания, но представляют собой следы особой психической деятельности, протекающей во сне. Одного только способа возникновения сновидений уже достаточно, чтобы отличать их от прочих элементов сознания; а ведь имеется еще содержание снов, которое разительно контрастирует с нашим сознательным мышлением.

[444] Впрочем, внимательный наблюдатель нисколько не затруднится установить, что сновидения все-таки не полностью выпадают из непрерывности сознания, ибо почти в каждом сновидении можно обнаружить подробности, порожденные впечатлениями, мыслями, настроениями текущего или предыдущих дней. В этом отношении сновидениям свойственна некоторая непрерывность, пусть на первый взгляд она как бы обращена вспять. Но всякому, кто сколько-нибудь глубоко интересуется сновидениями, совершенно очевидно, что сновидения также характеризуются устремлением вперед – если позволительно такое выражение, – ведь время от времени сны оказывают заметное влияние на сознательную умственную жизнь, даже у тех людей, кого никак не назовешь суеверными, тем более ненормальными. Эти следы сновидений проявляются главным образом в более или менее выраженных перепадах настроения.

[445] Не исключено, что именно вследствие такой слабой связи с прочими элементами сознания сновидения предстают предельно нестабильными с точки зрения их запоминания. Многие сны ускользают от всех попыток их пересказать, даже тотчас после пробуждения; другие припоминаются разве что с сомнительной достоверностью; лишь сравнительно немногие сновидения оказываются вполне ясными и четко воспроизводимыми. Эту специфическую особенность возможно объяснить, исходя из характеристик различных элементов, составляющих сны. Комбинация идей в сновидениях по сути своей фантастична; они сочетаются друг с другом в последовательности, которая, как правило, совершенно чужда нашему «реальному мышлению» и составляет разительный контраст логической последовательности идей, привычно воспринимаемой как специфическая характеристика сознательных умственных процессов.

[446] Именно этим признакам сновидения обязаны появлением вульгарного определения «бессмысленные». Прежде чем выносить такой вердикт, нужно вспомнить, что сновидение и его содержание есть нечто такое, чего мы не понимаем. То есть подобным вердиктом мы попросту проецируем на объект свое непонимание. Это ничуть не означает, будто сновидениям не присущ собственный смысл.

[447] Оставляя в стороне многовековые усилия по вычленению из сновидений пророческих смыслов, можно утверждать, что Фрейд первым предпринял успешную практическую попытку понять реальное значение снов. Его труды достойны именоваться «научными», поскольку он разработал методику, благодаря которой и он сам, и многие другие исследователи вслед за ним постигали объект, то есть раскрывали истинное значение сновидений. Важно отметить, что это значение не тождественно фрагментарным смыслам, извлекаемым из явного содержания снов.

[448] Не будем здесь критически разбирать фрейдовскую психологию сновидений. Скорее я постараюсь кратко изложить факты, которые мы сегодня вправе трактовать как более или менее достоверно установленные в психологии сновидений.

[449] Первый вопрос из тех, что будут обсуждаться, звучит так: на каком основании мы приписываем сновидениям какое-то иное значение, нежели то, какое возможно почерпнуть из неудовлетворительных и фрагментарных обрывков явного его содержания? В этом отношении особенно убедительным выглядит тот факт, что Фрейд выявил скрытое значение сновидения эмпирически, а не теоретически. Следующий довод в пользу того, что сновидения имеют некое скрытое значение, проистекает из сравнения сюжетов сновидения с фантазиями в состоянии бодрствования у одного и того же индивидуума. Не составляет труда заметить, что фантазиям наяву присущи не только поверхностные и конкретизирующие значения, но также и более глубокие психологические значения. Существует очень древний и широко распространенный тип фантастического повествования, ярким образцом которого являются басни Эзопа, и этот тип наглядно иллюстрирует все слова, которые можно произнести относительно значения фантазий как такового. Например, рассказывается некая фантастическая история о поступках льва и осла. Если рассуждать поверхностно и конкретно, это повествование есть бессмысленная фантазия, но мораль, которая в нем заложена, доступна пониманию всякого, кто задумывается над этой историей. Показательно, что дети охотно довольствуются явным значением этой басни.

[450] Пожалуй, наилучшим доводом в пользу существования у сновидений скрытого смысла будет добросовестное применение технической процедуры по истолкованию проявленного содержания снов. Тем самым мы переходим ко второму важному вопросу в наших рассуждениях, или к вопросу об аналитической процедуре. Здесь я тоже не стремлюсь ни защищать, ни критиковать взгляды и открытия Фрейда; удовлетворюсь тем, что изложу твердо установленные, по моему мнению, факты. Если мы исходим из того, что сновидение является плодом работы психического, то у нас нет ни малейших оснований предполагать, будто конституция и функционирование сна подчиняются каким-то иным законам, а само сновидение по своему предназначению отлично от любого другого плода деятельности психического. Согласно изречению: «Principia explicandi praeter necessitatem non sunt multiplicanda»[429], мы должны рассматривать сновидения аналитически, в точности как любой другой психический феномен, если опыт не заставит нас изменить свой подход.

[451] Мы знаем, что всякая психическая структура, рассмотренная с каузальной точки зрения, является результатом предшествующего взаимодействия психических элементов. Еще мы знаем, что всякая психическая структура, рассмотренная с финалистской точки зрения, обладает собственными значением и целью в текущем психическом процессе. Данный критерий должен быть приложим и к сновидениям. Потому, подыскивая психологические объяснения для сновидений, мы должны сначала установить, какие именно предыдущие состояния в них отражаются. Нам придется проследить истоки каждого фрагмента в общем сновидения. Приведу всего один пример: пусть кому-то снится, что он идет по улице, но вдруг перед ним выскакивает ребенок, которого тут же сбивает автомобиль.

[452] Мы редуцируем общую картину сновидения с помощью воспоминаний сновидца. Он опознает улицу как ту, по которой проходил накануне. В ребенке он узнает своего племянника, которого видел минувшим вечером, когда навещал брата. Несчастный случай напомнил ему аварию, которая случилась несколькими днями ранее и о которой он читал в газете. Как известно, большинство людей довольствуются редукцией такого рода: «Ага, – говорят они, – вот почему мне это приснилось».

[453] Естественно, что подобная редукция с научной точки зрения совершенно неудовлетворительна. Ведь сновидец накануне ходил по многим улицам, но почему в сновидении появилась именно эта? Он прочел в газете о нескольких несчастных случаях, но почему выбрал именно этот? Если коротко, выявления какого-то одного события в прошлом явно недостаточно, поскольку убедительное объяснение образов сновидения возможно лишь через соперничество нескольких сюжетов. Накопление материала продолжается в соответствии с тем же принципом воспоминания, который называется методом свободных ассоциаций. Как следствие (это нетрудно понять), у нас накапливается обширный и крайне разнообразный материал, который, по всей видимости, не имеет между собой ничего общего, но ассоциативно связан с содержанием сновидения, иначе он никогда не проявился бы в этом содержании.

[454] Насколько далеко нужно заходить в накоплении подобного материала – это важное техническое уточнение. Поскольку целостное психическое содержание жизни в конечном счете можно вывести из какой-то одной отправной точки, теоретически весь предшествующий жизненный опыт индивидуума возможно обнаружить в каждом сновидении. Но нам необходимо собрать ровно столько материала, сколько необходимо для понимания смысла сновидения. При этом ограничение количества, безусловно, должно производиться произвольно, в соответствии с кантовским принципом, который гласит, что «постигать» нечто – значит «познавать в той степени, в какой это нужно для нашей цели»[430]. Например, предпринимая изложение причин французской революции, можно накапливать материал и включить в него не только историю средневековой Франции, но также греческую и римскую истории, что, конечно же, не является насущным «для поставленной цели», поскольку революционную предысторию вполне можно понять из куда менее обильного материала. Следовательно, для сновидений мы должны собирать материал лишь до тех пор, пока нам кажется необходимым это делать для извлечения из сна его истинного значения.

[455] За пределами указанного выше произвольного ограничения материала исследователь не может действовать по собственной воле. Накопленный материал необходимо теперь просеять и изучить в соответствии с принципами, которые всегда применяются при работе с историческим и вообще любым эмпирическим материалом. По сути, это сравнительный метод, и он, разумеется, не прилагается к материалу автоматически: в значительной степени все обусловливается умениями исследователя и стоящими перед ним задачами.

[456] Когда объяснению подлежит какой-либо психологический факт, нельзя забывать о том, что все психологические данные требуют рассмотрения с двух точек зрения – с каузальной и с финалистской. Я намеренно употребляю слово «финалистский», чтобы избежать путаницы с телеологией. Под «финальностью» я подразумеваю имманентное психологическое стремление к цели. Вместо «стремления к цели» можно было бы сказать «ощущение цели». Все психологические явления обладают таким стремлением, даже простейшие реакции наподобие эмоциональных. Гнев, вызванный оскорблением, имеет своей целью месть, а цель показной скорби состоит в возбуждении у окружающих сострадания, и т. д.

[457] Применяя каузальную точку зрения к материалу, связанному со сновидениями, мы редуцируем явное содержание сна до каких-то основополагающих мотивов или идей, присутствующих в этом материале. Как и следовало ожидать, такие мотивы и идеи по своей природе элементарны и носят обобщенный характер. Например, одному юноше снилось следующее: «Я стою в чужом саду и срываю с дерева яблоко. Я осторожно оглядываюсь и проверяю, что меня никто не видит».

[458] Ассоциативный материал сновидения – это воспоминание о том, как однажды в детстве наш юноша сорвал без позволения несколько груш в соседском саду. Угрызения совести – важная черта сновидения – напоминают ему о ситуации, пережитой накануне. Он встретил на улице молодую даму, свою случайную знакомую, и перекинулся с нею парой слов. В тот миг мимо проходил один его знакомый, и юношу внезапно настигло странное смущение, как если бы он сделал что-то запретное. Яблоки из сна он ассоциировал с искушением в Эдемском саду и с тем фактом, что сам никогда не понимал, почему вкушение запретного плода повлекло за собой столь печальные последствия для наших прародителей. Он всегда злился, всегда думал, что Бог поступил несправедливо, ведь люди созданы Им по Своему подобию, а любопытство и жадность присущи человеку изначально.

[459] Другая ассоциация – это наказание от отца, поведение которого тоже казалось нашему юноше необъяснимым. Суровее всего его наказали, когда застигли за подглядыванием за девушками во время купания. Дальше последовало признание в том, что недавно у этого юноши случился роман с одной горничной, но он еще не довел любовную историю до естественного завершения. Вечером накануне того сновидения у него было свидание с этой девушкой.

[460] Изучая этот материал, нетрудно заметить, что сон содержит практически прямую отсылку к событию, случившемуся накануне вечером. Ассоциативный материал показывает, что эпизод с яблоками надлежит трактовать как эротическую сцену. По ряду других причин можно также счесть вполне правдоподобным, что в сновидение проник опыт минувшего дня. Во сне молодой человек срывает райское яблоко, которое в реальности он пока сорвать не успел. Остаток материала, связанного со сновидением, затрагивает другой опыт прожитого дня, а именно угрызения совести, которые охватили юношу, когда он беседовал со случайно встреченной дамой. Перед нами также отсылка к грехопадению в раю и вместе с тем – к эротическому проступку, совершенному в детстве, за который отец его строго наказал. Все эти ассоциации объединяет ощущение вины.

[461] Сначала рассмотрим этот материал с каузальной точки зрения Фрейда, то есть, используя выражение самого Фрейда, «истолкуем» это сновидение. Желание осталось неутоленным со дня накануне сновидения. Во сне желание исполняется символически в эпизоде со срыванием яблока. Но почему это исполнение желания маскируется и прячется за символической формой, а не выражается в облике прямой фантазии сексуального содержания? Фрейд бы указал на очевидное чувство вины, присутствующее в материале, и отметил бы, что мораль, которая навязывалась этому молодому человеку с самого детства, направлена на подавление подобных желаний, а потому она преобразила естественный порыв в нечто постыдное и недостойное. В результате вытесненная болезненная мысль может выражаться только «символически». Раз такие мысли несовместимы с моральным содержанием сознания, то некий психический авторитет – Фрейд назвал его цензором – мешает этому желанию предстать в сознании в явной, откровенной форме.

[462] Рассмотрения сновидения с финалистской точки зрения, которую я противопоставляю каузальной точке зрения Фрейда, не означает – и это обстоятельство необходимо всемерно подчеркнуть – отрицания причин сновидения; скорее здесь предлагается иное истолкование связанных со сновидением ассоциативных материалов. Факты остаются теми же самыми, но меняется критерий, по которому они оцениваются. Вопрос можно сформулировать следующим простым образом: какова цель этого сновидения? Какое следствие оно должно иметь? Такая постановка вопроса нисколько не произвольна, подобные вопросы можно задать по поводу любой психической активности. Спрашивать, почему и зачем, можно всегда, ведь любая органическая структура есть сложная сеть целенаправленных функций, каждая из которых, в свою очередь, может быть разложена на ряд индивидуальных проявлений, ориентированных целесообразно.

[463] Ясно, что материал, добавленный сновидением к эротическому переживанию предшествующего дня, подчеркивает преимущественно чувство вины в эротическом действе. Та же самая ассоциация уже была воспроизведена в другом событии предшествующего дня – в случайной встрече с молодой дамой, когда у юноши вдруг и сами собою возникли угрызения совести, как если бы он в тот миг совершил нечто предосудительное. Это чувство отразилось в сновидении, причем оно было усилено ассоциациями с дополнительным материалом, а эротическое переживание предшествующего дня предстало в облике истории грехопадения, которое обернулось наисуровейшим наказанием.

[464] Я утверждаю, что у сновидца проявилась бессознательная склонность или стремление представлять свое эротическое переживание как проступок. Показательно, что за сновидением пришла ассоциация с грехопадением и что молодой человек, по его словам, никогда не понимал тяжести наказания, назначенного нашим прародителям. Эта ассоциация проливает свет на причину, по которой он не мог просто подумать: «То, что я делаю, неправильно». Очевидно, он и не подозревал, что хотел бы осудить свое поведение как морально неприемлемое. На самом деле так оно и было. Сознательно же он считал, что его поведение в моральном отношении вполне безупречно, ведь все его друзья вели себя таким же образом; в остальном он попросту не понимал, с какой стати нужно вокруг всего этого поднимать такой шум.

[465] Считать это сновидение осмысленным или бессмысленным – зависит от ответа на очень важный вопрос: осмысленна или бессмысленна моральная точка зрения, унаследованная нами из глубины столетий? Я не намерен вдаваться здесь в философскую дискуссию по этому поводу; замечу лишь, что человечество наверняка имело достаточно веские основания для того, чтобы придумать именно такую мораль, ведь иначе было бы поистине непостижимо, почему наложены столь строгие путы на одно из сильнейших человеческих желаний. Учтя сей факт, мы попросту обязаны объявить наше сновидение осмысленным, поскольку оно показало молодому человеку необходимость взглянуть на свое эротическое поведение с точки зрения морали. Первобытные племена располагают, в некоторых отношениях, чрезвычайно строгими правилами относительно сексуальности. Это доказывает, что сексуальной моралью нельзя пренебрегать, рассматривая высшие функции психического; наоборот, ее следует непременно принимать в расчет. Что касается нашего случая, можно, пожалуй, сказать, что молодой человек, словно загипнотизированный примерами своих друзей, несколько необдуманно поддался собственным эротическим желаниям, упустив из вида тот факт, что человек есть морально ответственное существо, которое, добровольно или принудительно, подчиняется морали, придуманной им самим.

[466] В этом сновидении мы можем распознать и некую восполняющую функцию бессознательного, посредством которой те помыслы, наклонности и устремления человеческой личности, что в сознательной жизни почти не ценятся, внезапно вступают в действие во время сна, когда сознательные процессы во многом прекращаются.

[467] Здесь поневоле напрашивается вопрос: какая в том польза сновидцу, если он все равно не понимает смысла своего сновидения?

[468] На это я должен ответить, что понимание не является сугубо интеллектуальным процессом, так как опыт показывает, что человек подвержен (и постоянно поддается внушению) множеству влияний, о которых он ни в коей степени не осведомлен интеллектуально. Позволю себе в этой связи напомнить читателю о действенности религиозных символов.

[469] Приведенный выше пример может привести к предположению, что функция сновидений является выраженно «моральной». Такой она выглядит в случае нашего юноши, однако если припомнить формулу, по которой сновидения содержат сублиминальные материалы текущего момента, то станет понятно, что рассуждать просто о «моральной» функции нельзя. Следует отметить, что сновидения тех людей, чьи поступки морально безупречны, предлагают нам материал, который вполне заслуженно определять как «аморальный» в обыденном смысле этого слова. Примечательна радость святого Августина по поводу того, что Бог не покарал его за греховные сны. Бессознательное есть неведомое сиюминутно, и потому нисколько не удивительно, что сновидение привносит в текущую сознательную психологическую ситуацию все те проявления, которые существенны для принципиально иной точки зрения. Ясно, что эта функция сновидения обеспечивает психологическую настройку, компенсацию, совершенно необходимую для правильно сбалансированного действия. Для сознательного процесса размышления важно, чтобы мы, насколько это возможно, четко представляли себе проявления и последствия конкретной ситуации, дабы суметь найти правильное решение. Этот процесс автоматически продолжается в более или менее бессознательных состояниях сна, где, как будто свидетельствует наш опыт, сновидца посещают все те же проявления (хотя бы опосредованно), которые наяву не были достаточно учтены или вовсе проигнорированы; другими словами, очутились в сравнительно бессознательном состоянии.

[470] Что касается многократно обсуждавшегося символизма сновидений, то его оценка варьируется в зависимости от того, рассматривается ли он с каузальной или с финалистской точки зрения. Каузальный подход Фрейда опирался на желание или влечение, то есть на подавленное «сновидческое» стремление. Это влечение всегда оказывается относительно простым, элементарным, но может прятаться под множеством обличий. Так, юноша в нашем примере с равным успехом мог бы увидеть во сне, что он открывает ключом дверь, летит на аэроплане, целует свою мать и т. д. Под этим углом рассмотрения все перечисленное имело бы одно и то же значение. Налицо узость позиции представителей наиболее строгих последователей Фрейда, которые пришли к толкованию – если обобщить известные примеры – почти всех удлиненных предметов в сновидении как фаллических символов, а всех округлых или полых – как символов женственности.

[471] С финалистской точки зрения образы сновидения могут иметь внутреннюю значимость сами по себе. Если, к примеру, нашему юноше вместо сцены с яблоком приснилось бы, что он открывает ключом дверь, то этот образ сновидения охватывал бы существенно иной ассоциативный материал, дополняющий сознательную ситуацию способом, принципиально отличным от того, каким ее дополнял материал, связанный со срыванием яблок. С этой точки зрения вся полнота смысла кроется в разнообразии символических выражений сновидения, а не в единообразии их значения. Каузальный подход в силу самой своей природы тяготеет к однозначности, то есть к жесткой фиксации значения символа. Финалистская же точка зрения, с другой стороны, усматривает в измененных образах сновидения выражение изменений в психологической ситуации. Она не признает за символами жесткого значения. С этой точки зрения все образы сновидения важны сами по себе, каждый обладает собственной значимостью, которой и обязан появлением в сновидении. Если вернуться к нашему примеру с яблоками, мы увидим, что с финалистской точки зрения символ сновидения имеет скорее ценность притчи, он не прячет, а наставляет. Сцена с яблоком живо рисует нам чувство вины и одновременно скрывает деяние наших прародителей.

[472] Совершенно ясно, что точка зрения, нами принятая, обеспечивает принципиально разные толкования сновидений. Отсюда естественным образом возникает вопрос: какое именно толкование будет лучше или правильнее? В конце концов, для нас, психотерапевтов, наличие хоть какого-то истолкования смысла сновидений является практической, а не только теоретической необходимостью. Если мы хотим лечить наших пациентов, то должны – по вполне конкретным причинам – стремиться освоить любые инструменты, которые позволяли бы нам успешно их обучать. Из примера выше недвусмысленно следует, что накопление материала к сновидению открыло возможность просветить молодого человека относительно многих ощущений, которые он прежде благополучно и беззаботно не замечал. При этом, отмахиваясь от таких ощущений, он фактически упускал нечто в самом себе, поскольку у него, как у всякого другого человека, имелись моральные нормы и моральные же потребности. Из-за того что он пытался жить, не принимая во внимание эти обстоятельства, его жизнь была односторонней и несовершенной, словно бы раскоординированной, и для психологического функционирования это было чревато теми же последствиями, какие сулит телу односторонняя, непродуманная диета. Чтобы приучить личность к полноте и самостоятельности, нужно взрастить в ней все те функции, которые до сих пор либо получали малую толику психического развития, либо не развивались вовсе. Ради этого надлежит, по терапевтическим причинам, изучать все те бессознательные элементы, которые поставляет материал сновидений. То есть не подлежит сомнению, что финалистская точка зрения оказывается намного важнее для развития личности.

[473] Обыденный взгляд на мир куда ближе, разумеется, научному мировоззрению нашего времени с его сугубо каузальным мышлением. В защиту фрейдовского подхода в качестве научного объяснения психологии сновидений можно было бы сказать многое. Но я вынужден оспаривать его полноту, ведь психическое недопустимо трактовать исключительно каузально, оно требует и финалистского рассмотрения. Лишь сочетание точек зрения (чего мы пока не добились в удовлетворяющей науку мере из-за значительных затруднений, как теоретического, так и практического свойства) способно дать нам более полную картину природы сновидений.

[474] Далее мне хотелось бы кратко обсудить остальные проблемы и задачи психологии сновидений, как бы дополняющие общую теорию. Начнем с классификации сновидений, и отмечу сразу, что лично я не придавал бы чрезмерной ценности, практической или теоретической, этому вопросу. Ежегодно я анализирую в среднем от полутора до двух тысяч сновидений и, располагая таким опытом, смею утверждать, что типичные сновидения и вправду существуют. Однако встречаются они не то чтобы часто и с финалистской точки зрения во многом лишены той значимости, которую им придает каузальное истолкование, придерживаясь фиксированного значения символов. Мне кажется, что типичные мотивы в сновидениях куда важнее самих типов снов, поскольку на их основе мы можем проводить сравнения с мифологическими мотивами. Многие мифологические мотивы, в выявлении которых несомненная заслуга принадлежит, в частности, Фробениусу, также обнаруживают себя в сновидениях, где нередко обладают именно исходным своим значением. У меня нет возможности уделить этому факту больше внимания, но я хотел бы подчеркнуть, что сравнение типичных мотивов сновидений с типичными мифологическими мотивами наводит на предположение (уже высказанное Ницше), «сновидческое» мышление следует воспринимать как филогенетически более древний способ мышления вообще. Не стану множить примеры и поясню, что я, собственно, имею в виду, вновь обратившись к сновидению, которое обсуждалось выше. Напомню, что этот сон представлял сцену с яблоками в качестве типичного выражения эротической вины. Посыл, извлекаемый из этого сновидения, должен был бы, по-видимому, звучать так: «Я поступаю неправильно, действуя подобным образом». Показательно, что сновидения никогда не выражают себя в столь логичной, столь абстрактной манере; они всегда общаются с нами на языке притч и аналогий. То же самое свойственно языкам первобытных народов, где преобладают цветистые речевые обороты. Если вспомнить памятники древней литературы, нам станет ясно: то, что сегодня выражается с помощью абстракций, ранее выражалось преимущественно через уподобления. Даже философы вроде Платона не стеснялись излагать таким способом свои основополагающие идеи.

[475] Наше тело несет в себе следы своего филогенетического развития, и точно так же обстоит дело с человеческим разумом. Поэтому нет ничего удивительного в той возможности, что образный язык наших сновидений может быть пережитком архаического образа мышления.

[476] Кража яблок из нашего примера есть в действительности типичный мотив сновидений, который встречается в разнообразии вариантов в многочисленных снах. Также это хорошо известный мифологический мотив, который обнаруживается не только в библейской истории об Эдемском саде, но и во множестве мифов и сказок всех времен и народов. Перед нами один из тех универсальных человеческих символов, которые воспроизводятся автохтонно снова и снова. Получается, что психология сновидений открывает путь к общей сравнительной психологии, благодаря которой мы вправе надеяться на понимание развития и структуры человеческой психики, сходное с тем, каким применительно к человеческому телу нас одарила сравнительная анатомия.

[477] Итак, сновидения сообщают нам образным языком, то есть посредством чувственных, конкретных образов, те мысли, суждения, воззрения, указания и позывы, которые относятся к бессознательному – либо потому, что были вытеснены, либо из-за невозможности их воплощения. Именно в силу того, что они суть элементы бессознательного, а само сновидение является производным бессознательных процессов, в снах отражаются эти бессознательные элементы. Причем речь не об отражении бессознательных элементов в целом, а только об отражении определенных элементов, тех, что связаны между собой ассоциативно и отбираются через осознаваемую ситуацию текущего момента. Это наблюдение представляется мне чрезвычайно важным в практическом отношении. Если мы хотим правильно истолковать сновидение, то нам потребуется полное постижение сознательной ситуации текущего момента, потому что сон содержит ее бессознательное дополнение, то есть материал, который эта сознательная ситуация сгруппировала в бессознательном. Без такого знания сон возможно истолковать правильно лишь по воле счастливого случая. Проиллюстрирую сказанное новым примером.

[478] Однажды ко мне обратился за советом один мужчина. Он рассказал, что предается различным ученым занятиям, а психоанализом интересуется с точки зрения литературы. По его словам, он был совершенно здоров, и потому его не следовало принимать за пациента. Психоанализ его просто сильно занимал. Он был довольно состоятелен и в избытке располагал свободным временем, которое тратил на свои занятия. Со мною он желал познакомиться для того, чтоб я посвятил его в теоретические тайны психоанализа. При этом он признавал, что мне может быть крайне скучно общаться с нормальным человеком, ведь я наверняка нахожу «чокнутых» людей гораздо более интересными для себя. За несколько дней до встречи он написал мне с просьбой назначить дату консультации. В ходе нашего разговора мы вскоре затронули тему сновидений. Я решил уточнить, не снилось ли ему что-либо накануне визита ко мне. Он ответил утвердительно и поведал следующее: «Я нахожусь в пустой комнате. Выходит медсестра, говорит, чтобы я сел за стол, на котором стоит бутылка с простоквашей, и мне полагается ее выпить. Я говорю, что хочу увидеть доктора Юнга, но сестра сообщает, что я в клинике и что у доктора Юнга нет времени меня принять».

[479] Уже из явного содержания сновидения следует, что предстоящий визит ко мне каким-то образом сгруппировал бессознательное этого человека. Он привел следующие ассоциации. Пустая комната: «Что-то вроде холодной приемной, как в общественных учреждениях или в приемном покое больницы. Сам я никогда не лежал в больнице». Медсестра: «Она выглядела отталкивающе, глаза у нее косили. Напоминала одну гадалку и хиромантку, к которой я как-то заглянул за предсказанием будущего. А когда я болел дома, за мной ухаживала диаконисса»[431]. Бутылка простокваши: «Что-то тошнотворное, я не могу пить простоквашу. Моя жена всегда ее пьет, и я над нею потешаюсь, ведь она одержима идеей, будто о здоровье надо заботиться постоянно. Помнится, я был в санатории – нервишки лечил, – и там мне пришлось пить простоквашу».

[480] В этот миг я его перебил не вполне учтивым вопросом: пропал ли полностью с тех пор его невроз? Мужчина попытался уйти от ответа, но в конце концов был вынужден признаться, что все еще страдает неврозом и что, собственно говоря, жена уже давным-давно уговаривала его обратиться ко мне. Но самочувствие у него было отличное, и он не видел необходимости просить о консультации, он-то никакой не чокнутый, а я лечу одних сумасшедших. Его просто заинтересовали мои психологические теории, только и всего, и т. д.

[481] Отсюда очевидно, как именно пациент фальсифицировал свою ситуацию; его самолюбию льстило прийти ко мне под видом философа и психолога, а свой невроз он предпочел отодвинуть глубоко на задний план. Но сновидение напомнило ему о болезни очень неприятным способом и заставило рассказать правду. Ему пришлось во сне проглотить противную простоквашу. Фигура же гадалки наглядно показывает, как он представлял себе мою деятельность. Из сновидения следовало, что ему нужно смириться с лечением, прежде чем он сможет попасть ко мне.

[482] Этот сон проясняет и исправляет ситуацию. Он снабжает нас недостающим материалом и тем самым улучшает установку пациента. Вот почему нам требуется анализ сновидений в нашей терапии.

[483] Не хочу, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто все сновидения столь же просты, как описанное выше, или будто все они принадлежат к тому же самому типу. По моему мнению, верно, что все без исключения сновидения дополняют содержание сознания, но далеко не во всех из них эта компенсаторная функция выражена столь четко, как в данном случае. Пусть сновидения помогают психическому саморегулироваться автоматически, возвращая в него все вытесненное, оставленное без внимания или неведомое, но их компенсирующая ценность нередко остается непроясненной, поскольку мы по-прежнему обладаем крайне скудным знанием о природе и потребностях человеческой психики. Существуют такие психологические компенсации, которые, как представляется, никак не связаны будто бы с сиюминутными проблемами. В таких случаях всегда необходимо помнить о том, что каждый человек в некотором смысле есть все человечество и вся история рода людского. Нечто, возможное в человеческой истории как таковой, оказывается возможным и в судьбе отдельного человека. Нечто, нужное человечеству в целом, постепенно понадобится и отдельному человеку. Поэтому не удивительно, что религиозные компенсации играют важную роль в сновидениях. А то обстоятельство, что сегодня это проявляется все чаще, есть естественное следствие преобладания материализма в нашем мировоззрении.

[484] Дабы не возникло соблазна думать, будто компенсирующее значение сновидений было открыто лишь недавно или будто его просто-напросто «состряпали» ради удобства истолкования снов, обратимся к древнему и хорошо известному примеру, который содержится в четвертой главе книги пророка Даниила (7–13). Навуходоносору, который достиг вершины могущества, снится следующее:

«…Я видел, вот, среди земли дерево весьма высокое. Большое было это дерево и крепкое, и высота его достигала до неба, и оно видимо было до краев всей земли.

Листья его прекрасные, и плодов на нем множество, и пища на нем для всех; под ним находили тень полевые звери, и в ветвях его гнездились птицы небесные, и от него питалась всякая плоть.

И видел я в видениях головы моей на ложе моем, и вот, нисшел с небес Бодрствующий и Святый.

Воскликнув громко, Он сказал: “Срубите это дерево, обрубите ветви его, стрясите листья с него и разбросайте плоды его; пусть удалятся звери из-под него и птицы с ветвей его;

но главный корень его оставьте в земле, и пусть он в узах железных и медных среди полевой травы орошается небесною росою, и с животными пусть будет часть его в траве земной.

Сердце человеческое отнимется от него и дастся ему сердце звериное, и пройдут над ним семь времен”».

[485] Во второй части этого сновидения дерево персонифицируется, и нетрудно догадаться, что «большое дерево» есть сам царь, видящий сон. Даниил толкует сновидение именно так. Смысл сновидения несомненно заключается в попытке как-то компенсировать мегаломанию царя, которая, согласно повествованию, переросла в настоящий психоз. Объяснение процесса сновидения как компенсирующего вполне, по-моему, соответствует природе биологического процесса как такового. Фрейд в целом склонялся к тому же мнению, сам приписывал сновидениям компенсаторную роль в той степени, в какой они улучшают физиологию сна. Имеется, как показал Фрейд, ряд сновидений, открывающих нам, каким образом некоторые внешние раздражители, способные вырвать сновидца из состояния сна, искажаются так, что помогают спать дальше – точнее, обеспечивают состояние покоя. А также имеется бесчисленное множество сновидений, в которых, по утверждению Фрейда, внутрипсихические возбуждения (скажем, личные идеи, способные высвободить сильные аффективные реакции) искажаются так, чтобы соответствовать контексту сновидения, который прячет эти болезненные идеи и делает сильные аффективные реакции невозможными.

[486] При всем том нельзя упускать из вида тот факт, что именно сами сновидения более всего нарушают сон; довольно часто их драматическое построение логически нацелено на создание высокоаффективной ситуации, причем напряжение аффекта нарастает в такой степени, что спящий неизбежно просыпается. Фрейд объяснял такие сновидения, утверждая, что цензор перестает подавлять болезненные аффекты. Мне кажется, что подобное объяснение противоречит фактам. Всем хорошо известны сны, в которых мучительные переживания или ошибочные действия из повседневной жизни отражаются самым неприятным образом и в которых обнажаются с мучительной откровенностью тревожные мысли. На мой взгляд, здесь неправомерно рассуждать об успокоительной и маскирующей аффекты функции сновидения. Пришлось бы ставить реальность с ног на голову, чтобы усмотреть в подобных сновидениях подтверждение объяснения Фрейда. Сказанное справедливо и для тех сновидений, где вытесненные сексуальные фантазии приходят без какого бы то ни было прикрытия в явное содержание сна.

[487] Поэтому я пришел к выводу, что утверждение Фрейда, будто сновидения в основе своей суть функции исполнения желаний и улучшения сна, слишком узкое, пусть даже основная его мысль о биологической компенсаторной функции, безусловно, верна. Эта компенсаторная функция лишь в ограниченной мере затрагивает само состояние сна, ее основное значение проявляется в отношении к сознательной жизни. Сновидения, как я полагаю, компенсируют сознательную ситуацию текущего момента. Они поддерживают сон, насколько это возможно: приходят по необходимости и автоматически, под влиянием физиологического состояния сна, но нарушают сон, когда того требует их функция, то есть когда компенсирующее содержание настолько интенсивно, что начинает противодействовать сну. А компенсирующее содержание становится особенно интенсивным, когда оно имеет жизненно важное значение для сознательной ориентации.

[488] Уже в 1907 году я указал на компенсаторное соотношение между сознанием и отщепленными комплексами, а также подчеркнул их целенаправленный характер[432]. К тому же выводу независимо от меня пришел и Флурнуа[433]. На основании этих наблюдений становится очевидной возможность возникновения целенаправленных бессознательных импульсов. Впрочем, нужно отметить, что финалистская ориентация бессознательного ни в коем случае не параллельна нашим сознательным намерениям. Как правило, бессознательное содержание сильно отличается от сознательного материала, заметнее всего тогда, когда сознательная установка выраженно приобретает направление, угрожающее жизненным потребностям индивидуума. Чем более односторонней является сознательная установка и чем дальше она отклоняется от оптимума, тем реальнее возможность появления ярких сновидений с контрастным, но целенаправленным содержанием, отражающих саморегуляцию психического. Тело всегда целенаправленно реагирует на увечья, инфекции или любые аномальные условия, а психические функции точно так же воспринимают неестественные или опасные возмущения, запуская целенаправленные защитные механизмы. К числу целенаправленных реакций психического нужно отнести и сновидения, поскольку они предоставляют бессознательный материал в сгруппированной конкретной осознанной ситуации и предлагают его сознанию в символической форме. В этом материале обнаруживаются все те ассоциации, которые остались бессознательными из-за своей слабой проявленности, но которые все-таки обладают достаточной энергией для восприятия в состоянии сна. Конечно, целенаправленная природа содержания сновидений не наблюдается непосредственно извне без тщательного исследования. Необходим анализ явного содержания сновидений, посредством которого мы раскрываем актуальные компенсирующие факторы в латентном содержании. Большая часть физических механизмов защиты носит столь же невыраженный, так сказать, косвенный характер, а их целенаправленность возможно распознать лишь при кропотливом изучении. Мне остается только напомнить читателю о значении лихорадки или процессов нагноения в инфицированной ране.

[489] Процессы психической компенсации почти всегда имеют сугубо индивидуальную природу, что существенно затрудняет процедуру доказательства их компенсирующего характера. Из-за этой особенности зачастую непросто, особенно для начинающих, понять, в какой степени содержание сновидения обладает компенсирующим значением. Исходя из теории компенсации, возникает искушение предположить, например, что каждый, чересчур пессимистично взирающий на свою жизнь, должен видеть исключительно радостные, оптимистические сны. Эти ожидания сбываются, лишь когда мы имеем дело с человеком, чья натура допускает подобного рода «подбадривание». Но если он имеет иные склонности, то его сновидения будут целенаправленно уводить во мрак еще сильнее, нежели сознательная установка. То есть действовать по принципу «подобное лечится подобным».

[490] Поэтому нелегко вывести какие-либо специальные правила для определения типа компенсации в сновидениях. Ее характер всегда тесно связан с целостной природой индивидуума. Возможности компенсации бесчисленны и неистощимы, хотя с увеличением жизненного опыта некие базовые черты все же выкристаллизовываются.

[491] Выдвигая теорию компенсации, я не намерен преподносить ее как единственно возможную теорию сновидения или утверждать, что ее посредством возможно полностью объяснить все особенности сновидений. Вообще сновидение – чрезвычайно комплексное явление, столь же широкое и непостижимое, как и явления сознания. Будет неуместным пытаться объяснить все проявления сознания с точки зрения теории исполнения желаний или теории инстинктов, а потому крайне маловероятно, что проявления сновидения поддаются такому же простому объяснению. Вдобавок нельзя трактовать проявления сновидения как сугубо компенсаторные и вторичные по отношению к элементам сознания, пускай принято думать, что для индивидуума сознательная жизнь значит куда больше, чем бессознательное. Пожалуй, это мнение следовало бы пересмотреть, ведь по мере углубления опыта приходит понимание того, что функция бессознательного в жизни психического обладает значением, которое мы пока, смею заявить, ценим не слишком-то высоко. Аналитические исследования (в первую очередь) все яснее показывают степень влияния бессознательного на сознательную психическую жизнь, причем существование и значение этого влияния ранее упускалось или недооценивалось. По моему мнению, которое опирается на многолетний опыт и обширные изыскания, значение бессознательного для общей деятельности мощности психического ничуть не меньше, вероятно, значения сознательной активности. Окажись я прав, следовало бы не только рассматривать функцию бессознательного как компенсирующую и дополняющую содержание сознания, но и трактовать содержание сознания как относящееся к единовременно сгруппированному бессознательному содержанию. В этом случае активная ориентация на цели и результаты перестанет быть исключительной привилегией сознания, распространится также на бессознательное, которое иногда сможет брать на себя функцию руководства по достижению цели. Соответственно, сновидение обретет ценность позитивной, направляющей идеи или цели, жизненно важный смысл которых будет значительно превосходить смысл единовременно сгруппированного сознательного содержания. Эта возможность подкрепляется consensus gentium[434], так как в суевериях всех времен и народов сновидения представали этаким возвещающим истину оракулом. Допуская здесь преувеличения и предрассудки, следует все-таки признать, что в подобных широко распространенных представлениях имеется крупица правды. Альфонс Мэдер[435] придает особое значение (перспективно-финалистское, если угодно) сновидениям как целенаправленной бессознательной функции, которая прокладывает путь к разрешению реальных конфликтов и проблем и пытается выразить их через символы, выбираемые как бы на ощупь[436].

[492] Необходимо провести различие между перспективной и компенсаторной функциями сновидения. Последняя подразумевает, что бессознательное, рассматриваемое как дополнение сознания, привносит в сознательную ситуацию все те впечатления предыдущего дня, которые остались сублиминальными, – из-за вытеснения или потому, что им недостало интенсивности достичь сознания. Компенсация как саморегуляция психического организма должна быть признана целенаправленной.

[493] С другой стороны, перспективная функция есть предвосхищение бессознательным грядущих сознательных достижений, нечто наподобие подготовительного упражнения, эскиза или небрежно набросанного плана. Ее символическое содержание порой предлагает способ разрешения конфликта, превосходные примеры этого приводит Мэдер. Существование таких перспективных сновидений отрицать невозможно. Было бы неправильно называть их пророческими, поскольку по сути своей они пророчествуют не больше, чем, скажем, медицинский диагноз или прогноз погоды. Это просто предвосхищающее комбинирование вероятностей, которое может совпасть с фактическим положением дел, но совсем не обязательно должно совпадать с ним во всех подробностях. Лишь в случае, когда налицо полное совпадение, можно говорить о «пророчестве». Нисколько не удивительно, что перспективная функция сновидения порой значительно превосходит возможности нашего сознательного разума; ведь сны возникают из слияния сублиминальных элементов и тем самым оказываются комбинацией всех тех впечатлений, мыслей и чувств, которые ускользнули от сознания в силу своей слабой проявленности. Кроме того, сновидения могут опираться на сублиминальные следы воспоминаний, которые более не в состоянии воздействовать на сознание. Поэтому применительно к прогнозированию сновидения нередко выглядят куда более предпочтительными, нежели сознательные мысли.

[494] Хотя перспективная функция, по моему мнению, является существенной характеристикой сновидений, все же не нужно ее переоценивать, ведь очень просто допустить, что сновидение есть нечто вроде психопомпа[437], который, обладая всеведением, безошибочно ведет жизнь в правильном направлении. Впрочем, поскольку множество людей недооценивает психологическую значимость сновидений, нельзя исключать вероятности того, что некто, увлеченный анализом снов, начнет превозносить значимость бессознательного в сравнении с реальной жизнью. Исходя из нашего предыдущего опыта, мы вправе предположить, что значимость бессознательного приблизительно сопоставима со значимостью сознания. Безусловно, имеются такие сознательные установки, которым довлеет бессознательное; эти установки настолько плохо адаптированы к целостности индивидуума, что бессознательная установка или группировка служит несравненно лучшим выражением его натуры. Но так случается далеко не всегда. Зачастую сновидения лишь в малой степени воздействуют фрагментами на сознательную установку, потому что последняя, с одной стороны, достаточно хорошо адаптирована к реальности, а с другой стороны, в общих чертах вполне удовлетворяет сущности индивидуума. В таких случаях будет неуместным выделять как-то более или менее явно «сновидческую» точку зрения, пренебрегая при этом сознательной ситуацией; в результате мы только запутаемся, а сознательная деятельность нарушится. Только при наличии очевидно неудовлетворительной или дефектной сознательной установки мы имеем право наделять бессознательное более высокой ценностью. Критерий, необходимый для вынесения такого суждения, сам по себе, разумеется, установить не так-то легко. Никто не станет спорить с тем, что ценность сознательной установки не может измеряться с исключительно коллективной точки зрения. Требуется тщательное исследование той индивидуальности, которая нас интересует, и лишь на основании точного знания об индивидуальных характеристиках можно решать, в каком именно отношении сознательная установка неудовлетворительна. Когда я обращаю внимание на важность изучения индивидуального характера, то вовсе не имею в виду, что требованиями коллективной точки зрения вообще стоит пренебречь. Как известно, индивидуум существует не сам по себе, его натура опосредована взаимоотношениями в коллективе. Поэтому, когда сознательная установка более или менее удовлетворительна, значение сновидений сводится всего-навсего к компенсаторной функции. Для нормального человека при нормальных внутренних и внешних условиях это непреложное правило. По данной причине мне кажется, что теория компенсации содержит верную формулу и соответствует фактам реальности, поскольку она присваивает сновидению компенсаторную функцию в саморегуляции психического организма.

[495] Но когда индивидуум отклоняется от нормы (его сознательная установка не адаптирована ни объективно, ни субъективно), то обыкновенная, при нормальных условиях, компенсаторная функция бессознательного становится направляющей, перспективной функцией, способной увлечь сознательную установку в совершенно другом направлении, заведомо лучшем, нежели предыдущее, что убедительно доказал в своих исследованиях Мэдер. Сюда относятся сновидения того типа, к которым принадлежал сон Навуходоносора. Ясно, что подобные сновидения встречаются главным образом среди людей, не достигших подлинных вершин в своем развитии. Не менее ясно, что такая диспропорция встречается очень часто. Поэтому нам нередко выпадает возможность оценивать сновидения по их перспективной значимости.

[496] Теперь рассмотрим еще одну сторону сновидений, которую ни в коем случае нельзя упустить из вида. У многих людей сознательная установка дефектна не применительно к адаптации к окружающей среде, а применительно к выражению их собственного характера. Это люди, чья сознательная установка и адаптивное поведение превосходят их индивидуальные возможности – то есть они кажутся лучше и значительнее, чем есть на самом деле. Внешний успех, конечно, обеспечивается не только индивидуальными ресурсами, но преимущественно за счет динамических резервов, генерируемых коллективным внушением. Такие люди взбираются выше своего естественного уровня благодаря воздействию какого-то коллективного идеала, благодаря привлекательности какого-то социального преимущества или благодаря общественной поддержке. Внутренне они не развиваются до уровня своего внешнего высокого положения, и потому во всех подобных случаях бессознательное демонстрирует негативно-компенсирующую, или редуцирующую, функцию. Ясно, что при таких обстоятельствах редукция или обесценивание оказывают определенное воздействие на саморегуляцию психики, а сама эта функция может быть чрезвычайно перспективной (ср. сновидение Навуходоносора). Мы охотно связываем понятие «перспективный» с идеей строительства, подготовки, синтеза, но, чтобы понять упомянутые редуктивные сновидения, следует принудительно отделить понятие «перспективный» от любых подобных идей, поскольку редуктивные сновидения оказывают влияние, принципиально обратное идеям строительства, подготовки или синтеза: оно, скорее, разлагает, обесценивает, растворяет и даже разрушает. Разумеется, отсюда не вытекает, что ассимиляция редуктивного содержания должна деструктивно воздействовать на цельность индивидуума; напротив, ее влияние нередко оказывается оздоровляющим, именно потому, что затрагивается сама установка, а не личность в целом. Но это вторичное качество нисколько не изменяет сущность сновидения, которое демонстрирует редуцирующий, ретроспективный отпечаток и по этой причине не может быть обозначено как «перспективное». Для более точной классификации полезно, видимо, ввести обозначение редуктивных сновидений, а соответствующую функцию определить как редуцирующую функцию бессознательного, хотя, по сути, перед нами все та же компенсаторная функция. Мы должны усвоить тот факт, что бессознательное далеко не всегда выражает что-либо яснее сознательной установки. Оно меняет свой облик столь же часто, насколько это свойственно сознанию, а потому мы имеем лишнее доказательство того, как трудно составить сколько-нибудь внятное представление о природе бессознательного.

[497] Сведениям о редуктивной функции бессознательного мы обязаны, в первую очередь, исследованиям Фрейда. Его толкование сновидений, в сущности, сводится к установлению вытесненной личной подоплеки индивидуума и инфантильно-сексуальных ее проявлений. Дальнейшие исследования позволили перебросить мостик к архаическим элементам, к надличностным, историческим, филогенетическим и функциональным рудиментам в бессознательном. Сегодня мы можем с уверенностью утверждать, что редуктивная функция сновидений группирует материал, состоящий в основном из вытесненных инфантильно-сексуальных желаний (Фрейд), инфантильных притязаний на власть (Адлер) и надличностных архаических элементов мышления, чувства и инстинкта. Воспроизведение подобных элементов, которые отличаются сугубо ретроспективным характером, действенно, как ничто другое, избавляют от чрезмерного самомнения человека и низводят индивидуума до его человеческой ничтожности и зависимости от физиологических, исторических и филогенетических условий. Всякая видимость ложного величия рассыпается в прах перед редуцирующими образами сновидений, которые подвергают сознательную установку безжалостной критике и привлекают уничижительный материал, содержащий полный перечень самых его болезненных слабостей. Ни в коем случае нельзя обозначать такую функцию сновидения как перспективную, ведь все в этом сновидении, вплоть до мельчайших подробностей, ретроспективно и обращено вспять, к прошлому, которое индивидуум мнил давным-давно забытым. Конечно, ничто не мешает такому содержанию сна быть компенсирующим по отношению к сознательным элементам и финалистски ориентированным, поскольку редуцирующая направленность может порой быть крайне важной для адаптации. Пациенты часто и внезапно ощущают, что содержание их сновидений соотносится с сознательными ситуациями, причем воспринимают сон как перспективный, редуктивный или компенсирующий – сообразно с этим чувственным знанием. Но так бывает не всегда, далеко не всегда, и нужно особо подчеркнуть, что в целом, обычно в начале аналитического лечения, пациент обыкновенно склонен истолковывать результаты аналитического исследования своих материалов в рамках собственной патогенной установки.

[498] В подобных случаях необходима помощь аналитика, чтобы обеспечить правильное понимание сновидения. Поэтому чрезвычайно важно, как именно аналитик оценивает сознательную психологию своего пациента. Ведь анализ сновидений – это не просто практическое применение какого-то метода, которому научаются механически; скорее он предполагает близкое знакомство с аналитической точкой зрения в целом, чего возможно добиться, лишь если аналитик подвергнет анализу самого себя. Величайшая ошибка, которую может совершить аналитик, состоит в том, чтобы предположить у пациента психологию, аналогичную его собственной. Иногда такое проецирование может оказаться верным, но в большинстве случаев оно остается не более чем проекцией. Все, что бессознательно, так или иначе проецируется, а потому аналитик должен осознавать хотя бы наиважнейшие элементы своего бессознательного, не то бессознательные проекции начнут путать его суждения. Всякому, кто анализирует сновидения других людей, надлежит постоянно помнить о том, что не существует никакой простой и общепризнанной теории психических явлений или их природы, причин и целей. Значит, у нас нет общего критерия оценки. Мы знаем, что существуют всевозможные психические явления, но не знаем ничего достоверно об их сущностной природе. Нам известно только, что, пусть изучение психического с той или иной изолированной точки зрения способно принести очень ценные результаты, не получится вывести удовлетворительную теорию, на основании которой можно было бы делать дальнейшие выводы. Сексуальная теория и теория желаний, равно как и теория власти, сами по себе вносят ценный вклад в науку, но они не в силах воздать должное глубине и богатству человеческой психики. Будь в нашем распоряжении удовлетворительная теория, мы вполне могли бы довольствоваться механическим усвоением метода. Мы тогда просто-напросто считывали бы определенные знаки, обозначающие те или иные элементы, и для того нам понадобилось бы всего-навсего заучить наизусть некоторые семиотические правила. Знание и правильная оценка сознательной ситуации сделались бы излишними, как при поясничной пункции. Усердно практикующий специалист в наши дни узнает, к своему несказанному огорчению, что психическое до сих пор неподвластно исследованию какими угодно методами в рамках одной-единственной точки зрения. В настоящее время мы знаем об элементах бессознательного (кроме того, что они сублиминальны) только то, что они находятся в компенсирующем отношении к сознанию и потому, в сущности, его дополняют. Именно по этой причине знание о сознательной ситуации необходимо для понимания сновидений.

[499] Редуктивность, перспективность и компенсаторность сновидений не исчерпывают возможностей их толкования. Имеются такие сновидения, которые можно обозначить просто как реактивные. Велик соблазн отнести к этому типу все те сновидения, которые выглядят обыкновенными репродукциями каких-либо переживаний, заряженных аффектами, но анализ подобных сновидений открывает глубинные причины того, почему эти переживания столь скрупулезно отражаются в снах. Выясняется, что этим переживаниям присуще и символическое значение, которое ускользает от сновидца; как раз вследствие своей символики переживание репродуцируется в сновидении. Впрочем, такие сновидения нельзя считать реактивными; к этому типу принадлежат лишь те сны, когда определенные объективные события причинили урон, не просто нанесли психическую травму, но одновременно вызвали физическое повреждение нервной системы. Очень часто следы тяжелого шока встречаются на войне, где мы вправе ожидать обилия чисто реактивных сновидений, в которых травма оказывается определяющим фактором.

[500] Хотя для общего функционирования психического крайне важно, что травматическое содержание постепенно, за счет частых повторений утрачивает свою автономию и тем самым снова встраивается в психическую иерархию, но сновидения такого рода – по сути, репродукции травмы – едва ли возможно называть компенсирующими. По-видимому, они возвращают психическому какие-то отделившиеся, автономные его фрагменты, однако вскоре становится ясно, что сознательная ассимиляция фрагмента, репродуцируемого сновидением, ни в коей мере не уничтожает то нервное возбуждение, которое, собственно, и вылилось в конкретное сновидение. Сон благополучно продолжает репродуцироваться, то есть воспроизводить содержание травмы, которое сделалось автономным, и так будет до тех пор, пока травматическое раздражение не исчерпает себя полностью. Пока этого не случилось, сознательное «воплощение» бесполезно.

[501] На практике нелегко решить, является ли сновидение по существу своему реактивным или только символически репродуцирует некую травматическую ситуацию. Но анализ помогает разобраться в этом вопросе, потому что во втором случае репродукция травматической сцены незамедлительно прекращается при верном истолковании, тогда как на реактивную репродукцию анализ сновидения не подействует.

[502] Мы сталкиваемся с подобными реактивными сновидениями при патологических физических состояниях, когда, к примеру, острая боль влияет на течение сновидения. Но, по моему мнению, лишь в исключительных случаях соматические раздражения выступают определяющим фактором. Обыкновенно они всецело совпадают с символическим выражением бессознательного содержания сновидения, иными словами, используются в качестве средства выражения. Нередко также сновидения обнажают примечательную внутреннюю символическую связь между подлинным телесным заболеванием и какой-либо психической проблемой, причем физическое расстройство оказывается прямым миметическим выражением психической ситуации. Я упоминаю об этом любопытном факте, скорее, ради полноты картины, а не для того, чтобы привлечь внимание к этой загадочной симптоматике. Но мне кажется, что действительно существует некая взаимосвязь между физическими и психическими расстройствами, и значимость этой взаимосвязи обычно недооценивается; с другой стороны, эта взаимосвязь зачастую изрядно переоценивается вследствие присущей многим склонности воспринимать физические расстройства как всего лишь отражение психических нарушений – здесь особенно показательна история «Христианской науки»[438]. Сновидения вообще заставляют задуматься о совместимости тела и психического, и вот почему я затронул эту тему.

[503] Следующей детерминантой сновидений, заслуживающей упоминания, является телепатия. Подлинность этого явления на сегодняшний день уже не подвергается сомнению. Разумеется, не составит труда оспорить существование телепатии, не изучая имеющихся доказательств, но это было бы ненаучно, а потому о таком подходе не стоит и говорить. Я узнал на собственном опыте, что телепатия в самом деле воздействует на сновидения, о чем рассказывали с незапамятных времен. Отдельные люди особенно к ней чувствительны и нередко видят телепатически обусловленные сновидения. Но, признавая само явление телепатии, я нисколько не намерен выказывать доверие к расхожей теории о возможности воздействия на другого на расстоянии. Телепатия, повторюсь, безусловно существует, но вот ее теория не кажется мне такой уж простой. Во всех случаях нужно тщательно рассмотреть возможности согласования ассоциаций, параллельных психических процессов[439], которые, как было показано, играют важнейшую роль, прежде всего, в семьях и которые проявляют себя в тождественности или близкой схожести установок. Также надо принимать во внимание фактор криптомнезии, на который в особенности указывал Флурнуа[440]. Порой этот фактор приводит к удивительнейшим последствиям. Поскольку в сновидениях встречается любой сублиминальный материал, вполне естественно, что и криптомнезия подчас оказывается детерминантой. Мне частенько доводилось анализировать телепатические сновидения, в том числе те, где телепатическое значение не подразумевалось в момент начала анализа. Анализ позволил изучить субъективный материал, как обычно и бывает при анализе сновидений, а в итоге сны обрели значение, так или иначе связанное с текущей жизненной ситуацией сновидца. Но не удалось выявить никаких признаков телепатического сновидения. До сих пор я не открыл ни одного сновидения, в котором телепатическое содержание четко вскрывалось бы в ассоциативном материале, полученном в ходе анализа (то есть из латентного содержания сновидения). Оно всегда обнаруживается в явном содержании сна.

[504] Как правило, в литературе о телепатических сновидениях упоминаются только те сны, где какое-то чрезвычайно аффективное событие было предвосхищено «телепатически» во времени или в пространстве, то есть когда важность происшествия в общечеловеческом смысле (к примеру, смерть) объясняла его предугадывание или узнавание с расстояния – во всяком случае, как-либо о нем предупреждалось. Телепатические сновидения, которые я изучал, в большинстве случаев принадлежали к этому типу. Впрочем, лишь немногие из них отличались тем, что их явное содержание включало некое телепатическое предвидение чего-то совершенно несущественного, скажем, лица незнакомого и совершенно обычного человека, расстановки мебели в каком-то совершенно невзрачном помещении или получения маловажного письма и т. д. Разумеется, употребляя слово «несущественный», я хочу сказать всего-навсего, что ни посредством обычных расспросов, ни благодаря анализу мне не удалось отыскать содержание, значимость которого могла бы «обосновать» телепатическое предвидение. В подобных случаях (еще сильнее, чем в упомянутых ранее) очень хочется возложить ответственность на «случайность». К сожалению, гипотеза случайности представляется мне asylum ignorantiae[441]. Да, никто не станет отрицать, что случаются самые причудливые совпадения, но если полагаться на их вероятное повторение, это будет означать, что случай как таковой здесь исключается. Конечно, я не позволю себе заявить, будто за этими событиями стоит некий «сверхъестественный» закон, но все же есть что-то, чего не в состоянии объяснить наше нынешнее знание. Потому даже сомнительные телепатические элементы реальны по своей природе и словно смеются над всевозможными подсчетами вероятности. Я не отважусь предлагать теоретическое описание в этом контексте, однако замечу, что считаю правильным признавать реальность телепатических явлений и настаивать на ней. Такая точка зрения обогащает анализ сновидений[442].

[505] В противоположность известному заявлению Фрейда, будто сновидения являются, по сути, исполнением желаний, я сам, наряду с моим другом и соратником Альфонсом Мэдером, утверждаю, что сон есть спонтанное символическое самоизображение актуальной ситуации в бессознательном. Тут наше мнение совпадает с выводами Зильберера[443]. Это тем более отрадно, что мы пришли к сходным выводам независимо друг от друга.

[506] Данное мнение противоречит формуле Фрейда только постольку, поскольку в нем нет какого-либо определенного высказывания о значении сновидений. Наша формула просто говорит, что сновидение есть символическое представление бессознательного содержания. Она оставляет открытым вопрос о том, всегда ли это содержание подразумевает исполнение желания. Дальнейшие исследования, на которые ссылается Мэдер, показали, что сексуальный язык сновидений не обязательно истолковывать буквально[444]; это, вообще-то, архаический язык, который естественным образом использует все аналогии «под рукой», и при этом они нисколько не должны непременно отображать фактическое сексуальное поведение. Следовательно, будет неправильно понимать сексуальный язык сновидений буквально при всех обстоятельствах, а прочие элементы сна объяснять символически. Но стоит начать толковать сексуальные метафоры как символы чего-то неведомого, как наше представление о сущности сновидения моментально углубляется. Мэдер продемонстрировал это на практическом примере, заимствованном у Фрейда[445]. До тех пор пока сексуальный язык сновидений воспринимается буквально, нам доступно только непосредственное, внешнее и конкретное решение, иначе ничего не поделать: неизбежно проявляешь оппортунизм, поддавшись то ли врожденному малодушию, то ли лености. Нет никакой внятной концепции, значит, нет и решения проблемы. Зато оно сразу появляется, едва мы отказываемся от запутывающей конкретизации, то есть когда пациент перестает буквально понимать бессознательный сексуальный язык сновидений и истолковывать образы из сна как реальные фигуры.

[507] Мы склонны признавать, что мир таков, каким мы его видим, и точно так же мы наивно полагаем, что люди таковы, какими они перед нами предстают. Увы, в последнем случае нет никакого физического эксперимента, который позволил бы четко различать мнимость и реальность. Пусть вероятность грубого обмана здесь во много раз выше, чем при чувственном восприятии мироздания, мы продолжаем наивно проецировать нашу собственную психологию на других человеческих существ. Тем самым каждый из нас создает для себя череду более или менее воображаемых отношений, которые основываются преимущественно на таких проекциях. Среди невротиков встречаются те, чьи фантастические проекции оказываются единственными средствами налаживания человеческих отношений. Тот, кого я воспринимаю главным образом через мою проекцию, есть имаго, или же носитель имаго или символов. Все содержание нашего бессознательного неизменно проецируется на наше окружение, и только через опознание определенных признаков объекта как проекций или имаго возможно отличить их от фактических свойств этого объекта. Но если мы не осознаем, что признак объекта есть проекция, то нам не остается ничего другого, кроме как пребывать в наивном убеждении, будто это свойство действительно присуще объекту. Все наши человеческие отношения изобилуют подобными проекциями; всякий, кто уверен, что в его личном опыте нет ничего подобного, должен присмотреться к газетным статьям военного времени. Cum grano salis[446] мы всегда приписываем собственные ошибки противнику. Превосходные тому примеры можно отыскать в выяснении отношений между индивидуумами. Если только нам не свойственно развитое до высокой степени самосознанием, мы никогда не сможем прозревать сквозь наши проекции и потому вечно будем им поддаваться – ведь наш разум в своем природном состоянии предполагает существование таких проекций. Для бессознательных элементов естественно и необходимо проецироваться. В сравнительно первобытном человеке возникает тем самым своеобразное отношение к объекту, которое Леви-Брюль удачно назвал «мистической сопричастностью»[447]. А любой нормальный современный человек, не слишком склонный к рефлексии, принуждается средой существовать в целой системе проекций. Пока все идет хорошо, он не обращает внимания на принудительный, то есть «магический» или «мистический», характер таких отношений. Но если возникает параноидальное расстройство, то эти бессознательные отношения превращаются в множество принудительных пут, как правило, возникающих из того же бессознательного материала, который формирует содержание проекций в нормальном состоянии. До тех пор пока либидо может использовать эти проекции в качестве приемлемых и полезных «связок» с миром вокруг, они существенно облегчают жизни. Когда же либидо стремится выйти в иную плоскость бытия и ради этого принимается двигаться вспять по прежним мосткам проекций, тогда эти проекции превращаются в непреодолимые преграды, действенно препятствуют любым попыткам отстраниться от объекта. Тогда нам открывается типичная ситуация: человек старается изо всех сил обесценить объект, для того чтобы отнять у него свое либидо. Но, поскольку прежнее тождество сложилось на основе проекции субъективных восприятий, полное и окончательное разделение может состояться, только когда имаго, отражающее себя в объекте, будет восстановлено и полностью вернется к субъекту. Этого возможно добиться через осознанное признание спроецированного содержания, то есть через признание «символической ценности» объекта.

[508] Распространенность подобных проекций столь же очевидна, как и тот факт, что они обычно не замечаются. При таком положении дел едва ли удивительно, что наивный человек исходно считает само собой разумеющимся следующее: если ему во сне привиделся господин X, то этот сновидческий образ тождественен настоящему господину X. Подобное допущение целиком согласуется с его обыденной, некритической сознательной установкой, которая не различает объект как таковой и представление человека об этом объекте. Но нельзя отрицать того, что при критическом рассмотрении сновидческий образ имеет лишь внешнее, крайне отдаленное сходство с объектом. В действительности этот образ есть комплекс психических факторов, который формирует сам себя, пускай и под определенным влиянием извне, а потому он состоит в основном из тех субъективных элементов, что свойственны субъекту и зачастую имеют мало общего с реальным объектом. Мы всегда понимаем другого так же, как понимаем или хотели бы понимать самих себя. А того, чего не понимаем в себе, мы не понимаем и в других людях. Значит, наше представление о другом человеке по большей части субъективно. Хорошо известно, что даже близкая дружба не является гарантией объективного знания.

[509] Если, как поступает фрейдовская школа, трактовать явное содержание сновидений как «нереальное» или «символическое» и объяснять, например, что, пусть во сне присутствует колокольня, на самом деле подразумевается фаллос, то отсюда всего один шаг до признания, что сновидение часто говорит о сексуальности, но далеко не всегда имеет в виду секс, а также что в сновидениях нередко возникает фигура отца, но в действительности это «воплощение» самого сновидца. Наши имаго суть составляющие разума, и если в сновидениях воспроизводятся какие-то идеи или представления, то это в первую очередь именно наши идеи и представления, в структуру которых вплетена целостность нашей личности. Они суть субъективные факторы, которые группируются в сновидениях и выражают то или иное значение отнюдь не по внешним причинам, а по глубинным побуждениям и позывам нашей психики. Целостная сновидческая работа по своей сути субъективна, и сновидение подобно театру, в котором сновидец является и сценой, и актером, и суфлером, и режиссером, и автором, и публикой, и критиком. Эта простая истина составляет основу того воззрения на смысл сновидения, которое я назвал интерпретацией на субъективном уровне. Данная интерпретация, как следует из самого термина, предполагает, что все фигуры сновидения отражают персонифицированные черты личности сновидца[448].

[510] Эта гипотеза мгновенно вызвала заметное противодействие. Одна группа критических замечаний опирается на наивные предпосылки вроде той, что приводилась выше по поводу господина Х.; другие возражения основываются скорее на принципиальном вопросе: что важнее – «объективный уровень» или «субъективный уровень»? Вообще-то, лично я не нахожу каких-либо оснований отрицать с теоретической точки зрения наличие субъективного уровня. Но вот вторая проблема выглядит намного серьезнее. Образ того или иного объекта составляется, с одной стороны, субъективно, а с другой – обусловлен объективно. Когда я воспроизвожу этот образ в себе, то тем самым порождаю нечто, определяемое одновременно как субъективное, так и объективное. Чтобы решить, какая из сторон должна взять верх в каждом конкретном случае, нужно сначала доказать, воспроизводится ли образ ради своего субъективного или ради объективного значения. Так, если мне снится какой-то человек, с которым меня связывает жизненно важный интерес, толкование объективного свойства будет скорее ближе к истине, нежели иное. А если я вижу во сне человека, который мне безразличен в реальной жизни, тогда уже толкование субъективного свойства кажется более обоснованным. Впрочем, возможно (и на практике такое происходит довольно часто), что сновидец мгновенно ассоциирует этого безразличного ему человека с кем-то, с кем он связан через сильное чувство или аффект. Прежде могли бы сказать: эта малозначимая фигура выпячивается в сновидении преднамеренно, для того чтобы заслонить какую-то другую фигуру, чей образ доставляет нам мучения. В этом случае я бы последовал путем природы и заметил следующее: в сновидении эмоциональное заряженное воспоминание явно заместилось безразличным мне господином X., следовательно, здесь напрашивается толкование субъективного свойства. Конечно, эта замена в сновидении равнозначна вытеснению болезненного воспоминания. Но если это воспоминание возможно потеснить так легко, вряд ли оно по-настоящему важное. Сам факт замены показывает, что этот личностный аффект допускает обезличивание. Значит, я сумел подняться над ним и впредь не вернусь к этой персональной и эмоциональной ситуации, поскольку обесценил деперсонализацию из сновидения через простое «вытеснение». Полагаю, будет правильнее рассматривать замену болезненной фигуры на безразличную как деперсонализацию прежнего личностного аффекта. Тем самым аффект, или соответствующее количество либидо, становится обезличенным, освобождается от личной привязки к объекту, и теперь я могу переместить былой реальный конфликт на субъективный уровень и попытаться понять, в какой мере он является исключительно субъективным конфликтом. Пожалуй, будет полезно, для большей ясности, проиллюстрировать сказанное коротким примером.

[511] Однажды у меня возник конфликт личного свойства с господином А., в ходе которого я постепенно пришел к убеждению, что вина лежит больше на моем оппоненте, нежели на мне. Приблизительно в то же время я увидел следующее сновидение: «Я обращаюсь к адвокату по какому-то делу, и тот, к моему неописуемому изумлению, требует за свои услуги не менее 5000 франков, против чего я решительно возражаю».

[512] Фигура адвоката была совершенно незначительным воспоминанием из моих студенческих дней. Но в целом мое студенчество имело важное значение, поскольку тогда я ввязывался во множество диспутов и дискуссий. Под влиянием аффекта я связал алчность адвоката с личностью господина А., а также с продолжающимся конфликтом. Теперь, переходя на объективный уровень, я мог сказать: «За адвокатом скрывается господин А., значит, он хочет от меня слишком многого. Но в этом он ошибается. Незадолго до того сновидения некий бедный студент просил одолжить ему 5000 франков. То есть, по ассоциации, господин А. есть бедный студент, который нуждается в помощи и мало что знает, ибо только начал обучаться. Такому человеку не пристало притязать на что-либо или иметь свое мнение. Получается, это нечто вроде исполнения желания: моего противника мягко обесценивали и отодвигали в сторону, а ко мне возвращалось душевное спокойствие. Но на самом деле в этот миг я проснулся, пребывая в крайнем возбуждении и злясь на адвоката за его дерзость. Иными словами, это исполнение желания меня ничуть не успокоило».

[513] Разумеется, за фигурой адвоката пряталась неприятная история с господином А. Но примечательно то, что сновидение воскресило в памяти именно этот малозначимый образ студента времен моей юности. Я связал фигуру адвоката с судебной тяжбой, будучи уверен в собственной правоте, а тем самым и со своим воспоминанием о студенческих днях, когда, неважно, прав я бывал или нет, частенько и упорно, твердо и самоуверенно отстаивал свои убеждения – ради того, чтобы по крайней мере внушить себе ощущение превосходства над соперниками. Все перечисленное (это я знал наверняка) играло определенную роль в конфликте с господином А. Далее я пришел к выводу, что он – это я сам, та часть меня, которая не приспособилась к настоящему и требует слишком многого, прямо как я привык делать наяву; иначе говоря, из меня норовили выдавить чересчур много либидо. Тогда я понял, что мой конфликт с господином А. не может быть улажен, потому что самоуверенный спорщик во мне все еще желает довести противостояние до «справедливого» исхода.

[514] Такое толкование привело к результату, который показался мне вполне осмысленным, а вот толкование объективного уровня было непродуктивным, поскольку меня нисколько не интересовали доказательства того, что сновидения суть исполнения желаний. Если во сне мне указывалось на ошибку, каковую я совершал, то появлялась и возможность исправить мою установку, а это всегда дает преимущество. Разумеется, к подобному результату можно прийти лишь посредством толкования на субъективном уровне.

[515] Пусть толкование на субъективном уровне способно проливать свет на происходящее, как в описанном случае, оно может оказаться и совершенно бесполезным тогда, когда жизненно важное отношение составляет содержание и причину конфликта. В этом случае фигуру из сновидения нужно соотносить с реальным объектом. Критерий оценки всегда можно отыскать в сознательном материале, за исключением тех случаев, где вступает в дело перенос. Последний нередко ведет к фальсификации суждений, и аналитик в итоге оказывается порой этаким необходимым deus ех machina[449] или столь же незаменимой заменой реальности. Вообще, в восприятии пациента он таковым и является. Самому аналитику предстоит решить, в какой именно степени он готов сделаться реальной проблемой для пациента. Едва толкование на объективном уровне становится монотонным и непродуктивным, настает миг, когда фигуру аналитика следует трактовать как символ спроецированных смыслов, принадлежащих пациенту. В противном случае у аналитика останется всего две возможности: либо обесценивать и тем самым разрушать перенос, сводя тот к инфантильным желаниям, либо смиряться с его реальностью и жертвовать собой ради пациента, иногда вопреки бессознательному сопротивлению последнего. При этом ни одна из сторон не получает преимуществ, но хуже всех неизбежно приходится аналитику. А вот если удается переместить фигуру аналитика на субъективный уровень, то пациенту можно возвратить все проецируемые им элементы, восстановив их изначальную ценность. Примеры такого возврата проекций приводятся в моей работе «Отношения между эго и бессознательным»[450].

[516] Мне совершенно ясно, что всякий, кто сам не является практикующим аналитиком, вряд ли отыщет хоть какой-то смысл в обсуждении сравнительных достоинств «объективного» и «субъективного» уровней. Но чем глубже мы проникаем в психологию сновидений, тем усерднее надлежит принимать в расчет техническую сторону практической процедуры лечения. В этом отношении необходимость и вправду оказывается матерью изобретения, ведь аналитик вынужден постоянно совершенствовать свою технику, дабы та могла помочь даже в тяжелейших случаях. Этим мы обязаны тем затруднениям в повседневном лечении больных, которые заставляют нас приходить к выводам, сотрясающим основания наших убеждений. Хотя банально заявлять, что имаго субъективно, это утверждение все-таки приобретает отчасти философский оттенок, что вызывает кое у кого отторжение. Почему так случается, становится сразу понятно из сказанного выше – что наивный разум мгновенно отождествляет имаго с объектом. Любое нарушение этого отождествления вызывает раздражение у подобных людей. А представление о субъективном уровне им тоже претит, потому что оно опровергает наивное допущение о тождестве элементов сознания реальным объектам. Как наглядно показали события военного времени[451], наша ментальность отличается бесстыдной наивностью, с которой мы судим о противнике, и в наших суждениях невольно предаются огласке наши собственные недостатки: мы просто-напросто обвиняем врага в своих собственных непризнанных ошибках. В другом человеке подмечается все, другого критикуют и осуждают, хотят улучшить его и воспитать. Нет ни малейшей надобности приводить примеры для доказательства моих слов, поскольку самые убедительные доводы в их пользу обнаруживаются в любой газете. Но предельно ясно, что все, происходящее в крупном масштабе, происходит также и в малом масштабе, внутри индивидуума. Наша ментальность по-прежнему примитивна настолько, что лишь отдельные ее функции и области сумели избавиться от этой склонности к установлению изначального мистического тождества с объектом. Первобытный человек обладает минимальным самосознанием при максимальной привязанности к объектам, и потому объект в его представлении способен оказывать прямое магическое воздействие. Вся примитивная магия и религия опираются на эти магические привязки, которые состоят всего-навсего из проекций на объект бессознательного содержания. Самосознание постепенно развивается из этого состояния исходного тождества и ступает далее «рука об руку» с дифференциацией между субъектом и объектом. За дифференциацией приходит понимание того, что некоторые признаки, ранее наивно приписываемые объекту, в действительности являются субъективными его свойствами. Пусть люди античности уже не верили в то, будто они сродни красным попугаям или крокодилам, их все равно преследовали магические фантазии. В этом отношении существенного шага вперед не случалось вплоть до эпохи Просвещения. Однако, как всем известно, наше самосознание изрядно отстает от фактического познания. Когда мы позволяем себе разозлиться на что-либо до безрассудства, не стоит предполагать, будто причина нашего гнева лежит целиком и полностью вовне, в разозлившем нас предмете или в человеке. Мы наделяем их силой вызывать у нас злость, а также, возможно, бессонницу или расстройство пищеварения. Обрушивая свое возмущение на некий объект, мы возмущаемся некоей бессознательной частью самих себя, которую проецируем на раздражающий нас объект.

[517] Таких проекций не счесть. Некоторые из них полезны и служат мостками, распределяющими течение либидо; другие вредны, но на практике их не воспринимают как препятствия, поскольку «вредные» проекции обычно располагаются вне нашего круга близких отношений. Исключение здесь составляют невротики: осознанно или бессознательно они вступают в столь тесные отношения со своим ближайшим окружением, что не в состоянии помешать даже «вредным» проекциям накладываться на объекты рядом и тем самым порождать конфликты. Потому невротику следует, если он ищет исцеления, раскрывать эти примитивные проекции намного яснее и подробнее, чем нормальному человеку. Да, нормальный человек создает точно такие же проекции, но они лучше распределяются: для полезных проекций выбираются объекты в непосредственной близости, а для «вредных» – более удаленные. Сходно мыслят и дикари: чужое для них – это нечто враждебное и злое. Такое различение служит конкретной цели, вот почему нормальный человек не испытывает ни малейшей потребности в осознании этих проекций, при всей их опасной иллюзорности. Военная психология выявила это обстоятельство отчетливо: любые действия моей страны справедливы, а все, что делают другие страны, – плохо. Средоточие всего порочного неизменно обнаруживается в нескольких километрах за вражеской передовой. В силу того, что индивидууму свойственна такая первобытная психология, всякая попытка сделать подобные стародавние проекции осознанными вызывает раздражение. Конечно, было бы неплохо улучшить отношения со своими ближними, но мы готовы к этому лишь при условии, что они станут отвечать нашим ожиданиям, то есть если они сделаются добровольными носителями наших проекций. А когда мы побуждаем себя осознать подобные проекции, они очень скоро начинают затруднять наши отношения с другими людьми, потому что исчезают те иллюзорные мостки, по которым растекаются столь свободно любовь и ненависть, и уже нет возможности избавиться, быстро и удовлетворительно, от всех мнимых добродетелей, будто бы призванных «возвысить» и «улучшить» других людей. Как следствие, возникает «запруженность» либидо, и в результате негативные проекции начинают осознаваться все больше и все чаще. Тогда индивидуум вынужден примерять к самому себе все то подлое, злое и пр., что он ранее без малейших сомнений приписывал другим и по поводу чего негодовал на протяжении всей своей жизни. В этой процедуре раздражает то, что, с одной стороны, человек убежден – если бы все люди поступали именно так, жизнь стала бы значительно проще; с другой стороны, он яростно сопротивляется полноценному применению этого принципа к самому себе. Сделай так все прочие, мир стал бы куда лучше, но поступать так самому поистине невыносимо!

[518] Невротик под воздействие своего заболевания принужден сделать такой шаг, но нормальный человек его не делает. Вместо того он проживает свое психическое социально или политически, в форме массового психоза, будь то война или революция. Существование реального врага, который предстает воплощением зла, является несказанным облегчением для совести. По крайней мере мы твердо знаем, кто олицетворяет происки дьявола, мы совершенно уверены, что причина наших бед находится вовне, а не в нас самих. Впрочем, стоит нам признать неприятные последствия истолкования на субъективном уровне, как становится понятно, что никоим образом невозможно признать, будто все дурные качества, возмущающие нас в других, в действительности суть наши собственные. На этом основании в наисквернейшее положение попадают величайшие моралисты, фанатичные воспитатели и усерднейшие реформаторы. Многое можно сказать о близости добра и зла и даже о прямом соотношении пар противоположностей, но это увело бы нас слишком далеко от темы.

[519] Разумеется, истолкование на субъективном уровне нельзя доводить до крайности. Скорее, нужно лишь критически исследовать свойства объекта, чтобы различать среди них реальные и мнимые. Нечто, поражающее меня в объекте, может быть его реальным свойством. Но чем субъективнее и эмоциональнее подобное впечатление, тем скорее окажется, что это свойство есть проекция. Хотя здесь необходимо провести существенное различие между качеством, фактически присущим объекту (без которого проекция не возникнет), и ценностью, значением или энергией этого качества. Не исключено, что на объект будет проецироваться качество, которого в действительности объект почти лишен (к примеру, вспомним о примитивной проекции магических качеств на неодушевленные объекты). Иначе обстоит дело с обыденными проекциями черт характера или сиюминутных установок. В этих случаях объект – зачастую некий повод к проекции или даже ее «приманивает». Как правило, так происходит тогда, когда объект сам не осознает наличие качества, и потому наблюдается прямое воздействие на бессознательное самого проецирующего. Все проекции провоцируют контрпроекции, когда объект не осознает качеств, проецируемых субъектом; точно так же аналитик отвечает на перенос контрпереносом, если в переносе проецируется некое содержание, им не осознаваемое, но в нем присутствующее[452]. Контрперенос в таком случае либо полезен и значим, либо превращается в препятствие, как и перенос пациента, в зависимости от того, служит он или нет налаживанию прочной связи, которая необходима для воплощения каких-то бессознательных элементов. Подобно самому переносу, контрперенос принудителен, это навязываемые узы, которые устанавливают «мистическое», бессознательное тождество с объектом. Такие бессознательные узы всегда вызывают сопротивление – сознательное, если установка субъекта побуждает добровольно расставаться с либидо, не поддаваясь при этом на вымогательства, или бессознательное, когда субъект предпочитает мириться с отнятием либидо. Поэтому перенос и контрперенос (если их содержание остается вне сознания) порождают аномальные, нестабильные отношения, неизбежно ведущие к собственному разрушению.

[520] Но даже если в объекте можно отыскать некие следы проецируемого качества, сама проекция на практике будет иметь чисто субъективную значимость и окажется для субъекта тяжким бременем, ибо она придает преувеличенную ценность любым проявлениям указанного качества в объекте.

[521] Когда проекция соотносится с качеством, действительно присущим объекту, проецируемое содержание возникает и у субъекта, составляя часть объектного имаго. Само это имаго объекта есть психологическая сущность, отличная от фактического восприятия объекта; это образ, существующий независимо от восприятия, но на его основании[453], и относительная автономность образа остается вне сознания до тех пор, пока он полностью не совпадет с актуальным поведением объекта. Потому автономия имаго не признается сознательным разумом, она бессознательно проецируется на объект, иными словами, заражает его автономность. Разумеется, тем самым объект как бы наделяется принудительной реальностью по отношению к субъекту и повышенной ценностью. Эта ценность возникает из проецирования имаго на объект, из априорного отождествления с ним, а в результате внешний объект становится одновременно внутренним. Так внешний объект через бессознательное может оказывать непосредственное психическое влияние на субъекта, поскольку благодаря тождеству с имаго он, так сказать, прямо вовлекается в психический механизм субъекта. Соответственно, объект может обрести «магическую» власть над субъектом. Превосходные примеры тому можно найти у первобытных народов, которые обращаются с детьми или с любыми другими «одушевленными» объектами точно так же, как с собственным психическим. Они не отваживаются делать с ними ничего – из боязни оскорбить душу ребенка или объекта. Поэтому их дети не ведают образования вплоть до подросткового возраста, когда на ребенка внезапно и запоздало обрушивается обучение, зачастую довольно жестокое (инициация).

[522] Выше говорилось, что автономность имаго остается бессознательной, поскольку она отождествляется с автономностью объекта. Соответственно, смерть объекта должна вызывать примечательные психологические эффекты, ведь объект исчезает не полностью, а продолжает существовать в неосязаемой форме. Это действительно так. Бессознательное имаго, лишившееся объекта, которому оно соответствовало, превращается в призрака и отныне воздействует на субъекта, причем его влияние принципиально неотличимо от психических явлений. Бессознательные проекции субъекта, направлявшие бессознательное содержания в имаго объекта и отождествлявшие последнее с объектом, сохраняются после фактической утраты объекта и играют значительную роль в жизни первобытных народов, а также цивилизованных людей древнейших и новейших времен. Эти явления убедительно доказывают автономность существования объектных имаго в бессознательном. Очевидно, что они принадлежат бессознательному, поскольку сознание никогда не отличает их от объекта.

[523] Всякое развитие, всякое концептуальное достижение человечества связано с развитием самосознания: человек отделял себя от объекта и воспринимал Природу как нечто, ему самому противопоставленное. Любое изменение психологической установки должно следовать тому же пути: совершенно ясно, что тождество объекта с субъективным имаго наделяет объект значимостью, фактически ему не свойственной, но эта значимость принадлежит объекту с незапамятных времен. Данное тождество олицетворяет собой исходное состояние. Впрочем, для субъекта это будет примитивное состояние, которое может сохраняться лишь до тех пор, пока не возникают серьезные неудобства. Переоценка объекта относится к числу явлений, чаще всего препятствующих развитию субъекта. Чрезмерно почитаемый «магический» объект ориентирует субъективное сознание в объектном направлении и срывает любые усилия по индивидуальной дифференциации, каковые, несомненно, подразумевают отчуждение имаго от объекта. Направления индивидуальной дифференциации нельзя придерживаться, если внешние факторы «магически» вмешиваются в работу психического механизма. Отчуждение имаго, которые придают объектам чрезмерную значимость, возвращает в распоряжение субъекта ту «отнятую» энергию, в которой он настоятельно нуждается для собственного развития.

[524] Толкование «сновидческих» имаго на субъективном уровне потому обладает для современного человека тем же значением, какое свойственно фигурам прародителей и фетишам у первобытных людей, которым попытались бы втолковать, что их «медицина» есть духовная сила, которая существует не в объекте, а в человеческой психике. Первобытный человек ощущает обоснованное сопротивление такому еретическому предположению, а современному человеку кажется, что есть нечто неприемлемое, быть может, даже опасное в кощунственном разрушении стародавнего тождества имаго и объекта. Вряд ли возможно вообразить последствия такого разрушения для нашей психологии: мы лишимся тех, кого можно укорять, на кого можно возлагать ответственность, кого можно было бы поучать, улучшать и наказывать! Напротив, нам придется начинать, как ни страшно это звучит, с самих себя, требовать от самих себя – и ни от кого другого – все то, чего обыкновенно добиваемся от окружающих. При таком положении дел становится вполне понятным, почему толкование «сновидческих» имаго на субъективном уровне вовсе не является простым, особенно если учесть, что оно порождает односторонность и преувеличения любого качества.

[525] Помимо этого чисто морального затруднения, существует также ряд интеллектуальных преград. Часто звучат возражения, будто толкование на субъективном уровне – это философская задача, следовательно, применение этой методики почти равнозначно изучению мировоззрения, а потому не может быть научным методом. Меня нисколько не удивляет соприкосновение психологии с философией, ибо мышление, лежащее в основе философии, есть психическая деятельность, которая как таковая представляет собой предмет исследований психолога. Я всегда считал, что психология обнимает всю область психического, которая охватывает философию, теологию и многое другое. Все философии и все религии зиждутся на фактах человеческой души, которая, не исключено, может оказаться в итоге судией, решающим, где истина, а где заблуждение.

[526] Для нашей психологии не столь уж важно, какую именно область затрагивают те или иные проблемы. В первую очередь мы имеем дело с практическими задачами. Если мировосприятие пациента превращается в психологическую проблему, то нам предстоит его лечить вне зависимости от того, обособлена психология от философии или нет. Сходным образом вопросы религии суть для нас прежде всего психологические вопросы. Достойно сожаления то обстоятельство, что нынешняя медицинская психология в целом отказывается вникать в эти проблемы, и нигде это не проявляется более наглядно, нежели при лечении психогенных неврозов, в которых шансы на исцеление намного выше, чем в академической медицине. Сам будучи врачом, я, следуя принципу «Мedicum medicum non decimat»[454], должен бы воздерживаться от критики медицинской профессии, однако вынужден признать, что врачи – далеко не всегда выступают наилучшими работниками психиатрического ремесла. Нередко я замечал, что медицинские психологи практикуют свое ремесло тем рутинным способом, какой им внушен специфической природой их обучения. Изучение медицины состоит, с одной стороны, в накоплении в памяти огромного числа фактов, каковые просто запоминаются без познания их основ; с другой стороны, в приобретении практических навыков, которые приобретаются по принципу: «Нужно не размышлять, а действовать!». То есть среди всех профессионалов врач менее всего способен развивать в себе функцию мышления. Поэтому ничуть не удивительно, что даже психологически грамотные врачи с величайшим трудом следят (если вообще следят) за ходом моих рассуждений. Они приучились выписывать рецепты и механически применять те методы, которые за них придумали другие. Эта схема совершенно непригодна для занятий медицинской психологией, поскольку она цепляется за клочки авторитарных теорий и методов и препятствует развитию самостоятельного мышления. Я обнаружил, что даже элементарные различения, например, между субъективным и объективным уровнями толкования, между эго и самостью, между знаком и символом, между каузальностью и финальностью и т. д. (различия, чрезвычайно важные в медицинской практике), превосходят мыслительные возможности врачей. Этим можно объяснить их упорную приверженность устарелым взглядам, давным-давно нуждающимся в пересмотре. Это вовсе не мое субъективное мнение, что доказывают фанатическая односторонность и сектантская закрытость ряда психоаналитических групп. Всякий знает, что подобное поведение является симптомом сверхкомпенсированного сомнения. Но кто же будет применять психологические критерии к самому себе?

[527] Толкование сновидений как инфантильного исполнения желаний или как финалистского «приготовления» в основе инфантильного стремления к власти видится слишком узким и не воздает должного сущностной природе сновидения. Сон, подобно остальным элементам психической структуры, есть результат деятельности психического в целом. Следовательно, мы вправе ожидать, что найдем в сновидении все, сколько-нибудь значимое в жизни человечества. Как человеческая жизнь сама по себе не подчинена только тем или иным базовым влечениям, но выстраивается с учетом множества разнообразных влечений, потребностей, желаний, физических и психических условий и т. д., так и сновидение нельзя объяснить каким-то одним конкретным элементом, каким бы подкупающе простым это объяснение ни казалось. Мы можем быть уверены в его ошибочности, ибо никакая простая теория инстинктов никогда не охватит всю человеческую психику, это могущественное и загадочное нечто, а потому не сможет постичь ее производную, то есть сновидение. Для правильного понимания сновидений нам требуется некий интерпретирующий инструментарий, который следует тщательно подбирать из всех областей гуманитарных наук.

[528] Критики порой прямо обвиняют меня в следовании «философским» и даже «теологическим» воззрениям, утверждая, что я хочу объяснить все на свете «философски», а мои психологические построения «метафизичны»[455]. Но я использую отдельные философские, религиозные и исторические материалы исключительно для иллюстрации психологических фактов. Если, например, я обращаюсь к понятию о Боге или к столь же метафизическому понятию энергии, то поступаю так потому, что эти образы присутствуют в психике человека с сотворения мира. Как выясняется, мне приходится вновь и вновь подчеркивать, что ни моральный порядок, ни понятие Бога, ни всякая религия не пришли извне, не свалились на человека с неба; они заключены в человеке in nuce[456], а потому он все производит сам. Бессмысленно думать, будто одного просвещения достаточно для рассеивания этих призраков. Понятия морального порядка и божественности принадлежат к неискоренимому субстрату человеческой души. Вот почему всякая честная психология, не ослепленная тщеславием просветительства, должна мириться с этими фактами. Их нельзя объяснять снисходительно или отмахиваться от них с сарказмом. В физике возможно обойтись без образа Божества, в психологии он предстает величиной, с которой нужно считаться, как мы считаемся с «аффектами», «инстинктами», «матерью» и т. д. Безусловно, непреходящие заражение объекта имаго повинно в том, что люди не проводят понятийного различения между «Богом» и «образом Бога» и потому полагают, что, говоря об образе Бога, мы говорим о Боге, что подразумевает «теологические» объяснения. Психологии как науке не пристало требовать гипостазирования образа Божества. Но, в соответствии с фактами, она должна учитывать существование этого образа. Точно так же она учитывает инстинкты, но не присваивает себе права на постижение сути инстинктов. Психологические факторы, так обозначенные, очевидны всем, однако никто не понимает, каковы эти факторы сами по себе. Нам ясно, что образ Бога соответствует определенному комплексу психологических фактов, то есть выступает величиной, которой можно оперировать, но что такое «Бог» само по себе – это вопрос за пределами познаний психолога. Сожалею, что мне приходится повторять эти азбучные истины.

[529] На сем я высказал практически все, что имел сказать относительно общих вопросов психологии сновидений[457]. Я намеренно избегал вдаваться в подробности, которые надлежит оставить для изучения клинического материала. Обсуждение общих вопросов позволило нам затронуть широкий круг проблем, что, в общем-то, неизбежно при описании сновидений. Конечно, можно было бы сказать очень многое о целях анализа сновидений, но, поскольку анализ сновидений есть лишь этап аналитической работы в целом, мне тогда пришлось бы приступить к изложению принципов психотерапии как таковой. Такое тщательное изложение сущности психотерапии потребовало бы ряда предварительных изысканий, в которых развитие дисциплины рассматривалось бы с разных сторон. То есть это чрезвычайно сложная задача, пускай отдельные авторы стараются превзойти друг друга в упрощенчестве и уверить нас, будто «корни» болезни обнаруживаются предельно просто. Не могу удержаться от того, чтобы не предостеречь против столь фривольного подхода. Сам я предпочел бы, чтобы серьезные умы основательно и добросовестно взялись за обсуждение тех крупных проблем, которые помог обнажить анализ. Академической психологии пора спуститься с небес на землю и обратиться к реальной человеческой психике, не предаваясь исключительно лабораторным экспериментам. Нельзя далее терпеть, чтобы профессора запрещали своим ученикам заниматься аналитической психологией, отрицали само употребление аналитических понятий или обвиняли нашу психологию в том, что она, вопреки научным традициям, принимает во внимание «обыденный опыт». Да, психология в целом извлекла бы немалые выгоды из кропотливого изучения сновидений, сумей она избавиться от необоснованного и дилетантского предубеждения, будто сновидения вызываются исключительно соматическими раздражителями. Переоценка соматического фактора в психиатрии – одна из важнейших причин того, почему психопатология не добивается успехов, если ее напрямую не подпитывают аналитическими процедурами. Догмат о том, что «болезни разума суть болезни мозга» представляет собой пережиток материализма 1870-х годов. Он превратился в предрассудок, тормозящий развитие и ничем не подкрепленный. Даже будь верным утверждение, что все психические болезни суть заболевания мозга, отсюда вовсе не следовало бы, что не нужно изучать психическую составляющую болезней. Указанный предрассудок давно используется для того, чтобы дискредитировать все попытки двигаться в означенном направлении. Доказательства того, что все душевные расстройства суть болезни мозга, предоставлено не было, их попросту не найти, как не найти подтверждений тому, что человек мыслит или поступает тем или иным образом из-за того, что какие-либо белки распались или соединились в тех или иных клетках. Подобный взгляд прямо ведет к материалистическому заклинанию: «Что человек ест, то он и есть». Сторонники такого взгляда видят нашу психическую жизнь как совокупность анаболических и катаболических процессов[458] в клетках мозга. Сами эти процессы по необходимости трактуются как лабораторный синтез или дезинтеграция, ведь рассматривать их как «живые» процессы совершенно невозможно, если только мы не начнем мыслить в терминах жизненных процессов как таковых. Но именно так следовало бы мыслить клеточные процессы, если определять их ценность по материалистическому мировоззрению. Тем самым мы вышли бы за пределы материализма, ибо жизнь нельзя считать функцией материи; она есть процесс, существующий сам по себе и в себе самом, такой, который подчиняет себе энергию и материю. Жизнь как функция материи предполагает спонтанность зарождения, доказательств чего ждать предстоит еще очень и очень долго. Оснований рассматривать психическое как мозговой процесс у нас не больше, чем оснований понимать жизнь как таковую с односторонней, произвольной, материалистической точки зрения, лишенной доводов в свою пользу; между тем не подлежит сомнению факт, что сама попытка вообразить нечто подобное сумасбродна и распространяет это сумасбродство вовне, если принимать его всерьез. В действительности же психический процесс следует трактовать именно как психический, а не как органический клеточный процесс. Сколько бы ни возмущались «метафизическими фантомами» при виталистском[459] объяснении клеточных процессов, никуда не уйти от того обстоятельства, что физическая гипотеза признается научной при всей своей фантастичности. Она, впрочем, соответствует материалистическому предрассудку, и потому любая бессмыслица, призванная свести психическое к физическому, тотчас становится научной истиной. Хочется надеяться, что не слишком далеко то время, когда этот устаревший реликт обессмысленного «врожденного» материализма будет отринут умами наших ученых.

X. О сущности сновидений

Впервые опубликовано в сборнике «Ciba-Zeitschrift», вып. IX (Базель, июль 1945). В переработанном и дополненном виде статья вошла в сборник «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948).

О сущности сновидений

[530] Медицинская психология отличается от прочих научных дисциплин тем, что ей приходится иметь дело со сложнейшими проблемами, будучи лишенной как проверенных процедурных правил, так и результатов верифицируемых экспериментов наряду с фактами, доступными логическому объяснению. Взамен этого она сталкивается с бессчетным множеством изменчивых иррациональных событий, поскольку психическое есть, пожалуй, самое непостижимое и загадочное явление среди тех, с которыми довелось ознакомиться научной мысли. Мы должны допустить, что все психические явления, в самом широком смысле, так или иначе каузально обусловлены, но полезно помнить, что каузальность в конечном счете проявляется лишь статистически. Поэтому будет в некоторых случаях вполне уместно признать толику абсолютной иррациональности, даже если, из эвристических соображений, мы рассматриваем каждый случай по отдельности, изучая его причины и следствия. Но и здесь нелишним будет учитывать хотя бы одно классическое различие в понятиях, а именно, различие между causa efficiens и causa finalis[460]. Для психологии вопрос: «Почему нечто произошло?» вовсе не обязательно сулит больше результатов, чем другой вопрос: «С какой целью это произошло?».

[531] Среди множества головоломок медицинской психологии выделяется та, которую можно назвать производной: это проблема сновидений. Было бы любопытно и одновременно затруднительно обсуждать сновидения исключительно в их медицинском выражении, то есть с точки зрения диагноза и прогнозирования патологических состояний. Фактически сновидение связано со здоровьем и болезнью, а поскольку оно, в силу своего бессознательного происхождения, черпает материал из обилия сублиминальных впечатлений, то сновидение способно порой продуцировать образы, полезные для выявления общей картины. Так нередко случалось со мною в тех случаях, когда наблюдалось расхождение в диагнозе на основании органических и психогенных симптомов, что вызывало определенные трудности. Некоторые сновидения также важны для прогнозирования[461]. Впрочем, в этой области до сих пор отсутствуют необходимые изыскания, например, тщательно собранные истории болезней и тому подобное. Врачи с психологической подготовкой по-прежнему не записывают сны пациентов систематически, хотя это позволило бы собрать материал, который помог бы прояснить последующие обострения тяжелых заболеваний или даже летальные исходы, иными словами, событий, результат которых нельзя было предвидеть на начало записей. Вообще исследование сновидений есть дело всей жизни, их тщательное изучение требует сотрудничества многих специалистов. Посему в этом кратком обзоре я предпочту изложить фундаментальные вопросы психологии сновидений и толкования снов таким образом, чтобы люди, не имеющие опыта в данной области, смогли бы составить себе общее представление об этой области и об исследовательском методе. Тот, кто хорошо знаком с материалом, вероятно, согласится со мной – усвоение основополагающих принципов намного важнее казуистического накопления данных, которое не в состоянии заменить недостаток опыта.

[532] Сновидение – это фрагмент непроизвольной психической деятельности, осознаваемой ровно настолько, чтобы этот фрагмент репродуцировался при пробуждении индивидуума. Среди всех психических явлений сновидение представляет, быть может, больше всего «иррациональных» фактов. Кажется, что оно обладает минимумом той логической связанности и иерархии ценностей, какие присущи прочим элементам сознания, и потому сновидение менее всего проницаемо и постижимо. Сновидения, которым свойственна логическая, этическая или эстетическая целостность, можно считать исключениями. Обычно сновидение есть причудливое и непонятное творение, которое обладает множеством «дурных качеств» – отсутствием логики, сомнительной моралью, неприглядной формой и очевидной абсурдностью или бессмыслицей. Поэтому слишком часто люди склонны отмахиваться от снов как от глупых нелепиц, лишенных какой бы то ни было ценности.

[533] Всякое истолкование сновидения есть психологическое утверждение по поводу какого-то содержания. Это небезопасно, ведь сновидец, подобно большинству людей, обыкновенно выказывает удивительную чувствительность к критическим замечаниям, причем не только к ошибочным, но прежде всего к верным. Поскольку невозможно, исключая совершенно особые условия, разгадать смысл сновидения без соучастия самого сновидца, требуется экстраординарный такт для того, чтобы не задеть излишне его чувство собственного достоинства. Например, что можно сказать, если пациент поведает тебе ряд своих непристойных сновидений, а затем спросит: «Почему я вижу такие отвратительные сны?». На подобный вопрос лучше вообще не отвечать, потому что ответ затруднителен по многим причинам, в особенности для начинающего аналитика, и велик риск в подобных обстоятельствах произнести некое неловкое словечко, прежде всего тогда, когда аналитик полагает, что он знает ответ на такой вопрос. Понимать сны настолько непросто, что я уже давным-давно взял себе за правило, когда кто-то рассказывает мне свой сон и спрашивает моего мнения, перво-наперво говорить себе самому: «У меня нет никакого ответа на вопрос о том, что означает данное сновидение». После этого можно приступать к изучению сновидения.

[534] Здесь читатель наверняка захочет спросить: а стоит ли в каждом конкретном случае искать смысл сновидения? Даже если допустить, что сновидения вообще имеют некий смысл и что этот смысл можно выявить?

[535] Легко доказать, что животное относится к позвоночным, если обнажить его спинной хребет. Но как прикажете обнажать внутреннюю, смысловую структуру сновидения? По всей видимости, сновидения не следуют никаким четко составленным законам построения или закономерным способам функционирования, если не считать некоторых хорошо известных «типичных» снов наподобие кошмаров. Тревожные сновидения нельзя назвать редкостью, однако они никоим образом не являются постоянными. Также мы знаем о типичных мотивах сновидений, знакомых даже непосвященным: полеты, восхождение по лестнице или подъем на гору, прогулка без достаточного количества одежды, выпадение зуба, толпы людей, гостиницы, вокзалы, железная дорога, самолеты, автомобили, страшные животные (змеи) и т. п. Эти мотивы встречаются очень часто, но их одних слишком мало для того, чтобы подтвердить существование какой-либо закономерности в сновидениях.

[536] Некоторым людям снятся повторяющиеся сны. Особенно это характерно для молодых, но бывает и так, что одни и те же сны посещают человека на протяжении десятилетий. Нередко это чрезвычайно яркие сновидения, после которых остается убежденность в том, что «они должны что-то значить». Такое чувство вполне оправданно, если признать, даже соблюдая все предосторожности, что время от времени складываются определенные психические ситуации, способные вызывать сновидения. Но «психическая ситуация» есть нечто, если вообще возможно ее описать, тождественное конкретному значению – при условии, разумеется, что мы не будем упрямо придерживаться гипотезы (ничуть не доказанной), будто все сновидения можно проследить до несварения желудка, засыпания на спине и тому подобного. На самом деле такие сновидения и вправду искушают придумать для них какую-то рациональную причину. То же самое верно и в отношении так называемых типичных мотивов, которые многократно повторяются в длинных сериях сновидений. Здесь тоже трудно отделаться от впечатления, будто «они что-то означают».

[537] Но как нам вычленить достоверное значение и как затем подтвердить правильность своего истолкования? Можно, например, хотя это будет ненаучно, предсказывать грядущие события по сновидениям посредством сонника и давать толкования по последующим событиям, допуская, конечно, что смысл сновидения заключается в предвосхищении будущего.

[538] Другой способ напрямую указать на значение сновидения может состоять в том, чтобы обратиться к прошлому и реконструировать ранний опыт по возникновению во сне определенных мотивов. Возможности такой реконструкции ограниченны, однако этот способ изрядно пригодится, если получится с его помощью разузнать о чем-то, имевшем место в действительности, но остававшемся для сновидца неосознанным – во всяком случае, таким, о чем он не хотел бы вспоминать ни при каких обстоятельствах. Если же дело обстоит иначе, перед нами всего-навсего образы воспоминаний, появление которых в сновидении, во-первых, никем не оспаривается и которые, во-вторых, совершенно посторонние по смыслу, если мы говорим о содержательной функции сновидения: с тем же успехом сновидец мог бы сообщить все то же самое сознательно. К сожалению, возможности прямого доказательства смысла сновидения на сем исчерпываются.

[539] Величайшая заслуга Фрейда в изучении сновидений заключается в том, что он обозначил верное направление для истолкования снов[462]. Самое важное то, что он признал невозможность толкования без участия сновидца. Слова, составляющие рассказ о сновидении, сами по себе многозначны и противоречивы. Если, к примеру, кому-то снится стол, то нам неведомо, что этот предмет означает для сновидца, хотя слово «стол» звучит достаточно недвусмысленно. Так, мы не знаем, тот ли это стол, за которым сиживал отец сновидца, отказавший сыну в какой бы то ни было дальнейшей финансовой поддержке и выгнавший его из дома как бездельника. Полированная поверхность этого стола запечатлелась в «дневном» сознании сновидца как свидетельство его прискорбной непригодности к делу – и могла проникнуть в ночные сновидения. Именно это наш сновидец понимает под «столом». Потому нам необходима его помощь – чтобы ограничить множественность значений слов теми, которые существенны и показательны в данном случае. Тот факт, что стол обозначает некое постыдное событие в жизни сновидца, может вызвать сомнения у человека, который не присутствовал при разговоре отца с сыном. Но для сновидца, как и для меня, места сомнениям нет. По всей видимости, толкование сновидения в первую очередь есть опыт, который поначалу несет ценность только для двух человек.

[540] Если мы устанавливаем, что «стол» в сновидении означает именно тот самый роковой стол и все то, что с ним связано, тогда, пусть мы не объяснили сам сон, можно считать, что истолкован хотя бы один существенный мотив. Иначе говоря, мы узнали субъективный контекст для слова «стол».

[541] Мы пришли к этому выводу посредством тщательного анализа ассоциаций сновидца, которыми он с нами делился. Последующие процедуры, которым Фрейд подвергал содержания сновидений, я должен отвергнуть, поскольку в них слишком явно ощущается предвзятое мнение, будто суть снов заключена в исполнении «вытесненных желаний». Такие сновидения бывают, но их наличие отнюдь не доказывает, что все без исключения сновидения надо трактовать как исполнение желаний; ровно так же можно усмотреть подобное в помыслах сознательной психической жизни. Нет ни малейших оснований предполагать, что бессознательные процессы, лежащие «под» сновидениями, в своей форме и содержании более ограниченные и односторонние, нежели процессы сознания. Скорее можно допустить, что сознательные процессы сводятся к ряду категорий, так как они обыкновенно отражают закономерности или даже рутину сознательного образа жизни.

[542] На основании этих выводов и ради выявления смысла сновидений я разработал методику, которую назвал «уточнением контекста». Она состоит в том, чтобы убедиться, что каждая тень смысла для каждой примечательной подробности сновидения устанавливается посредством ассоциаций в разговоре со сновидцем. Я действую здесь так же, как при расшифровке трудночитаемого текста. Эта методика не всегда приносит полезные результаты; зачастую мы получаем на первых порах лишь намек на нечто важное. Приведу следующий пример. Однажды я лечил молодого человека, который сообщил мне, что счастливо помолвлен – с девушкой из «хорошей» семьи. В его сновидениях, однако, девушка часто представала в неприглядном виде. Из контекста следовало, что бессознательное сновидца окружило фигуру невесты множеством скандальных историй из совершенно другого источника; самому юноше, как и мне, этого никак было не понять. Из постоянного повторения таких сцен напрашивалось мнение, что, несмотря на сознательное сопротивление пациента, у него имелась бессознательная склонность выставлять свою невесту в двусмысленном свете. Он сказал мне, что, окажись все правдой, это была бы катастрофа. Обострение невроза случилось у него через короткое время после помолвки. Пусть сама мысль о том была для юноши нестерпимой, его подозрения в отношении невесты показались мне настолько значимыми, что я посоветовал ему провести небольшое расследование. Выяснилось, что подозрения были вполне обоснованными, а «шок» от столь драматического открытия вовсе не погубил пациента – наоборот, избавил его от невроза, а также и от невесты. Словом, хотя уточнение контекста привело в итоге к обнаружению «немыслимого» смысла и тем самым к явно нелепому толкованию сновидения, все же это толкование оказалось верным, что подтвердилось в ходе расследования. Этот случай – редкий образчик простоты истолкования, и будет лишним подчеркивать, что совсем немногие сновидения поддаются столь легкому истолкованию.

[543] Разумеется, исследование контекста есть элементарная, почти механическая работа, необходимая лишь на подготовительном этапе. Но вот следующее за нею производство читабельного текста, то есть фактическое истолкование сновидения, является, как правило, чрезвычайно трудной задачей. Тут требуется психологическая эмпатия, способность к координации усилий, интуиция, знание жизни и людей, а главное – некая особая «изощренность», которая опирается как на обширные познания, так и на определенную «intelligence du coeur»[463]. Все перечисленные качества, в том числе последнее, важны для искусства постановки медицинских диагнозов как таковых. Для умения понимать сновидения не нужно «шестое чувство», но необходимо нечто большее, нежели рутинные схемы, которые обнаруживаются в вульгарных сонниках или которые неизбежно возникают под влиянием предвзятого мнения. Стереотипного толкования «сновидческих» мотивов следует избегать, единственными обоснованными толкованиями надлежит считать лишь те, к которым мы приходим через утомительное уточнение контекста. Даже если у кого-то изрядный опыт в таких делах, все равно приходится снова и снова, приступая к анализу очередного сновидения, расписываться в своем полном неведении и отвергать все сложившиеся предрассудки, ожидать чего-то совершенно нового.

[544] Пусть даже сновидения относятся к определенной установке сознания и к конкретной психической ситуации, коренятся они в отдаленных темных безднах сознательного разума. За неимением лучшего слова мы называем эти бездны бессознательным. Нам неизвестна его природа сама по себе, но мы наблюдаем некие последствия, из признаков которых отваживаемся выводить умозаключения о природе бессознательного психического. Так как сновидения суть самые распространенные и самые обыденные проявления бессознательного психического, они обеспечивают нас основным материалом для его изучения.

[545] Поскольку значение большинства сновидений не совпадает с устремлениями сознательного разума, а демонстрирует, наоборот, разнообразные отклонения, мы обязаны допустить, что бессознательному, или матрице сновидений, присуща некая самостоятельная функция. Я предпочитаю говорить об автономности бессознательного. Сновидения не только отказываются подчиняться нашей воле, но зачастую прямо и выраженно сопротивляются намерениям сознания. Это противостояние не всегда проявляется наглядно: порой сновидение совсем чуть-чуть отклоняется от сознательной установки и вносит малозаметные изменения; иногда оно даже совпадает с сознательным содержанием и устремлениями сознания. Когда я попытался выразить его поведение в виде формулы, то единственно адекватным мне показалось понятие компенсации, которое одно позволяет суммировать все разнообразие способов, каким ведет себя сон. Компенсацию следует строго отличать от дополнения (комплементарности). Последнее понятие слишком узкое и суровое по своему смыслу, оно непригодно для объяснения функции сновидений, поскольку обозначает отношение, в котором две составляющие дополняют одна другую более или менее механически[464]. С другой стороны, компенсация, как следует из самого термина, есть некоторое сопоставление данных и точек зрения ради уточнения или исправления.

[546] Здесь открываются сразу три возможности. Если сознательная установка по поводу жизненной ситуации будет преимущественно односторонней, то сновидение займет противоположную позицию. Если сознание выбирает место, более или менее приближенное к «середине», то сновидение довольствуется его вариантами. Если же сознательная установка «верна» (адекватна), то сновидение полностью с нею смыкается и усиливает ее «правоту», но не теряет при этом свою автономию. Поскольку мы никогда не знаем наверняка, как надлежит оценивать сознательную ситуацию того или иного пациента, истолкование сновидения, естественно, невозможно без разговора со сновидцем. Но даже если мы осведомлены о сознательной ситуации, то все равно ничего не известно об установках бессознательного. Поскольку бессознательное представляет собой матрицу не только сновидений, но и психогенных симптомов, вопрос об установках бессознательного имеет особую практическую важность. Бессознательное, совершенно «не заботясь» о том, ощущаю ли я заодно с ближними свою сознательную установку как верную, может, так сказать, «быть другого мнения». Последнее обстоятельство важно, в частности, при неврозах, и дело тут не в безразличии (бессознательное вполне способно вызывать всевозможные нежелательные расстройства посредством «ошибочных» действий, нередко ведущих к серьезным последствиям, или провоцировать появление невротических симптомов). Такие расстройства суть следствия разлада между сознанием и бессознательным. «При нормальных условиях», как принято говорить, между ними должна наблюдаться гармония. Впрочем, очень часто ее заменяет разлад, и в этом состоит причина множества психогенных несчастий, от тяжелых несчастных случаев и болезней до безобидных lapsus lingae[465]. Своими знаниями об этом отношении мы обязаны Фрейду[466].

[547] Хотя в подавляющем большинстве случаев компенсация направлена на установление нормального душевного равновесия и потому оказывается разновидностью саморегуляции психической системы, нельзя забывать о том, что при определенных обстоятельствах и в известных случаях (например, при латентных психозах) она может привести к фатальному исходу вследствие преобладания разрушительных склонностей. В итоге может случиться самоубийство или произойдет какое-то иное аномальное действие, по-видимому, «предуготовленное» жизненным сценарием, который наследуют (и которым «пятнают» себя) отдельные люди.

[548] При лечении неврозов встает задача восстановления хотя бы подобия гармонии между сознанием и бессознательным. Как известно, этого можно добиться разными способами, от «жизни естественным образом», обращения к здравому смыслу, укрепления воли и до анализа бессознательного.

[549] Поскольку простые методики нередко проваливаются, а врач перестает понимать, как лечить пациента дальше, то компенсирующая функция сновидений предлагает здесь желанную помощь. Я вовсе не хочу сказать, что сновидения наших современников указывают на некое подходящее средство исцеления, наподобие пресловутых «инкубационных» (inkubationsträumen) сновидений[467], что грезились людям в храмах Асклепия[468]. Но порой они показывают ситуацию пациента таким образом, который очевидно благоприятен для выздоровления. Они приносят воспоминания, прозрения, переживания, пробуждают в личности дремлющие качества и обнажают бессознательные элементы во взаимоотношениях с окружающими. Редко случается так, что человек, решивший изучить свои сновидения с помощью квалифицированного помощника и посвятивший этому занятию достаточно длительное время, не обогатил и не расширил свой ментальный горизонт. Именно благодаря компенсирующему воздействию сновидений их методический анализ раскрывает новые точки зрения и новые пути преодоления пугающего душевного застоя.

[550] Понятие «компенсация», разумеется, дает лишь самое общее представление о функции сновидений. Но если, как бывает при долгом и трудном лечении, аналитик выявляет серию сновидений, зачастую измеряемых сотнями, то постепенно складывается впечатление, что он наблюдает явления, которые в случае единичного сновидения обыкновенно прячутся за сиюминутной компенсацией. Перед нами своего рода процесс развития внутри личности. Поначалу кажется, что каждая компенсация есть моментальное исправление односторонности или восстановление нарушенного равновесия. Но по мере накопления опыта и при более глубоком постижении будто бы изолированные акты компенсации собираются в нечто наподобие плана. Они словно цепляются друг за друга и, в некоем глубинном смысле, подчинены какой-то общей цели, вследствие чего длинная серия сновидений выглядит уже не бессмысленной чередой невнятных отдельных событий, а чем-то вроде последовательности шагов в распланированном и упорядоченном процессе развития. Я обозначил этот бессознательный процесс, спонтанно проявляющий себя в символике длинной серии сновидений, как процесс индивидуации.

[551] Здесь – и лучшего места при обсуждении сновидений не найти – было бы более чем уместно привести поясняющие примеры. К сожалению, это совершенно невозможно по техническим причинам. Поэтому я отсылаю читателя к своей книге «Психология и алхимия», которая содержит описание структуры «сновидческой» серии и где особое внимание уделяется процессу индивидуации.

[552] Вопрос о том, будет ли длинная серия сновидений, содержание которой записано вне аналитической процедуры, сходным образом отражать развитие, направленное на индивидуацию, пока остается без ответа в отсутствие необходимого материала. Аналитическая процедура, особенно та, что включает в себя систематический анализ сновидений, есть «процесс, ускоряющий созревание», как удачно заметил однажды Стэнли Холл[469]. Поэтому отнюдь не исключено, что мотивы, сопровождающие процесс индивидуации, возникают преимущественно и в первую очередь в сериях сновидений, которые фиксируются в ходе аналитической процедуры, тогда как во «внеаналитических» сериях сновидений они встречаются реже, через значительные временные интервалы.

[553] Ранее я упоминал, что толкование сновидений требует, помимо всего остального, специального знания. Нисколько не сомневаюсь в том, что рассудительный непосвященный, обладая некоторыми познаниями в психологии и определенным жизненным опытом, мог бы на практике научиться правильно диагностировать сновидческую компенсацию; но, на мой взгляд, совершенно невозможно, чтобы тот, кто не осведомлен о мифологии и фольклоре, не понимает психологии первобытных людей и не искушен в сравнительном религиоведении, сумел ухватить сущность процесса индивидуации, который, судя по тому, что нам известно, лежит в основании механизма психологической компенсации.

[554] Далеко не все сновидения одинаково важны. Даже первобытные народы различают «малые» и «большие» сновидения, или, как сказали бы мы, сны «незначительные» и «значительные». При более пристальном рассмотрении «малые» сновидения оказываются еженощными обрывками фантазий, приходящими из субъективной и личностной области; их смысл исчерпывается повседневными событиями. Вот почему такие сновидения легко забываются, ведь их ценность неразрывно связана с ежедневными колебаниями душевного равновесия. Зато сны «значительные» нередко запоминаются надолго и зачастую превращаются, если угодно, в величайшие драгоценности в наших сокровищницах психического опыта. Мне доводилось встречать множество людей, которые при первом знакомстве не могли удержаться от этих слов: «Однажды я видел сон!» Порой речь шла о первом сновидении, которое запечатлелось у них в памяти, как правило, в возрасте от трех до пяти лет. Я исследовал много таких сновидений и находил в них одну особенность, отличающую эти сны от прочих сновидений: они содержат символические образы из разряда тех, с которыми мы сталкиваемся в общей истории человеческого духа. Примечательно, что сновидцу не нужны никакие намеки на существование таких параллелей. Эта особенность характеризует сны процесса индивидуации, где мы обнаруживаем мифологические мотивы или мифологемы, которые я обозначил как архетипы. Последние надлежит понимать как специфические формы и группы образов, которые встречаются не только во все времена и повсюду, но и присутствуют в индивидуальных сновидениях, фантазиях, видениях и бредовых идеях. Их частое появление в индивидуальных случаях, наряду с широкой повсеместной распространенностью, доказывает, что человеческая психика уникальна и субъективна (личностна) только частично, а в целом она коллективна и объективна[470].

[555] Значит, мы говорим, с одной стороны, о личном, а с другой – о коллективном бессознательном; которое залегает глубже и отдалено от сознания сильнее, чем личное бессознательное. «Большие», или «значительные», сновидения приходят именно из этого глубинного слоя. Они раскрывают свою значимость – которую нельзя путать с субъективным впечатлением, ими производимым, – благодаря собственной пластичности, каковая часто несет в себе поэтическую силу и красоту. Подобные сновидения особенно часто посещают человека в критически важные периоды жизни, например, в ранней юности, в пору полового созревания, в середине жизни (от тридцати шести до сорока лет) и в состоянии conspectu mortis[471]. Их толкование нередко сопряжено с немалыми затруднениями, поскольку материал, предоставляемый сновидцем, достаточно скуден. Дело в том, что подобные архетипические творения больше не сводятся к личному опыту, они отражают общие идеи, значение которых куда шире персонального опыта со всеми его ассоциациями. Так, одному молодому человеку приснилась большая змея, которая в подземном склепе стерегла золотую чашу. Разумеется, он однажды видел гигантскую змею в зоопарке, но иных поводов для такого образа в сновидении припомнить не мог, кроме, быть может, сказок. Судя по этому неудовлетворительному контексту, сновидение, вызвавшее по-настоящему сильное впечатление, едва ли могло иметь какое-либо значение. Но это не объясняло бы его выраженного эмоционального влияния. В подобных случаях надо обращаться к мифологии, где змея или дракон в пещере с сокровищами означают жизненное испытание героя. Тогда становится ясным, что мы имеем дело с коллективной эмоцией, с типичной аффективной ситуацией, которая является не столько личным переживанием (личное в ней вторично). Первичной здесь выступает общая человеческая проблема, которая субъективно была упущена из вида, но объективно навязала себя сознанию индивида[472].

[556] Человек зрелого возраста еще ощущает себя молодым, старость и смерть пока от него далеки. Приблизительно в тридцать шесть лет он переступает зенит жизни, не осознавая значения этого факта. Если это человек, который по своей натуре и по всем своим наклонностям не приемлет избыточной бессознательности, то данное событие навяжет ему себя, быть может, в облике архетипического сновидения. Тщетными окажутся все усилия понять это сновидение посредством тщательно разобранного контекста, поскольку сон выражает себя в диковинных мифологических формах, чуждых и неведомых сновидцу. Перед нами возникают коллективные фигуры воображения, ведь сновидению надлежит выразить не просто нарушение личного душевного равновесия, а вечную человеческую проблему, что встает снова и снова, бесконечно, а не просто нарушение личного душевного равновесия.

[557] Все те мгновения индивидуальной жизни, когда универсальные законы человеческой судьбы разрушают личные намерения, ожидания и воззрения сознательного разума, суть заставы (stationen) на пути к индивидуации. Этот процесс представляет собой, по сути, спонтанное воплощение целостной личности. Эго-сознание есть только часть человека как целого, жизнь этого эго отнюдь не охватывает всю целостность человеческой жизни. Чем больше в ком-то просто «я», тем сильнее он отделяет себя от коллективного человека, которым также является; возможно, со временем он поймет, что даже враждует с этим коллективным человеком. Но раз все живущее стремится к целостности, то неизбежная односторонность нашей сознательной жизни постоянно корректируется и компенсируется тем универсальным человеческим существом, что в нас заключено; его цель – полная интеграция сознания и бессознательного или, лучше сказать, ассимиляция эго в более целостную личность.

[558] Подобные рассуждения неизбежны, если мы хотим понять смысл «больших» сновидений. Эти сны используют многочисленные мифологические мотивы, связанные с жизнью героя, то есть великого человека, полубожественного по своей природе. Здесь мы встречаем опасные приключения и испытания, подобные тем, какие выпадают при инициации. Нам попадаются драконы, животные-помощники и демоны, равно как и мудрый старец, люди-звери, древо желания, спрятанное сокровище, источник, пещера, сад за стеной, алхимические субстанции и процессы превращения и т. д. – словом, все то, что никак не соприкасается с банальностями повседневной жизни. Причина в том, что эти символы выражают воплощение той части личности, которая еще не обрела существования, которая находится в процессе становления.

[559] Каким образом такие мифологемы «конденсируются» в сновидении, каким образом они взаимно модифицируют друг друга, показывает известная гравюра с изображением сна Навуходоносора[473] (см. иллюстрацию на форзаце). Пусть на гравюре представлена лишь сцена сновидения, этот сон, так сказать, снится снова и снова художнику, что мгновенно становится очевидным, если присмотреться внимательнее. Дерево растет (вопреки библейским текстам) прямо из царского пупа: перед нами родословное древо прародителей Христа, произрастающее из пупа Адама, прародителя рода[474]. По этой причине на его ветвях восседает пеликан, кормящий птенцов собственной кровью; это хорошо известная аллегория Христа. Помимо пеликана четыре птицы на дереве символизируют четырех евангелистов и образуют квинкункс[475], который также воспроизводится внизу, – олень, тоже символ Христа[476], в центре с четырьмя животными, устремившими свои взоры вверх. Обе четверки тесно связаны с алхимическими идеями: сверху – volatilia, снизу – terrena[477], первая традиционно изображается в виде птиц, вторая – в виде четвероногих животных. Следовательно, в изображении присутствует не только христианское представление о родословном древе и евангельской четверке, но и алхимическая идея об удвоенной четвертичности (superius est sicut quod inferius[478]). Эта комбинация чрезвычайно наглядно демонстрирует, как именно индивидуальные сновидения находят применение архетипам. Те «конденсируются», переплетаются между собой, как на гравюре, и перемешиваются с уникальными индивидуальными элементами[479].

[560] Но если сновидения обеспечивают столь существенную компенсацию, то почему мы затрудняемся с их пониманием? Мне часто задают этот вопрос. Ответ, полагаю, должен быть следующим: сновидение есть природное событие, а природа не выказывает ни малейшего стремления раздавать свои плоды даром или соответствовать человеческим ожиданиям. Часто возражают, что компенсация будет недейственной без понимания сновидения. Я бы не торопился с таким утверждением, ведь многое происходит вокруг, хотя мы не понимаем, как оно происходит. Но нет сомнений в том, что мы способны значительно усилить воздействие сновидения через понимание, и нередко бывает необходимо это сделать, ибо голос бессознательного достаточно просто заглушить. «Quod natura relinquit imperfectum, ars perficit!» («То, что природа оставила недовершенным, довершает искусство!») – гласит алхимическое изречение.

[561] Теперь мы переходим к форме сновидений и находим в них все, от мимолетных впечатлений до бесконечно развертывающихся сновидческих повествований. Тем не менее существует множество «усредненных» сновидений, в которых можно выявить некую структуру, в какой-то степени схожую со структурой драмы. Например, сновидение начинается с утверждения о месте: «Я был на улице; все случилось на проспекте» (1); или «Я был в большом здании, похожем на гостиницу» (2) и т. д. Далее нередко идет сообщение о действующих лицах: «Я гулял с моим другом X в городском саду. На перекрестке мы внезапно столкнулись с госпожой Y» (3); или: «Я сидел с отцом и матерью в купе поезда» (4); или: «Я был в униформе, вместе со многими своими сослуживцами» (5) и т. д. Гораздо реже встречаются утверждения о времени. Я называю эту фазу сновидения экспозицией. Она указывает на место действия, на людей, которые участвуют в событии, и часто – на исходную ситуацию сновидца.

[562] Вторая стадия – завязка сюжета. К примеру: «Я был на улице, на проспекте. Вдалеке показался автомобиль, который быстро приближался. Он ехал странно, и я подумал, что шофер, наверное, пьян» (1). Или: «Госпожа Y показалась мне сильно возбужденной и явно хотела мне что-то нашептать на ухо так, чтобы не слышал мой друг X» (3). Ситуация так или иначе усложняется, начинает ощущаться некое напряжение, ибо сновидец не ведает, что должно случиться.

[563] Третья стадия приносит кульминацию, или peripeteia[480]. Происходит нечто важное, что-то резко меняется и т. д. «Вдруг я оказываюсь за рулем и понимаю, что я и есть этот пьяный шофер. При этом я не пьян, но чувствовал себя на редкость неуверенно, словно внутри меня отсутствовало рулевое колесо. Я больше не в состоянии удерживать быстро едущую машину, и она врезается в стену» (1). Или: «Внезапно госпожа Y смертельно побледнела и рухнула на землю» (3).

[564] Четвертая и последняя стадия – лизис, решение или результат работы сновидения (существуют такие сны, в которых четвертая фаза отсутствует, но это отдельная проблема, которая здесь не обсуждается). Примеры: «Я вижу, что передняя часть машины разбита вдребезги. Это чужая машина, мне незнакомая. Сам я цел и в некоторой растерянности размышляю о своей ответственности» (1). Или: «Мы сочли, что госпожа Y умерла, но с нею всего-навсего случился обморок. Мой друг X восклицает: “Я должен позвать врача”» (3). Последняя стадия демонстрирует финальную ситуацию, которая одновременно есть решение, «искомое» сновидцем. В сновидении 1 мы видим размышления, которые начинаются после беспомощной путаницы – скорее, впрочем, должны начаться, так как это компенсирующее сновидение. В сновидении 3 итогом будет призыв о помощи, обращенный к третьему лицу, сведущему в своем деле.

[565] Первое сновидение принадлежит мужчине, который слегка запутался в трудных семейных обстоятельствах и не желал доводить ситуацию до крайности. Другой сновидец гадал, стоит ли ему прибегать к помощи психиатра для лечения невроза. Разумеется, эти обстоятельства не являются толкованиями сновидений, они просто обрисовывают исходное положение. Такое деление на четыре стадии можно применять на практике без особых затруднений при анализе большинства сновидений, и этот факт указывает на то, что сновидения вообще имеют «драматическую» структуру.

[566] Существенное содержание сновидческого действия, как было показано выше, есть своего рода тонко настроенная компенсация односторонности, заблуждений, отклонений и прочих недостатков сознательной установки. Например, одна моя истерическая пациентка, аристократическая дама, мнившая себя безмерно изысканной, регулярно встречалась в снах с грязными рыбачками и пьяными проститутками. В экстремальных случаях компенсация становится настолько угрожающей, что страх перед нею порождает бессонницу.

[567] Значит, сновидение может либо устрашать сновидца самым болезненным образом, либо оказывать ему моральную поддержку. Сновидения первого рода обычно посещают тех, кто, как упомянутая выше пациентка, слишком высокого мнения о себе; сновидения второго рода присущи тем, чье самоуважение невелико. Впрочем, иногда надменные люди в снах не просто терпят унижения, но даже достигают невиданных, абсурдных высот смирения, а чрезмерно скромные индивидуумы невероятно деградируют, чтобы, как говорят англичане, «ткнуться носом» в свою излишнюю скромность.

[568] Многие из тех, кто знает кое-что (но мало) о сновидениях и их смысле и кто восхищается этой изящной, явно интенциональной компенсацией, часто склоняются к предубеждению, будто сновидение обладает некоей моральной целью, будто оно предостерегает, порицает, утешает, предсказывает будущее и т. д. Если человек верит, что бессознательному всегда лучше знать, он легко угодит в ловушку и станет полагаться на сны в принятии необходимых решений, а в дальнейшем, безусловно, разочаруется, поняв, что сновидения становятся все более тривиальными и бессмысленными. Мой опыт свидетельствует, что некоторый запас сведений о психологии сновидений побуждает переоценивать силу бессознательного, и это сказывается на сознательных решениях. Бессознательное функционирует удовлетворительно, лишь когда сознательный разум полностью справляется с поручаемыми ему задачами. Возможно, сновидение в состоянии добавить то, чего сознанию недостает, или способно увлечь нас далее, когда самые усердные старания не принесли успеха. Если бы бессознательное на самом деле превосходило наш сознательный разум, затруднительно было бы постичь, в чем же заключаются преимущества сознания и почему оно вообще возникло как необходимый элемент в ходе эволюции. Если оно – всего лишь lusus naturae[481], то факт сознательного постижения нами мира и собственного существования не имеет ровным счетом никакого значения. С мнением, будто сознание есть не более чем причуда Природы, смириться непросто, и по психологическим причинам нам следует избегать такой мысли, даже будь она справедлива (по счастью, этого нам никогда не удастся доказать, впрочем, как и обратного). Тут мы вступаем уже в область метафизики, где не существует критериев истины. Но все равно нельзя ни в коем случае недооценивать тот факт, что метафизические взгляды чрезвычайно важны для благополучия человеческой души.

[569] При изучении психологии сновидений мы сталкиваемся с масштабными философскими и даже религиозными проблемами, в понимание которых изучение феномена сновидения уже успело внести немалый вклад. Но мы не можем похвастаться тем, что располагаем сегодня общеудовлетворительной теорией или каким-то объяснением этого труднопостигаемого феномена. Мы по-прежнему мало знаем о природе бессознательного психического. В этой области нам предстоит долгая, кропотливая и непредвзятая работа, которой никто не позавидует. Цель всякого исследования состоит не в том, чтобы вообразить какую-то теорию, единственно верную для всего на свете, а в том, чтобы, подвергая сомнению все теории, постепенно приближаться к истине.

XI. Психологические основания веры в духов

Доклад, прочитанный на заседании Британского общества психических исследований 4 июля 1919 г. Был опубликован в переводе на английский язык в сборнике «Труды общества психических исследований» (XXXI, 1920). На немецком впервые издано в сборнике «О психической энергии» (Цюрих, 1928). Переработанный и дополненный текст вошел в авторский сборник «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948).

Психологические основания веры в духов

[570] Оглядываясь на прошлое человечества, мы находим среди множества религиозных убеждений общераспространенную веру в существование призраков или неких воздушных существ, которые якобы обитают вблизи от людей и оказывают незримое, но заметное воздействие на человеческие судьбы. Обыкновенно этих существ считают духами или душами умерших. Это верование встречается как у современных цивилизованных народов, так и среди австралийских аборигенов, до сих пор живущих в каменном веке. Впрочем, у западных народов вера в духов на протяжении последних ста пятидесяти лет опровергалась рационализмом и научным просвещением, поэтому среди большинства нынешних образованных людей эта вера почти изгладилась, заодно с прочими метафизическими убеждениями.

[571] Но последние по-прежнему крепки в массах, и точно так же сохраняется вера в духов. «Дома с призраками» по сей день можно встретить даже в наиболее просвещенных и интеллектуально развитых городах, а крестьяне и подавно не переставали верить в козни ведьм, обращенные против домашнего скота. Более того, в нашу материалистическую эпоху, которая естественно и неизбежно выросла из рационалистического просвещения, наблюдается возрождение веры в духов – правда, на более высоком уровне. Мы не впадаем заново в темные суеверия, но проявляем к ним неподдельный научный интерес, ощущаем потребность пролить свет истины на хаос сомнительных фактов. Имена Крукса, Майерса, Уоллеса, Целльнера[482] и многих других выдающихся ученых символизируют это возрождение и восстановление веры в духов. Пусть даже фактическая природа их наблюдений подвергается сомнениям, пусть этих ученых можно обвинить в ошибках и самообмане, указанные исследователи обеспечили себе место в истории, подкрепив своими громкими именами и своими усердными изысканиями изучение суеверий, невзирая на все сопутствующие опасения и мнение окружающих. Они не страшились ни академических предрассудков, ни насмешек общественности, и в пору, когда мышление образованных людей окончательно подпало под чары материалистических догм, привлекли внимание к явлениям психического происхождения, которые как будто прямо противоречили материализму эпохи.

[572] Эти люди воплотили в себе реакцию человеческого разума на материалистическое мировоззрение. С исторической точки зрения нисколько не удивительно, что они использовали веру в духов в качестве наиболее эффективного оружия против истины, предоставляемой органами чувств, ибо вера в духов обладала тем же самым функциональным значением и для первобытного человека. Полная зависимость последнего от окружающей среды и природных обстоятельств, множество опасностей и бедствий, враждебные соседи и хищные звери со всех сторон, частые проявления неумолимости природы, острота его чувств и ощущений, алчность, неконтролируемые эмоции – все перечисленное неразрывно связывало первобытного человека с физической реальностью, а потому ему постоянно грозила участь принять сугубо материалистическую установку и утратить свое душевное начало. Однако вера в духов или, вернее, осознание духовного мира снова и снова избавляло его от уз, которыми опутывали органы чувств; это осознание убеждало его в достоверности духовной реальности, законы которой следовало соблюдать столь же тщательно и добросовестно, как и требования физической среды. Потому первобытный человек действительно живет в двух мирах. Физическая реальность одновременно является для него духовной реальностью. Физический мир отрицать невозможно, а для такого человека мир духовный реален ничуть не меньше – и не просто потому, что он так думает, а по причине наивного осознания духовных явлений. Всякий раз, когда подобная наивность утрачивается из-за соприкосновения с цивилизацией и ее губительным «просвещением», дикарь теряет толику зависимости от духовных законов и, соответственно, деградирует. Даже христианство не спасает его от духовного разложения, поскольку развитые религии, наподобие христианства, требуют утонченного психического, которое ощущает их положительное влияние.

[573] Для первобытного человека феномен духов есть прямое доказательство реальности духовного мира. Если мы спросим, что для него означает этот феномен и в чем тот проявляется, то выясним, что чаще всего это будут видения, связанные с призраками или духами. Принято считать, что подобные видения шире распространены среди первобытных, чем среди цивилизованных людей, причем подразумевается, что такие видения – всего-навсего суеверия, а цивилизованные люди видят призраков, только когда им нездоровится. Не подлежит сомнению, что цивилизованный человек куда реже прибегает к гипотезе о существовании духов, но, по моему мнению, этот психический опыт среди современных людей встречается столь же часто, как и среди людей первобытных. Единственное различие состоит в том, что первобытный человек говорит о призраках, а европеец рассуждает о сновидениях, фантазиях и нервных симптомах, которые для него важны меньше, чем для первобытного человека. На мой взгляд, европеец, доведись ему стать участником тех же испытаний и церемоний, какие проходит знахарь-колдун, желающий вызвать духов, обрел бы опыт сродни опыту дикаря. Безусловно, он истолковал бы этот опыт иначе и отнесся бы к нему снисходительно, однако фактической стороны дела это не меняет. Хорошо известно, что европейцы обретают крайне любопытный психический опыт, когда им случается продолжительное время обитать в примитивных условиях или когда они оказываются в какой-то иной необычной психологической ситуации.

[574] Одним из главнейших источников первобытной веры в духов выступают сновидения. Очень часто реальные люди в сновидениях становятся «актерами», и первобытный человек охотно принимает их за духов или призраков. Сновидения для него несравненно более значимы, нежели для человека культурного (kulturmenschen). Он не только всем рассказывает о своих снах, но и наделяет их необыкновенной важностью, так что нередко складывается впечатление, будто он не в состоянии отличить сны от реальности. Для человека цивилизованного сны, как правило, лишены всякой ценности, пусть даже отдельные люди приписывают некоторым сновидениям особое значение вследствие их загадочного и поразительного содержания. Тем самым подкрепляется достоверность утверждения, что сны ниспосылаются «свыше». Но такое ниспослание непременно предполагает того, кто ниспосылает духа или призрака, хотя современному разуму такое логическое умозаключение почему-то чуждо. Превосходным примером здесь будет тот факт, что мертвые порой приходят в сновидения живых; первобытные люди наивно усматривают в этих образах выходцев с того света.

[575] Еще одним источником веры в духов являются психогенные заболевания, нервные расстройства, в особенности истерического характера, нередкие среди первобытных людей. Поскольку подобные болезни проистекают из психических конфликтов, по большей части бессознательных, то дикарю кажется, что они вызваны какими-то людьми, живыми или мертвыми, но так или иначе причастными к его субъективному конфликту. Если причастным оказывается умерший, то естественно допускается, что это его дух нападает и чинит козни. Причины патогенных конфликтов нередко кроются в детстве и тесно связаны с воспоминаниями о родителях, а потому нетрудно понять, почему первобытный человек придает такое значение духам мертвых и родичей. Отсюда вырастает широко распространенное почитание предков, которое, по сути, есть прежде всего способ уберечь себя от злобы мертвых. Всякому, знакомому с нервными болезнями, известно, сколь велико влияние родителей на пациента. Многие пациенты ощущают преследование со стороны родителей, даже если те давно умерли. Психологическое воздействие родительских фигур настолько значительно, что во множестве культур разработаны целые системы поклонения, призванные умилостивить предков[483].

[576] Вне сомнения, душевные болезни тоже играют большую роль в ряду причин, вызывающих веру в духов. Среди первобытных людей эти болезни, насколько мы знаем, носят преимущественно бредовый, галлюцинирующий или кататонический характер, то есть, совершенно очевидно, относятся в целом к проявлениям шизофрении – болезни, которой страдает подавляющее большинство хронически нездоровых в умственном отношении пациентов. Во все эпохи и повсюду о помешанных говорили, что они одержимы злыми духами, и это убеждение подкреплялось собственными галлюцинациями пациентов. Причем мучения доставляют не столько видения, сколько «голоса». Очень часто это голоса родственников или людей, имеющих какое-либо отношение к психологическому конфликту пациента. Наивному разуму такие галлюцинации, разумеется, представляются действиями духов.

[577] Невозможно рассуждать о вере в духов без того, чтобы не затронуть вопрос о вере в существование души. Эта вера коррелирует с верой в духов. Поскольку, согласно первобытным убеждениям, призрак есть, как правило, дух умершего человека, то прежде он должен был быть душой этого человека. Это особенно заметно там, где считается, что у каждого человека всего одна душа. Но такое мнение господствует не везде: часто человеку приписывают две или более души, причем одна из них переживает кончину и является бессмертной. В таких случаях дух умершего оказывается лишь одной из нескольких душ живого. То есть это лишь часть целостной души, как бы ее психический фрагмент.

[578] Потому вера в наличие души есть необходимое основание для веры в духов, по крайней мере в том случае, в той степени, в какой речь идет о духах умерших. Впрочем, первобытные люди верят не только в духов умерших. Существуют также стихийные демоны, которые никогда не были ни людскими душами, ни частями этих душ. Значит, данная группа духов должна иметь иное происхождение.

[579] Прежде чем излагать психологические основания веры в души, я хотел бы коротко суммировать уже упомянутые факты. Я выделил три главных источника веры в духов, служащие для нее твердой опорой: видения призраков, сновидения и патологические нарушения психической жизни. Наиболее распространенными и обыденными здесь являются сновидения, неоспоримая важность которых для понимания примитивной психологии сегодня общепризнана. Что же такое сновидение?

[580] Cновидение есть творение психического, возникающее в состоянии сна без сознательной мотивации. Во сне сознание гаснет не полностью, всегда остается некоторая его доля. Например, в большинстве сновидений ощущается присутствие эго, пускай это эго подвержено строгим ограничениям и причудливо искажено (его обозначают как «сонное эго»). Это лишь обрывок, тень бодрствующего эго. Сознание возникает, лишь когда с эго ассоциируются психические элементы, а эго представляет собой психический комплекс с чрезвычайно крепкими связями. Сон редко бывает вообще без сновидений, и потому можно допустить, что активность эго-комплекса нечасто прекращается целиком – обыкновенно она ограничивается сном лишь до известной степени. Психическое содержание, ассоциируемое с эго во сне, конфликтует с ним точно так же, как конфликтуют внешние обстоятельства повседневной жизни, из-за чего в сновидениях мы обнаруживаем себя в ситуациях, немыслимых для нас в состоянии бодрствования, но при этом близко схожих с теми, в которые мы попадали в действительности. Как и наяву, реальные люди и предметы оказываются в нашем поле зрения, и тем самым сновидческие образы словно привносят иную реальность в сознающую область «сонного эго». Мы не чувствуем себя творцами сновидений, нам, скорее, кажется, что сны приходят к нам откуда-то со стороны. Они не подчиняются нашим указаниям, а повинуются собственным законам. Очевидно, что это автономные психические комплексы, формирующиеся на собственном материале. Мы не знаем источника их побуждений и поэтому полагаем, что они исходят из бессознательного. Этими словами мы признаем существование независимых психических комплексов, ускользающих из-под власти нашего сознания, приходящих и исчезающих согласно собственным правилам. В состоянии бодрствования мы воображаем, что мыслим самостоятельно и можем порождать мысли в любое время по желанию. Также мы думаем, что знаем, откуда они берутся, знаем, почему и зачем они нам нужны. Когда какая-то мысль возникает помимо нашей воли или неожиданно исчезает против нашей воли, мы чувствуем, что произошло нечто исключительное, даже аномальное. Различие между психической активностью в состоянии бодрствования и состоянии сна представляется нам поэтому чрезвычайно важным. Наяву психическое видится подвластным сознательной воле, а вот в состоянии сна оно порождает странное, непостижимое содержание, поступающее будто бы из другого мира.

[581] То же самое справедливо в отношении видений. Они подобны снам, но возникают в состоянии бодрствования. Видения проникают в сознание заодно с осознаваемыми впечатлениями и представляют собой не что иное, как следы моментального вторжения бессознательных элементов. Сходное явление наблюдается и при умственных расстройствах. Как бы ни с того ни с сего, среди окружающих звуков и звуковых волн извне ухо, стимулируемое позывом изнутри, начинает слышать психические «голоса», которые никак не связаны с непосредственным содержанием сознательных процессов[484]. Наряду с суждениями, порождаемыми интеллектом, впечатлениями от органов чувств в психике возникают мнения и убеждения, принудительно овладевающие субъектом, основанные, как кажется, на чувственном восприятии, но на самом деле поступающие из бессознательного. Это бредовые идеи и фантазии.

[582] Общим для всех трех описанных выше типов явлений будет тот факт, что психическое не есть нераздельное целое, оно есть делимое и более или менее разделенное целое. Пусть отдельные его части связаны одна с другой, они при этом относительно независимы – до такой степени, что некоторые фрагменты психического очень редко или вовсе никогда не соединяются с эго. Я называю такие осколки психического «автономными комплексами», и моя теория комплексов опирается на их существование[485]. Согласно этой теории, эго-комплекс составляет основную характеристику нашего психического. Но это далеко не единственный комплекс. Другие – чаще да, чем нет – соединяются с эго-комплексом и тем самым осознаются, однако они также способны какое-то время существовать без соединения с эго-комплексом. Превосходным и общеизвестным примером здесь послужит история обращения апостола Павла. Пускай само обращение обычно представляется совершенно внезапным и неожиданным, мы знаем по опыту, что подобное глубокое переживание всегда требует длительной инкубации. Лишь когда подготовка завершается, то есть когда индивидуум «созревает» для обращения, в вихре эмоций возникает новое «прозрение» в сознании. Савл – так апостола звали ранее – уже долгое время бессознательно был христианином, чем и объясняется его фанатическая ненависть к христианам, ведь фанатизм всегда присущ тем, кого одолевают скрытые сомнения. Потому-то, кстати, обращенные оказываются наихудшими фанатиками. Видение Христа по дороге в Дамаск лишь знаменовало собой миг, когда бессознательный комплекс Христа соединился с эго Павла. Тот факт, что Христос предстал перед ним объективно в видении, получает объяснение, если вспомнить, что христианство Савла было бессознательным комплексом, проекцией и как бы ему не принадлежало. Он не мог признать себя христианином, а потому, сопротивляясь Христу, ослеп – и исцелился лишь вмешательством другого христианина. Мы знаем, что психогенная слепота всегда есть бессознательное нежелание видеть, и в случае Савла ее нужно соотнести с его фанатичным сопротивлением христианству. Это сопротивление, о чем свидетельствуют апостольские послания, никогда не угасало полностью и прорывалось порой в форме припадков, которые ошибочно приписывали эпилепсии. Эти припадки знаменовали внезапное возвращение старого «комплекса Савла», который был вытеснен обращением, как ранее – комплекс Христа.

[583] По соображениям интеллектуальной этики мы должны воздержаться от объяснения обращения Павла метафизическими причинами, не то придется объяснять аналогичным образом все подобные случаи наших пациентов. А это, в свою очередь, может привести к совершенно абсурдным умозаключениям, неприемлемым для разума и чувства.

[584] Автономные комплексы наиболее отчетливо проявляются в сновидениях и видениях наяву, патологических галлюцинациях, бредовых идеях и фантазиях. Поскольку эго их не осознает, они всегда возникают изначально в форме проекций. В сновидениях они принимают облик других людей, в видениях проецируются в пространство, как и те голоса, которые слышат душевнобольные и которые нельзя приписать людям из ближайшего окружения пациентов. Идея преследования, как мы знаем, часто ассоциируется с конкретными людьми, которых пациент наделяет качествами собственного бессознательного комплекса. Он воспринимает этих людей как врагов потому, что он сам враждебен своему бессознательному комплексу; так и Савл восставал против комплекса Христа, будучи не в состоянии осознать его в себе, и преследовал христиан как выразителей этого комплекса. Мы видим, как подобное постоянно происходит в нашей повседневной жизни: люди без колебаний проецируют свои допущения относительно других и, соответственно, любят или ненавидят ближних. Поскольку самосознание доставляет хлопоты и достичь его непросто, они предпочитают судить без малейших ограничений, не понимая, что всего-навсего проецируют себя и становятся жертвами глупой иллюзии. Они не принимают в расчет несправедливость и немилосердность такого отношения, а уж тем более не задумываются над тем, что теряют часть личности, когда, из-за откровенной небрежности, предаются непозволительной роскоши переносить собственные ошибки и заслуги на других. Чрезвычайно недальновидно думать, будто другие люди настолько же глупы и неполноценны, как и я сам, и следует, конечно, осознавать тот ущерб, которым чревато приписывание собственных высоких душевных качеств аморальным личностям, озабоченным корыстными целями.

[585] Следовательно, с психологической точки зрения духи суть бессознательные автономные комплексы, проецируемые вовне, поскольку они лишены непосредственной связи с эго[486].

[586] Ранее я отмечал, что вера в существование души является необходимым коррелятом веры в духов. Духи ощущаются нами как нечто чуждое и не принадлежащее нашему эго, а вот с душой (или душами) все обстоит совершенно иначе. Первобытный человек ощущает близость или влияние духа как нечто неприятное или опасное, он испытывает изрядное облегчение после того, как духа изгоняют. Зато ему кажется, что потеря души сродни болезни; более того, он часто приписывает тяжкие физические заболевания утрате души. Известны многочисленные ритуалы по призыву «птицы-души» обратно в тело больного. Детей нельзя бить, потому что их души могут оскорбиться и улететь. То есть для первобытного человека душа – это нечто, в обычных обстоятельствах ему принадлежащее, тогда как духи суть что-то такое, чего обычно рядом быть не должно. Первобытный человек избегает мест обитания духов или приходит туда, снедаемый страхом, только по религиозным или магическим надобностям.

[587] Множественность душ указывает на множественность сравнительно автономных комплексов, способных вести себя как духи. Комплексы души как бы принадлежат эго, их утрата представляется патологией; а для комплексов-духов верно обратное: их соединение с эго вызывает болезни, зато отчуждение от эго ведет к выздоровлению. Соответственно, примитивная патология распознает два источника заболевания – утрату души и одержимость духом. Эти две теории поддерживают одна другую и обеспечивают душевное равновесие. Поэтому следует допустить существование бессознательных комплексов, исходно относящихся к эго, наряду с существованием комплексов, которые исходно к нему не относятся. Первые будем называть комплексами души (seelenkomplexe), а вторые – комплексами-духами (geisterkomplexe).

[588] Это различение, широко распространенное среди первобытных народов, вполне соответствует моему определению бессознательного. Согласно моему взгляду, бессознательное разделяется надвое, и обе части строго различимы. Первая часть – это личное бессознательное, которое включает все психические элементы, забываемые на протяжении индивидуальной жизни. Их следы сохраняются в бессознательном, даже если всякая сознательная память о них утрачивается. Кроме того, личное бессознательное охватывает все сублиминальные впечатления и восприятия, слишком слабые по своему запасу энергии для того, чтобы стать осознанными. Сюда нужно присовокупить и те бессознательные комбинации представлений, которые тоже чересчур слабы и смутны, чтобы стать сознательными. Наконец, личное бессознательное содержит все психические элементы, несовместимые с сознательной установкой. Это целая группа элементов, преимущественно тех, что признаются этически, эстетически или интеллектуально недопустимыми и потому вытесняются. Человек не может постоянно чувствовать и думать возвышенно, правильно и правдиво; в стараниях соблюдать идеальную установку автоматически вытесняется все то, что ей не соответствует. Если, как почти всегда бывает с расщеплениями личности, какая-либо одна функция, например мышление, получает чрезмерное развитие и начинает преобладать в сознании, то чувства, скажем, оттесняются и постепенно погружаются в бессознательное.

[589] Другую часть бессознательного психического я называю безличным, или коллективным бессознательным. Как следует из названия, ее элементы не индивидуальные, а коллективные, то есть принадлежат не какому-то отдельному индивидууму, а целой группе индивидуумов, как правило, целому народу или даже всему человечеству. Элементы коллективного бессознательного не приобретаются на протяжении жизни одного человека, это творения врожденных форм и инстинктов. Ребенок не имеет врожденных представлений, но обладает высокоразвитым мозгом, который функционирует определенным образом. Этот мозг унаследован нами от предков и является хранилищем психической деятельности всей человеческой расы. Поэтому ребенок при вступлении в жизнь уже располагает органом, способным функционировать точно так же, как он функционировал от начала человеческой истории. В мозгу заложены исходные инстинкты, а также примордиальные образы, всегда составлявшие основу человеческого мышления – это настоящая сокровищница мифологических мотивов[487]. Разумеется, непросто доказать существование коллективного бессознательного у нормального человека, однако время от времени мифологические представления проникают в его сновидения. Эти элементы яснее всего обнаруживаются в случаях умственного расстройства, в особенности при шизофрении, когда мифологические образы зачастую изливаются вовне поразительным потоком. Душевнобольные нередко продуцируют комбинации представлений и символов, которые невозможно объяснить опытом их индивидуальной жизни; приходится обращаться к истории общечеловеческого разума. Это образчики первобытного мифологического мышления, которое воспроизводит собственные первичные формы, а не воспроизведение сознательного опыта[488].

[590] Личное бессознательное содержит комплексы, принадлежащие индивидууму и составляющие неотъемлемую часть его психической жизни. Если некий комплекс, который должен соединяться с эго, становится бессознательным – по причине вытеснения или снижения его интенсивности, – индивидуум испытывает ощущение потери. Наоборот, когда утраченный комплекс снова осознается, благодаря, например, психотерапевтическому лечению, то индивидуум ощущает прилив психической энергии[489]. Многие неврозы возможно исцелить таким способом. С другой стороны, если к эго присоединяется комплекс коллективного бессознательного, если он осознается, то он ощущается как чуждый, посторонний – и одновременно вызывающий жгучее любопытство. Сознательный разум неизменно подпадает под его влияние, либо воспринимает его как некую патологию, либо отчуждается этим комплексом от нормальной жизни. Связь коллективного содержания с эго всегда выражается в ощущении отчужденности, ведь к индивидуальному сознанию добавляется нечто, чему следовало бы оставаться неосознанным, то есть отделенным от эго. Если это содержание получается снова удалить из сознания, пациент испытывает облегчение и чувствует себя более нормальным. Вторжение подобного содержания является характерным симптомом ранней стадии многих душевных расстройств. Пациентов одолевают странные, причудливые мысли, кажется, что мир меняется на глазах, лица людей выглядят жуткими масками и т. д.[490]

[591] Содержание личного бессознательного воспринимается как часть нашей собственной психики, но содержание коллективного бессознательного для нас чужое, как если бы оно поступало откуда-то извне. Повторная интеграция личного комплекса приносит облегчение и нередко служит исцелению, тогда как вторжение комплексов коллективного бессознательного зачастую производит неприятное и даже опасное воздействие. Здесь очевидна параллель с примитивной верой в души и духов: души соотносятся с автономными комплексами личного бессознательного, а духи – с комплексами коллективного бессознательного. С научной точки зрения мы довольно прозаически называем «психологическими комплексами» страшных существ, обитающих во мраке первобытных лесов. Но, принимая во внимание необыкновенно важную роль, которую вера в души и духов сыграла в истории человечества, нельзя довольствоваться простым установлением наличия этих комплексов; нужно углубленно изучать их природу.

[592] Эти комплексы можно легко выявить посредством ассоциативного эксперимента[491]. Сама процедура проста. Экспериментатор называет слово-раздражитель, а испытуемый реагирует на него как можно быстрее, произнося первое же слово, что пришло на ум. Время реакции замеряют по секундомеру. Поневоле ожидаешь, что на все простые слова испытуемый будет откликаться приблизительно с одной и той же скоростью, что лишь «трудные» слова потребуют более продолжительного времени реакции. Но на практике это совсем не так. Иногда наблюдается необычайно замедленная реакция на очень простые слова, а вот на «трудные» слова отклик следует почти мгновенно. Более внимательное обследование показывает, что время ответа обыкновенно возрастает тогда, когда слово-раздражитель эмоционально заряжено. Помимо увеличения времени реакции, отмечаются характерные нарушения, которые здесь обсуждать неуместно. Эмоционально заряженными обычно оказываются элементы, связанные с тем, что испытуемый желал бы сохранить в тайне – болезненные и потому вытесненные воспоминания, даже такие, о существовании которых он сам не догадывался, и т. п. Когда слово-раздражитель затрагивает такой комплекс, испытуемый теряется с ответом – или ему на ум приходит столько идей, что он не в силах выбрать между ними; а бывает, что он дает ответ и тут же поправляет себя и т. д. Когда после завершения эксперимента испытуемого спрашивают, какие именно отклики вызывали у него конкретные слова, обнаруживается, что нормальные реакции запоминаются хорошо, а вот слова, связанные с комплексами, забываются.

[593] Эти особенности обнажают свойства автономных комплексов. Эти комплексы создают помехи, когда разум реагирует на вопрос, вследствие чего ответы даются с задержкой или не даются вообще, либо возникает неадекватная реакция, которая нередко сопровождается вытеснением воспоминания об ответе. Комплекс вмешивается в сознательное воление и нарушает его устремленность, потому-то мы и называем эти комплексны автономными. Если подвергнуть эксперименту невротика или душевнобольного, то мы увидим, что комплексы, нарушающие реакцию, выступают одновременно сущностными элементами психического расстройства. Они не просто меняют реакции, но и оказываются симптомами. У меня бывали случаи, когда некие слова-раздражители вызывали странные, явно бессмысленные ответы, а сами звуки вырывались у испытуемого словно вопреки его воле, как если бы через него вещало какое-то чуждое существо. Это и есть проявление бессознательного автономного комплекса. При возбуждении внешними раздражителями комплексы способны провоцировать внезапное замешательство, сильные эмоции, депрессию, тревожное состояние и пр., а также они могут выражаться в галлюцинациях. Если коротко, они ведут себя таким образом, что первобытные представления о духах вдруг превращаются в превосходное их описание.

[594] Можно развить эту параллель и далее. Отдельные комплексы возникают благодаря мучительным переживаниям или болезненному опыту в жизни индивидуума – опыту эмоционального характера, оставляющему раны в психическом. Нередко тяжелое переживание такого рода разрушает ценные качества личности. В результате появляются бессознательные комплексы личного свойства. Первобытный человек обычно справедливо говорит об утрате души, ибо какие-то части психического при этом действительно исчезают. Таково происхождение множества автономных комплексов. Этот источник их появления очевиден, ибо он находится вовне, где каждый способен его заметить, но другой источник скрыт и с трудом поддается постижению, поскольку он взаимодействует с восприятиями и впечатлениями коллективного бессознательного. Индивидуум, как правило, стремится рационализировать эти внутренние восприятия, свести их к внешним причинам, но это мало ему помогает. По своей сути перед нами иррациональные элементы, о наличии которых он ранее не подозревал и которые он тщетно старается отыскать во внешнем опыте. Первобытный человек выражает такое переживание крайне удачно, когда утверждает, что на него напал некий незримый дух. Насколько я могу судить, подобное случается либо когда происходит какое-то событие, полностью разрушающее прежнюю установку индивидуума, либо когда по какой-то причине элементы коллективного бессознательного накапливают столько энергии, что начинают влиять на сознательный разум. На мой взгляд, так бывает, когда жизнь многочисленной группы или целого народа претерпевает глубокие политические, социальные или религиозные изменения. Такая перемена всегда влечет за собой смену психологической установки. Потрясения в ходе истории обычно приписываются исключительно воздействию внешних причин, но я считаю, что внешние обстоятельства зачастую являются всего-навсего поводом изменить психологическую установку, давным-давно ожидавшую мгновения проявиться в бессознательном. Социальные, политические и религиозные условия влияют на коллективное бессознательное в том отношении, что все эти факторы, вытесняемые из сознательной религиозной или философской установки человеческого общества, накапливаются в коллективном бессознательном и заряжают его содержание. Отдельные люди, наделенные особо чувствительной интуицией, ощущают эти изменения в коллективном бессознательном и преобразуют ощущения в общедоступные лозунги. Новые идеи распространяются быстро, ведь параллельные изменения происходят и в бессознательном других людей. Налицо всеобщая готовность принять эти новые идеи, хотя, с другой стороны, возможно и сильное сопротивление. Новые идеи – не просто враги старых, они также выражаются, как правило, в крайне неприемлемой форме.

[595] Всякий раз при проявлении элементов коллективного бессознательного происходит воздействие на сознательный разум и ощущается замешательство. Если причиной выступает крушение ожиданий и надежд индивидуума, то велика опасность того, что коллективное бессознательное потеснит реальность. Мы получим патологию. Если, с другой стороны, причиной будет протекание психических процессов в общем бессознательном, то индивидуум может почувствовать угрозу или дезориентацию, но итоговое состояние при этом не будет патологическим – по крайней мере с его точки зрения. Тем не менее душевное состояние людей как целостной группы можно уподобить психозу. Если перевод бессознательного на язык сознания оказывается успешным, то приходит некое ощущение свободы. Движущие силы, скрытые в бессознательном, перенаправляются в сознание и образуют новый источник энергии, который может, впрочем, питать разрушительный энтузиазм[492].

[596] Духи далеко не всегда опасны и вредны. Превращаясь в идеи, они могут оказывать благотворное воздействие. Хорошо известный пример такого перевода коллективного бессознательного на понятный язык – чудо Пятидесятницы. Для сторонних наблюдателей апостолы впали в состояние экстатического опьянения: «А иные, насмехаясь, говорили: они напились сладкого вина»[493]. Но именно в этом состоянии они распространяли новое вероучение, в котором выразились бессознательные ожидания народа и которое удивительно быстро распространилось по всей Римской империи.

[597] Духи суть комплексы коллективного бессознательного, которые проявляют себя тогда, когда индивидуум утрачивает адаптацию к реальности – или когда идут поиски замены для прежней неадекватной установки, присущей целому народу. Соответственно, духи – это либо патологические фантазии, либо новые, но смутно угадываемые идеи.

[598] Психогенез духов мертвых протекает, как мне кажется, следующим образом. Когда человек умирает, чувства и эмоции его родственников, то есть их с ним связь, теряют приложение к реальности и проваливаются в бессознательное, где происходит возбуждение коллективных элементов, оказывающих угнетающее воздействие на сознание. Батаки и многие другие первобытные племена утверждают, что, когда человек умирает, его личность меняется к худшему и потому он непременно старается навредить живым. Такое отношение, несомненно, опирается на жизненный опыт, который подсказывает, что стойкая привязанность к умершему делает жизнь менее ценной и может даже стать причиной психического расстройства. Негативный эффект проявляет себя в форме утраты либидо, депрессии и физической немощи. Имеются также разнообразные отчеты со всех уголков мира о таких посмертных явлениях, как нашествия призраков. В их основе главным образом лежат психические факты, от которые нельзя отмахнуться. Очень часто именно суеверный страх – каковой, что любопытно, сопутствует всеобщему просвещению – становится поводом к поспешному уничтожению крайне интересных свидетельств очевидцев, и в результате эти свидетельства навсегда утрачиваются для науки. Я неоднократно выслушивал подобные рассказы от своих пациентов, а также видел воочию несколько случаев. Но мой материал слишком скуден для того, чтобы строить на нем верифицируемые гипотезы. Тем не менее лично я убежден, что духи и прочие сущности имеют отношение к психическими фактам, которые наша академическая мудрость отказывается замечать, пускай они вполне явственно предстают нам в сновидениях.

[599] В настоящей статье я обрисовал психологическое истолкование проблемы духов с точки зрения современного знания о бессознательных процессах. Я полностью удовлетворился изложением психологической стороны вопроса и намеренно избегал рассуждать о том, существуют ли духи сами по себе и возможно ли убедительно доказать их существование эмпирическим способом. Мне представляется, что выяснять подобное – вовсе не напрасная трата времени и сил, однако сам я не в том положении, чтобы проводить эксперименты, которые что-либо доказали бы, а потому, надеюсь, читатель согласится со мной – отыскать достоверные свидетельства реального существования духов чрезвычайно затруднительно; обычные разговоры спиритов суть, как правило, всего-навсего психические творения, плоды работы личного бессознательного[494]. Но есть ряд исключений, о которых следует упомянуть. Прежде всего хотелось бы привлечь внимание к замечательной истории Стюарта Э. Уайта[495], изложенной в его книгах. Здесь разговоры с духами куда содержательнее, чем при обычных контактах такого рода. Например, мы находим множество архетипических идей, включая архетип самости, и можно было бы подумать, что Уайт заимствовал кое-что из моих сочинений. Если забыть о возможности сознательного плагиата, то криптомнезическое воспроизведение в данном случае видится мне маловероятным. Скорее, перед нами подлинное и спонтанное воспроизведение коллективного архетипа. В этом нет ничего экстраординарного, поскольку архетип самости широко встречается в мифологии и в творениях индивидуальной фантазии. Спонтанное вторжение коллективных элементов, о существовании которых в бессознательном уже давно известно психологии, отражает общую склонность медиумов фильтровать содержание бессознательного на пути к сознанию. Я проштудировал большое количество изданий спиритуалистической литературы, желая выявить указанную склонность, и пришел к выводу, что в спиритизме мы имеем спонтанную попытку бессознательного стать осознанным в коллективной форме. Психотерапевтические усилия так называемых духов направлены на живых – либо непосредственно, либо опосредованно, через усопших, дабы придать духам больше сознания. Спиритизм как коллективное явление стремится тем самым к той же цели, что и медицинская психология, и в своем стремлении, как видно из примера, производит те же основные идеи и образы (под маской «учения о духах»), которые характерны для природы коллективного бессознательного. Все это, несмотря на шумиху, не доказывает ровным счетом ничего относительно гипотезы о существовании духов. Но все сразу меняется, стоит нам взяться за подтвержденные случаи тождества. Я не готов следовать модному поветрию и объявлять все то, чего не понимаю, надувательством простаков. Быть может, найдется и вправду немного доказательств, способных выдержать проверку на криптомнезию и, прежде всего, на экстрасенсорное восприятие. Наука не вправе выказывать наивность в подобных вопросах. Тем не менее я рекомендую всем, кто интересуется психологией бессознательного, книги Стюарта Уайта[496]. По-моему, самая увлекательная его книга – «Свободная Вселенная», а «Дорога, которую я знаю» привлекает тем, что является великолепным введением в метод «активного воображения», который я сам использую более тридцати лет при лечении неврозов – как средство донесения бессознательных элементов до сознания. В книгах Уайта нам откроется все то же примитивное уравнение: мир духов = земля сновидений (бессознательное).

[600] Эти парапсихические явления, как правило, воспринимаются как связанные с фигурой медиума[497]. Мой опыт позволяет считать их внешними эффектами бессознательных комплексов. Я совершенно убежден в том, что это именно экстериоризация. Мне доводилось неоднократно наблюдать телепатические проявления бессознательных комплексов, а также ряд парапсихических явлений. Но во всем этом я не вижу какого-либо доказательства существования духов, и до тех пор, пока подобные доказательства не предъявлены, всю эту область надлежит относить к ведению психологии[498]. Полагаю, наука должна установить для себя такое ограничение. Но не следует забывать о том, что наука есть не более чем порождение интеллекта, а сам интеллект – лишь одна из нескольких главных психических функций; его недостаточно для создания полной картины мироздания. Для этого понадобится и другая функция – чувство. Нередко можно услышать, как чувство противопоставляют интеллекту, но мы не всегда можем доказать, что чувства вторичны. Еще имеется сублиминальное восприятие бессознательного, недоступное интеллекту и потому выпадающее из сугубо интеллектуальной картины мира. Посему у нас есть все основания признать за интеллектом ограниченную ценность. Работая с интеллектом, мы должны действовать научно и придерживаться эмпирических принципов – пока не появятся неопровержимые свидетельства их непригодности.

XII. Дух и жизнь

Лекция, прочитанная 29 октября 1926 г. на заседании Литературного общества в г. Аугсбург. В печатном виде была опубликована в журнале «Форма и содержание», вып. 2 (1926), затем вошла в авторский сборник «Проблемы души нашего времени» (Цюрих, 1931).

Дух и жизнь

[601] Связь духа и жизни относится к числу явлений, столь неоднозначных по своему характеру, что необходимо постоянно соблюдать бдительность, иначе мы рискуем запутаться в сети слов, к которым прибегаем в попытках разрешить эту величайшую загадку. Ведь как еще осмыслять те почти безграничные комплексы фактов, которые мы называем «духом» или «жизнью», если не облачать их в словесные одеяния, которые сами суть лишь инструменты интеллекта? Такое недоверие к словам доставляет, конечно, определенные неудобства, но мне оно представляется вполне уместным при обсуждении основополагающих явлений. Слова «дух» и «жизнь» хорошо нам знакомы, известны с незапамятных времен; они как пешки на шахматном поле, которые тысячи лет мыслители перемещали вперед и назад. Пожалуй, затруднения возникли уже в седой древности, когда кто-то с изумлением обнаружил, что живое дыхание, покидающее тело с последним хрипом, означает нечто большее, чем простое движение воздуха. Поэтому вряд ли случайно, что ономатопоэтические слова – ruach, ruch, roho (на древнееврейском, арабском и суахили, соответственно) – обозначают дух ничуть не менее ясно, чем греческое πνεῦμα или латинское spiritus.

[602] Но знаем ли мы, знакомые с этим выраженным в словах понятием, что такое на самом деле дух? Уверены ли мы, что, употребляя это слово, все люди подразумевают одно и то же? Разве слово «дух» не является наиболее – и раздражающе – многозначным среди всех слов? Одно и то же вербальное выражение, «дух», используется для описания невыразимой, трансцендентной идеи всеобъемлющего значения, а также для обыденных целей – и здесь оно оказывается синонимом английского слова «mind»; последнее может означать мужество, интерес к жизни, остроумие или призрака, представлять бессознательный комплекс, который вызывает спиритические явления, скажем, верчение столов, автоматическое письмо, стук и т. д. В переносном смысле это слово употребляют для характеристики преобладающего умонастроения конкретной социальной группы («духа», который в ней правит). Наконец это слово описывает материальные явления, когда мы говорим о винных или нашатырных парах или об алкоголе (spirit) как таковом. Перед нами не дурная шутка, а достойное уважения наследие нашего языка; с другой стороны, оно парализует движение мысли, встает трагическим препятствием на пути всех, кто жаждет достичь горних высот чистоты идей по лестнице из слов. Когда я произношу слово «дух», то, даже предельно тщательно подбирая точный его смысл, который желаю передать, не в моих силах все же полностью исключить многочисленные прочие значения.

[603] Поэтому мы должны задать себе принципиальный вопрос: что именно обозначает слово «дух», когда его употребляют в связи с понятием жизни? Ни при каких обстоятельствах нельзя по умолчанию допускать, что каждый человек будто бы точно знает смысл слов «дух» или «жизнь».

[604] Будучи не философом, а эмпириком, я во всех сложных вопросах склонен принимать решение на опыте. Когда отыскать прочную основу в опыте не представляется возможным, я предпочитаю оставить вопрос без ответа. Поэтому я всегда стремлюсь сводить абстрактные понятия к их эмпирической основе, чтобы удостовериться, насколько это получится, в том, что я знаю, о чем говорю. Должен признаться, что о сути «духа» мне известно ничуть не больше, чем о сути «жизни». Последнюю я знаю лишь в облике живого тела, а вот о том, какова она сама по себе, в абстрактном состоянии, не могу даже смутно догадываться по форме слова. Выходит, что вместо «жизни» надлежит рассуждать о живом теле, а вместо «духа» – о психических факторах. Это нисколько не означает, что я пытаюсь уклониться от ответа на исходный вопрос и предаться размышлениям о взаимоотношениях тела и разума. Напротив, я надеюсь, что эмпирический подход поможет отыскать реальные основания духа – причем не за счет жизни.

[605] Понятие живого тела в рамках нашей задачи доставляет меньше затруднений, нежели общее понятие жизни, ибо тело принадлежит к зримой и осязаемой реальности и не ускользает от нашего восприятия. Полагаю, все согласятся с тем, что тело есть внутренне цельная (zusammenhängendes) система материальных элементов, приспособленная для жизни, и потому выступает проявлением живого существа, доступным чувственному восприятию. Если упрощать, оно представляет собой целесообразно упорядоченную материю, которая обеспечивает бытие живого существа. Чтобы избежать двусмысленности, хочу обратить внимание на то, что в приведенное мною определение тела не включается нечто, расплывчато охарактеризованное как «живое существо». Данное разграничение двух явлений (я не желаю в настоящий момент ни отстаивать его, ни критиковать) призвано лишь подчеркнуть, что тело нельзя понимать как «скопище» инертной материи; его следует трактовать как материальную систему, готовую к жизни и позволяющую жить, но при условии, что, несмотря на всю свою готовность жить, оно не в состоянии обойтись без «живого существа». Ведь, даже если оставить в стороне всякую ценность «живого существа», тело само по себе лишено кое-чего, необходимого для жизни, а именно – психического фактора. Мы постигаем это, прежде всего, на собственном непосредственном опыте, а косвенно узнаем из опыта других людей. Кроме того, это знание мы черпаем из научного изучения высших позвоночных, и потому, при полном отсутствии противоречащих доводов, должны признавать наличие такого фактора у низших животных и даже у растений.

[606] Нужно ли нам теперь согласиться с тем, что «живое существо», о котором я говорил выше, равнозначно психическому фактору, непосредственно воспринимаемому нами в человеческом сознании, – а тем самым вновь прийти к древнему дуализму души и тела? Или же некие основания все-таки оправдывают отделение «живого существа» от психического? Тут нам придется и психическое рассматривать как целеполагающую систему, как скопление материи, не просто готовой жить, но уже живой, или, точнее, как скопление жизненных процессов. Я вовсе не уверен, что эта точка зрения встретит всеобщее одобрение, поскольку люди настолько привыкли представлять разум и тело как цельный живой организм, что будет непросто впредь усматривать в психическом всего-навсего совокупность жизненных процессов, протекающих в теле.

[607] Насколько наш опыт вообще позволяет делать выводы о сущности психического, он показывает психические процессы как явления, зависимые от нервной системы. Мы можем утверждать достаточно смело, что нарушения в работе тех или иных участков мозга влекут за собой соответствующие психические расстройства. Спинной и головной мозг, по сути, состоят из взаимосвязей между сенсорными и моторными путями, так называемых рефлекторных дуг. Что конкретно имеется в виду, лучше всего объяснить на примере. Предположим, что человек дотрагивается пальцем до горячего предмета; ожог мгновенно возбуждает нервные окончания в теле. Это ощущение изменяет состояние всех проводящих путей вплоть до спинного мозга и далее до головного мозга. В спинном мозгу клетки нервных узлов, воспринимающие тактильное раздражение, передают измененное состояние соседним клеткам моторных узлов, которые, в свою очередь, направляют сигнал мышцам руки, из-за чего происходит внезапное сокращение мышц и рука отдергивается. Все случается настолько быстро, что осознанное восприятие боли зачастую приходит лишь тогда, когда рука уже отдернута. Реакция осуществляется автоматически и фиксируется сознанием впоследствии. Но события в спинном мозге достигают воспринимающего эго в форме записи, или образа, который возможно снабдить понятиями и наименованиями. Если отталкиваться от этой схемы рефлекторной дуги, то есть движения раздражителя извне вовнутрь и следования сигнала изнутри наружу, можно представить себе процессы, лежащие в основе разума.

[608] Возьмем теперь менее простой пример. Мы слышим неясный звук, который поначалу только побуждает нас прислушаться, чтобы понять, что он означает. В этом случае слуховой раздражитель вызывает в мозгу целый ряд представлений, связанных с этим раздражителем. Частично это будут звуковые образы, частично зрительные, частично чувственные. Слово «образ» я употребляю исключительно в значении представления. Психическая сущность может быть осознаваема, то есть может быть представлена лишь в том случае, если она обладает свойствами образа и потому представима. Далее я буду называть все сознательные элементы образами, поскольку они суть отображения мозговых процессов.

[609] Череда образов, вызванных слуховым раздражителем, внезапно дополняется хранящимся в памяти звуковым образом, который связан со зрительным образом, например, со звуком, издаваемым гремучей змеей. За этим немедленно поступает сигнал тревоги ко всем мышцам тела. Рефлекторная дуга завершена, но в данном случае она будет отличаться от предыдущей – мозговой процесс, последовательность мыслительных образов, вклинивается между чувственным раздражителем и моторной реакцией. Спонтанное напряжение тела, в свою очередь, воздействует на сердце и кровяные сосуды, стимулируя процессы, которые мыслительно воспринимаются как чувство страха.

[610] Таким образом, мы можем получить представление о природе психического. Оно состоит из отображенных образов простых мозговых процессов и воспроизведения этих образов в почти бесконечной последовательности. Указанные образы обладают свойством осознанности. Природа сознания представляет собой загадку, решения которой я не знаю. Впрочем, можно сказать, что всякое психическое становится осознанным тогда, когда оно вступает в отношения с эго. Если этих отношений нет, то оно остается бессознательным. Явление забывчивости показывает, насколько часто и легко элементы психического утрачивают связь с эго. Потому можно уподобить сознание лучу прожектора. Только те объекты, на которые падает сноп света, оказываются в поле нашего восприятия. Объект, таящийся в темноте, при этом не перестает существовать: его попросту не замечают. Значит, то, чего я не осознаю, находится где-то там, в состоянии, пожалуй, не сильно отличном от того, в котором оно доступно для эго.

[611] Выходит, что сознание можно трактовать как состояние соотнесенности с эго. Но критически важным здесь является само эго. Что мы должны под ним понимать? При всей его видимой цельности ясно, что эго есть чрезвычайно сложное образование. Оно складывается из образов чувственных восприятий (органы чувств передают раздражения как изнутри, так и извне) и, кроме того, из огромного количества накопленных образов прошлых процессов. Все эти разнообразные элементы нуждаются в могущественной объединяющей силе, которая сцепляла бы их вместе, и способность к этому мы уже определили как свойство сознания. То есть сознание как будто выступает необходимой предпосылкой существования эго. Но ведь без эго сознание немыслимо. Это очевидное противоречие возможно, полагаю, разрешить, если считать эго отображением не одного-единственного, а множества процессов и их взаимодействий; по сути, мы говорим о всех процессах и элементах, которые и составляют эго-сознание. Их разнообразие фактически формирует единство, поскольку связь с сознанием действует как своего рода сила притяжения и стягивает вместе отдельные элементы – в направлении того, что можно было бы назвать мнимым центром. Посему я говорю не просто об эго как таковом, но об эго-комплексе, обоснованно предполагая, что эго, обладая изменчивой структурой, является непостоянным и не может именоваться просто «эго». (К сожалению, здесь не место для обсуждения классических вариаций, возникающих у душевнобольных или в сновидениях.)

[612] Взгляд на эго как на скопление психических элементов логически подводит нас к следующему вопросу: является ли эго центральным образом и, следовательно, единственным выразителем человеческой личности в целом? Все ли элементы и функции с ним связаны и в нем выражаются?

[613] На этот вопрос мы должны ответить отрицательно. Эго-сознание есть комплекс, который не охватывает человеческую личность целиком: оно забывает бесконечно больше, чем знает. Оно слышит и видит многое, но лишь малая толика из этого осознается. Есть мысли, которые возникают и обретают завершенную форму за пределами сознания, а эго о них не подозревает. Эго вряд ли имеет хотя бы смутное представление о чрезвычайно важной регулятивной функции симпатической нервной системы применительно к внутренним телесным процессам. Пожалуй, эго обнимает собой всего-навсего мизерную часть того, что должно было бы постигать совершенное сознание.

[614] Поэтому эго может быть лишь фрагментарным комплексом (teilkompex). Не исключено, что это единственный в своем роде комплекс, внутренняя связность которого и порождает сознание. Но разве не всякое сочетание элементов психического ведет к осознанности? Непонятно, почему комбинация некоей части сенсорных функций и некоей части материала памяти формирует сознание, а объединение других частей психического этого результата не достигает. Комплекс зрительных, слуховых и т. п. образов обладает крепкой, хорошо организованной внутренней связностью. Нет оснований считать, что этот комплекс тоже не может сделаться сознанием. Как показывает случай слепоглухонемой Хелен Келлер[499], человеку достаточно осязания и телесных ощущений, чтобы обрести сознательность, пусть даже ограниченную указанными чувствами. Поэтому для меня эго-сознание есть синтез различных «чувственных сознаний», в котором самостоятельность каждого отдельного сознания тонет в единстве вышестоящего эго.

[615] Поскольку эго-сознание распространяется не на все психические действия и явления, то есть не содержит в себе все возможные образы, и поскольку даже сильная воля не позволяет ему охватить иные, закрытые для него области, то, естественно, встает вопрос о том, существует ли какое-то другое сочетание психических явлений, подобное эго-сознанию? Такое сознание можно было бы вообразить как более высокое или более широкое, а эго в нем предстало бы объективным содержанием (тот же зрительный акт, к примеру, является предметом моего осознания) и, подобно зрению, сливалось бы с прочими событиями и действиями, которые я не осознаю. Наше эго-сознание могло бы в результате угодить в некое полное сознание, замкнуться в нем, как меньший круг в большем.

[616] Акты зрения, слушания и т. д. сами по себе порождают собственные образы, которые, будучи соотнесены с эго, придают этим актам осознанность, и точно так же эго, повторю, может пониматься как образ или отражение совокупности всех деятельностей, им постигаемых. Можно было бы предположить, что всякая психическая активность ведет к формированию ее образа и что в этом состоит ее сущностная природа, вследствие чего такая активность и называется «психической». Трудно понять, почему бессознательная психическая активность не должна также обладать свойством порождать образы наподобие тех, которые представляются сознанию. А поскольку человек кажется замкнутым живым единством, то напрашивается вывод, что образы всех его психических активностей сливаются в целостный образ, и та его часть, которая человеку становится известной (если становится), может рассматриваться как эго.

[617] У меня нет убедительных доводов против такого предположения, но ему суждено оставаться пустой фантазией до тех пор, пока оно не понадобится нам в качестве объяснительного принципа. При этом, пускай возникла бы потребность в некоем высшем сознании для объяснения определенных психических фактов, упомянутая выше гипотеза сохранит свою условность, ведь доказать наличие сознания, отличного от известного нам, – задача, превосходящая возможности нашего разума. Ни в коем случае нельзя исключать того, что нечто, пребывающее во мраке за пределами нашего сознания, будет принципиально отличаться от всего, что мы можем себе вообразить в самых дерзновенных мечтах.

[618] В ходе дальнейшего изложения я еще вернусь к этой теме. Пока же мы оставим ее в стороне и вернемся к первоначальному вопросу о душе и теле[500]. Из того, что было сказано выше, должно быть ясно, что душа состоит преимущественно из образов. Это последовательность образов в самом широком смысле слова, не случайное наложение или череда, а структура, наделенная смыслом и целью, наглядным «изображением» жизнедеятельности. Материал тела, готового к жизни, нуждается в душе, чтобы стать жизнеспособным, и точно так же душа предполагает наличие живого тела для оживления своих образов.

[619] Быть может, душа и тело составляют пару противоположностей и как таковые выражают некую цельную сущность, природу которого нельзя познать ни извне, то есть по материальным проявлениям, ни изнутри, то есть по внутреннему, непосредственному восприятию. Согласно древним верованиям, человек обретает бытие через слияние души и тела. Но правильнее, пожалуй, рассуждать о непознаваемой живой сущности (исходная природа которой остается тайной; добавим только, что она смутно выражает квинтэссенцию «жизни»). Эта живая сущность внешне предстает материальным телом, однако внутренне есть последовательность образов, отпечатков происходящих в теле жизненных процессов. Это две стороны одной монеты, и не удается избавиться от ощущения, что разделение на душу и тело окажется в конечном счете всего лишь выдумкой разума, который сознательно предпринял уничижение, по интеллектуальной необходимости разделил целое надвое, а мы сами стали необоснованно приписывать этим двум составляющим самостоятельное бытие.

[620] Наука до сих пор не преуспела в попытках разгадать жизнь – будь то в органической материи или в таинственных последовательностях мыслительных образов; в результате мы по-прежнему норовим отыскать «живую сущность», бытие которой приходится выводить вне рамок непосредственного опыта. Всякий, знакомый с пропастями физиологии, приходит в смятение при мысли о них, а у всякого, причастного к изучению души, становится тяжело на сердце при мысли о том, удастся ли хоть когда-нибудь «познать» что-либо в этом «отражении».

[621] С этой точки зрения стоило бы отказаться от всякой надежды на выяснение чего-либо существенного о том, что скрывается за изменчивым понятием «дух». Ясно, как кажется, только одно: «живая сущность» есть квинтэссенция жизни в теле, а «дух» есть квинтэссенция жизни в душе; недаром ведь понятие духа смешивается с понятием души. При таком рассмотрении «дух» обитает в той же запредельной (nebelhaften) реальности, что и «живая сущность». А сомнения по поводу того, разделимы ли на самом деле душа и тело, можно распространить и на мнимый контраст между «духом» и «живой сущностью». Не исключено, что и они – одно и то же.

[622] Насколько необходимы все эти возвышенные понятия? Неужели мы не готовы довольствоваться и без того уже достаточно таинственным противоречием между душой и телом? С естественно-научной точки зрения нам следовало бы остановиться. Но существует другая точка зрения, удовлетворяющая научной этике, и она не просто позволяет, но буквально требует, чтобы мы шли дальше и пересекли границу, которая кажется непреодолимой. Эта точка зрения – психологическая.

[623] До сих пор я опирался в своих рассуждениях на реалистическую точку зрения естественно-научного мышления, не подвергая сомнению собственный выбор. Но, чтобы вкратце пояснить, что понимается под психологической точкой зрения, мне придется показать обоснованность сомнений относительно бесспорной ценности реалистической точки зрения. Возьмем в качестве примера то, что обыденный разум признает наиболее реальным из всего, то есть материю. Относительно природы материи у нас имеются лишь наисмутнейшие теоретические догадки, которые суть не что иное, как образы, созданные нашим разумом. Движения волн или солнечное излучение, улавливаемые моим зрением, восприятие переводит в ощущение света. Именно психическое, благодаря своему запасу образов, придает миру цвета и звуки; такова предельно реальная и предельно рациональная «действительность» в своей простейшей форме, то есть чрезвычайно сложно организованная структура мысленных образов. Следовательно, нет смысла говорить о том, будто что-либо воспринимается непосредственно, поскольку все равно вмешивается психическое. Все им опосредуется, переводится, фильтруется, получает аллегорическую форму, искажается и даже фальсифицируется. Мы настолько глубоко погружены в пелену бесконечно изменчивых и непостоянных образов, что хочется воскликнуть вместе со знаменитым скептиком[501]: «Нет ничего абсолютно истинного, даже сказанное не совсем верно». Пелена вокруг нас столь густа и обманчива, что мы вынуждены изобретать точные науки, дабы уловить хотя бы проблеск так называемой «реальной» природы мироздания. Конечно, наивному разуму этот избыточно яркий мир вовсе не кажется туманным, но, если окунуться в душу первобытного человека и сопоставить его образ мира с образом у человека цивилизованного, наивный разум, возможно, осознает, в каких плотных сумерках мы по-прежнему живем.

[624] Все, что мы знаем о мире, как и все, что мы непосредственно ведаем о себе, суть элементы сознания, приходящие к нам из отдаленных и непредставимых источников. Я не оспариваю ни относительную ценность реалистической точки зрения, esse in re, ни ценность идеалистической точки зрения, esse in intellectu solo, но мне хотелось бы объединить эти крайние противоположности через esse in anima[502], то есть посредством психологической точки зрения. Непосредственно мы живем исключительно в мире образов.

[625] Если принимать данную точку зрения всерьез, то это повлечет за собой своеобразные последствия. Мы обнаружим, что ценность психических фактов нельзя будет подвергнуть ни эпистемологической критике, ни научной проверке. Единственным выходом останется вопрос – существует сознательное содержание или нет? Если да, то оно достоверно само по себе. Естественная наука может быть привлечена, только когда мы делаем утверждение о чем-то, представленном во внешнем мире; к эпистемологической же критике мы обращаемся, лишь когда нечто непознаваемое выдается за познаваемое. Воспользуемся примером, знакомым каждому из нас. Естественные науки не смогли отыскать никакого «Бога», эпистемологическая критика доказала невозможность познания Бога, но психическое утверждает существование Бога. То есть Бог есть психический факт, непосредственно доступный опыту, иначе никто и никогда не рассуждал бы о Боге. Этот факт достоверен сам по себе, не нуждается в каких-либо внепсихологических доказательствах и не доступен ни для какой внепсихологической критики. Быть может, это самый непосредственный и именно поэтому самый реальный опыт, над которым нельзя насмехаться и который нельзя оспаривать. Только люди с плохо развитым ощущением действительности или упорствующие в своих заблуждениях могут отрицать эту истину. Пока восприятие Божества не требует всеобщего признания истинности или абсолютного бытия Бога, никакая критика невозможна, ведь иррациональный факт, например, существование слонов, критике не подлежит. Тем не менее восприятие Божества является относительно общим, поскольку едва ли не каждый в целом знает, что понимается под выражением «опыт познания Бога». Сей факт встречается довольно часто, и его должна признавать научная психология. Также мы не вправе попросту поворачиваться спиной к тому, что принято называть суевериями. Когда человек говорит, будто видел призрака, или считает себя околдованным (причем для него это не пустые слова), то речь снова идет о факте опыта, настолько общем, что всякому известно, каково значение слов «призрак» и «колдовство». Поэтому мы можем быть уверены, что и в данных случаях имеем дело с четко оформленным комплексом психических фактов, который как таковой «реален» ничуть не менее видимого мною света. Не знаю, каким образом возможно доказать существование призрака умершего человека в эмпирической реальности, и не могу вообразить, какими логическими методами удалось бы неоспоримо доказать продолжение жизни после смерти, но тем не менее приходится считаться с тем обстоятельством, что во все времена и во всех краях психическое притязало на знание о существовании призраков. Я должен это учитывать наряду с тем фактом, что многие люди полностью отрицают этот субъективный опыт.

[626] После такого довольно общего пояснения я хотел бы вернуться к понятию духа, которое мы не смогли описать с прежней, реалистической точки зрения. Слово «дух», подобно слову «Бог», обозначает объект психического опыта, существование которого во внешнем мире не может быть доказано и не может быть познано рационально. Таково значение этого слова в самом возвышенном толковании. Стоит нам избавиться от предрассудка, будто необходимо соотносить понятие либо с объектом внешнего опыта, либо с априорными категориями разума, как мы получаем возможность сосредоточить внимание и интерес на той странной и непознанной сущности, которая зовется «духом». В таком случае всегда полезно рассмотреть вероятную этимологию слова, поскольку нередко случается так, что история слова проливает неожиданный свет на природу психического факта, за ним стоящего.

[627] В древневерхненемецком Geist и в англосаксонском gast обозначали сверхъестественное существо, противопоставляемое человеку во плоти. Согласно Клюге[503], исходное значение слова вызывает сомнения, но оно как будто связано с древнескандинавским geisa («гневаться»), готтским us-gaisyan («выходить из себя»), швейцарско-немецким uf-gaista («быть вне себя») и английским aghast («объятый страхом, пораженный»). Эта связь подкрепляется иными оборотами речи. «Быть обуянным гневом» означает, что на человека что-то находит, овладевает им, понуждает, подчиняет себе, проникает внутрь, забирается в душу и т. д. На допсихологической стадии развития, да и в поэтическом языке, обязанном своей выразительностью жизненной первобытности, аффекты и эмоции персонифицируются в образе демонов. Быть влюбленным означает, что вас пронзила стрела Амура; что Эрида бросила яблоко раздора и т. п. Когда мы оказываемся «вне себя от гнева», то очевидно, что мы перестали быть собой, что нами овладел демон или дух.

[628] Примитивное окружение, в котором когда-то возникло слово «дух», существует и поныне, на психическом, разумеется, уровне чуть ниже сознания. Но современный спиритизм показывает, что требуется крайне незначительное усилие для того, чтобы этот осколок первобытной ментальности снова оказался на поверхности. Если этимологическая цепочка верна (что само по себе вполне вероятно), то «дух» в этом смысле есть образ персонифицированного аффекта. К примеру, если некто позволяет себе увлечься неосмотрительными высказываниями, мы говорим, что он не следит за своей речью, явно подразумевая, что его речь как бы обрела самостоятельность, вырвалась и сбежала от него. С психологической точки зрения мы бы сказали, что любой аффект склонен становиться автономным комплексом, отрываться от иерархии сознания и, когда это возможно, увлекать за собой эго. Поэтому неудивительно, что первобытный разум усматривает во всем этом происки чуждых незримых существ – духов. Получается, что дух есть образ автономного аффекта, вот почему в античности уместно называли духов imagines – образами.

[629] Обратимся теперь к другим контекстам употребления понятия «дух». Фраза «Он ведет себя в духе своего покойного отца» все еще обладает двойным значением, поскольку здесь слово «дух» в равной степени отсылает и к призраку умершего, и к образцу поведения. Другие обороты речи – «привнести новый дух», «веет новым духом» и пр. – обозначают обновление ментальной установки. Притом в основе все равно лежит представление об одержимости духом, который, например, может стать spiritus rector[504] какой-то группы. Еще можно сказать так, выражая обеспокоенность: «В этой семье царит дух раздора».

[630] Тут мы имеем дело уже не с персонификацией аффектов, а с визуализацией общего образа мыслей или, выражаясь психологически, общей установки. Дурная установка, представляемая злым духом, выполняет для наивного ума практически ту же самую психологическую функцию, что и персонифицированный аффект. Многих это утверждение может удивить, поскольку под «установкой» обычно понимается отношение к чему-либо, коротко говоря, деятельность эго, причем целенаправленная. Впрочем, установка или образ мыслей далеко не всегда порождаются волением; куда чаще они обязаны своеобразием ментальному воздействию, то есть образцам и влиянию окружающей их среды. Как известно, находятся люди, дурная установка которых словно отравляет атмосферу, их дурной пример заразителен, своей нетерпимостью они раздражают других. В школе единственный озорник способен испортить настрой целому классу, а веселый и безобидный нрав (дух) ребенка в иной ситуации может рассеять мрак семейной обстановки, что, разумеется, возможно, лишь когда индивидуальные установки улучшаются благодаря положительному примеру. Вдобавок установка может возникать даже вопреки сознательной воле – как говорится, «дурная компания портит добрый нрав». Наиболее отчетливо это заметно в массовых внушениях.

[631] Значит, установка или наклонности могут навязываться сознанию извне или изнутри, подобно аффектам, и потому они могут выражаться посредством тех же самых речевых оборотов. На первый взгляд установка выглядит сложнее аффекта по своему «устройству». Но при более тщательном рассмотрении мы обнаруживаем, что это не так, поскольку большинство установок, осознанно или неосознанно, опирается на некую максиму, зачастую приобретающую форму пословицы. В некоторых случаях стоящие за установками максимы выявляются легко, и не составляет труда понять, откуда они взялись. Нередко установка даже выражается единственным словом, которое, как правило, обозначает некий идеал. Довольно часто квинтэссенцией установки выступает не максима и не идеал, а личность, почитаемая и побуждающая себе подражать.

[632] Воспитатели используют в своей работе эти психологические факты и стараются прививать полезные установки при помощи максим и идеалов; отдельные установки и вправду превращаются в руководящие принципы на всю жизнь человека. Они овладевают людьми, подобно духам. На более примитивной ступени восприятия они видятся хозяевами, пастырями, poimen или poimandres[505], воплощениями руководящих принципов в облике символических фигур.

[633] Здесь мы приближаемся к понятию «духа», которое выходит далеко за рамки анимистической картины. Мудрые изречения и пословицы суть, как правило, плоды богатого опыта вкупе с индивидуальными усилиями, подведение итога множеству наблюдений и «прозрений» несколькими меткими словечками. Если, например, подвергнуть обстоятельному анализу евангельское суждение: «И последние станут первыми»[506], попытаться реконструировать весь тот опыт, который выразился в этом изречении, то нельзя не подивиться богатству и зрелости впечатлений, положенных в основу этих слов. Это поистине «внушительное» суждение, поражающее ум, который его воспринимает, и, быть может, навсегда им овладевающее. Те изречения или идеалы, что содержат в себе богатейший жизненный опыт и глубочайшие размышления над ним, и составляют «дух» в наивысшем понимании этого слова. Когда руководящий принцип такого рода обретает абсолютную власть, мы говорим о жизни, проживаемой под этой властью, как об «одухотворенной» или «духовной». Чем весомее и чем побудительнее руководящий принцип, тем более ему присуща природа автономного комплекса, который твердо противостоит эго-сознанию.

[634] Впрочем, следует помнить о том, что эти максимы и идеалы, даже наилучшие среди них, не являются магическими заклинаниями беспредельного могущества; они утверждают свое господство лишь при определенных условиях, когда нечто в нас им откликается, когда некий аффект готов «влиться» в предложенную форму. Только через воздействие эмоций идея или любой руководящий принцип могут стать автономным комплексом; без этого воздействия идея останется подчиненным понятием, жертвой произвола сознательного разума, простым интеллектуальным инструментом без побудительной силы. Идея, которая есть всего-навсего инструмент, не оказывает влияния на жизнь, поскольку в таком состоянии она мало чем отличается от обычных слов. Наоборот, когда идея превращается в автономный комплекс, она воздействует на индивидуума посредством эмоций.

[635] Но не нужно думать, будто эти автономные установки возникают по сознательному волению и по сознательному выбору. Когда я говорю, что им требуется помощь эмоций, то с теми же основаниями мог бы сказать, что для возникновения автономной установки необходима бессознательная готовность наряду с сознательной волей. Нельзя, так сказать, захотеть стать одухотворенным. Принципы, которые мы можем выбирать и к которым можем стремиться, всегда пребывают в области наших суждений и подчиняются нашему сознательному намерению, а потому они попросту не способны сделаться чем-то таким, что повелевает сознательной волей. То есть выбор принципа, управляющего нашей установкой, – это скорее произвол судьбы.

[636] Конечно же, могут спросить, не будет ли для некоторых людей руководящим принципом их собственная свободная воля, вследствие чего они станут преднамеренно выбирать установки? Не думаю, что кто-то сумел достичь и вообще в состоянии достичь такого богоподобного статуса, но мне известно, что многие люди идут к своему идеалу, будучи одержимыми героической идеей абсолютной свободы. Все мы в чем-то да зависимы, в чем-то ограниченны, поскольку богами не являемся.

[637] Дело в том, что наше сознание вовсе не охватывает человеческую личность в целом; оно есть и остается частью личности. Во вступительном слове я упомянул о возможности того, что наше эго-сознание – далеко не единственное сознание в нашей системе, что, быть может, оно подчинено более широкой сознательности, как простые комплексы подчинены эго-комплексу.

[638] Мне, признаться, неведомо, каким образом мы могли бы доказать существование сознания, более возвышенного или более широкого, нежели эго-сознание; но если оно все-таки существует, то для эго-сознания это обширное сознание должно быть чрезвычайно тревожным фактором. Поясню свою мысль на простом примере. Вообразим, что наша оптическая система обрела собственное сознание и поэтому сделалась своего рода личностью, которую мы назовем «зрительной личностью». Эта зрительная личность, скажем, обнаружила некий чудесный вид и целиком погрузилась в его созерцание. Внезапно акустическая система слышит гудок автомобиля. Это восприятие остается вне осознания оптической системы. От эго – вновь способом, недоступным оптической системе – поступает приказ мышцам переместить тело на другое место в пространстве. Вследствие перемещения объект зрительного восприятия вдруг исчезает. Умей глаза думать, они наверняка пришли бы к выводу, что световой мир подвержен всевозможным разрушительным воздействиям (störungsfaktoren).

[639] Нечто подобное просто обязано случиться, существуй более широкое сознание, то есть сознание, которое, как я указывал ранее, есть образ цельного человека. Но насколько реальны те разрушительные воздействия, неподвластные ничьей воле и не подлежащие вмешательству? Таится ли где-то в нас нечто неосязаемое и неощущаемое, в котором можно усмотреть источник таких разрушений? На первый вопрос мы без лишней суеты можем ответить утвердительно. В обычных людях, не говоря уже о невротических личностях, легко обнаруживаются признаки явных вмешательств и нарушений, привнесенных из иной области. Настроение неожиданно меняется, откуда-то обрушивается головная боль, имя друга, которого надо было представить, исчезает из памяти, некая мелодия преследует нас с самого утра, мы хотим что-то сделать, но силы для этого куда-то пропали… Мы забываем то, чего совершенно не собирались забывать, мы с удовольствием отходим ко сну, однако сон от нас бежит – или приходит, но приносит с собой фантастические и тревожащие сновидения; очки у нас на носу, но мы продолжаем их искать; новый зонтик оставлен неизвестно где… Этот список можно было бы продолжать до бесконечности. Что касается психологии невротиков, мы сталкиваемся в этом случае с самыми парадоксальными нарушениями. Проявляются поразительные патологические симптомы, хотя болезнь не затронула ни один внутренний орган. Без малейшего органического расстройства температура тела подскакивает до 40 градусов, или наблюдается удушье, вызванное тревогой без малейших к тому оснований; возникают навязчивые идеи, бессмысленность которых очевидна самому пациенту, сыпь появляется и исчезает без всякого повода и без лечения. И здесь список тоже бесконечен. Безусловно, для каждого случая находится более или менее удовлетворительное объяснение, но оно не годится для прочих случаев. При этом в самом факте психических нарушений сомневаться не приходится.

[640] Теперь обратимся ко второму вопросу – об источнике нарушений. Нам известно, что медицинская психология выдвинула понятие бессознательного и наглядно показала, что упомянутые нарушения вызываются бессознательными процессами. Как если бы наша «зрительная личность» обнаружила, что наряду со зримыми определяющими факторами должны существовать и незримые. Если факты нас не обманывают, то бессознательные процессы далеки от неразумности. Они напрочь лишены автоматического и механического характера, причем в степени, которая откровенно изумляет. Они ни в коей мере не уступают сознательным процессам в сложности, более того, нередко превосходят остротой наши сознательные «прозрения».

[641] Наша воображаемая «оптическая персона» могла бы усомниться в том, что внезапные нарушения в световом мире происходят по воле другого сознания. Сходным образом мы сами вправе сомневаться в наличии более широкого сознания, имея для того оснований не больше, чем есть у «оптической персоны». Но, поскольку мы не в силах воспринять и постичь более широкое сознание, нам вполне пристало именовать эту темную для нас область бессознательным, не делая поспешного вывода, будто она сама по себе лишена сознания.

[642] Здесь я снова возвращаюсь к своей первоначальной гипотезе о более высоком уровне сознания, потому что проблема, которая нас интересует, а именно, управляющая жизнью власть духа, связана с процессами за пределами эго-сознания. Чуть выше я упоминал как бы между делом, что идея, лишенная эмоциональной силы, никогда не сможет стать фактором, управляющим жизнью. Также я отметил, что появление того или иного образа мыслей или установки (то есть «духа») зависит от произвола судьбы, тем самым подчеркивая, что сознательный разум не способен создавать автономные комплексы по собственной воле. Комплекс не является автономным, пока он не будет навязан нам принудительно, пока не докажет наглядно свое превосходство над сознательной волей. Кроме того, перед нами одно из тех нарушений, которые происходят из темной области психического. Когда я ранее говорил, что идея должна вызывать эмоциональный отклик, то под этим подразумевалась бессознательная готовность, которая, благодаря своей аффективной природе, проистекает из глубинных уровней, не доступных сознанию. То есть наш сознательный разум не может вырывать «корни» нервных симптомов; для этого требуются эмоциональные процессы, которые даже сами в состоянии воздействовать на симпатическую нервную систему. Ничто не мешает нам заявить, что, когда более широкое сознание считает момент подходящим, побудительная идея подается эго-сознанию в виде безусловного распоряжения. Всякий, кто осознает свой руководящий принцип, знает, с каким беспрекословным авторитетом тот повелевает его жизнью. Но обычно сознание слишком занято достижением каких-то манящих целей и потому не утруждается осмыслением духа, определяющего его развитие.

[643] С психологической точки зрения феномен духа, как и любой автономный комплекс, предстает в качестве намерения бессознательного, стоящего над намерениями эго-сознания или хотя бы вровень с ними. Для правильного определения сущности того, что называем духом, нам бы следовало говорить о более «высоком» сознании, чем о бессознательном, поскольку понятие духа как будто связано с представлением о его превосходстве над эго-сознанием. Такое превосходство приписывается духу не в результате сознательных размышлений, а считается его сущностной особенностью, что очевидно из записей всех эпох, от Священного Писания и до «Заратустры» Ницше. Психологически дух проявляется как отдельная сущность, причем отчетливо – пророчески – порою наблюдаемая, а в христианской догматике выступает как третья ипостась в Троице. Эти факты показывают, что дух далеко не всегда есть просто максима или идея, подлежащая изложению; в своих сильнейших и самых непосредственных проявлениях он демонстрирует особую самостоятельную жизненность, становится обособленной сущностью. Пока дух возможно выражать и описывать как постижимый принцип или четкую идею, он ничуть не будет восприниматься в качестве самостоятельной сущности. Но когда идея или принцип утрачивают объяснимость, когда их происхождение и намерения перестают познаваться, но продолжают навязывать себя, тогда дух неизбежно начинает восприниматься как самостоятельная сущность, как некое более высокое сознание, а его непостижимая и превосходящая обычную природа уже не может быть выражена человеческим разумом. Наши способности выражения в итоге вынуждены прибегать к иным средствам – они создают символы.

[644] Под символом ни в коем случае не следует понимать аллегорию или знак; скорее это некий образ, который должен, насколько возможно, описывать смутно различимую природу духа. Символ ничего не объясняет и не определяет, но указывает вовне, на значение, которое неясно провидится, однако пока не постигается, которое невозможно удовлетворительно выразить никакими привычными словами нашего языка. Дух, подлежащий переводу в понятие, есть психический комплекс, воспринимаемый в пределах нашего эго-сознания. Он ничего не порождает и не достигает ничего сверх того, что мы в него вложили. Но дух, для выражения которого требуется символ, есть психический комплекс, содержащий в себе зачатки необозримых возможностей. Наиболее очевидным и наилучшим примером здесь будет действенность христианской символики, чья сила изменила ход истории. Если без предубеждения оценить влияние раннехристианского духа на умы обыкновенных людей второго столетия[507], то нам останется лишь изумляться. С другой стороны, никакой иной дух не был столь же творческим. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он ощущался как божественный.

[645] Именно отчетливо ощущаемое богоподобное превосходство придает феномену духа характер откровения и абсолютную власть (безусловно, опасные качества); ведь то, что можно было бы назвать «высшим» сознанием, отнюдь не всегда возвышается, если судить с точки зрения наших сознательных ценностей, оно часто и сурово конфликтует с нашими признанными идеалами. Строго говоря, это гипотетическое сознание надлежит трактовать просто как «более широкое», дабы не возникало предубеждения, будто оно непременно выше в интеллектуальном или моральном отношении. На свете множество духов, темных и светлых. Поэтому нужно быть готовыми к признанию того взгляда, что дух не абсолютен, что он является чем-то относительным, нуждается в завершении и совершенствовании через жизнь. Известно множество случаев, когда дух настолько овладевал человеком, что жил уже не человек, а сам дух, причем способом, который не сулил богатой и полнокровной жизни, который калечил человека. Вовсе не утверждаю, будто смерть христианских мучеников была напрасным, бесцельным самоуничтожением, – напротив, такая смерть означала более полную, нежели иные, жизнь; скорее я имею в виду дух некоторых сект, полностью отрицавших жизнь. Что станется с духом, когда он истребит человека? Разумеется, строгие монтанистские[508] воззрения вполне соответствовали высшим нравственным требованиям эпохи, но они одновременно разрушали жизнь. Поэтому дух, соответствующий нашим высшим идеалам, встанет, полагаю, перед пределами, установленными самой жизнью. Конечно, он необходим для жизни, поскольку простая эго-жизнь, как мы хорошо знаем, совершенно недостаточна и неудовлетворительна. Лишь жизнь, прожитая «в духе», является по-настоящему ценной. Примечательно, что жизнь, которую проживают под властью эго, скучна не только для самого человека, но и для тех, кто его окружает. Полнота жизни требует большего, нежели одно эго; она нуждается в духе, то есть в независимом и руководящем комплексе, который один способен придать жизненное выражение тем психическим возможностям, что недоступны эго-сознанию.

[646] Но рядом со стремлением к слепой и беспорядочной жизни имеется и стремление принести в жертву духу всю свою жизнь ради обретения его творческого превосходства. Это стремление превращает дух в злокачественную опухоль, бессмысленно разрушающую человеческую жизнь.

[647] Жизнь есть мера истинности духа. Дух, отвлекающий человека от жизни, находящий удовлетворение в самом себе, – это дух ложный; правда, часть вины ложится и на человека, который волен выбирать, предаться этому духу или нет.

[648] Жизнь и дух – те две силы или необходимости, между которыми помещается человек. Дух наделяет смыслом его жизнь и сулит возможность величайшего расцвета. Но без жизни духу не обойтись, ибо его истина – ничто, если она не жизнеспособна.

XIII. Основные положения аналитической психологии

Доклад, прочитанный на заседании Венского культурного союза в 1931 г. и впервые опубликованный под названием «Открытие души» в том же году в Берлине (Europäische Revue, VII: 2/7, июль 1931). Под новым названием и с незначительными доработками статья появилась в сборнике «О реальности души» (Цюрих, 1934).

Основные положения аналитической психологии

[649] В Средние века, равно как и в Античности, принято было считать, что душа субстанциальна. Вообще-то человечество в целом придерживалось этого убеждения с незапамятных времен, и лишь во второй половине девятнадцатого столетия появилась так называемая «психология без души». Под влиянием научного материализма все, чего нельзя увидеть глазами или пощупать руками, подверглось сомнению; над незримым даже потешались из-за его предполагаемой схожести с метафизическим. Ничто не признавалось ни «научным», ни достоверным без восприятия органами чувств либо без обнаружения каких-то физических причин. Этот радикальный переворот, впрочем, назревал задолго до пришествия философского материализма. Когда духовная катастрофа Реформации подвела итог готической эпохе с ее неутолимым стремлением к высотам духа, ее географической замкнутостью и ограниченностью мировоззрения, вертикаль европейского психического оказалась рассеченной горизонталью современного сознания. Сознание перестало развиваться вверх и начало расширяться, как географически, так и философски. Настала эпоха великих путешествий, эпоха расширения умственных горизонтов посредством эмпирических открытий. Вера в субстанциальность духовного все больше и больше отступала под натиском крепнущего убеждения, будто субстанциально лишь физическое, и, наконец, спустя почти четыреста лет, ведущие европейские умы и исследователи начали воспринимать психическое как зависимое от материи и материальной каузальности.

[650] Разумеется, у нас нет ни малейших оснований полагать, что именно философия или естествознание явились причиной такого переворота. Всегда находилось достаточно разумных философов и ученых, обладавших ясностью и глубиной мышления, которые крайне неохотно мирились с этим иррациональным смещением точки зрения; некоторые даже отваживались протестовать, но у них не нашлось последователей, а сами они были вынуждены уступить валу неразумного (если не сказать – болезненно возбужденного), согласия признать предельную значимость физического мира. Не стоит думать, что столь радикальный переворот мировоззрения мог бы случиться вследствие сознательных размышлений, ведь никакая цепочка мыслей не в состоянии доказать или опровергнуть существование как духа, так и материи. Оба понятия, в чем сегодня убеждается всякий образованный человек, суть просто символы, обозначающие нечто неведомое и неисследованное; оно постулируется или оспаривается в зависимости от индивидуального темперамента или в соответствии с духом эпохи (Zeitgeist). Ничто не мешает теоретизирующему интеллекту трактовать душу как сложный биохимический феномен, по сути своей случайное смешение электронов, или, с другой стороны, считать непредсказуемое поведение электронов свидетельством психической жизни.

[651] Тот факт, что метафизика духа в девятнадцатом столетии была вытеснена метафизикой материи, следует воспринимать как интеллектуальное мошенничество (gaukelei), но с психологической точки зрения это беспримерная революция в человеческом мировоззрении. Всякая потусторонность превращается в повседневность, эмпирические границы устанавливаются в каждой беседе о человеческих побуждениях, целях и намерениях, даже применительно к «смыслам». Весь незримый внутренний мир словно выводится наружу, и отрицается любая ценность, если она не подкреплена так называемыми фактами. По крайней мере так представляется обыденному разуму.

[652] Напрасно, по-моему, передавать этот иррациональный переворот во мнениях в ведение философии. Лучше вообще воздержаться от этого, ибо, если нам вздумается заявлять, будто мысленные и психические явления проистекают из работы желез, мы, безусловно, вызовем одобрение и заслужим аплодисменты современников – а вот если попробуем объяснить распад атомов звездной материи эманацией творческого мирового духа, к нам начнут относиться как к интеллектуально убогим. При этом оба объяснения одинаково логичны, одинаково метафизичны, одинаково произвольны и одинаково символичны. С точки зрения эпистемологии в равной степени допустимо признавать происхождение животных от человека и человека от животных. Правда, нам известно, как сложилась научная карьера Даке[509], который согрешил против духа своей эпохи, не позволявшего шуток с собой. Это, по сути, религия или, лучше сказать, вероисповедание, никак не связанное с разумом, но его значимость заключается в том малоприятном факте, что оно признается абсолютным мерилом всякой истины и равнозначно, как считается, здравомыслию.

[653] Дух эпохи невозможно втиснуть в категории человеческого разума. Это скорее некая предрасположенность, эмоциональная склонность, которая воздействует на слабые умы через бессознательное и обладает могучей силой внушения. Думать иначе, нежели мыслят современники, практически незаконно, такое поведение вызывает тревогу, оно неприлично, патологично, кощунственно, а потому социально опасно для индивидуума. Получается, что человек бессмысленно пытается плыть против течения. В прежние времена само собой разумелось, что все сущее возникло по творческой воле Божества, то есть духа, а девятнадцатое столетие признало столь же очевидной истиной возникновение сущего из материального первоисточника. Сегодня уже не психическое создает себе тело, а материя, наоборот, посредством химических процессов порождает психическое. Этот переворот в мировоззрении стоило бы высмеять, не стань он одной из величайших примет духа нашего времени. Это распространенный ныне образ мышления, который поэтому считается подобающим, разумным, научным и нормальным. Душу следует рассматривать как эпифеномен материи. То же условие выполняется, когда мы говорим не «душа», а «психическое», не «материя», а «мозг», «гормон», «инстинкт» или «влечение». Признавать субстанциальность души – значит противиться духу эпохи, то есть впадать в ересь.

[654] Сегодня мы полагаем, что наши предки допускали интеллектуально необоснованное предположение о существовании у человека души; ошибались, наделяя душу субстанциальностью, божественной природой и, следовательно, бессмертием; признавая наличие особой «внутренней» силы, которая создает тело, вселяет в него жизнь, исцеляет недуги и позволяет душе существовать независимо от тела; утверждая существование бесплотного духа, с которым связана душа, и существование по ту сторону эмпирического настоящего иного мира, из которого душа приобретает знания о духовном, чьи истоки невозможно обнаружить в зримой реальности. Но те, кто еще не поднялся выше общего уровня сознательности, пока не пришли к выводу, что столь же нелепо и самонадеянно предполагать, будто материя порождает душу, будто люди произошли от обезьян, будто из гармоничного сочетания влечений (голод, любовь и власть) могла возникнуть кантовская «Критика чистого разума» или будто клетки мозга производят мышление – и никак иначе.

[655] Но чем же или кем тогда является эта всемогущая материя? Перед нами вновь старое доброе Божество, Творец, лишенный своих антропоморфных черт и принявший форму универсального понятия, значение которого, как считается, понимает каждый. Сознание сегодня изрядно расширилось и разрослось, но, к несчастью, только в пространственном отношении, никак не во временном, иначе мы бы обладали гораздо более живым историческим чувством. Будь наше нынешнее сознание менее сиюминутным, обладай оно исторической непрерывностью, мы помнили бы об аналогичных метаморфозах божеств в древнегреческой философии, и это знание побудило бы нас, наверное, более критично трактовать наши текущие философские допущения. Впрочем, предаваться подобным размышлениям нам упорно мешает дух эпохи. История для него – просто-напросто арсенал подходящих доводов, которые позволяют, например, обронить при случае – мол, уже старик Аристотель это знал. При таком положении дел мы должны спросить себя: а каким образом дух эпохи обрел свою зловещую силу? Несомненно, перед нами важнейший психический феномен, как минимум предубеждение, укоренное столь глубоко, что, не уделив ему должного внимания, мы ни за что не сможем даже подступить к проблеме души.

[656] Как я сказал, непреодолимая склонность объяснять все на свете физическими причинами соответствует горизонтальному развитию сознания на протяжении последних четырех столетий, и эта горизонтальная перспектива представляет собой реакцию на исключительно вертикальную устремленность готической эпохи. Налицо этнопсихологический феномен, который как таковой нельзя рассматривать с позиций индивидуального сознания. Подобно первобытным людям, мы поначалу вовсе не осознаем наших действий и лишь значительно позже понимаем, почему мы действовали тем или иным способом. Между тем мы довольствуемся всевозможными рациональными объяснениями своего поведения, в равной степени неадекватными.

[657] Осознавай мы дух эпохи, нам стало бы ясно, откуда у нас эта склонность объяснять все физическими причинами; мы догадались бы, что поступаем так, потому что наши предки слишком многое сводили к духу. В результате мы бы сразу стали критически относиться к этой своей склонности. Мы сказали бы себе: скорее всего, сейчас мы совершаем ту же самую ошибку, только в противоположном отношении. Мы тешимся мыслью, будто о материи знаем куда больше, нежели о «метафизической» душе (духе), и потому переоцениваем материальные причины и полагаем, что они одни служат достоверным объяснением жизни. Но материя ведома нам ничуть не лучше, чем душа. Об основополагающих явлениях мы не знаем вообще ничего; лишь признавая свое невежество, мы возвращаемся к состоянию равновесия. Сказанное ни в коей мере не опровергает тесную связь психических событий с физиологией мозга, желез и тела в целом; мы по-прежнему глубоко убеждены в том, что содержание нашего сознания в значительной степени детерминировано чувственным восприятием. Также нельзя отрицать того факта, что неизменные характеристики физической и психической природы бессознательно «внедрены» в нас через наследственность; вдобавок на нас воздействуют с неослабевающей силой инстинкты, способные усиливать, подавлять или как-то еще видоизменять самое духовное содержание. Приходится мириться с тем, что с точки зрения намерений, целей и чувств человеческая психика, насколько возможно в ней разобраться, есть прежде всего достоверное отображение всего, что мы называем материальным, эмпирическим и посюсторонним. Наконец, принимая во внимание все перечисленное, спросим себя вот о чем: быть может, психическое является вторичным проявлением – эпифеноменом, целиком и полностью зависимым, – физического субстрата? Наши собственные рассудительность и посюсторонность подталкивают к утвердительному ответу, и только сомнения во всемогуществе материи могут заставить нас критически взглянуть на это научное мнение по поводу человеческой души.

[658] Уже доводилось слышать возражение, что подобный взгляд сводит все психические события к какой-то активности желез, что мысли понимаются как выделения мозга, что в итоге мы приходим к психологии без психики. С данной точки зрения следует признать, что психическое само по себе не существует, что оно ничто как таковое, что это просто отражение процессов, протекающих в физическом субстрате. Никто не спорит с тем, что эти процессы обладают свойством осознанности, ведь иначе, как утверждается, о психике вообще не было бы речи, ведь в отсутствие сознания рассуждать попросту не о чем. То есть сознание является условием sine qua non для психической жизни, а значит, для самого психического. Вот так и вышло, что вся современная «психология без души» изучает сознание, тогда как бессознательного психического для нее не существует.

[659] Отмечу, что о какой-то единой современной психологии говорить неправильно – их сегодня десятки. Это любопытно, особенно если вспомнить, что есть единая математика, единая геология, единая зоология, единая ботаника и т. д. А психологий так много, что один американский университет ежегодно публикует толстый том под названием «Психологии»[510]. Я убежден, что психологий на свете столько же, сколько есть философий, ибо последних тоже не одна, а множество. Упоминаю об этом обстоятельстве, чтобы показать, что психология и философия неразрывно связаны между собой вследствие тесного взаимодействия предметов их изучения. Психология изучает психическое, а философия, если коротко, познает мир. Вплоть до недавнего времени психология считалась особым разделом философии, однако ныне мы движемся к осуществлению предсказания Ницше – к расцвету психологии как таковой, грозящему даже поглотить философию. Внутреннее сходство обеих дисциплин состоит в том, что они суть системы суждений об объектах, которые не до конца доступны опыту и потому не могут быть в достаточной степени познаны через эмпирические исследования. Тем самым обе дисциплины подвержены спекуляциям, и в результате возникает такое разнообразие мнений, что потребуется множество толстых книг для их изложения. Эти дисциплины не могут обойтись одна без другой и постоянно обеспечивают друг друга неартикулированными (unausgesprochene) – и по большей части бессознательными – предположениями.

[660] Нынешняя уверенность в первичности физических объяснений привела к тому, что, как отмечалось выше, возникла «психология без психики», то есть к мнению, что психическое – всего-навсего результат биохимических процессов. Что касается современной, научной психологии, которая отталкивалась бы от духа, ее попросту не существует. Никто сегодня не осмеливается строить научную психологию на допущении о психике, независимой от тела. Идея самостоятельности духа и автономной мировой духовной системы, которая является необходимой предпосылкой для существования отдельных индивидуальных душ, в наше время чрезвычайно непопулярна (мягко говоря). Здесь я должен заметить, что еще в 1914 году я присутствовал в Бедфордском колледже в Лондоне на совместном заседании Аристотелевского общества, Ассоциации разума[511] и Британского психологического общества; там состоялся симпозиум, посвященный рассмотрению вопроса, заключаются ли индивидуальные разумы в Божественном. Попробуй кто-либо в Англии оспорить научный статус этих обществ, такого человека, думаю, никто не стал бы слушать, ибо в состав этих обществ входят «сливки» английской интеллигенции (Intelligenz). Пожалуй, я единственный среди всех слушателей изумлялся доводам, в которых отчетливо звучало эхо тринадцатого столетия. Этот случай показывает, что представление об автономном духе, существование которого признается за данность, еще не целиком исчезло из европейского мировоззрения и не до конца превратилось в средневековую окаменелость.

[661] Памятуя об этом, возможно, как мне кажется, набраться мужества и рассмотреть «психологию с психикой», то есть учение о психическом, основанное на допущении об автономном психическом принципе. Непопулярность такой затеи не должна нас смущать, ведь допускать существование «духа» ничуть не более фантастично, чем допускать существование «материи». Поскольку у нас нет ни малейшего представления о том, как психическое может вырасти из физического, но при этом мы не в состоянии отрицать реальность психических событий, то ничто не препятствует нам выдвинуть прямо противоположное предположение – что психическое возникает из духовного принципа, столь же недоступного пониманию, как и материя. Разумеется, это не современная психология, так как сегодня принято попросту отвергать такую возможность. Значит, к лучшему или к худшему, нам придется вернуться к рассуждениям наших предков, которым мы обязаны своими знаниями.

[662] Согласно древнему представлению, душа есть жизненная сущность тела, дыхание жизни или разновидность жизненной силы, которая в миг рождения или при беременности обретает пространственное и временное измерения, а с последним вздохом вновь покидает бренное тело. Сама душа есть некая сущность, она обладает бытием до телесного воплощения и после, а потому считается вечной и бессмертной. С точки зрения современной научной психологии такое представление является сугубо иллюзорным. Но раз мы не намерены вдаваться в какую бы то ни было «метафизику», даже в ее современном изводе, стоит изучить это проверенное временем суждение без предрассудков и проверить его эмпирические обоснования.

[663] Те имена, которыми люди выражают свой опыт, зачастую оказываются крайне содержательными. Каково происхождение слова «душа»? Немецкое Seele, как и английское soul, восходит к готскому saiwala и древнегерманскому saiwalo, а те, в свою очередь, этимологически можно связать с греческим aiolos («подвижный, мерцающий, сверкающий»). Греческое слово psyche также обозначает мотылька. Слово saiwalo имеет общий корень с древнеславянским словом «сила»[512]. Эта взаимосвязь проливает свет на первоначальное значение слова «душа»: движущая или, лучше сказать, жизненная сила.

[664] Латинские слова animus («дух») и anima («душа») являются однокоренными с греческим anemos («ветер»). Другое греческое слово для обозначения ветра, pneuma, можно перевести и как «дух». В готском встречается слово us-anan («выдыхать»), в латинском anhelare («тяжело дышать»). На древневерхненемецком языке выражению spiritus sanctus («святой дух») соответствует atum («дыхание»). В арабском языке rih – это «ветер», а ruh – это «душа, дух». Схожее родство связывает греческое psyche с psychein («дышать»), psychos («холодный»), psychros («холодный, студеный») и «physa» («меха»). Эти совпадения ясно показывают, что на латыни, греческом и арабском языках душа тесно увязывалась с представлением о движении воздуха, о «стылом дыхании духов». Вероятно, в том и заключается причина, почему первобытный человек тоже наделяет душу невидимым, несомым ветром телом.

[665] Вполне понятно, что, поскольку дыхание есть признак жизни, оно воспринимается как сама жизнь, как движение и как жизненная сила. Согласно другому первобытному воззрению, душа есть огонь или язык пламени, ведь источаемое тепло также является отличительным признаком жизни. Любопытно, но и показательно, что первобытное воззрение отождествляет душу с именем. Человеческое имя есть душа индивидуума, отсюда берется обычай присваивать имя предка и тем как бы воплощать его душу в новорожденном. По сути, мы видим, что эго-сознание признается как выражение души. Нередко душа также отождествляется с тенью, отчего будет смертельным оскорблением наступить на чью-либо тень. По той же причине опасен полдень, час призраков в южных широтах, ибо тень становится совсем короткой, и это ставит жизнь под угрозу. Еще тень содержит в себе идею, которую греки выражали словом synapodos («тот, кто следует позади»): так передавалось ощущение неуловимого присутствия жизни, равносильное мнению, что души умерших обращаются в тени.

[666] Эти замечания помогают понять, как первобытные люди представляют себе душу. Психическое видится им источником жизни, перводвигателем, призрачной сущностью в объективной реальности. Поэтому они умели взаимодействовать с душой: та обретала собственный голос, потому что была сама по себе – не дикарь и не его сознание. Психическое для первобытного опыта, в отличие от нашего, не есть эпитома всего субъективного и покорного воле; это объективность, самостоятельность и собственная жизнь.

[667] Такая точка зрения совершенно обоснованна эмпирически, поскольку не только для первобытного, но и для цивилизованного человека психические явления имеют объективную сторону. Во многом они неподвластны нашему сознательному управлению. Например, мы не в силах справиться с большей частью наших эмоций, не можем мгновенно превратить дурное настроение в хорошее, не можем призывать или прогонять сновидения. Даже самого разумного человека порой могут одолевать мысли, от которых не избавиться никакими предельными волевыми усилиями. Безумные фокусы нашей памяти иногда повергают нас в беспомощное изумление, а поток мышления в любой миг способен прервать нежданные фантазии. Мы верим, что являемся хозяевами в собственном доме, ибо хотим себе польстить. Но на самом деле мы в пугающей степени зависим от надлежащего функционирования бессознательной психики, и нам приходится верить в то, что она нас не подведет. Когда мы изучаем психические процессы в сознании невротиков, кажется откровенно нелепым, что психолог вправе уподобить все психическое одному только сознанию. А ведь хорошо известно, что психические процессы у невротиков почти не отличаются от аналогичных процессов у так называемого нормального человека (к слову, кто сегодня смело скажет, что не страдает неврозом?).

[668] При таком положении дел мы можем достаточно уверенно признать, что древнее представление о душе как об объективной реальности вполне оправданно; это нечто самостоятельное и потому капризное и опасное. Следующее допущение – что эта сущность, таинственная и устрашающая, есть одновременно источник жизни – тоже понятно с точки зрения психологии. Опыт подсказывает, что восприятие «Я», то есть эго-сознание, вырастает из бессознательной жизни. Психическая жизнь маленького ребенка протекает без выраженного эго-сознания, потому-то первые годы жизни практически не оставляют следов в памяти. Но откуда берутся все эти яркие и полезные проблески разума? Каково происхождение восторга, воодушевления и прочих возвышенных жизненных чувств? Первобытный человек улавливает в глубинах своей души истоки жизни, живительная сила души его бесконечно потрясает, и потому он верит во все, что затрагивает душу – во всевозможные магические обряды. Для него душа есть сама жизнь. Он не мнит, будто управляет ею, но чувствует, что зависит от нее во всех отношениях.

[669] Пусть идея бессмертия души кажется нам почти бессмысленной, для дикаря в ней нет ничего экстраординарного. В конце концов, душа – нечто особенное. Для всего остального сущего требуется место в пространстве, а душа не имеет такого места. Конечно, мы предполагаем, что мысли бродят у нас в головах, однако по поводу чувств уже не так уверены, ибо они, скорее, должны обитать где-то в области сердца. Ощущения и вовсе распределены по всему телу. Мы считаем вместилищем сознания голову, но индейцы пуэбло говорили мне, что американцы спятили, думая, будто мысли – в голове, так как всякий разумный человек знает, что думает сердцем. А некоторые негритянские племена располагают психическое не в голове и не в сердце, а в животе.

[670] К неопределенности в отношении пространственной локализации добавляется и другое затруднение. Психические элементы как таковые обретают пространственное измерение лишь в области чувственного восприятия. Какой мерой объема можно измерить мысли? Они крохотные или большие, длинные или тонкие, тяжелые или прямые, округлые или какие-то еще? Пожелай мы составить наглядное представление о четырехмерной внепространственной сущности, в качестве образца превосходно подошла бы человеческая мысль.

[671] Все было бы намного проще, сумей мы опровергнуть существование психического. Но здесь вмешивается непосредственный опыт, утверждающий наличие чего-то, что укоренено в нашей измеримой, постижимой, трехмерной реальности, чего-то, что загадочным образом отличается от нее во всех отношениях и в каждом проявлении, но все-таки ее отображает. Психическое можно рассматривать как математическую точку и одновременно вселенную с обилием зафиксированных на месте звезд. Неудивительно, что для неразвитого ума такая парадоксальная сущность приобретала свойство божественности. Если душа не занимает место в пространстве, то она и не привязана к телу. Тело умирает, но может ли исчезнуть нечто незримое и бестелесное? Кроме того, душа и жизнь существуют до появления «Я», а когда «Я» исчезает, например, во сне или в беспамятстве, жизнь и душа продолжают существовать, о чем свидетельствуют наши наблюдения за другими людьми или сновидения. Почему бы обыденному уму, который сталкивается с таким опытом, отрицать обитание души вне тела? Лично я вовсе не усматриваю в этом так называемом суеверии нелепицы – не больше, чем в выводах исследователей о наследственности или инстинктах.

[672] Нетрудно понять, почему некое высшее или даже божественное знание приписывалось ранее душе, если мы вспомним, что в древних культурах, начиная с первобытных времен, люди всегда обращались к сновидениям и видениям наяву как к источникам познания. Очевидно, что бессознательное содержит сублиминальные восприятия, размах которых поистине грандиозен. Признавая это обстоятельство, первобытные общества использовали видения и сновидения как важные источники сведений о мире. На этом психологическом основании строились могущественные и стойкие древние цивилизации, например, в Индии или в Китае, которые создавали собственные учения о самопознании, доводимые до высочайшей степени утонченности, как философской, так и практической.

[673] Почитание бессознательного психического как источника познания нисколько не является заблуждением, вопреки мнению западного рационализма. Мы склонны считать, что всякое знание в конечном счете приходит извне. Но сегодня мы знаем наверняка, что бессознательное обладает содержанием, которое обеспечило бы мгновенный и обильный приток знаний, сумей мы его осознать. Современные исследования животных инстинктов, например, у насекомых, предлагают богатейший свод эмпирического материала, из которого следует, что, веди себя человек при известных условиях подобно некоторым насекомым, он обрел бы, пожалуй, бо́льшую, в сравнении с текущей, сознательность. Нельзя, естественно, никак доказать, что насекомые обладают осознанным знанием, но здравый смысл не позволяет усомниться в том, что бессознательные образцы их поведения являются психическими функциями. Точно так же человеческое бессознательное содержит все образцы жизни и поведения, унаследованные нами от предков, и каждый ребенок наделяется готовой к использованию системой адаптированной психической функциональности еще до появления у него сознания. В сознательной жизни взрослого человека та же самая бессознательная инстинктивная активность наблюдается постоянно. В нее как бы изначально заложены все функции сознательной психики. Бессознательное воспринимает, ставит цели и мыслит, подобно сознательному разуму. Мы располагаем достаточными свидетельствами этого благодаря психопатологии и исследованиям сновидений. Лишь в одном отношении отмечается существенное различие между сознательным и бессознательным функционированием психики: сознание, при всей своей сосредоточенности и интенсивности, сиюминутно и обучается на постижении момента, в непосредственном поле внимания; кроме того, ему по понятным причинам доступен только материал, отражающий сугубо индивидуальный опыт за несколько десятилетий. Больший объем «памяти» появляется исключительно искусственными способами; сохраняется он преимущественно благодаря печати на бумаге. Совсем иначе обстоит дело с бессознательным. Оно не является ни сосредоточенным, ни интенсивным, оно тяготеет к смутности, предельно экстенсивно и может самым парадоксальным образом сопоставлять разнородные элементы. Также оно содержит, помимо невообразимого множества сублиминальных впечатлений, знания, накопленные поколениями предков, которые самим своим существованием вносили вклад в дифференциацию видов. Если бы было возможно персонифицировать бессознательное, мы могли бы представить этакое коллективное человеческое существо, объединяющее черты обоих полов, молодости и старости, рождения и смерти, располагающее, в силу владения некоторым опытом за период от одного до двух миллионов лет, практически бессмертием. Существуй такой человек в реальности, он был бы выше всех временных изменений, и настоящее значило бы для него не больше и не меньше, чем любой год в сотом тысячелетии до Рождества Христова; ему снились бы вековые сны, и он, по причине своего неограниченного опыта, был бы непревзойденным предсказателем. Он проживал бы несметное число раз жизнь индивидуума, семьи, племени, народа; обладал бы глубочайшим пониманием жизненного смысла ритмов становления, цветения и упадка.

[674] К сожалению – или, напротив, к счастью, – такой человек спит. Во всяком случае, нам кажется, что коллективное бессознательное, предстающее в сновидениях, совершенно не осознает своего содержания, хотя, конечно, мы не можем быть в этом уверены, как в истории с насекомыми. Вдобавок коллективное бессознательное выглядит не личностью, а скорее чем-то вроде бесконечного потока или даже океана образов и форм, что вплывают в сознание во сне или при аномальных душевных состояниях.

[675] Не стоит даже пытаться представить эту необъятную систему опыта в бессознательном психическом как иллюзорную, ибо наше видимое и осязаемое тело само есть ровно такая же система. Оно до сих пор хранит в себе следы древнейшего развития, и есть, несомненно, нечто цельное, функционирующее целенаправленно, поскольку иначе мы бы просто не смогли жить. Никому не придет на ум считать бессмыслицей сравнительную анатомию или физиологию, и по той же причине мы не вправе отвергать как погоню за иллюзиями исследование коллективного бессознательного или отказываться признавать бессознательное важнейшим источником познания.

[676] Извне психическое видится сущностным отражением внешних событий, оно не только ими вызывается, но и как будто порождается. Также нам кажется с первого взгляда, что бессознательное возможно объяснять исключительно извне, причем через сознание. Хорошо известно, что это попытался сделать Фрейд, но в своем начинании он мог преуспеть, лишь будь бессознательное чем-то таким, что оживает с индивидуальным бытием и сознанием индивидуума. Но истина в том, что бессознательное есть всегда, оно возникает до конкретного человека, как система унаследованного психического функционирования, дошедшая до нас с незапамятных времен. Сознание же – позднерожденный потомок бессознательного психического. Было бы, полагаю, абсурдным пытаться истолковывать жизнь предков сквозь взгляд дальних потомков, и столь же ошибочно, по моему мнению, воспринимать бессознательное как производное от сознания. Скорее, мы приблизимся к истине, если будем думать наоборот.

[677] Такова была точка зрения былых времен, когда, ведая о неслыханных богатствах опыта, скрытых за порогом эфемерного индивидуального сознания, люди искренне верили, что индивидуальная душа полностью зависима от мировой духовной системы. Это была не просто гипотеза: люди нисколько не сомневались в том, что данная система есть сущность, обладающая волей и сознанием, – или даже личность, которую именовали Божеством, высшим проявлением реальности. Для них Божество было предельной реальностью, первопричиной, единственным объяснением существования человеческой души. Этой гипотезе можно подыскать психологическое обоснование, ведь вполне очевидно, что почти бессмертная сущность, чей опыт почти бесконечен, должна, особенно в сравнении с человеком, представляться божественной.

[678] Ранее я уже обозначил суть проблемы для психологии, которая не обращается к физическому миру за объяснениями, но взывает к миру духовному, где перводвигателем выступает не материя с ее свойствами и не какое-то энергетическое состояние, а Божество. На этой развилке возникает искушение, которому поддалась современная натурфилософия, назвать Богом энергию или élan vital [513] и тем самым слить воедино дух и природу. Пока подобные манипуляции остаются уделом невнятных поисков спекулятивной философии, они не сулят опасности. Но если перенести это воззрение в приземленную область практической психологии, где плодотворны лишь эмпирические объяснения, то вскоре мы окажемся вовлеченными в круговращение безнадежных затруднений. Мы ведь предаемся психологии не потому, что преследуем сугубо академические интересы, и не потому, что ищем объяснений, никак не связанных с повседневной жизнью. Нас интересует именно практическая психология, приносящая конкретные результаты, то есть та, которая объясняет события способом, оправданным по своим последствиям для пациентов. В практической психотерапии мы стремимся подготовить людей к жизни и потому не вольны придумывать теории, которые игнорируют наших пациентов и могут даже им навредить. Встает вопрос, порой приобретающий значение жизненно важного: выстраивать ли наши объяснения на «физисе»[514] или на духе? Нельзя забывать о том, что, с естественно-научной точки зрения все духовное иллюзорно, а духу, в свою очередь, нередко приходится отвергать и преодолевать назойливую физическую явь ради утверждения собственного существования. Если я признаю только естественно-научные ценности и объясняю все на свете физически, то тем самым обесцениваю, торможу или даже останавливаю духовное развитие своих пациентов. Напротив, если я придерживаюсь целиком духовных толкований, то не понимаю «природного» человека, совершаю над ним насилие и лишаю его права на физическое бытие. Немало случаев самоубийства в истории психотерапевтического лечения произошло из-за подобных врачебных ошибок. Меня не слишком заботит, кто есть кто, – является ли энергия Богом или Бог энергией; этого мне знать не дано. Однако я могу и должен давать внятные психологические объяснения.

[679] Современный психолог не в состоянии занять решительно ту или иную позицию, он ощущает себя на распутье между ними, опасно приверженный рассуждениям вроде «с одной стороны… но с другой стороны»; эта ситуация так и манит податься в мелочные оппортунисты. В том, несомненно, и состоит величайшая угроза coincidentia oppositorum[515], интеллектуального избавления от противоположностей. Разве возможен иной результат от придания равной ценности двум противоположным гипотезам, кроме бесформенной и бесцельной неопределенности? В противовес сказанному мы охотно хватаемся за объяснительный принцип в силу его однозначности: он допускает такую точку зрения, которая способна стать точкой отсчета. Безусловно, мы сталкиваемся здесь с трудноразрешимой проблемой – намерены опираться на объяснительный принцип, опосредованный реальностью, но в то же время современный психолог уже не может сводить все на свете к физическим проявлениям бытия, единожды воздав должное психической его стороне. Впрочем, он не может и превозносить дух в ущерб материи, ибо не вправе игнорировать относительную ценность физического бытия. Так что же ему в итоге выбрать?

[680] Размышляя над этим вопросом, я пришел к выводам, которыми и хочу поделиться. Конфликт между природой и духом сам по себе есть отражение парадоксальности психической жизни, у которой имеется как физическая, так и духовная сторона, что кажется противоречием, поскольку мы не в силах понять сущность психического. Всякий раз, когда человеческий разум пытается постичь то, чего не в состоянии опознать целиком, нам приходится, если мы честны с собой, противоречить самим себе, приходится признавать предмет своего непонимания во всей его противоречивости, дабы хоть как-то в нем разобраться. Конфликт между физическим и духовным лишь показывает, что психическая жизнь как таковая есть нечто, неподвластное постижению. Не подлежит сомнению, что она дается нам в непосредственном опыте. Все, что я воспринимаю, психично. Даже физическая боль является психическим образом, который я воспринимаю; мои чувственные ощущения, навязывающие мне пространственный мир непроницаемых объектов, суть психические образы, которые и составляют мой непосредственный опыт, ибо они единственные присутствуют в сознании. Моя собственная психика преображает и фальсифицирует реальность, причем до такой степени, что я вынужден прибегать к искусственным вспомогательным средствам для определения того, каковы объекты вне меня самого. Тогда-то я выясняю, что звук – это колебание воздуха такой-то частоты, а цвет – это волна света такой-то длины. В действительности мы настолько поглощены психическими образами, что вообще не можем проникнуть в суть внешних по отношению к нам объектов. Все наше знание сводится к психической материи, которая одна доступна нам и является предельно реальной. Вот какова реальность, с которой работает психолог, – реальность психического.

[681] Если попробовать развернуть это понятие, нам покажется, что отдельные психические элементы или образы порождаются «материальным» окружением, к которому принадлежат наши тела, а другие, не более и не менее реальные элементы, происходят из так называемого «духовного» источника, как будто принципиально отличного от физической среды. Воображаю ли я автомобиль, который хочу купить, или стараюсь представить, в каком состоянии пребывает душа моего покойного отца (то есть заботит ли меня внешний факт или некая мысль) – то и другое будет психическим событием. Различие между ними в том, что первое соотносится с физическим миром, а второе – с миром духовным. Если наложить представление о реальности на плоскость психического (где реально лишь оно само), конфликт между природой и духом как противоречивыми объяснительными принципами будет исчерпан. Каждый сделается всего-навсего обозначением конкретного источника психических элементов, которые заполняют поле моего сознания. Обжигаясь в пламени, я не ставлю под сомнение реальность огня, тогда как в страхе перед появлением призраков я утешаю себя мыслью, что призраки – это просто иллюзия. Но огонь является психическим образом физического процесса, суть которого мне неведома, и точно так же мой страх перед призраками есть психический образ из духовного источника, ничуть не менее реальный – ведь он внушает мне неподдельный страх, а огонь причиняет боль. Что касается психического процесса, провоцирующего страх перед призраками, его природа для меня скрыта, как и природа материи. Мне не приходит в голову объяснять огонь иначе, нежели через химические или физические понятия, и точно так же я не пытаюсь объяснять свой страх перед призраками иначе, нежели через психические процессы.

[682] Тот факт, что непосредственный опыт дается нам только психически и что непосредственно постигаемая реальность поэтому может быть только психической, объясняет, почему для первобытного человека духи и магические воздействия столь же реальны, что и физические события. Первобытный человек еще не разделил свой исходный опыт на противоречивые составляющие. В его мире дух и материя пронизывают друг друга, а боги продолжают бродить по лесам и полям. Дикарь подобен ребенку, родился пока не целиком, заперт пока в своей душе, как во сне, пребывает в мире, не замутненном теми затруднениями в понимании, какие свойственны зачаткам разума. Когда этот примордиальный мир распадается на «дух» и «природу», Запад присваивает себе именно «природу», в которую склонен верить по своему темпераменту, а потому все больше запутывается в ней с каждым новым и болезненным усилием обрести духовность. Восток же, с другой стороны, признает превосходство духа и объясняет материю как иллюзию (Майя[516]), в азиатской грязи и нищете мечтая о возвышенном. Но ведь планета одна, и человечество на ней одно, следовательно, Восток и Запад не могут поделить мир пополам. Психическая реальность существует в своем изначальном единстве и ожидает, пока человек достигнет такого уровня сознания, когда уже не будет верить в одно и отрицать другое, когда станет признавать обе составляющие как единое психическое.

[683] На идею психической реальности, будь она признана обществом, можно было бы указывать как на важнейшее достижение современной психологии. Мне представляется, что всеобщее признание этой идеи – лишь вопрос времени. Рано или поздно ее примут, ибо лишь она позволяет нам понимать разнообразные проявления психического во всей их самобытности. Без нее нам неизбежно придется объяснять наш психический опыт способами, которые будут грубым насилием над доброй половиной психических элементов, а с помощью этой идеи мы сумеем воздать должное той стороне психической жизни, что выражает себя в суевериях и мифологии, в религии и философии. Эту сторону психического нельзя недооценивать. Истина, взывающая к органам чувств, может удовлетворить рассудок, однако она никоим образом не затрагивает смысл человеческой жизни и наши истинные чувства. При этом очень часто именно чувство определяет выбор между добром и злом; если оно не приходит на помощь рассудку, последний обыкновенно оказывается бессильным. Неужели рассудок и благие намерения уберегли нас от мировой войны или какой-то иной катастрофической глупости? Порождал ли рассудок какие-либо великие духовные и социальные перевороты, будь то, например, переход от античности к средневековью или стремительное распространение исламской культуры?

[684] Будучи врачом, я, разумеется, не вовлечен прямо в решение этих животрепещущих вопросов, а лечу больных. До недавнего времени медицина исходила из предположения, что болезнь нужно трактовать и лечить саму по себе; однако сейчас слышны голоса, объявляющие такой подход ошибочным и зовущие лечить не саму болезнь, а больного человека. Те же требования предъявляются ныне к лечению душевных недугов. Мы все решительнее переносим внимание со зримых заболеваний на человека в его целостности. Мы начали понимать, что психические страдания не являются четко локализуемыми и строго вычленяемыми, что это симптомы ложной установки, принимаемой личностью. Поэтому бессмысленно рассчитывать на подлинное исцеление благодаря лечению, которое затрагивает саму болезнь; лечить нужно личность в целом.

[685] Вспоминается в этой связи крайне поучительный случай. Некий чрезвычайно разумный молодой человек составил подробное описание своего невроза, обстоятельно изучив специализированную медицинскую литературу. Он принес мне плоды своих изысканий в виде превосходно написанной монографии, пригодной к публикации, и попросил объяснить, почему, несмотря на этот труд, до сих пор не исцелился, хотя вроде бы давно должен был это сделать. По прочтении рукописи я вынужден был признать, что, если исходить из понимания каузальной структуры невроза, юноша и вправду должен быть здоров. Но, поскольку болезнь никуда не делась, следовало допустить, что его жизненная установка в чем-то принципиально ошибочна, пускай симптомы этого и не показывают. Приступив к лечению, я обратил внимание на тот факт, что юноша частенько проводил зиму в Ницце или Санкт-Морице. Я уточнил, кто, собственно, оплачивает эти поездки, и в разговоре выяснилось, что любившая его бедная учительница народной школы едва не уморила себя голодом, чтобы дать юноше возможность побывать на зимнем курорте. Подспудное желание ощутить угрызения совести и объясняло невроз, а также и то обстоятельство, почему все его научные изыскания оказались тщетными. Принципиальная ошибка заключалась в нравственной установке. Юноша счел мой подход в высшей степени ненаучным, ведь мораль не имеет никакого отношения к науке. Сам он считал, что аморальность, которой он в глубине души стыдился, преодолима посредством научного мышления, и не признавал никакого конфликта, ибо возлюбленная давала ему деньги по собственной воле, без принуждения.

[686] С научной точки зрения можно относиться к этому как угодно, но факт остается фактом: подавляющее большинство цивилизованных людей не в силах мириться с подобным поведением. Нравственная установка – это реальный фактор, с которым необходимо считаться психологу, чтобы не допускать трагических ошибок. Также ему надлежит помнить о том, что определенные религиозные убеждения, со стороны неразумные, являются жизненной необходимостью для множества людей. Перед нами снова встают психические реалии, способные вызывать и излечивать душевные заболевания. Сколь часто я слышал от пациента: «О, если бы я только знал, что моя жизнь имеет какой-либо смысл или цель! Тогда бы не понадобилось себя изводить!» Богат такой пациент или беден, имеет семью или нет, достиг чего-то или нет – все это ничего для него не меняет, поскольку внешние обстоятельства не придают смысл его жизни. Скорее, здесь следует говорить об иррациональной потребности в так называемой духовной жизни, а тому, как ее утолять, не учат ни в университетах, ни в библиотеках, ни даже в церквях. Пациент отвергает то, что предлагается там, ибо все это предназначено для головы, но не для сердца. В таких случаях признание важности духовного фактора со стороны врача жизненно необходимо, а бессознательное пациента приходит нам на помощь, выражая эту витальную потребность в сновидениях, преимущественно религиозных по содержанию. Отвергать духовный источник таких сновидений – значит лечить неправильно и обрекать себя на неудачу.

[687] Общие представления о духовной природе суть неотъемлемые составляющие психической жизни. Мы обнаруживаем их у всех народов, обладающих более или менее артикулированным сознанием. Их частичное отсутствие или отрицание этих представлений цивилизованными людьми следует трактовать как признак вырождения. В ходе своего развития до настоящего времени психология рассматривала психические процессы в основном по их физической каузальности, но ее задача на будущее – это исследование духовной обусловленности данных процессов. Правда, естественно-научное изучение души сегодня остается на уровне естественной науки тринадцатого столетия. Мы едва приступили к научному осмыслению духовного опыта.

[688] Если современная психология и может похвастаться срыванием каких-либо покровов с психического, то речь должна идти о вуали, скрывавшей от исследователей биологическую сторону психического. Можно сравнить нынешнее положение дел в психологии с состоянием медицины в шестнадцатом столетии, когда началось изучение анатомии, но когда еще никто не имел ни малейшего представления о физиологии. Точно так же духовная сторона психического известна сегодня крайне обрывочно. Мы узнали, что в психическом происходят некие духовные процессы трансформации, которые, например, отражаются за подробно описанными обрядами инициации у первобытных людей или в особых состояниях, вызываемых йогой. Однако мы ничуть не преуспели в постижении правил этих трансформаций. Мы знаем только, что многие неврозы возникают из-за нарушения этих процессов. В психологических исследованиях еще предстоит сорвать обилие покровов с человеческой психики, которая по-прежнему неприступна, подобно всем сокровенным тайнам жизни. Мы можем лишь рассказывать о том, что пытались сделать и чего надеемся добиться в будущем, рассчитывая все-таки приблизиться к разгадке этой великой тайны.

XIV. Аналитическая психология и мировоззрение

Доклад, прочитанный в 1927 г. в Карлсруэ. В переработанном и расширенном виде напечатан в сборнике «Проблемы души нашего времени» (Цюрих, 1931).

Аналитическая психология и мировоззрение

[689] Немецкое слово Weltanschauung[517] вряд ли можно перевести на другой язык. Исходя из этого, мы сразу понимаем, что оно должно иметь некое психологическое своеобразие. Это слово выражает не только понятие о мире – подобное значение вполне поддается переводу, – но вместе с тем и отношение к миру. Слово «философия» подразумевает нечто схожее, однако оно затрагивает лишь интеллектуальную область, тогда как слово Weltanschauung охватывает все способы восприятия мира, включая в том числе философский. Так, существуют эстетическое, религиозное, идеалистическое, реалистическое, романтическое, практическое Weltanschauung, если перечислить всего несколько разновидностей. В этом смысле понятие Weltanschauung сопоставимо с понятием установки, которое выражено понятийно.

[690] Что в таком случае следует понимать под установкой? Установка – это психологический термин, характеризующий особое расположение психических элементов, направленное на какую-то цель или подчиненное некоему руководящему принципу. Если сравнить наши психические элементы с воинством, а различные формы установки – с боевым расположением частей, то внимание, например, можно было бы представить как состояние полной боеготовности в окружении разведывательных групп. Едва численность и позиция неприятеля становятся известными, диспозиция изменяется: войско начинает движение в направлении заданной цели. Абсолютно так же изменяется психическая установка. В состоянии внимания господствует бдительность, собственные мысли человека подавляются, насколько это возможно, заодно с прочими субъективными элементами, но при переходе к активной установке субъективные элементы проявляются в сознании – это представления о цели и побуждения к действию. У войска имеется командующий и штаб, а у психической установки есть своя общая направляющая идея, которую подкрепляет обширный материал – впечатления, принципы, различные аффекты и т. п.

[691] Надо сказать, что никакое человеческое действие не является сугубо простым – изолированной, если угодно, реакцией на определенный раздражитель. Всякое наше действие или поступок обусловливается сочетанием психических факторов. Снова обращаясь к аналогии с войском, мы могли бы сравнить эти процессы с деятельностью штаба. Для солдата в окопе все выглядит так, будто войско отступает, потому что враг атаковал, или наступает, потому что врага заметили. Наш сознательный разум всегда расположен примерять на себя роль простого солдата и верить простым решениям. Но на самом деле сражение дают в конкретном месте и в конкретное время потому, что таков общий план наступления, согласно которому простых солдат уже несколько дней перебрасывали к нужной точке. А этот общий план, опять-таки, представляет собой не спонтанную реакцию на донесения разведки, а результат творческой инициативы командующего; более того, он обусловливается действиями противника и, возможно, невоенными, политическими соображениями, о которых простой солдат, разумеется, не осведомлен. Последние факторы также обладают крайне сложной природой и лежат за пределами понимания простого солдата, притом что они могут быть предельно ясны командиру. Но и командующий тоже кое-чего наверняка не знает: речь о его собственных, персональных убеждениях и предпочтениях. В итоге войско находится как будто под прямым и четким командованием, но само командование есть результат скоординированного взаимодействия бесконечно сложных факторов.

[692] Психическое действие совершается на столь же сложных основаниях. При всей мнимой простоте раздражителя любая его особенность, сила и направление, временное и пространственное, цель и пр. опосредуются конкретными психическими условиями, иными словами, установкой; эта установка, в свою очередь, состоит из сгруппированных элементов, столь многочисленных, что их невозможно пересчитать. Эго выступает в качестве главнокомандующего, штабом будут его рассуждения и решения, доводы и сомнения, намерения и ожидания, а зависимость эго от внешних факторов равнозначна зависимости командующего от почти непредсказуемого влияния генштаба и закулисных политических махинаций.

[693] Полагаю, мы не усложним избыточно нашу аналогию, если дополним ее отношением человека к миру. Индивидуальное эго может считаться командиром небольшого войска, которое сражается против окружающей реальности (эта битва нередко ведется на два фронта – тут и борьба за существование, и подавление собственной мятежной и инстинктивной натуры). Даже тем из нас, кого не причислишь к пессимистам, наше бытие кажется прежде всего борьбой, схваткой. Состояние мира видится желательным, и, когда человеку удается примириться с собой и с мирозданием, это становится поистине замечательным достижением. Потому, откликаясь на более или менее постоянное нахождение в состоянии войны, мы нуждаемся в тщательно упорядоченной установке; если же кто-то сумел все-таки обрести душевное равновесие, его установка по-прежнему требует дальнейшего развития, если он намерен сохранить такое состояние хотя бы ненадолго. Для души куда проще находиться в постоянном движении, в непрерывном потоке событий, чем пребывать в длительном покое, ибо в последнем случае – каким бы возвышенным и идеальным это состояние ни казалось – ей грозит удушье и невыносимая скука. Значит, мы не станем обманывать себя, если предположим, что состояния душевного умиротворения – то есть бесконфликтный, гармоничный, созерцательный и сбалансированный настрой – всегда, покуда они длятся, зависят от наличия особенно развитой установки.

[694] Быть может, кого-то удивит, что я предпочитаю говорить об «установке», а не о «мировоззрении». Дело в том, что, рассуждая об установке, я благополучно избегаю вопроса о том, определяется ли она сознательным или бессознательным мировоззрением. Человек способен командовать собственной армией и успешно биться за существование вовне и внутри себя, добиваться даже сравнительно длительного состояния мира, не обладая сознательным мировоззрением, но нельзя достичь того же самого без установки. Мы вправе говорить о мировоззрении только тогда, когда предпринимается сколько-нибудь серьезная попытка выразить установку, понятийно или наглядно, чтобы стало ясно, почему и для чего мы так поступаем и живем.

[695] К чему тогда, могут спросить, мировоззрение, если без него вполне можно обойтись? На тех же основаниях можно спрашивать, к чему нам сознание, если оно не обязательно. Ведь мировоззрение, в конце концов, есть не что иное, как расширенное или углубленное сознание. Причина, по которой существует сознание и по которой налицо потребность его расширять и углублять, очень проста: без сознания жить хуже. Вот почему мать-Природа наделила человека сознанием, этим причудливейшим среди всех ее странных творений. Даже почти лишенный сознания дикарь способен приспосабливаться и утверждаться – в своем первобытном мире, а при других обстоятельствах становится жертвой бесчисленных опасностей, которых мы, находясь на более высокой ступени сознания, без труда избегаем. Конечно, более развитому сознанию грозят опасности, неведомые первобытному человеку, но не подлежит сомнению, что именно сознательный, а не бессознательный человек покорил планету. Считать это преимуществом или бедой, со сверхчеловеческой, если угодно, точки зрения, – решать не нам.

[696] Развитое сознание обусловливает мировоззрение. Всякое осознанное понимание мотивов и намерений есть зачаток мировоззрения; любое накопление опыта и знания есть шаг в направлении мировоззрения. Создавая образ мира, мыслящий человек одновременно изменяет самого себя. Человек, для которого Солнце по-прежнему вращается вокруг Земли, принципиально отличается от того, для которого Земля является спутником Солнца. Размышления Джордано Бруно о бесконечности пространства не пропали втуне: из них зародилось одно из важнейших начал современного сознания. Человек, космос которого висит в эмпиреях, ничуть не похож на того, чей разум озарен видением Кеплера. Тот, кто по-прежнему сомневается, сколько будет дважды два, не такой, как тот, для которого нет ничего убедительнее априорных истин математики. Иными словами, нам не безразлично, каким именно мировоззрением мы обладаем, поскольку не только мы создаем картину мира, но и она исподволь нас изменяет.

[697] Представление, которое складывается у нас о мире, есть образ того, что мы называем миром. В соответствии с этим образом мы ориентируемся в жизни и приспосабливаемся к реальности. Уже говорилось, что это происходит неосознанно. Простой солдат в окопах не осведомлен о деятельности штаба. (Правда, мы сами для себя есть и штаб, и командующий.) Почти всегда требуется волевое решение для того, чтобы отвлечь разум от сиюминутных неотложных забот и направить его на более общие заботы, связанные с установкой. Если этого не сделать, мы, естественно, не осознаем собственную установку и не обретем, следовательно, мировоззрения, но получим бессознательную установку. Мотивы и намерения, которые не принимаются во внимание, остаются бессознательными, и все кажется чрезвычайно простым, происходит как бы само собой. В действительности же здесь протекают очень сложные процессы, которые опираются на мотивы и намерения, изощренные до предельной степени. По этой причине многие ученые отказываются от мировоззрения, которое признают ненаучным. По всей видимости, этим людям и в голову не приходит, что именно они делают. Фактически имеет место следующее: умышленно оставляя себя в неведении относительно руководящих идей, они цепляются за более низкую, первобытную ступень сознания, нежели та, что соответствует их истинным возможностям. Критика и скепсис далеко не всегда служат признаком интеллекта – нередко бывает наоборот, особенно когда ими прикрывают отсутствие мировоззрения. Очень часто это означает нехватку морального, а не интеллектуального мужества, ведь нельзя смотреть на мир и не видеть в нем себя, а раз человек видит мир и видит себя, для этого необходима изрядная смелость. Поэтому отсутствие мировоззрения безусловно пагубно.

[698] Обладать мировоззрением – значит создать образ мира и образ самого себя, знать, каков мир и каков я сам. В буквальном смысле это, пожалуй, чересчур. Никто не может знать, каков мир или кем является он сам. Но cum grano salis[518] это значит наилучшее знание, которое почитает мудрость и чурается необоснованных предположений, произвольных утверждений и назидательных поучений. Такое знание ищет хорошо обоснованные гипотезы, но не забывает о своей ограниченности и подверженности заблуждениям.

[699] Если бы образ мира, создаваемый нами, не воздействовал на нас самих, то можно было бы довольствоваться какой-нибудь красивой и приятной картинкой (scheine). Но подобный самообман бьет по нам рикошетом, делает нас нереальными, глупыми и бесполезными. Склоняясь к ложной картине мира, мы поддаемся превосходящим силам реальности. Опыт учит, насколько важно иметь тщательно обоснованное и упорядоченное мировоззрение.

[700] Мировоззрение есть гипотеза, а не предмет веры. Мир меняет свое лицо – tempora mutantur et nоs mutamur in illis[519], – ибо он познаваем для нас лишь как внутренний психический образ, и не всегда легко понять, что изменилось в образе: сам мир или только мы, или же все вместе. Образ мира может измениться когда угодно, как и наше представление о самих себе. Всякое новое открытие, всякая свежая мысль способны придать миру новый облик. Это необходимо учитывать, не то мы внезапно обнаружим себя в устаревшем мире, пережитке более низкой ступени сознания. Рано или поздно все умирают, даже при жизни, но крайне важно отодвигать этот миг как можно дальше, и единственный способ тут – это не позволять нашему образу мира застывать в неподвижности. Каждую новую мысль нужно оценивать с той точки зрения, привносит она что-либо в нашу картину мира или нет.

[701] Приступая теперь к обсуждению взаимоотношений аналитической психологии с мировоззрением, я намерен рассматривать их с той точки зрения, которую изложил выше, а именно – пытаться понять, вносит ли аналитическая психология нечто новое в наше мировоззрение. Чтобы получить полноценный ответ, нужно сначала коротко определить сущность аналитической психологии. Под этим термином я подразумеваю особое направление психологии, которое занимается преимущественно так называемыми комплексными психическими феноменами, в отличие от физиологической или экспериментальной психологии, каковая норовит разложить, насколько это возможно, комплексные феномены на их составляющие. Употребляя слово «аналитическая», мы показываем, что это направление психологии выросло из первоначального фрейдовского психоанализа. Фрейд отождествил психоанализ со своей теорией сексуальности и вытеснения и тем самым возвел его в доктрину. Потому-то я стараюсь избегать слова «психоанализ» вне обсуждения чисто технических вопросов.

[702] Психоанализ Фрейда представляет собой, прежде всего, методику возвращения в сознание так называемых вытесненных элементов психического, которые таятся в бессознательном. Эта методика лежит в основе терапевтического способа, призванного обеспечить толкования и лечения неврозов. Она позволяет трактовать болезнь так, как если бы невроз возникал вследствие того, что отдельные неприятные воспоминания и склонности, так называемое неприемлемое содержание, вытесняются из сознания и становятся бессознательными под влиянием своего рода морального отвращения, результата воспитания. При такой трактовке бессознательная психическая деятельность – то, что мы называем бессознательным, – оказывается вместилищем (rezeptakel) всех тех элементов, которые претят сознанию, наряду со всеми забытыми впечатлениями. С другой стороны, нельзя не учитывать, что эти несовместимые элементы порождаются бессознательными влечениями, из чего следует, что бессознательное – не просто вместилище, оно также есть источник всего того, что отвергается сознанием. Можно, конечно, сделать следующий шаг и заявить, что бессознательное на самом деле порождает новое содержание. Все, что когда-либо сотворял человеческий разум, обязано своим происхождением тем семенам, что посеяло и прорастило бессознательное. Фрейд особо подчеркивал первое качество бессознательного, я же, не отрицая его значения, больше выделяю второе. Разумеется, достаточно важно то обстоятельство, что человек старается избегать неприятностей и потому охотно забывает все то, что ему не нравится, однако мне представляется, что куда важнее прояснить позитивную деятельность бессознательного. С такой точки зрения бессознательное видится совокупностью всех находящихся in statu nascendi[520] психических элементов. Эта позитивная функция бессознательного нарушается из-за вытеснения элементов (впрочем, не только из-за этого), и подобное нарушение естественной деятельности бессознательного мы должны признать, как я полагаю, наиглавнейшей причиной так называемых психогенных заболеваний. Мы лучше поймем бессознательное, если станем воспринимать его как некий внутренний орган со своей специфической творческой энергией. Если в результате вытеснения какие-либо психические элементы не могут проникнуть в сознание, то возникает нечто вроде запруживания, когда целенаправленная функция упирается в преграду; точно так же может возникнуть преграда для желчи, естественного продукта функции печени, на пути оттока в кишечник. Вследствие вытеснения психическое находит «неправильные» каналы распространения. Желчь попадает в кровь, а вытесненные элементы прорываются в иные психические и физиологические области. При истерии нарушаются в первую очередь физиологические функции; при других неврозах, будь то фобии, обсессии или неврозы навязчивых состояний, нарушаются в основном психические функции, например сновидения. Активность вытесненных элементов проявляется в физических симптомах истерии и в психических симптомах прочих неврозов (а также психозов), и точно так же она сказывается на сновидениях. Сама по себе способность видеть сны есть нормальная функция, но ее возможно нарушить через возведение преграды, как и любую другую функцию. Фрейдовская теория сновидений рассматривает и даже объясняет сновидения только под этим углом зрения, как будто перед нами всего-навсего симптом болезни. Иные направления активности психоанализ, что хорошо известно, трактует подобным же образом; это касается, к примеру, произведений искусства. Но здесь слабость теории Фрейда становится очевидной, ибо совершенно ясно, что художественное произведение – никак не симптом, а подлинное творение. Вообще творческие достижения возможно оценивать только по их собственным качествам. Если понимать творчество как патологическое недоразумение и соотносить его с неврозом, такая попытка объяснения вскоре приведет к достойным сожаления курьезам.

[703] То же самое справедливо и в отношении сновидений. Перед нами типичное творение бессознательного, попросту искаженное, извращенное вследствие вытеснения из сознания. Значит, всякое объяснение, усматривающее в снах лишь симптом вытеснения, бьет мимо цели.

[704] Прервем ненадолго наше изложение и остановимся на плодах фрейдовского психоанализа. Согласно теории Фрейда, человек – существо, обуреваемое инстинктами; он множеством способов вступает в конфликт с законами, нравственными заповедями и собственными воззрениями; поэтому он вынужден вытеснять некоторые влечения, целиком или частично. Задача состоит в том, чтобы переместить эти инстинктивные элементы в сознание и с помощью сознательной коррекции сделать их вытеснение ненужным. Угрозе, которую сулит их высвобождение, противопоставляется следующее разъяснение: это лишь инфантильные фантазии и желания, которые легко подавляются, причем уже осознанно. Также предполагается, что их можно «сублимировать», если воспользоваться техническим термином, то есть как бы преобразовать в подходящую адаптивную форму. Но если кто-то верит, что этого возможно добиться силой воли, то придется, увы, его разочаровать, – лишь насущная необходимость действенно препятствует естественным инстинктам. В отсутствие такой нужды или острой необходимости «сублимация» будет откровенным самообманом, новой и чуть более изощренной формой вытеснения.

[705] Содержит ли эта теория, с ее своеобразным пониманием человека, что-либо ценное для нашего мировоззрения? На мой взгляд, едва ли. Не подлежит сомнению, что руководящим принципом толковательной психологии, воплощенной во фрейдовском психоанализе, выступает хорошо известный рационалистический материализм минувшего девятнадцатого столетия. Он не создает новой картины мира и не порождает у людей новой установки. Правда, нельзя забывать о том, что теории крайне редко оказывают влияние на установку. Гораздо более действенны в этом отношении чувства. Сухое теоретизирование не способно вызвать эмоциональный отклик. Возьмись я зачитывать подробный статистический отчет по тюрьмам, вы бы наверняка заснули. Но, проведи я вас по тюрьме или по приюту для душевнобольных, вы не заснете ни в коем случае, поскольку получите неизгладимые впечатления. Разве теория сделала Будду тем, кем он стал? Нет, его душу воспламенило зрелище старости, болезни и смерти.

[706] Выходит, что частично односторонние, частично ошибочные положения психоанализа ничего полезного нам, по сути, не дают. Но если ознакомиться с психоаналитическими разборами конкретных случаев невроза и оценить, какой урон причинили так называемые вытеснения, какими разрушениями обернулось пренебрежение элементарными инстинктивными процессами, то нас ожидает, мягко говоря, сильное впечатление. Любые человеческие трагедии в определенной степени являются следствиями этого конфликта эго с бессознательным. Всякий, кому доводилось хотя бы раз увидеть воочию ужасы тюрьмы, приюта для душевнобольных или даже больниц, ощутит, несомненно, под воздействием увиденного, сильное изменение своего мировоззрения. То же ожидает человека, который отважится заглянуть в бездну человеческого страдания, лежащую за неврозами. Сколько раз я слышал: «Ведь это ужасно! Кто бы мог подумать, что подобное возможно!» Нет смысла отрицать, что человек действительно испытывает глубочайшее впечатление от деятельности бессознательного, когда пытается, с должной добросовестностью и надлежащим тщанием, исследовать структуру невроза. Если провести кого-либо по лондонским трущобам[521], то люди, которые их увидели, смогут сказать, что знают о мире гораздо больше тех, кто этих трущоб не видел. Впрочем, это лишь сильное потрясение, и вопрос «Что нужно с этим делать?» по-прежнему остается без ответа.

[707] Психоанализ сбросил покров тайны с фактов, ранее известных немногим, и даже предпринял попытку с этими фактами работать. Но предложил ли он какую-либо новую установку? Приносят ли сильные впечатления сколько-нибудь длительные и плодотворные результаты? Меняется ли наша картина мира, пополняется ли тем самым наше мировоззрение? Психоанализ в своем мировоззрении придерживается рационалистического материализма, то есть фактически это мировоззрение практических естественных наук, которое, как нам кажется, нельзя признать удовлетворительным. Если объяснять стихотворения Гете материнским комплексом поэта, воспринимать историю Наполеона как случай мужского протеста, а судьбу святого Франциска[522] сводить к подавлению сексуальности, нас ожидает неподдельное разочарование. Такие объяснения попросту недостаточны, они не воздают должного реальности и значению объектов. Где красота, где величие и святость? Ведь это жизненные реалии, без которых человеческое бытие сделалось бы сиюминутной нелепостью. Каков правильный ответ на вопрос о причинах неслыханных страданий и конфликтов? Этот ответ, по крайней мере, должен затронуть некую струнку в наших душах, напомнить о масштабах страданий. Но сугубо рассудочная, практическая установка рационализма, сколь бы желательной она ни казалась в иных обстоятельствах, игнорирует истинное значение страданий. От них попросту отстраняются и объявляют несущественными: мол, много шума из ничего. Под эту категорию подпадает многое, но не все.

[708] Ошибка, как я уже сказал, заключается в том, что психоанализ тяготеет к научной, но сугубо рационалистической трактовке бессознательного. Рассуждая об инстинктах, мы воображаем, будто говорим о чем-то известном, но на самом же деле мы судим о чем-то неведомом. Вообще-то все, что мы знаем, это следующее: темная сфера психического оказывает на нас воздействие, которое так или иначе нужно примирить с сознанием, чтобы не допустить губительного нарушения других функций. Совершенно невозможно установить сразу, какую природу имеют эти воздействия, проистекают ли они из сексуальности, из стремления к власти или из какого-то иного влечения. У них столько же значений и граней, сколько есть у самого бессознательного.

[709] Я уже разъяснял ранее, что бессознательное, будучи вместилищем всего забытого, минувшего и вытесненного сознанием, одновременно является областью, в которой протекают все сублиминальные процессы. Оно содержит чувственные восприятия, слишком слабые для того, чтобы достичь сознания; кроме того, это материнское лоно, из которого возникает всякое психическое будущее. Человек способен подавить беспокоящее желание и тем самым перенаправить его энергию в какую-то другую функцию, и точно так же он может отринуть новую, чуждую ему идею, энергия которой перетечет в другие функции, вызывая их нарушения. Я неоднократно наблюдал, как аномальные сексуальные фантазии исчезают неожиданно и полностью, когда осознавалась новая идея, или как пропадала вдруг мигрень, когда пациент осознавал некое стихотворение, до того таившееся в бессознательном. Сексуальность может иносказательно выражаться в фантазиях, а творческая фантазия может иносказательно выражаться через сексуальность. Как однажды заметил Вольтер: «En étymologie n’importe quoi peut désigner n’importe quoi»[523], и то же самое мы должны сказать о бессознательном. Во всяком случае, мы никогда не знаем заранее, что есть что. Применительно к бессознательному мы располагаем только даром запоздалой мудрости, ведь у нас нет возможности узнать что-либо об истинном положении дел. Любой вывод о бессознательном подразумевает собой допущение («если… то»).

[710] С этой точки зрения бессознательное выглядит как великое неизвестное (Икс), о котором достоверно ведомо только то, что его деятельность чревата значительными последствиями. Обращение к истории мировых религий показывает, сколь значительны эти последствия для человечества. А взгляд на страдания современного человека демонстрирует то же самое – просто сегодня мы выражаем себя несколько иначе. Пятьсот лет назад говорили: «Она одержима дьяволом», а теперь говорят, что у женщины истерия; раньше твердили, что мужчина околдован, а ныне ставят диагноз невротической диспепсии. Факты не меняются, но с психологической точки зрения прежнее объяснение было, пожалуй, более точным, а наше нынешнее рационалистическое описание симптомов на самом деле бессодержательно. Ведь если я говорю, что кто-то одержим злым духом, то подразумеваю, что данный человек не болен по-настоящему, что он страдает из-за незримого психического воздействия, над которым нисколько не властен. Это незримое нечто есть так называемый автономный комплекс, бессознательный элемент вне пределов досягаемости сознательной воли. Анализируя психологию невротических состояний, мы обнаруживаем комплексы, элементы бессознательного, которые ведут себя отлично от прочих, появляются и исчезают не по нашему хотению, а по собственным правилам; иными словами, они самостоятельны, или, как мы говорим, автономны. Перед нами словно какие-то кобольды[524], которые ловко от нас уворачиваются. Когда комплекс осознается – что и является целью анализа, – то пациент облегченно восклицает: «Ах, вот что меня так беспокоило!». По всей видимости, чего-то мы добиваемся: симптомы исчезают, комплекс, как говорится, разрешается. Можно повторить за Гете: «Исчезните! Ведь я же разъяснил!», но вместе с Гете же мы должны и продолжить: «Мы так умны, – а в Тегеле есть духи!»[525] Нам впервые открылось истинное положение дел, мы осознали, что этот комплекс не мог бы существовать, не надели его наша натура скрытой движущей силой. Это утверждение я объясню посредством примера.

[711] Пациент страдает нервическими желудочными симптомами, которые проявляются в болезненных спазмах, как при состоянии голода. Анализ выявляет у него инфантильную тоску по матери, так называемый материнский комплекс. Благодаря обретенному пониманию симптомы исчезают, но остается тоска, которую не победить простым объяснением – мол, это не что иное, как инфантильный материнский комплекс. Прежняя разновидность квази-физического голода и квази-физической боли теперь превращается в психический голод и психическую боль. Человек тоскует по чему-то, но осознает, что было бы совершенно ошибочно принимать это чувство за тоску по матери. Неумолимая и неутоленная тоска его снедает, и справиться с этой задачей куда труднее, чем свести невроз к материнскому комплексу. Тоска настоятельно требует внимания, порождает мучительное ощущение пустоты, которое время от времени забывается, но которое нельзя преодолеть силой воли. Она возникает снова и снова. Поначалу врач не понимает, откуда она берется и о чем пациент, собственно, тоскует. Предполагать можно многое, однако наверняка известно лишь одно: за пределами материнского комплекса нечто бессознательное выражает таким образом свое требование независимо от сознания и продолжает стоять на своем, невзирая на все попытки его унять. Это нечто я и называю автономным комплексом. Это источник той движущей силы, которая прежде поддерживала инфантильные притязания на мать, тем самым вызывая невроз, поскольку сознанию взрослого приходилось отвергать и вытеснять такие детские требования как неприемлемые.

[712] Все инфантильные комплексы в конечном счете оказываются автономными элементами бессознательного. Первобытный разум всегда считал эти элементы странными и непостижимыми и, персонифицируя их в духах, демонах и богах, пытался исполнить их требования посредством сакральных и магических обрядов. Верно признавая тот факт, что этот голод или жажду нельзя утолить ни едой, ни питьем, ни возвращением в материнскую утробу, первобытный разум порождал образы невидимых, ревнивых и назойливых существ, более влиятельных и опасных, нежели человек, обитателей незримого мира, столь тесно все же переплетенного с осязаемой реальностью, что некоторые его духи способны селиться даже в нашей кухонной утвари. Духи и колдовство – почти единственные причины болезней у дикарей. Автономное содержание проецируется первобытным разумом на эти сверхъестественные фигуры. С другой стороны, наш мир полностью освобожден от демонов, однако автономные элементы и их требования никуда не делись. Отчасти они выражают себя в религии, но чем больше религия рационализируется и «размягчается» (а это почти неизбежная ее участь), тем извилистее и таинственнее становятся тропы, по которым в сознание все-таки проникают элементы бессознательного. Чаще всего образчиком выступает невроз, хотя мало кто этого ожидал. Под неврозом обычно понималось нечто незначительное, quantite negligeable[526] с медицинской точки зрения. Но, как мы убедились, это большая ошибка. Ибо за неврозом скрываются те могучие психические воздействия, которые определяют нашу установку и ее направляющие принципы. Рационалистический материализм – установка, которая, по-видимому, не вызывает подозрений – есть на самом деле психологическая противоположность мистицизма, тайный противник, которого надо победить. Материализм и мистицизм суть психологическая пара противоположностей, подобно атеизму и теизму. Это враждующие братья, два различных способа справляться с господствующим влиянием бессознательного, и один идет путем отрицания, а другой – путем признания.

[713] Поэтому если меня попросят назвать самый существенный вклад аналитической психологии в наше мировоззрение, я скажу, что это признание наличия бессознательных элементов, которые выставляют требования, не подлежащие отказу, или оказывают влияние, с каковым сознательному разуму volens nolens[527] приходится считаться.

[714] Наверняка все мои предыдущие рассуждения покажутся неудовлетворительными, если я оставлю без определения нечто, именуемое мною автономными элементами, и не предприму ни малейшей попытки изложить эмпирические выводы нашей психологии относительно этих элементов.

[715] Если, как считает психоанализ, возможно дать окончательный и удовлетворительный ответ, например, установить, что исходная инфантильная зависимость от матери является причиной тоски, тогда такое признание должно повлечь за собой и исцеление. В некоторых случаях инфантильная зависимость действительно исчезает, когда пациенту удается ее осознать. Но отсюда не нужно делать вывод, будто так бывает всегда. В каждом случае остается нечто недосказанное – порой настолько малое, что можно считать такой случай практически исчерпанным, но порой настолько значительное, что ни пациент, ни аналитик не могут быть довольны результатом, и обоим кажется, что вообще ничего не было достигнуто. Кроме того, мне доводилось лечить многих пациентов, осознававших причины своих комплексов вплоть до малейших подробностей, однако это нисколько нам с ними не помогало.

[716] Каузальное объяснение может быть относительно удовлетворительным с научной точки зрения, но психологически оставаться все-таки не вполне исчерпывающим, поскольку мы по-прежнему ничего не знаем о цели той движущей силы, что лежит в основе комплекса, – например, о значении тоски, – и не догадываемся, что делать дальше. Пусть я знаю, что причиной эпидемии тифа является зараженная питьевая вода, одного этого знания мало, чтобы остановить распространение болезни. Удовлетворительным наш ответ будет только тогда, когда мы узнаем, что же такое сохраняло в человеке инфантильную зависимость до зрелого возраста и на что оно нацелено.

[717] Будь человеческий разум в миг прихода в мир tabula rasa[528], перечисленных затруднений вовсе бы не возникало, ибо в разуме не было бы ничего, не приобретенного или не вложенного извне. Однако в психическом индивида много всего того, что никогда не приобреталось, ведь человек не рождается как tabula rasa, а всякий человеческий разум не является предельно уникальным и единственным в своем роде. Мы рождаемся с разумом, который представляет собой плод развития бесконечных поколений предков. Разум и мозг во всем своем дифференцированном совершенстве формируются у каждого эмбриона, и, начиная функционировать, они неизбежно добиваются тех же результатов, которых предки уже добивались бесчисленное множество раз. Вся анатомия человека есть унаследованная система, тождественная конституции предков, и она непременно будет функционировать так, как функционировала у предыдущих поколений. Следовательно, шанс возникновения чего-то нового, существенно отличного от прежнего, бесконечно мал. Потому все факторы, существенные для наших близких и далеких предков, будут существенными и для нас. Это фактически насущные необходимости, заявляющие о себе как потребности.

[718] Не стоит опасаться, что я намерен рассуждать об унаследованных представлениях. Я далек от этой мысли. Автономное содержание бессознательного (или доминанты, как я выражаюсь), не является врожденными представлениями: это врожденные возможности, даже принудительные необходимости воссоздания образов и идей, посредством которых данные доминанты издавна выражались. Конечно, в каждом уголке планеты и в каждую эпоху говорили на собственном особом языке, который бесконечно варьировался. Но не имеет принципиального значения, побеждает ли мифологический герой дракона, рыбу или какое-то другое чудовище; фундаментальный мотив остается тем же самым – общим достоянием человечества, а не эфемерным воззрением той или иной местности либо эпохи.

[719] Итак, человек рождается со сложной психической предрасположенностью, которая никоим образом не может считаться tabula rasa. Даже самые смелые фантазии имеют границы, установленные нашей психической наследственностью, а сквозь вуаль самых необузданных фантазий можно различить доминанты, свойственные человеческой психике с незапамятных времен. Мы крайне изумляемся, обнаруживая, что безумцы порой в своих фантазиях словно уподобляются первобытным людям. Но было бы куда удивительнее, окажись, что это не так.

[720] Я называю область нашего психического наследия коллективным бессознательным. Элементы сознания все без исключения приобретаются индивидуально. Если бы человеческая психика состояла полностью и целиком из одного сознания, не было бы ничего психического, что не возникало бы на протяжении отдельной жизни индивидуума. В таком случае мы тщетно искали бы какие угодно предыдущие обстоятельства и влияния за простым родительским комплексом. В конечном счете все сводилось бы к фигурам отца и матери, первым и единственным источникам влияния на нашу сознательную психику. На самом же деле элементы нашего сознания возникают не только вследствие воздействия среды; на них также влияет и упорядочивает наше психическое наследие коллективное бессознательное. Разумеется, индивидуальный образ матери запечатлевается в памяти, но глубина его воздействия во многом объясняется тем, что он сливается с бессознательной предрасположенностью, с врожденным образом, плодом извечного симбиотического отношения между матерью и ребенком. Если мать конкретного человека в том или ином отношении не соответствует этому образу, то возникает ощущение потери, а потому острее становится потребность в восприятии коллективного материнского образа. Инстинкт здесь, так сказать, артачится. Потому нередки невротические расстройства или, по крайней мере, особенности характера. В отсутствие коллективного бессознательного чего угодно можно было бы добиваться через воспитание, уверенно превращать человека в одушевленную машину или взращивать из него идеал. Но подобные затеи наталкиваются на жесткие ограничения, поскольку доминанты бессознательного выступают как почти непреодолимые желания.

[721] Значит, если в случае с пациентом, страдающим от невротической диспепсии, меня попросили бы точно указать, что именно скрывается в бессознательном, что прячется за личным материнским комплексом и вызывает неопределенную, но мучительную тоску, мой ответ был бы таков: это коллективный образ матери, не конкретной матери пациента, а матери вообще.

[722] Но могут спросить, почему этот коллективный образ вызывает такую тоску. Ответить на данный вопрос нелегко. Будь у нас возможность четко представить природу и значение этого коллективного образа, который я технически назвал архетипом, тогда понять его действие было бы просто.

[723] Чтобы пояснить, я хотел бы привести следующее соображение: отношение между матерью и ребенком – самое глубокое и крепкое из всех, какие нам известны, поскольку ребенок на протяжении некоторого времени является, скажем так, частью материнского тела. Позднее он на несколько лет входит неотъемлемой частью в психическое окружение матери, и тем самым все, что приобретает ребенок, нерасторжимо сливается у него с материнским образом. Это верно для всякого индивидуума и подтверждается исторически. Такова неоспоримая характеристика нашего рода, органическая истина, столь же непреложная, как взаимоотношения полов. В архетипе, то есть в коллективно врожденном образе матери, присутствует та самая экстраординарная интенсивность отношений, которая побуждает ребенка инстинктивно цепляться за мать. С годами человек естественным образом постепенно отдаляется от своей матери (при условии, что он перерастает примитивное, почти животное состояние, обретает определенную сознательность и культуру), но не отдаляется столь же естественно от архетипа. Поддаваясь инстинктам, он лишится выбора в жизни, так как свобода воли всегда предполагает наличие сознания. Его жизнь будет определяться бессознательными правилами, и отклонений от архетипа не возникнет. Но если сознание начнет действовать, то сознательные элементы всегда будут цениться выше остатков бессознательного в разуме, а потому станет казаться, что при отделении от матери случилось ровно вот что – конкретный человек всего лишь перестал быть ребенком конкретной женщины. Сознание мирится только с индивидуально приобретенными элементами, поэтому оно признает только индивидуальную мать и не подозревает в ней носительницу и выразительницу архетипа, так сказать, «вечную» мать. Отделения от матери достаточно разве что в том случае, когда происходит и отделение от архетипа, и то же самое верно для отделения от отца.

[724] Развитие сознания и относительной свободы воли естественным образом обусловливает возможность отступления от архетипа и, как следствие, от инстинкта. При таком отступлении возникает расщепление психики на сознание и бессознательное, а последнее приступает к активной деятельности. Как правило, это крайне неприятно, ибо бессознательная деятельность принимает форму внутренних, неосознаваемых пристрастий, которые проявляются через симптомы, то есть косвенно. Рано или поздно складываются ситуации, когда кажется, будто бы отделения от матери по-прежнему не произошло.

[725] Хотя первобытный разум не знал этой дилеммы, она ощущалась довольно остро, поэтому переход от детства к взрослому возрасту сопровождался крайне важными обрядами – ритуалами возмужания и посвящения в мужчины, цель которых была вполне очевидной – магически отлучить ребенка от родителей. Инициация стала бы совершенно излишней, не воспринимайся отношение детей с родителями тоже как полностью магическое. Но «магическое» – это все, к чему причастны бессознательные влияния. Впрочем, целью обрядов было не только отделение от родителей, но и переход человека во взрослое состояние. Никакой тоски, никакой оглядки на детство; для этого требовалось удовлетворить требования пострадавшего (verletzten) архетипа. Потому через обряды близкая и тесная связь с родителями замещалась другой – а именно, с кланом или с племенем. Этой цели служило нанесение на тело особых знаков, обрезание и нанесение шрамов, заодно с мистическими наставлениями, которые юноша получал в ходе инициации. Нередко такие обряды носили откровенно жестокий характер.

[726] Таким способом первобытный человек, в силу неведомых ему самому причин, пытался соответствовать притязаниям архетипа. Простого отделения от родителей было недостаточно, требовалась некая церемония, довольно схожая с жертвоприношением тем силам, которые способны подчинить себе юношу. Это ясно показывает могущество архетипа: он заставляет дикаря поступать наперекор природе, чтобы не оказаться ее жертвой. Таково происхождение всякой культуры, неизбежный результат обретения сознания и возможности отступать от исполнения бессознательных законов.

[727] Наш мир давно оставил позади такие практики, но отсюда вовсе не следует, что природа хотя бы в малой степени утратила свою власть над нами. Мы попросту научились обесценивать эту власть. Однако мы мгновенно впадаем в растерянность, стоит лишь поставить перед нами вопрос о том, каким образом мы должны справляться с воздействием бессознательных элементов. Ведь для нас невозможны первобытные обряды, они выглядят искусственным и совершенно бесполезным шагом вспять: для их отправления мы успели стать слишком уж критичными и психологичными. Задай кто-нибудь этот вопрос мне, я бы тоже растерялся. Могу сказать лишь следующее: я многие годы подмечал за своими пациентами те способы, какие они инстинктивно выбирали, желая выполнить требования бессознательного. Подробно рассказывать о моих наблюдениях означало бы выйти очень далеко за рамки доклада, и потому я вынужден отослать вас к специальной литературе, где данный вопрос всесторонне обсуждается[529].

[728] Если этим докладом мне удастся помочь вам понять, что в нашей бессознательной психике продолжают действовать те силы, которые издавна проецировались вовне в образах богов и которым приносили жертвы, я сочту свою задачу выполненной. Самим фактом признания мы докажем, что многочисленные религиозные практики и верования, с древнейших времен игравшие столь важную роль в истории человечества, не сводятся к произвольным измышлениям и воззрениям отдельных людей, что они своим происхождением в большей степени обязаны влиянию бессознательных сил, которыми нельзя пренебрегать без угрозы нарушения душевного равновесия. Приведенный мною пример материнского комплекса является, конечно, лишь одним из многих случаев. Архетип матери – всего-навсего частный случай, сюда можно легко добавить целый ряд других архетипов. Такое обилие бессознательных доминант объясняет многообразие религиозных представлений.

[729] Все эти факторы по-прежнему действуют в нашем психическом, сменились только их выражение и оценки, но фактическое существование и активность сохранились. То обстоятельство, что сегодня они понимаются как психические величины, представляет собой новую формулировку, новое выражение, которое, возможно, позволит нам выявить новый способ взаимодействия с бессознательным. По моему мнению, такую возможность нельзя упускать, ведь коллективное бессознательное ни в коем случае не отнесешь к темным закуткам психического: это громадное хранилище исторического опыта, накопленного за бесчисленные миллионы лет, отголосок доисторических событий, к которому каждое столетие добавляет беспредельно малую толику вариаций и дифференциаций. Поскольку коллективное бессознательное есть именно отпечаток всех мировых процессов (weltgeschehens), запечатленный в структуре мозга и симпатической нервной системы, то в целом оно предстает своего рода вневременным и вечным образом мира, уравновешивающим нашу сиюминутную сознательную картину мира. Это другой, если угодно, зеркальный мир. Но, в отличие от простого зеркального образа, бессознательный образ обладает особой энергией, независимой от сознания; благодаря этой энергии он может оказывать на нас сильнейшие воздействия, незаметные на поверхности, однако тем сильнее сказывающиеся изнутри. Эти воздействия скрыты от всех, кто отказывается критически рассматривать свой сиюминутный образ мира, а потому не в состоянии познать самих себя. Мир имеет не только оболочку, но и изнанку, он не только видим снаружи, но постоянно воздействует на нас в вечносущем настоящем (zeitloser gegenwart), из глубочайших и, по-видимому, предельно субъективных уголков психики – все это, несмотря на очевидные признаки древней мудрости, я считаю заслуживает внимания и должно быть признано новым фактором мировоззрения.

[730] Аналитическая психология – не мировоззрение, а наука, и в этом качестве она поставляет материал или инструменты, с помощью которых человек способен создать, ниспровергнуть или восстановить свое мировоззрение. Сегодня многие полагают, будто они способны учуять мировоззрение в аналитической психологии. Хотелось бы и мне быть одним из них, потому что тогда я избавился бы от необходимости проводить исследования и предаваться сомнениям, смог бы ясно и четко указать путь, ведущий в рай. К сожалению, мы еще очень далеки от этого. Я лишь экспериментирую с мировоззрением, пытаясь выяснить, каковы значение и масштабы происходящих сегодня событий. Но этот эксперимент есть в некотором смысле тот самый путь, ибо, когда все сказано и сделано, наше собственное существование – тоже эксперимент природы, попытка нового синтеза.

[731] Наука никогда не будет мировоззрением, она всегда не более чем инструмент. Возьмем мы этот инструмент в руки или нет, зависит от того, каким мировоззрением мы уже обладаем, так как нет на свете человека, вообще лишенного мировоззрения. В крайнем случае он располагает мировоззрением, которое навязано ему воспитанием и окружением. Если ему подсказывают, цитируя Гете, что «счастлив мира обитатель // Только личностью своей»[530], то он без колебаний ухватится за науку и ее выводы, чтобы, используя их в качестве инструмента, создать мировоззрение и тем самым собственное воплощение. Но если унаследованные убеждения твердят, что наука – не инструмент, а цель сама по себе, то он последует призыву, который за последние приблизительно сто пятьдесят лет звучит все громче и громче и который на практике подчиняет себе умы. Тут и там отдельные индивидуумы отчаянно ему сопротивляются, поскольку, с их точки зрения, высший смысл жизни заключается в совершенствовании человеческой личности, а не в дифференциации практик, которая неизбежно ведет к крайне одностороннему развитию конкретной склонности, например, потребности в познании. Если наука выступает самоцелью, то raison d’etre[531] человека будет развитие интеллекта. Если самоцель – искусство, то превыше всего окажется творческая способность, а интеллект отправляют в чулан. Когда самоцель – деньги, науке и искусству остается лишь тихо сойти со сцены. Никто не будет отрицать того, что современное сознание почти безнадежно расколото этими взаимоисключающими самоцелями. В результате человека обучают развивать какое-то качество, и он сам становится инструментом.

[732] За последние сто пятьдесят лет мы стали свидетелями избытка мировоззрения, и это доказывает, что сама идея мировоззрения дискредитирована: ведь чем труднее лечить болезнь, тем больше предлагается лекарств, а чем больше лекарств, тем сомнительнее каждое из них. Создается впечатление, что мировоззрение постепенно превращается в нечто устаревшее.

[733] Вряд ли можно посчитать подобное развитие событий простой случайностью, досадным и бессмысленным заблуждением, ведь нечто, само по себе прекрасное и ценное, обычно не исчезает из вида столь подозрительным образом. Значит, что-то бесполезное и предосудительное было изначально в нем самом. Поэтому мы должны задаться следующим вопросом – а что не так с мировоззрением?

[734] Мне кажется, что фатальная ошибка любого мировоззрения вплоть до наших дней заключалась в притязании на статус объективно ценной истины, в конечном счете на статус научного обоснования этой истины. Как следствие, возник, к примеру, парадоксальный вывод, будто один и тот же Бог должен помогать и немцам, и французам, и англичанам, и туркам, и даже язычникам – коротко говоря, всем против всех. Современное сознание в своем широком осмыслении мировых явлений с содроганием отвернулось от столь чудовищного предположения, но не нашло ничего лучше, чем выдвинуть вместо этого различные философские теории. Правда, и те немедленно начали притязать на статус объективной истины. Это обстоятельство дискредитировало все теории, и в итоге мы пришли к дифференцированным фрагментам сознания и крайне нежелательным последствиям такого расщепления.

[735] Главной ошибкой любого мировоззрения является примечательная склонность считать, что оно выражает предельную истину, тогда как в действительности это всего лишь имена, которые мы даем объектам. Согласится ли всякий ученый с тем, что название планеты Нептун выражает сущность этого небесного тела и потому будет единственно «правильным» названием? Вовсе нет; потому-то наука выше обыденного знания, ведь она вовлечена только в изучение рабочих гипотез. Одно первобытное сознание верит в «правильность» имен. В сказке, если Румпельштицхена[532] назвать настоящим именем, он разлетается вдребезги. Племенной вождь скрывает свое настоящее имя и подбирает для повседневного употребления имя экзотерическое, чтобы никто не смог его заколдовать. В гробницу египетского фараона клали предметы с истинными именами и изображениями богов, чтобы в загробном мире фараон мог их победить. Для каббалистов знание истинного имени Бога означало абсолютную магическую власть. Коротко говоря, для первобытного разума имя представляет сам объект. «Его слова – сущее», – гласит древнее изречение о Пта[533].

[736] Эти пережитки бессознательной первобытности – проклятие всякого мировоззрения. У астрономов нет способов узнать, сетовали ли обитатели Марса на присвоенное нами их планете название, и точно так же мы вправе полагать, что миру абсолютно все равно, что мы о нем думаем. Но это не значит, что нужно перестать о нем думать. Мы и не прекращаем; наука продолжает существовать как наследница мировоззрений, пришедших в упадок. Только человек обнищал при такой «смене власти». В мировоззрениях старого стиля он наивно вкладывал собственную душу в объекты, воспринимал свое лицо как лик мира, видел в себе подобие Божье (мания величия, за которое даже муки ада не кажутся чрезмерным наказанием). Но в науке думают не о себе – только о мире, об объекте, отстраняются от себя и жертвуют своей личностью на благо духа исследований. Поэтому научный дух этически стоит выше старого мировоззрения.

[737] Тем не менее мы начинаем ощущать последствия этой атрофии человеческой личности. Повсеместно слышен призыв вернуть мировоззрение, и все спрашивают о смысле жизни и мироздания. В наше время предпринимаются многочисленные попытки повернуть время вспять и погрузиться в мировоззрение старого стиля, через теософию, или, как ее уместнее называть, антропософию. Ощущается потребность в мировоззрении, во всяком случае, у молодого поколения. Но если мы не хотим двигаться в обратном направлении, то новое мировоззрение должно покончить с притязаниями на объективную ценность, должно признать себя картиной, которую мы рисуем на потеху нашему разуму, а не волшебным именем, дающим нам власть над миром. Мировоззрение формируется нами не для мира, а для себя. Если не воображать картину мира как целого, мы не увидим и себя, верных отображений этого мира. Только в зеркале нашей картины мира мы видим себя целиком. Только в творческих актах мы выходим на свет и сами становимся цельными. Никогда мы не придадим миру иного лика, кроме своего собственного, и потому должны это сделать, чтобы отыскать себя. Выше науки или искусства стоит человек как таковой, создатель своих орудий. Нигде мы не оказываемся ближе к познанию подлинной тайны всех начал, нежели в познании себя, кого, как принято считать, досконально знаем. Но глубины космоса известны нам лучше, чем собственные глубины, где мы, сами того не ведая, можем внимать непосредственно пульсу творения.

[738] В этом отношении аналитическая психология открывает перед нами новые возможности. Она привлекает наше внимание к существованию образов-фантазий, что возникают из темных глубин психики и сообщают о процессах, протекающих в бессознательном. Элементы коллективного бессознательного, то есть, как я уже объяснял, плоды психического функционирования всех наших предков, в совокупности они составляют природный образ мира, сжатый воедино опыт человечества за миллионы лет. Эти образы мифологичны и потому символичны; они выражают гармонию между познающим субъектом и познаваемым объектом. Вся мифология и все откровения исходят из этой матрицы опыта, всем нашим будущим идеям о мире и человеке также суждено вырасти из нее. Но было бы недоразумением считать, что образы-фантазии бессознательного возможно использовать непосредственно, подобно откровениям. Они лишь исходный материал, который для обретения значения требует перевода на язык настоящего. Если такой перевод удается, то мир, каким мы его воспринимаем, воссоединяется с примордиальным опытом человечества посредством символа мировоззрения; исторический, универсальный человек внутри нас протягивает руку новорожденному индивидууму. Данный опыт сближает нас с первобытными людьми, которые символически соединялись с предками-тотемами через ритуальную трапезу.

[739] С этой точки зрения аналитическая психология есть реакция на чрезмерную рационализацию сознания, которое, пытаясь подчинить себе природу, изолируется от последней и таким образом лишает человека его естественной истории. Человек словно перемещается в ограниченное настоящее, в короткий промежуток между рождением и смертью. Это ограничение внушает ему, что он – случайное и бессмысленное порождение; именно это чувство мешает нам жить с той полнотой, которая необходима для полноценного наслаждения жизнью. Наша жизнь будто замирает, она больше не принадлежит человеку полностью. Вот почему немалая часть непрожитой жизни попадает в бессознательное. Люди живут так, словно ходят в слишком тесной обуви. Качество вечности, столь характерное для жизни первобытного человека, в нашей жизни отсутствует. Окружив себя стеной рациональности, мы отделились от вечности природы. Аналитическая психология пытается разрушить эту стену, заново извлекая образы-фантазии бессознательного, когда-то отринутые рациональным разумом. Эти образы находятся по ту сторону стены, они часть нашей природы, глубоко погребенная в нашем прошлом, часть, от которой мы укрылись за стенами рационализма. Аналитическая психология стремится разрешить возникший конфликт с природой, не через возвращение к природе вместе с Руссо, а через сохранение уровня сознания, которого мы благополучно достигли, и через обогащение нашего сознания пониманием психических оснований нашей натуры.

[740] Тот, кому удалось совершить подобный прорыв, всегда говорит о громадном облегчении. Но ему не дано долго наслаждаться, поскольку сразу же встает вопрос о том, каким образом новоприобретенное знание может быть ассимилировано. Объекты по обе стороны стены поначалу кажутся несовместимыми. Необходим перевод на современный язык или, пожалуй, даже создание нового языка. Тем самым мы возвращаемся к вопросу о мировоззрении, которое должно помочь в установлении гармонии с историческим человеком внутри нас, чтобы глубокие аккорды прошлого не заглушались резкими криками рационализма; чтобы бесценный свет индивидуального духа не погас в беспредельном мраке природного психического. Едва затронув этот вопрос, мы вынуждены покинуть область науки, ибо теперь нам требуется творческая решимость доверить нашу жизнь той или иной гипотезе; иными словами, здесь начинается территория этики, без которой мировоззрение немыслимо.

[741] Полагаю, что своим докладом мне удалось ясно показать – аналитическая психология не является мировоззрением, но способна внести значительный вклад в его формирование.

XV. Реальное и сверхреальное

Впервые опубликовано в журнале «Der Querschnitt», XII, Берлин, декабрь 1932 г.

Реальное и сверхреальное

[742] Я ничего не знаю о «сверхреальности». Все, что я могу знать, содержит в себе реальность, ведь все, что воздействует на меня, является реальным и фактическим. Если нечто на меня не действует, то я его не замечаю и, следовательно, не могу ничего о нем знать. Следовательно, я могу утверждать что-либо только о реальных объектах, но не о том, что является нереальным, сверхреальным или субреальным. Если, конечно, кому-то не придет на ум ограничить понятие реальности таким образом, чтобы качество реального было применимо лишь к отдельному фрагменту мировой реальности. Такое сведение реального до так называемой материальной или конкретной реальности объектов, воспринимаемых в ощущениях, есть плод специфического способа мышления – того самого, что лежит в основе «надежного здравомыслия» и обыденного использования языка. Это мышление опирается на знаменитый принцип «Nihil est in intellectu quod non antea fuerit in sensu»[534], пускай в нашем разуме много такого, чего нельзя вывести из ощущений. Согласно этой точке зрения, «реально» все, что поступает или якобы поступает, непосредственно или опосредованно, из внешнего мира, доступного нам через ощущения.

[743] Такая ограниченная картина мира отражает односторонность западного человека, вину за которую очень часто и несправедливо возлагают на греческий интеллект. Сведение мира к материальной реальности вырезает чрезвычайно большой кусок реального как целого, но он все равно остается лишь фрагментом, а вокруг него простирается сумрак, который следовало бы назвать нереальным или сверхреальным. Подобная узкая перспектива чужда восточному взгляду на мир, который вследствие этого не нуждается в каком-либо философском понятии сверхреальности. Наша произвольно ограниченная реальность постоянно находится под угрозой «сверхчувственного», «сверхъестественного», «сверхчеловеческого» и целого множества других факторов. Восточная реальность включает в себя все перечисленное как данность. Для нас зона нарушений начинается уже с понятия «психическое». В нашей реальности психическое не может быть ничем иным, кроме как плодом стороннего вмешательства, исходным следствием физических причин, «секрецией мозга» или чем-то, не менее «вкусным». Одновременно этому придатку материального мира приписывается сила тянуть себя, так сказать, за волосы, не только проникать в тайны физического мира, но также, в облике «разума», познавать самое себя. При этом за ним признается лишь положение косвенной (indirekte) реальности.

[744] «Реальна» ли мысль? Может быть, при таком-то образе мышления, но лишь постольку, поскольку она относится к чему-то, что может быть воспринято чувствами. Если же нет, то мысль считается «нереальной», «вздорной», «фантастической» и т. д., то есть объявляется несуществующей. На практике это происходит постоянно, несмотря на философскую чудовищность такой трактовки. Мысль была и есть, пусть для нее отсутствует осязаемая реальность; она даже обладает следствиями, иначе ее никто бы не заметил. Но, поскольку крошечное слово «есть» наш способ мышления соотносит с чем-то материальным, «нереальная» мысль вынуждена довольствоваться существованием в призрачной сверхреальности, то бишь в нереальности. При этом мысль оставляет неоспоримые следы своего присутствия; возможно, мы ею чрезмерно увлеклись и тем самым слегка опустошили свой банковский счет.

[745] Наше практическое представление о реальности, по всей видимости, нуждается в пересмотре. Это настолько очевидно, что даже популярная литература начинает включать всевозможные виды «сверх понятий» в свой запас расхожих выражений. Мне это явление, безусловно, приятно, поскольку и вправду что-то не совсем в порядке с тем способом, каким мы смотрим на мир. Крайне редко в теории и почти никогда на практике мы вспоминаем, что сознание не имеет прямого отношения ни к каким материальным объектам. Мы не воспринимаем ничего, кроме образов, косвенно передаваемых нам сложным нервным аппаратом. Между нервными окончаниями чувственных органов и образом, который возникает в сознании, располагается бессознательный процесс, преображающий физический факт света, например, в психический образ «свет». Без этого затейливого бессознательного процесса трансформации сознание не смогло бы воспринять ничего материального.

[746] Вследствие сказанного то, что видится нам непосредственной реальностью, на самом деле состоит из тщательно обработанных образов; более того, мы сами живем непосредственно и исключительно в мире образов. Чтобы определить, хотя бы приблизительно, реальную природу материальных объектов, нам необходимы детальный аппарат и сложные процедуры химии и физики. Эти дисциплины – фактически инструменты, посредством которых человеческий интеллект может приподнять обманчивую завесу образов и заглянуть в не-психический мир.

[747] То есть мир, который мы видим, далек от материального; это психический мир, который позволяет делать только косвенные и гипотетические умозаключения относительно реальной природы материи. Лишь психике присуща непосредственная реальность, и сюда относятся все формы психического, даже «нереальные» идеи и мысли, которые не имеют никакого отношения к чему-либо «внешнему». Мы можем называть их «воображением» или «бредом», но это никоим образом не снижает их значимости. По сути, нет такой «реальной» мысли, которая не могла бы порой оттесняться мыслью «нереальной», что доказывает силу последней, которая может оказаться действеннее первой. Куда опаснее любых физических угроз чудовищные последствия бредовых идей, которым, тем не менее, наше ослепленное миром сознание отказывает в какой бы то ни было реальности. Наши превозносимый разум и беспредельно переоцененная воля порой совершенно бессильны перед лицом «нереальных» мыслей. Мировые силы, правящие всем человечеством, к добру или к худу, суть бессознательные психические факторы; именно они приводят в действие сознание и тем создают sine qua non условие существования какого бы то ни было мира вообще. Мы погружены в мир, созданный нашей собственной психикой.

[748] На основании всего этого мы можем судить о масштабах ошибки, допускаемой западным сознанием, которое отводит психическому роль реальности, производной от физических причин. Восток мудрее, ибо там считают, что сущность всего на свете зиждется на психическом. Между неведомыми сущностями духа и материи стоит реальность психического – или психическая реальность, единственная реальность, которую мы способны воспринимать непосредственно.

XVI. Стадии жизни

Лекция, впервые опубликованная в газете «Нойе Цюрихер цайтунг» под названием «Психические проблемы человеческого возраста» (14–16 марта 1930 г.). В переработанном и дополненном виде вошла под названием «Стадии жизни» в сборник «Проблемы души нашего времени» (Цюрих, 1931).

Стадии жизни

[749] Рассмотрение этапов человеческого развития – это крайне ответственная задача, которая предполагает не что иное, как представление картины психической жизни человека во всей ее полноте, от колыбели до могилы. В рамках данной лекции такую картину возможно нарисовать лишь широкими мазками, и следует отдавать себе отчет в том, что мы не будем описывать нормальные психические явления на различных стадиях развития человека. Мы ограничимся, скорее, рядом «проблем», то есть явлений сложных, спорных и неоднозначных; коротко говоря, мы рассмотрим вопросы, допускающие несколько ответов, и любой из этих ответов неизбежно оставит сомнения. Так что многое из сказанного надлежит мысленно сопровождать вопросительными знаками. Хуже того, кое-что придется попросту принять на веру, а время от времени и вовсе предаваться спекуляциям.

[750] Если бы психическая жизнь состояла только из самоочевидных жизненных фактов – этот взгляд присущ неразвитому сознанию, – то мы смогли бы удовольствоваться здоровым эмпиризмом. Впрочем, психическая жизнь цивилизованного человека полна забот и проблем; даже думать о ней мы не можем иначе, нежели через выявление проблем. Наши психические процессы по большей части представляют собой размышления, сомнения и эксперименты, практически чуждые бессознательному, инстинктивному разуму первобытного человека. Именно развитие сознания мы должны поблагодарить за возникновение проблем; это, так сказать, данайский дар цивилизации. Когда человек порвал с инстинктами, когда противопоставил себя инстинкту, тогда и появилось сознание. Инстинкт – суть природы, он ищет способы ее увековечить, тогда как сознание способно лишь стремиться к культуре или к ее отрицанию. Даже когда мы сами возвращаемся к природе, вдохновленные руссоистской тоской, то «облагораживаем» природу. Поскольку мы погружены в природу, постольку лишены сознания и продолжаем жить под защитой инстинкта, которому проблемы неведомы. Все то в нас, что принадлежит природе, избегает проблем, ибо они чреваты сомнениями, а там, где есть место сомнениям, властвуют неопределенность и возможность выбора. А где есть выбор между несколькими вариантами, там человек отвергает направляющую силу инстинкта – и подчиняется страху. Ведь теперь уже сознанию предстоит делать то, что ранее совершала для своих детей природа, – принимать конкретные, бесспорные и безошибочные решения. В таких условиях нас охватывает слишком человеческий страх: мы боимся, что сознание – наша прометеева победа – в конечном счете не сможет послужить нам так же хорошо, как служила природа.

[751] Тем самым проблемы приводят к состоянию сиротливого одиночества, в котором мы ощущаем себя брошенными природой и влекомыми к повиновению сознанию. Иного пути у нас нет, мы вынуждены прибегать к сознательным решениям и действиям там, где ранее полагались на естественный ход событий. Следовательно, всякая проблема сулит шанс на расширение сознания, но одновременно заставляет забывать о детской неосознанности поступков и вере в природу. Эта необходимость есть чрезвычайно важный психический факт, который превратился в сущность одного из символических столпов христианского вероучения. Мы жертвуем простым, естественным человеком, тем бессознательным и бесхитростным существом, чья трагическая карьера началась с поедания райского яблока. Библейский рассказ о падении человека показывает обретение сознания как проклятие. Действительно, так оно и есть, ибо именно в таком свете мы первоначально воспринимаем каждую проблему, расширяющую наше сознание и все сильнее отдаляющую нас от рая бессознательного детства. Все мы охотно поворачиваемся спиной к собственным проблемам; стараемся, если получается, вообще не упоминать о них или, лучше, отрицать их существование. Мы хотим жить просто, гладко и уверенно, а потому проблемы для нас – запретная тема. Мы желаем определенности, а не сомнений; результатов, а не экспериментов, словно не замечая, что определенность возникает только через сомнение, а результат есть следствие эксперимента. Искусное отрицание проблем не означает твердой веры; напротив, требуется более широкое и глубокое осознание, чтобы наделить нас определенностью и ясностью, в которых мы настоятельно нуждаемся.

[752] Это вступление, пускай оно слегка затянулось, кажется мне необходимым для прояснения предмета нашего обсуждения. Сталкиваясь с проблемами, мы инстинктивно сопротивляемся желанию вступать на путь, что ведет сквозь неизведанный мрак. Нам нужны только несомненные результаты, но мы совсем забываем, что такие результаты возможно приобрести, лишь войдя в темноту и снова из нее выйдя. Для проникновения во мрак следует собрать все силы просвещения, доступные сознанию; как уже отмечалось, не исключено, что придется даже предаться спекуляциям. Ведь мы, изучая психическую жизнь, неизбежно натыкаемся на принципиальные вопросы в частных «владениях» самых разнообразных областей знания. Теологов мы беспокоим и раздражаем ничуть не меньше, чем философов; врачей – ничуть не меньше, чем воспитателей; отваживаемся даже двигаться на ощупь во владениях биологов и историков. Столь экстравагантное поведение объясняется не самоуверенностью, а тем обстоятельством, что человеческая психика есть уникальная комбинация факторов, которые одновременно выступают предметами исследования для разных направлений науки. А последняя как таковая порождается самим человеком и его специфической психической конституцией. Она является симптомом нашего психического.

[753] Потому, стоит нам задаться неизбежным вопросом «Почему человек, вопреки повадкам животного мира, вообще имеет проблемы?», как мы запутываемся в затейливом переплетении идей, что создавались на протяжении столетий усилиями многих тысяч проницательных умов. Не стану взваливать на себя сизифово бремя и стараться распутать этот клубок противоречий; постараюсь только внести свой скромный вклад в копилку способов, какими человек отвечает на этот важный вопрос.

[754] Без сознания проблем не существует вовсе. Значит, нужно поставить вопрос иначе и спросить: «Как вообще возникает сознание?». На этот вопрос никто не может ответить с уверенностью, зато мы имеем возможность наблюдать за малыми детьми, у которых формируется сознание. Это по плечу любому внимательному родителю. Видим мы следующее: когда ребенок начинает узнавать кого-либо или что-либо, то есть когда он «познает» человека или предмет, нам он кажется сознательным. Недаром, уж поверьте, в раю именно древо познания вырастило «запретный» плод.

[755] Но что такое узнавание или «знание»? Мы говорим о «знании» чего-либо, когда успешно добавляем новое впечатление в уже существующий контекст, когда в сознании оказывается не только само это впечатление, но и фрагменты данного контекста. Выходит, что «знание» опирается на постигаемую связь между психическими элементами. Мы не можем иметь знания об элементе, который не связан с другими; не можем осознать его присутствие, пока наше сознание пребывает на первоначальном уровне развития. Соответственно, первая стадия сознания, доступная для наблюдения, состоит в простом установлении связи между двумя и более психическими элементами. На этом уровне сознание спорадично, оно ограничивается восприятием нескольких связей, а элементы не сохраняются в памяти. Очевидно, что в первые годы жизни непрерывной памяти нет, есть только (в лучшем случае) островки сознания, подобные отдельным огонькам или освещенным объектам в кромешной тьме. Но эти островки памяти не тождественны тем ранним связям, которые просто воспринимаются; в них присутствует новое, очень важное содержание, принадлежащее самому воспринимающему субъекту, так называемому эго. Такое содержание, подобно исходной последовательности психических элементов, поначалу просто воспринимается, из-за чего ребенок вполне естественно говорит о себе как об объекте в третьем лице. Лишь позже, когда содержание эго, так называемый эго-комплекс, приобретает собственную энергию (по-видимому, в результате обучения и практики), возникает ощущение субъективности, иначе ощущение себя. Должно быть, как раз тогда ребенок и начинает говорить о себе в первом лице, а вместе с тем, полагаю, и его память становится непрерывной. Фактически перед нами непрерывная последовательность эго-воспоминаний.

[756] На этой детской стадии сознания проблем еще нет: ничто не зависит от субъекта, ведь ребенок целиком и полностью зависит от своих родителей. Он словно еще не до конца родился, он пребывает внутри родительской психической атмосферы. Психическое рождение, наряду с осознанным отчуждением от родителей, обычно происходит в период полового созревания, когда начинает бушевать сексуальность. Это физиологическое изменение сопровождается психической революцией, ведь различные телесные проявления настолько сказываются на эго, что нередко оно принимается самоутверждаться безо всяких ограничений. Вот почему эту стадию иногда называют «невыносимым возрастом» (flegeljahre).

[757] До этой стадии психическая жизнь индивидуума подчиняется преимущественно инстинктам, то есть проблем почти не возникает. Даже когда внешние ограничения сдерживают субъективные устремления, они не ввергают индивидуума в разлад с самим собой. Он подчиняется этим ограничениям или обходит их, оставаясь внутренне цельным. Ему пока неизвестно состояние внутреннего напряжения, вызываемое проблемами. Такое состояние – следствие превращения внешнего ограничения во внутреннее, результат противодействия двух побуждений. На языке психологии мы говорим о проблематичном состоянии, о внутреннем разладе с собой, который возникает тогда, когда рядом с последовательностью элементов эго появляется вторая последовательность – равной интенсивности. Эта вторая последовательность благодаря своей энергетической ценности обладает функциональным значением, сопоставимым со значением эго-комплекса; можно назвать его другим, вторым эго, которое при случае способно отбирать власть у первого. В итоге случается внутренний разлад, состояние, предвещающее проблему.

[758] Подытожим сказанное: первая стадия сознания – простое распознавание или «узнавание» – есть стадия анархическая или хаотическая. Вторая стадия – или стадия развитого эго-комплекса – является монархической или монистической. Третья же стадия оказывается новым шагом к углублению сознания и подразумевает осознание разделенного, дуалистического состояния.

[759] Наконец мы подошли к теме, о которой собирались рассуждать, то есть к проблеме стадий жизни. Прежде всего следует изучить период юности. Он охватывает приблизительно годы непосредственно после полового созревания вплоть до середины жизни, которая начинается между тридцать пятым и сороковым годами.

[760] Меня, конечно, могут спросить, почему я начинаю со второй стадии жизни, словно нет никаких проблем, связанных с детством. Сложная психическая жизнь ребенка есть, разумеется, проблема первостепенной важности для родителей, воспитателей и врачей, но нормальный ребенок сам не испытывает ни малейших собственных проблем. Ведь сомневаться в себе и быть в разладе с собой – это удел взрослого человека.

[761] Все мы знакомы с источником проблем, возникающих в период юности. Для большинства людей это требования жизни, которые сурово обрывают детские мечтания. Если индивидуум достаточно подготовлен, то овладение профессией или построение карьеры идет довольно гладко. Но если он цепляется за иллюзии, расходящиеся с реальностью, у него наверняка появятся проблемы. Никто не входит во взрослую жизнь, не лелея определенных предположений, а те порой оказываются ложными, то есть не соответствуют условиям, в которые мы попадаем. Зачастую стоит говорить о преувеличенных ожиданиях, недооценке трудностей, необоснованном оптимизме или о негативной установке. Любой способен составить целый список ложных предположений, которые становятся источником первых осознанных проблем.

[762] Но далеко не всегда проблемы проистекают из противоречия между субъективными предположениями и внешними факторами; не менее часто вина ложится на внутренние, психические затруднения. Последние возможны, даже когда во внешнем мире дела идут вполне успешно. Нередко причиной возникновения проблем выступает нарушение психического равновесия, вызванное половым инстинктом; столь же часто проявляет себя чувство неполноценности, плод непереносимой чувствительности. Эти внутренние конфликты разгораются и тогда, когда адаптация к внешнему миру достигается без видимых усилий. Порой кажется, что молодые люди, которым пришлось вести непростую борьбу за существование, лишены внутренних проблем, тогда как те, кто по какой-либо причине не испытывал трудностей с адаптацией, сталкиваются с сексуальными проблемами или с конфликтами из-за чувства неполноценности.

[763] Людей, чей темперамент чреват проблемами, принято относить к невротикам, но было бы серьезной ошибкой путать существование проблем с неврозом, ведь между тем и другим налицо четкое различие: невротик болен потому, что он не осознает своих проблем, тогда как «проблематик» страдает от осознанных проблем, не будучи больным.

[764] Если попытаться выделить общие и наиболее существенные факторы из почти неисчерпаемого разнообразия индивидуальных проблем, свойственных периоду юности, то во всех случаях мы увидим одну универсальную черту: пациент более или менее явно цепляется за детский уровень сознания, сопротивляется судьбоносным силам внутри и вокруг нас, вовлекающим людей во взрослый мир. Что-то внутри желает оставаться ребенком, сохранять бессознательность или, в лучшем случае, сознавать только свое эго, отвергать все незнакомое или подчинять его своей воле, ничего не делать либо потворствовать тяге к удовольствиям и власти. Во всем этом есть что-то от инерции материи: налицо влияние предыдущего состояния, где сознание меньше, уже и эгоистичнее, чем в дуалистической фазе. Здесь индивидуум сталкивается с необходимостью познавать и принимать нечто непривычное и незнакомое в собственную жизнь, мириться со своего рода «вторым Я».

[765] Существенной особенностью дуалистической фазы является расширение жизненного горизонта, которое, к слову, и встречает столь яростное сопротивление. Разумеется, такое расширение – или диастола, как выражался Гете, – начинается намного раньше: оно идет с рождения, с того самого мгновения, когда младенец покидает тесную оболочку материнского тела, и устойчиво нарастает, пока не достигает предела в проблематическом состоянии, то есть пока индивидуум не начинает противиться.

[766] Что случится, если человек просто-напросто сольется с этим своим будто бы чуждым «вторым Я» и позволит предыдущему эго кануть в прошлое? Можно предположить, что это был бы вполне практичный шаг. Сама цель всего религиозного образования, от изгнания древнего Адама и до ритуалов возрождения у первобытных племен, заключается в преобразовании человеческого существа в нового, будущего человека, и в исчезновении старого.

[767] Психология учит, что – в некотором смысле – в психическом нет ничего старого, ничего такого, что могло бы действительно и окончательно умереть. Даже апостол Павел остался с жалом во плоти[535]. Любой, кто оберегает себя от нового и чуждого, обращаясь в прошлое, впадает в то же невротическое состояние, что и человек, отождествляющий себя с новым и убегающий от прошлого. Единственное различие здесь состоит в том, что один отделяет себя от прошлого, а другой – от будущего. Но, по существу, оба заняты одним и тем же: они укрепляют узкую преграду сознания, вместо того чтобы сломать ее в борьбе противоположностей и достичь более широкого и глубокого сознания.

[768] Подобный результат был бы идеальным, сумей мы прийти к нему на второй стадии жизни, однако тут обнаруживается препятствие. Начнем с того, что природе нет никакого дела до более высоких уровней сознания. А общество не слишком-то ценит эти духовные свершения и всегда вознаграждает за достижения, а не за индивидуальность (как правило, последняя чаще всего оценивается лишь посмертно). Все перечисленное как бы подталкивает нас к специфическому решению: мы вынуждены ограничивать себя достижимым, выделять те способности, посредством которых общественно активный индивидуум может раскрыть свое истинное «Я».

[769] Достижения, полезность и тому подобное суть идеалы, которые якобы указывают выход из путаницы проблематического состояния. Это путеводные звезды, которые направляют наше стремление расширить и укрепить наше психическое существование; они помогают нам пустить корни в этом мире, но бессильны направить к тому более широкому сознанию, которое принято именовать культурой. Впрочем, в период юности вести себя так вполне естественно и – при всех обстоятельствах – будет предпочтительнее, чем метаться среди круговорота проблем.

[770] Потом данная дилемма нередко разрешается следующим образом: все, что дается нам прошлым, приспосабливается под возможности и требования будущего. Мы ограничиваемся достижимым, а это означает отказ от всех прочих потенциальных психических возможностей. Кто-то утрачивает ценную часть своего прошлого, другой расстается с ценной частью своего будущего. Все мы наверняка припомним своих друзей или школьных товарищей, подававших большие надежды юных идеалистов, которые, когда мы встречаем их спустя много лет, выглядят так, словно их выжали досуха в суровых тисках. Это примеры решения, упомянутого выше.

[771] Однако по-настоящему серьезные жизненные проблемы никогда не решаются до конца. Если и складывается впечатление, что проблема решена, это верный признак того, что нечто было упущено. Кажется, что значение и цель проблемы заключаются не в ее решении, а в нашей непрестанной работе над ней. Только это спасает нас от окаменения, от остановки в развитии. Значит, разрешение проблем в юности через ограничение себя достижимыми целями есть способ, действенный лишь временно и недолговечный с точки зрения перспектив. Конечно, отвоевание места в обществе и преобразование своего характера ради сравнительного соответствия общепринятой норме бытия во всех случаях будет немалым достижением. Борьба ведется как внутри человека, так и вовне, и ее можно сопоставить с борьбой ребенка за обладание эго. Большей частью она протекает незримо, поскольку ведется во мраке, но, когда мы видим, с каким упорством детские иллюзии, фантазии и эгоистические привычки продолжают проявляться в последующие годы, становится отчасти понятным объем энергии, затраченной на их формирование. Точно так же обстоит дело с идеалами, убеждениями, принципами и установками, которые в юности выводили нас в жизнь, за которые мы сражались, страдали и одерживали победы. Они росли вместе с нашими личностями, мы явно менялись, их воспринимая, пытались их увековечить и сделать повседневными, – молодые люди утверждают свое эго вопреки окружающему миру и зачастую вопреки самим себе.

[772] Чем ближе мы подходим к середине жизни и чем тверже укрепляемся в наших личных установках и общественном положении, тем сильнее нам кажется, что мы сумели выбрать верный курс, выбрать правильные идеалы и принципы поведения. По этой причине мы принимаем их за вечные ценности и похваляемся неизменной приверженностью всем таким ценностям. Однако мы упускаем из вида тот существенный факт, что общественно значимая цель достижима только за счет умаления индивидуальности. Многие, слишком многие проявления жизни, которые мы как будто должны были бы испытать, таятся в пыльных кладовых памяти; но порой они оказываются угольками, что тлеют под серой золой.

[773] Статистика свидетельствует об учащении психических депрессий у мужчин в возрасте около сорока лет. У женщин невротические затруднения начинаются несколько раньше. Мы видим, что в этой фазе жизни – между тридцатью пятью и сорока годами – подготавливается важнейшее изменение в человеческой психике. Поначалу нельзя говорить об осознаваемой и поразительной перемене; скорее налицо косвенные признаки перемены, которая словно зреет в бессознательном. Зачастую наблюдается постепенное изменение характера; в иных случаях могут проявиться привычки и повадки, не дававшие о себе знать с детства, или же, наоборот, прежние склонности и интересы ослабевают, пропадают, а их место занимают другие. Наоборот (это происходит довольно часто), заветные убеждения и принципы, в особенности нравственные, начинают «затвердевать» и становятся все более жесткими, а в возрасте около пятидесяти лет наступает период нетерпимости и фанатизма. Такое впечатление, словно существование этих принципов оказывается под угрозой и возникает насущная потребность их отстаивать.

[774] Вино юности не всегда улучшается с годами: порой оно мутнеет. Все явления, отмеченные выше, наиболее отчетливо наблюдаются у довольно односторонних людей, причем у кого-то раньше, а у кого-то позже. На мой взгляд, их возникновение зачастую задерживается из-за того, что родители людей, о которых идет речь, еще живы. В подобных случаях кажется, будто период юности чрезмерно затягивается. Четче всего это бросается в глаза у мужчин, чьи отцы живут долго. Смерть отца обычно вызывает у таких мужчин внезапное, едва ли не катастрофическое взросление.

[775] Я знавал благочестивого мужчину, церковного старосту, который с сорока лет начал проявлять растущую нетерпимость в вопросах морали и религии (в конце концов эта его черта сделалась поистине невыносимой). Одновременно и его характер заметно портился. В итоге он словно превратился в этакую согбенную и потемневшую от времени опору храма. Дожив так до пятидесяти пяти лет, он как-то среди ночи сел в постели и сказал своей жене: «Наконец-то я все понял! Я просто обыкновенный негодяй!» Это осознание не осталось без последствий. На склоне лет он предавался порокам и промотал бо́льшую часть своего состояния. Перед нами милый и привлекательный человек, явно склонный к обоим крайностям.

[776] Очень часто невротические расстройства, возникающие во взрослые годы, объединяет общая черта: они отражают стремление перенести психологию юношеской фазы через порог так называемого возраста зрелой осмотрительности. Кто из нас не встречал трогательных старцев, которым по-прежнему не терпится воскресить наяву бурное студенческое прошлое, которые поддерживают в себе пламя жизни лишь воспоминаниями о своей героической юности, но которые в остальном погрязли в безнадежно косном филистерстве? Как правило, им всем присуще одно достоинство, которое нельзя недооценивать: это не невротики, им попросту скучно, и они поддались стереотипам. Невротик же – это человек, у которого в настоящем никогда не складывается так, как бы ему хотелось, а потому он и своим прошлым не в силах наслаждаться.

[777] Раньше невротик не мог выйти из детства, и точно так же теперь он не в состоянии расстаться со своей юностью. Он избегает грустных мыслей о приближающейся старости и, ощущая весь трагизм неизбежного старения, упорно норовит оглядываться назад. Подобно тому как «детская» личность страшится неведомого в этом мире и в человеческом существовании, взрослый человек пугается второй половины жизни. Его словно ожидают некие непредсказуемые и опасные испытания, или ему словно грозят жертвы и утраты, с которыми он не готов мириться, или словно прожитые годы начинают ему казаться настолько прекрасными и бесценными, что он не может их отринуть.

[778] Возможно, что виной всему страх смерти? Этот вывод не кажется мне достаточно убедительным, поскольку, как правило, до смерти еще довольно далеко, а потому она выглядит чем-то абстрактным. Опыт подсказывает, что основную причину всех трудностей этого перехода следует, скорее, искать в глубоких и специфических изменениях внутри психического. Чтобы охарактеризовать это состояние, я хотел бы провести сравнение с суточным движением солнца, причем такого солнца, которое наделено человеческими чувствами и ограниченным сознанием. Утром оно поднимается из ночного моря бессознательного и взирает на обширный и яркий мир, что простирается перед ним в пространстве, которое постоянно расширяется по мере того, как светило поднимается выше по небесному своду. В этом расширении поля деятельности благодаря возвышению над миром солнце обнаруживает свое значение: достижение максимально возможной высоты и максимально широкое распространение света и тепла представляется ему предельной целью. Исходя из такого убеждения, солнце торит путь к зениту – тот непредвидим, ибо восхождение всякий раз уникально и своеобычно, высшую точку нельзя вычислить заранее. В полдень начинается спуск, и это означает опровержение всех идеалов и ценностей, которые превозносились с утра. Солнце противоречит самому себе. Оно словно втягивает лучи, а не испускает их, как ему следовало бы поступать. Света и тепла становится все меньше, и наконец они исчезают полностью.

[779] Все сравнения не идеальны, но данное сопоставление, по крайней мере, ничуть не хуже других. Французский афоризм цинично итожит эту мысль: «Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait»[536].

[780] К счастью, мы, люди, не являемся восходящими и заходящими солнцами, ведь в противном случае это плохо сочеталось бы с нашими культурными ценностями. Но в нас все-таки имеется нечто солнцеподобное, и разговоры о заре и весне, о сумерках и осени жизни – не просто сентиментальные слова. Так мы выражаем психологические истины, более того, выражаем физиологические факты, ибо переход солнца от подъема к спуску в полдень сказывается даже на телесных характеристиках человеческих организмов. У южных народов очень заметно, что голоса пожилых женщин становятся ниже и грубее, что у них пробиваются усики и появляются другие мужские признаки. А вот в облике мужчин, напротив, проступают женственные признаки, например, полнота или оплывшие черты лица.

[781] Вспоминается любопытный отчет из этнологической литературы об индейском воине-вожде, которому в среднем возрасте явился во сне Великий Дух. Тот сообщил вождю, что отныне ему надлежит сидеть среди женщин и детей, носить женскую одежду и питаться женской пищей. Вождь подчинился указанию сновидения, причем его влияние на племя нисколько не пострадало. Это видение есть подлинное выражение психической революции на переломе человеческой жизни, когда та начинает клониться к закату. Ценности мужчины и даже его тело норовят превратиться в свою противоположность.

[782] Можно сравнить мужественность и женственность, в том числе их психические элементы, с неким запасом веществ, который в первой половине жизни расходуется неодинаково. Мужчина обильно расходует мужские вещества и остается в итоге с малой толикой женских, которые теперь необходимо задействованы. А женщина пускает в оборот неиспользованный запас мужественности.

[783] Эта перемена даже более заметна в психическом, чем в физическом. Часто случается, что мужчина в сорок пять или пятьдесят лет сворачивает дело, которым занимался, а его жена, образно выражаясь, надевает брюки и открывает небольшую лавочку, где мужчина, в лучшем случае, выполняет подсобную работу. Многие женщины словно просыпаются к социальной ответственности и общественному сознанию лишь после сорока лет. В современной деловой жизни, особенно в Америке, нередко наблюдаются нервные расстройства в возрасте старше сорока лет. Если изучить, кто становится жертвой таких расстройств, станет ясно, что к срывам приводит мужской образ жизни, преобладавший ранее, и что после срыва мужчины делаются женоподобными. Наоборот, в тех же самых областях деловой активности женщины во второй половине своей жизни выказывают непривычную, сугубо мужскую твердость мышления, которая заставляет забывать о чувствах и сострадании. Очень часто такие перемены сопровождаются различными потрясениями в браке: нетрудно вообразить, что может произойти, когда муж принимается выказывать нежность чувств, а жена – остроту мышления.

[784] Хуже всего то, что разумные и образованные люди проводят жизнь, даже не подозревая о возможности подобных метаморфоз. Они вступают во вторую половину жизни совершенно неподготовленными. Или, может быть, имеются такие школы для сорокалетних, хотя бы средние, которые готовят их к наступающей жизни и ее требованиям, как обычные школы приобщают молодежь к познанию мира? Нет, мы вступаем во вторую половину жизни совершенно, повторюсь, неподготовленными; хуже того, мы предпринимаем этот шаг с ложной уверенностью, будто наши истины и идеалы станут служить нам и впредь так, как служили ранее. Но нельзя жить «послеполуденной» жизнью в соответствии с тем, как ты проживал зарю, ведь великое утром умаляется на закате, а то, что было истинным поутру, вечером становится ложью. Мне довелось лечить немало людей преклонного возраста, и я слишком часто заглядывал в тайники их душ, чтобы проявлять равнодушие к этой фундаментальной истине.

[785] Стареющим людям следует знать, что их жизни более не расширяются, не идут вверх; увы, неумолимый внутренний процесс ведет к прекращению жизни. Молодому человеку почти грешно – по крайней мере, опасно – уделять себе чрезмерное внимание, но стареющий человек должен и обязан к себе прислушиваться и присматриваться. Солнце, пролив свой благой свет на мир, прячет лучи, дабы осветить самое себя. Вместо того чтобы поступать сходно, многие пожилые люди предпочитают впадать в ипохондрию, становиться скрягами или педантами, восхвалять прошлое или притворяться вечными юнцами, но все это лишь жалкая замена усилиям по освещению самое себя, неизбежное следствие заблуждения, что вторая половина жизни должна подчиняться принципам первой половины.

[786] Я только что сказал, что у нас нет школ для сорокалетних, но это не совсем верно. В прошлом такими школами всегда выступали для нас религии, но сколько людей считают их таковыми сегодня? Сколь многие из нас, пожилых, посещали подобные школы и вправду подготовились ко второй половине жизни, к старости, смерти и вечности?

[787] Разумеется, человеческие существа не доживали бы до семидесяти или восьмидесяти лет, не обладай такое долголетие каким-то особым значением для человечества в целом. Закат человеческой жизни должен иметь собственное значение, он не может быть просто жалким придатком к заре нашего бытия. Значимость рассвета человеческой жизни, несомненно, состоит в развитии индивидуальности, в утверждении во внешнем мире, в размножении и в заботе о наших детях. Это очевидная цель природы. Но когда эта цель достигнута – более чем достигнута, – неужели добыванию денег, расширению завоеваний и продлению жизни суждено продолжаться далеко за все границы благоразумия и здравого смысла? Всякий, кто привносит в сумерки закон утра, или естественную цель, наносит урон своей душе – как и подрастающий юноша, который пытается распространить свой детский эгоизм на взрослую жизнь и платит за эту ошибку неудачей в общественной жизни. Добывание денег, общественные достижения, семья, потомство – все это природа в чистом виде, но никак не культура. Последняя располагается за пределами природных целей. Однако не может ли именно культура быть значением и целью второй половины жизни?

[788] В первобытных племенах мы видим, что старики почти всегда являются хранителями тайн и законов, а эти законы выражают культурное наследие племени. Но как обстоят дела у нас? Где мудрость наших стариков, где их драгоценные секреты и видения? В большинстве своем наши старики пытаются состязаться с молодыми. В Соединенных Штатах Америки для отца считается почти идеалом быть братом своим сыновьям, а для матери – по возможности быть младшей сестрой своей дочери.

[789] Не знаю, до какой степени эта путаница является реакцией на предыдущее чрезмерное восхваление достоинств пожилого возраста; не знаю, насколько она пропитана ложными идеалами. Очевидно, что ложные идеалы существуют, и цели тех, кто их лелеет, обращены назад, а не вперед. Вот почему такие люди всегда норовят пойти вспять. Можно соглашаться с ними в том, что действительно трудно понять, какова цель второй половины жизни, если не отталкиваться от целей первой ее половины. Продление жизни, полезность, продуктивность, обретение положения в обществе, умелое направление потомства через выгодный брак или достойные занятия – разве этого не достаточно? К несчастью, все это лишено смысла и цели для тех, кто видит в приближении старости просто сокращение срока оставшейся жизни и воспринимает свои прежние идеалы лишь как нечто увядшее и износившееся. Конечно, сумей такие люди раньше наполнить кубок жизни и осушить его до дна, они ощущали бы себя совершенно по-другому: они ничего не оставили бы позади, все, что могло перегореть, давно бы отгорело, и они с нетерпением ожидали бы спокойной и тихой старости. Но нельзя забывать о том, что крайне немногочисленные люди по-настоящему склонны к творческой жизни (lebenskünstler), что такая жизнь – самое выдающееся и редчайшее среди всех искусств. Кому когда-либо удавалось опустошить чашу до дна с достоинством? Для многих людей чересчур большая часть жизни остается непрожитой; порой это потенциал, который им так и не удалось реализовать, несмотря на все старания, и потому они приближаются к порогу старости с неудовлетворенными потребностями, которые неумолимо заставляют их оглядываться на прошлое.

[790] Но таким людям оглядываться особенно опасно. Для них принципиально необходимы наличие перспективы и цели в будущем. Вот почему все великие религии обещают загробную жизнь, ставят сверхмировую цель, которая позволяет смертному человеку проживать вторую половину жизни не менее осмысленно, чем первую. Для современного человека продление жизни и ее достойное завершение являются вполне реальными целями, тогда как идея жизни после смерти кажется ему спорной и не заслуживающей доверия. Прекращение жизни, то есть смерть, возможно принять как разумную цель либо когда существование настолько ужасно, что мы рады положить ему конец, либо когда мы убеждены, что солнце клонится к закату, «чтоб страны дальние согреть», с тем же логическим постоянством, какое выказывало при подъеме к зениту. Но вера стала сегодня столь редким искусством, что оказалась за гранью возможного для большинства людей, в особенности для образованной части человечества. Последняя слишком уж свыклась с мыслью о том, что применительно к бессмертию и тому подобным вопросам существует несчетное множество противоречивых мнений, зато отсутствуют убедительные доказательства. А слово «наука» вошло в моду и как будто приобрело статус абсолютного довода в нашем бренном мире, и посему мы требуем «научных» доказательств. Но образованные люди, способные мыслить, очень хорошо знают, что доказательства такого рода суть философская невозможность. Нам попросту не дано знать о таких явлениях.

[791] Позволю себе заметить, что по тем же самым причинам мы не можем знать, происходит ли что-либо вообще с человеком после смерти. Здесь недопустим ни утвердительный, ни отрицательный ответ, ибо мы не обладаем достоверными научными знаниями на сей счет, а потому с равным успехом могли бы спрашивать, обитаем Марс или нет. Жителям Марса, если таковые там имеются, наверняка безразлично, подтверждаем мы или отрицаем их существование. Может, они там есть, а может, и нет. Точно так же обстоит дело с предполагаемым бессмертием – на чем можно было бы завершить обсуждение этой проблемы.

[792] Но тут во мне просыпается врачебная совесть, которая побуждает сделать важное замечание по данному поводу. Я не раз наблюдал, что целенаправленная жизнь в целом лучше, богаче и здоровее, нежели жизнь бесцельная, и что лучше двигаться вперед вместе с потоком времени, чем назад, против его течения. Психотерапевту старик, не желающий прощаться с жизнью, кажется таким же слабым и болезненным, как и молодой человек, неспособный эту жизнь принять. Во многих случаях, кстати, вину следует возлагать на ребяческую жадность, страх, неуемное тщеславие и своенравие, присущие молодым и старикам. Как врач я убежден, что будет гигиеничнее – если разрешите употребить такое слово – признавать в смерти цель, к которой можно стремиться, а желание ее отсрочить есть нечто нездоровое и аномальное, лишающее вторую половину жизни ее цели. Поэтому для меня все религии со сверхмировой целью в высшей степени убедительны с точки зрения психической гигиены. Если я живу в доме, который, как я знаю, обрушится мне на голову в ближайшие две недели, все мои жизненные функции будут ослабляться этим знанием; зато, чувствуя себя в безопасности, я смогу жить в этом доме нормально и комфортно. Следовательно, с точки зрения психотерапии желательно воспринимать смерть как переходное состояние или как часть жизненного процесса, протяженность и интенсивность которого находятся за пределами наших знаний.

[793] Хотя большинство людей не знают, почему организму нужна соль, все мы употребляем ее в силу инстинктивной потребности. То же самое верно для психических явлений. С незапамятных времен бо́льшая часть человечества ощущала потребность верить в продолжение жизни после смерти. Значит, требования терапии ведут нас не на обочину, а на самую середину торного пути, проложенного человечеством. По этой причине мы мыслим правильно и в гармонии с жизнью, пусть даже мы не понимаем, о чем думаем.

[794] Всегда ли мы понимаем, о чем думаем? Для нас постижимо только такое мышление, которое выстраивает простые уравнения, из которого проистекает ровно то, что мы сами в него вкладываем. Такова природа и работа интеллекта. Но помимо этого существует мышление примордиальными образами, символами, более древними, чем исторический человек; они запечатлены в нас с изначальных времен, остаются вечно живыми, передаются из поколения в поколение и до сих пор составляют основу человеческой психики. Прожить полноценную жизнь возможно лишь при достижении гармонии с этими символами; мудрость – это возвращение к ним. Дело не в вере и не в знании, речь о согласованности нашего мышления с примордиальными образами бессознательного. Они суть непредставимые материнские лона всех наших мыслей, о чем бы ни помышлял наш сознательный разум. Одним из таких примордиальных образов является идея жизни после смерти. Научные данные и примордиальные образы несоизмеримы. Это иррациональные данные, априорные условия воображения, которые просто существуют, а их цель и обоснование наука может изучать лишь a posteriori, как изучает, например, функцию щитовидной железы. До начала девятнадцатого столетия щитовидка считалась бесполезным органом, поскольку ее функций не понимали. В равной мере было бы недальновидным считать бессмысленными примордиальные первообразы. Для меня они подобны психическим органам, и я отношусь к ним с величайшим уважением. Порой мне приходится сообщать пожилому пациенту: «Ваше представление о Боге или ваша идея о бессмертии ослабели, вот почему нарушился ваш психический метаболизм». Древний φἀρμακоν ἀθανασίας, эликсир бессмертия, есть нечто куда более содержательное и значимое, чем нам казалось.

[795] В заключение я хотел бы снова вернуться к нашему сравнению жизни с ходом солнца. Сто восемьдесят градусов дуги жизни делятся на четыре части. Первая четверть, лежащая к востоку, – это детство, состояние, в котором мы выступаем проблемой для других, но еще не сознаем собственных проблем. Осознанные проблемы заполняют вторую и третью четверти, а вот в последней четверти, которая соответствует глубоко преклонному возрасту, мы вновь впадаем в такое состояние, когда, независимо от своего сознания, опять начинаем доставлять проблемы другим. Период детства и преклонный возраст, конечно, полностью противоположны, однако у них есть кое-что общее – это погруженность в бессознательные психические явления. Поскольку ум ребенка вырастает из бессознательного, его психические процессы, пусть и еле уловимые, не так трудно распознать, как психические процессы у глубоких старцев, которые снова погружаются в бессознательное, все более в нем исчезая. Детство и старость – это стадии жизни, свободные от каких-либо осознанных проблем, и по этой причине я не затрагивал их в своем выступлении.

XVII. Душа и смерть

Впервые опубликовано в журнале Europäische Revue (Берлин, апрель 1934). Сокращенный вариант под названием «О психологии умирания» увидел свет в выпуске 269 газеты Münchner Neueste Nachrichten от 2 октября 1935 г. В книжной форме статья полностью напечатана в сборнике «Реальность психического» (Цюрих, 1934).

Душа и смерть

[796] Меня нередко спрашивают, что я думаю о смерти, этом бесспорном завершении индивидуального существования. Смерть для нас в целом – это попросту конец. Это точка в жизни, которая зачастую ставится еще до окончания фразы, а за нею – лишь воспоминания и последствия твоей кончины для других. Впрочем, для самого человека песок высыпается из часов, катящийся камень останавливается. Когда мы смотрим в лицо смерти, жизнь всегда предстает перед нами в виде иссякающего потока или часов, некогда заведенных и теперь готовых вот-вот замереть. Мы никогда столь полно не воспринимаем это окончательное «исчерпание хода», как воочию наблюдая последние минуты человеческой жизни, и никогда вопрос о смысле и ценности жизни не становится более настоятельным и более мучительным, чем когда мы видим последний вздох тела, за мгновение до этого еще живого. Насколько иным представляется нам смысл жизни, когда мы видим молодого человека, стремящегося к отдаленной цели и строящего свое будущее, и сравниваем его с неизлечимым инвалидом или со стариком, неохотно и бессильно сходящим в могилу! Юность, как нам нравится думать, обладает целью, будущим, смыслом и ценностью, тогда как приближение конца – это всего-навсего бессмысленная остановка. Если молодой человек испытывает страх перед внешним миром, жизнью и будущим, то каждый из нас найдет этот страх достойным сожаления, нелепым, невротическим; на юношу будут смотреть как на того, кто трусливо уклоняется от жизни. Но когда стареющий человек втайне содрогается и даже смертельно боится мысли, что жить ему осталось недолго по всем разумным ожиданиям, это находит мучительный отклик в наших сердцах; мы отворачиваемся и переводим разговор на какую-нибудь другую тему. Оптимизм, с которым мы судим юношу, здесь нам отказывает. Естественно, мы располагаем запасом подходящих к случаю банальностей, которыми время от времени, особенно не задумываясь, делимся с ближними: «Каждый когда-нибудь умрет», «Нельзя жить вечно» и т. п. Но в одиночестве среди ночи, когда вокруг так темно и тихо, что ничего не слышно и не видно, кроме собственных мыслей, прибавляющих и вычитающих годы, нам вспоминается длинная череда тех малоприятных фактов, которые безжалостно указывают, как далеко вперед сдвинулась стрелка часов; медленно и неотвратимо надвигается стена мрака, которая в конечном счете поглотит все, что я люблю, чем владею, чего желаю, на что надеюсь и за что борюсь. Вот тогда все наши глубокие размышления о жизни незаметно исчезают в каком-то неведомом потайном укрытии, а к тому, кто не спит, приходит ужас, окутывая плотным одеялом.

[797] Многие в юности испытывают в глубине души панический страх перед жизнью (хотя в то же самое время жадно ее желают), и еще больше пожилых людей испытывают точно такой же страх перед смертью. Я знал тех, кто в молодости откровенно боялся жизни и кто впоследствии ничуть не меньше страдал от страха перед смертью. Когда они были молоды, о них говорили, что им свойственно инфантильное сопротивление естественным требованиям жизни; трезво глядя на мир, следовало бы сказать то же самое о них в старости, поскольку их страшит сходное естественное условие жизни. Мы настолько убеждены, что смерть – это просто конец какого-то процесса, что нам обыкновенно не приходит на ум трактовать смерть как некую цель, как ее достижение, хотя в молодости, в пору расцвета, мы без малейшего трепета ставим цели и воображаем достижения.

[798] Жизнь есть энергетический процесс. Подобно всякому другому аналогичному процессу, она принципиально необратима, а потому направлена к некоторой цели. Эта цель – состояние покоя. В конечном счете все, с нами происходящее, является следствием изначального нарушения состояния вечного покоя, которое беспрестанно пытается восстановиться. Жизнь телеологична par excellence[537], это внутреннее стремление к цели, и живой организм представляет собой систему направленных целей, которые ищут реализации. Пределом всякого процесса является его цель. Любой энергетический поток подобен бегуну, который прилагает величайшие усилия и всемерно себя изводит ради достижения цели. Юношеская тоска по миру и жизни, стремление к осуществлению высоких упований и отдаленных целей – очевидное телеологическое побуждение, которое мгновенно превращается в страх перед жизнью, в невротическое сопротивление, в депрессии и фобии, если на мгновение застревает в прошлом или уклоняется от риска, без которого незримая цель не может быть достигнута. С обретением зрелости, в наивысшую пору биологического существования, жизнь ни в каком смысле не останавливается. Столь же интенсивно и неумолимо, как рвалась вперед до наступления среднего возраста, она движется вниз, ведь цель больше не на вершине, а в долине, откуда начиналось восхождение. Кривая жизни подобна параболической траектории пули, которая, будучи выведена из первоначального состояния покоя, поднимается вверх и затем снова возвращается к состоянию неподвижности.

[799] Впрочем, психологическая кривая жизни не всегда соответствует этому закону природы. Порой расхождение начинает ощущаться уже на ранних стадиях жизненного пути. Биологически пуля летит вверх, но психологически задерживается. Мы тащимся следом за своим возрастом, цепляемся за детство, как бы не в силах от него оторваться. Мы останавливаем стрелки часов и воображаем, что тем самым остановили время. Когда, после некоторой задержки, мы наконец достигаем вершины, то психологически присаживаемся отдохнуть и, даже видя, как мы сами скользим вниз по склону, все равно бросаем тоскливые взоры на покоренный пик. Раньше страх служил препятствием для жизни, а теперь он точно так же стоит на пути смерти. Можно даже признать, что страх перед жизнью удерживал нас на пути вверх, но именно благодаря этой задержке мы настаиваем на своем праве подольше побыть на вершине, которой достигли. Пускай не приходится сомневаться, что, сколько бы мы ни сопротивлялись (о чем теперь горько жалеем), жизнь все равно возьмет свое, мы игнорируем это обстоятельство и не прекращаем своих попыток ее остановить. В результате наша психология утрачивает свою естественную основу. Сознание как бы повисает в воздухе, а кривая параболы идет вниз все быстрее и быстрее.

[800] Естественная жизнь есть питательная почва для души. Всякий, кто не в силах идти с жизнью заодно, словно остается висеть в воздухе, застывший и неподвижный. Вот почему столько людей в старости будто деревенеет: они оглядываются на прошлое, они цепляются за него, тайно изнемогая от страха смерти. Они отстраняются от жизненного процесса, по крайней мере психологически, и потому как бы превращаются в ностальгические соляные столпы с яркими воспоминаниями о юности, но без живого восприятия настоящего. С середины жизни и далее лишь тот остается по-настоящему живым, кто готов умирать вместе с жизнью. Ведь в заветный час жизненного полудня парабола меняет направление на противоположное и рождается смерть. Вторая половина жизни знаменует собой не восхождение, не развертывание, не возрастание и переизбыток жизненных сил, но смерть, поскольку целью жизни является конец. Отрицание жизненного предназначения равнозначно отказу принять завершение жизни. То и другое выражают нежелание жить, а нежелание жить тождественно нежеланию умирать. Рост и упадок образуют единую кривую.

[801] При любой возможности наше сознание отказывается приспосабливаться к этой неоспоримой истине. Обыкновенно мы цепляемся за наше прошлое и продолжаем пребывать в иллюзии молодости. Быть старым в высшей степени непопулярно. Никто как будто не считает, что не быть в состоянии стареть так же нелепо, как не быть в состоянии вырасти из детских штанишек. Инфантильный мужчина тридцати лет, разумеется, вызывает сожаление, зато моложавый семидесятилетний старик разве не восхитителен? Но перед нами две перверсии, два напрочь лишенных жизненного стиля психологических чудовища. Молодой человек, который не сражается и не побеждает, упускает лучшее время своей молодости, а старик, который не ведает, как внимать журчанию ручьев, что сбегают с горных вершин в долины, не постигает смысла жизни; он подобен духовной мумии, застывшему реликту прошлого. Он стоит в стороне от жизни, механически воспроизводя себя вплоть до последней мелочи.

[802] Наше относительное долголетие, если опираться на современную статистику, есть результат цивилизации. Для первобытных племен совершенно нехарактерно умирать в глубокой старости. К примеру, когда я побывал среди племен Восточной Африки, то видел очень мало мужчин с седыми волосами, переваливших за шестьдесят лет. Те немногие, которые мне встречались, были по-настоящему старыми: казалось, они всегда были такими, потому что настолько полно приспособились к своему возрасту. Они были именно тем, кем были, – во всех отношениях. Между тем мы в целом лишь более или менее являемся теми, кем действительно являемся. Словно наше сознание каким-то образом оторвалось от своих естественных корней и с тех пор не знает, как приноровиться к ритму природы. Поневоле кажется, что мы страдаем от высокомерия сознания, обманом убедившего нас поверить, что наше жизненное время – простая иллюзия, которую можно изменять по личному желанию. (Спрашивается, откуда наше сознание получило способность противоречить природе? Что может означать этот его произвол?)

[803] Подобно пуле, летящей к своей цели, жизнь завершается в смерти. Даже восхождение и расцвет – лишь ступени и средства для достижения жизненной цели. Эта парадоксальная формула является не более чем логическим выводом из того факта, что жизнь стремится к цели и определяется посредством цели. Не думаю, что повинен в данном случае в игре с силлогизмами. Мы присваиваем восхождению цель и смысл, но почему бы не поступать сходным образом и в отношении спуска? Рождение человеческого существа богато смыслами, так почему же должно быть иначе со смертью? Двадцать лет и более растущий человек готовится к полному раскрытию своей индивидуальности, так почему бы человеку пожилому двадцать лет и более не подготавливать себя к смерти? Разумеется, благодаря расцвету мы чего-то достигаем, что-то свершаем и чем-то обладаем. Но чего мы достигаем через смерть?

[804] Здесь, вопреки очевидным ожиданиям, я вовсе не намерен неожиданно извлекать из своего кармана веру и приглашать читателя сделать то, чего никто не способен сделать, – а именно, уверовать во что-то. Должен признаться, что и сам никогда ничего подобного не делал. Поэтому я ни в коем случае не стану утверждать сейчас, что мы должны поверить, будто смерть есть второе рождение, ведущее к продолжению жизни за смертью. Зато стоит, по крайней мере, упомянуть, что consensus gentium[538] определило взгляд на смерть, безусловно выражаемый всеми великими религиями мира. Пожалуй, можно даже сказать, что большинство религий представляет собой сложные системы приготовления к смерти, причем до такой степени, что жизнь, в согласии с моей парадоксальной формулой, действительно не имеет никакого иного значения, кроме как приготовления к окончательной цели, то есть смерти. В обеих из величайших живых религий, христианстве и буддизме, смысл существования обретается через его итог.

[805] С эпохи Просвещения развивалась иная точка зрения на природу религии, и она, при всей ее типично рационалистической ошибочности, заслуживает упоминания, поскольку получила широкое распространение. Согласно этой точке зрения, все религии подобны философским системам и как таковые измылены, что называется, из головы. Предполагается, что когда-то кто-то придумал Бога и различные догматы, тем самым обведя человечество вокруг пальца при помощи этой фантазии по поводу «исполнения желаний». Но такое мнение опровергается тем психологическим фактом, что голова – специфически неподходящий орган тела, если мы говорим об источниках религиозных символов. Эти символы приходят вовсе не из головы; возможно, они рождаются в сердце; наверняка можно утверждать, что они появляются из глубинного слоя психического, который ничуть не похож на сознание, всегда остающееся наверху. Вот почему религиозные символы носят недвусмысленно «откровенческий» характер: это, как правило, спонтанные плоды бессознательной психической деятельности. Они вообще не придумываются; наоборот, на протяжении тысячелетий они развивались, подобно растениям, как естественные проявления человеческой психики. Даже в наши дни мы наблюдаем, как у отдельных людей непроизвольно возникают подлинные и действенные религиозные символы, прорастающие из бессознательного, словно некие чудесные цветы, а сознание пребывает в замешательстве и гадает, как ему поступать с этими цветами. Можно без особых затруднений установить, что эти индивидуальные символы по своим формам и содержанию происходят от того же бессознательного разума, или «духа» (как ни назови этот источник), что и великие религии человечества. Опыт убедительно доказывает, что религии ни в каком отношении не являются сознательными построениями; они приходят к нам из естественной жизни бессознательного психического и тем или иным способом придают ему адекватное выражение. Это объясняет их повсеместное распространение и огромное влияние на человечество в истории нашего вида, которое оставалось бы непонятным, не будь религиозные символы, по самой скромной оценке, истинами о психологической природе человека.

[806] Очень многие люди, насколько я знаю, затрудняются с толкованием слова «психологический». Предупреждая критику, замечу: никто не знает, что такое «психическое», и ничуть не больше известно о том, насколько далеко распространяются границы «психического» в природе. Посему психологическая истина настолько же хороша и приемлема, насколько приемлема истина физическая, которая ограничивается материей, тогда как первая пытается постичь психическое.

[807] Consensus gentium выражает себя посредством религий и, как мы видели, вполне соответствует моей парадоксальной формуле. Поэтому было бы, наверное, обоснованно для коллективного психического человечества воспринимать смерть как осуществление смысла жизни и как ее цель в самом истинном значении этого слова, а не просто трактовать ее как бессмысленное прекращение существования. Всякий, кто лелеет рационалистическое мнение такого рода, изолирует себя психологически и норовит противоречить основам собственной человеческой натуры.

[808] Последняя фраза содержит фундаментальную истину относительно всех неврозов, поскольку нервные расстройства возникают главным образом из-за отчуждения человека от своих инстинктов, из-за отщепления сознания от некоторых базовых фактов психического. Поэтому рационалистические взгляды неожиданно сближаются с невротическими симптомами. Подобно последним, они отражают искаженное мышление, которое занимает место психологически правильного мышления. Правильное мышление всегда сохраняет связь с сердцем, с глубинами психического, с его стержнем. Ведь, вне зависимости от того, просвещен человек или нет, есть сознание или нет, природа подготовляет себя к смерти. Имей мы возможность наблюдать и фиксировать мысли молодого человека, когда у него есть время и досуг для мечтаний, то нам открылось бы, что, за исключением немногих образов-воспоминаний, его фантазии в основном затрагивают будущее. Фактически большинство фантазий – это предвидения. То есть, по сути, подготовительные акты или даже психические упражнения по взаимодействию с теми или иными будущими реалиями. Если бы мы могли поставить сходный эксперимент с пожилым человеком (разумеется, без его ведома), то, естественно, обнаружили бы, благодаря склонности этого человека смотреть в прошлое, гораздо больше образов-воспоминаний, нежели у юной личности, но при этом мы выявили бы и поразительно многочисленные предвидения, в том числе по поводу смерти. С годами мысли о смерти накапливаются в изрядном количестве. Волей-неволей стареющий человек готовится к кончине. Вот почему я считаю, что сама природа уже подготавливается к концу. С объективной точки зрения совершенно безразлично, как относится к этому индивидуальное сознание. Но субъективно налицо существенное различие – идет ли сознание в ногу с психическим или цепляется за мнения, о которых сердце ничего не знает. Невротик в преклонном возрасте не желает сосредоточиваться на цели смерти, а в юности подавляет фантазии, необходимые для встречи с будущим.

[809] За мою достаточно длительную психологическую практику мне неоднократно выпадал случай наблюдать немалое число людей, чью бессознательную психическую активность удавалось прослеживать вплоть до мгновения физической кончины. Как правило, на приближение конца указывали те символы, которые и в обычной жизни отражают изменения психологического состояния, – это символы второго рождения, будь то перемена места пребывания, путешествия и тому подобное. Нередко у меня получалось на протяжении года выявлять в последовательностях сновидений указания на приближение смерти, причем даже тогда, когда такие мысли не могли быть внушены пациентам внешним влиянием. Следовательно, процесс умирания начинается задолго до фактической смерти. Более того, зачастую смерти предшествуют специфические изменения личности, которые могут намного опережать кончину. В целом я был поражен тем, сколь пренебрежительно относится к смерти бессознательное психическое: как если бы смерть была для него чем-то малозначительным или как если бы нашему психическому было все равно, что произойдет с индивидуумом. Но на самом деле похоже, что бессознательное все-таки живо интересуется самим способом смерти, что выбрана правильная установка сознания. Например, в свое время мне довелось лечить женщину шестидесяти двух лет. Физически она была крепкой и довольно разумной, а свои сны была не в состоянии понять вовсе не из-за недостатка умственных способностей. К сожалению, было слишком очевидно, что она не желала их понимать. Ее сновидения были очень просты – и крайне неприятны. Она возомнила, что является безупречной матерью для своих детей, однако дети отнюдь не разделяли этого мнения, да и сны словно старались убедить ее в обратном. После нескольких недель бесплодных усилий пришлось внезапно прервать лечение вследствие того, что меня призвали на военную службу (дело происходило во время войны). Пациентку между тем поразила неизлечимая болезнь, которая за несколько месяцев приводила к безнадежному состоянию, когда смерть могла наступить в любой миг. Бо́льшую часть времени эта женщина пребывала то ли в бредовом, то ли в сомнамбулическом состоянии; именно в этом необычном ментальном состоянии она спонтанно возобновила аналитическую работу. Она снова заговорила о своих снах и признавалась сама себе во всем том, что с величайшей горячностью отрицала прежде в беседах со мной, а также во многом другом. Эта самостоятельная аналитическая работа продолжалась ежедневно по несколько часов на протяжении приблизительно шести недель. Потом женщина успокоилась почти так же, как пациент в ходе нормального лечения, и умерла.

[810] На основании этого и многих других случаев подобного рода я должен заключить, что наше психическое по меньшей мере не безразлично к умиранию индивидуальности. Побуждение разобраться со всем, что еще не доделано, столь часто замечаемое у умирающих, возможно, указывает на то же самое.

[811] Как такой опыт следует в конечном счете истолковывать – вот вопрос, выходящий за пределы компетентности эмпирической науки, да и за пределы наших интеллектуальных способностей, поскольку для принятия окончательного решения необходимо пройти через реальный опыт смерти. К сожалению, это событие ставит наблюдателя в положение, не допускающее объективного отчета о своих переживаниях и о выводах, из них следующих.

[812] Сознание ограничено узкими рамками на протяжении короткого промежутка времени между возникновением и угасанием, причем этот период жизни человека сокращается на треть из-за физической потребности в сне. Жизнь тела продолжается несколько дольше: она всегда начинается раньше и очень часто прекращается позже, чем функционирование сознания. Начало и конец – неизбежные свойства всех процессов. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что чрезвычайно трудно различить, где заканчивается один процесс и начинается другой, потому что события и процессы, начала и окончания сливаются друг с другом и образуют, строго говоря, неразделимый континуум. Мы отделяем один процесс от другого ради их различения и постижения, хорошо сознавая, что, в сущности, всякое разделение произвольно и условно. Эта процедура никоим образом не затрагивает континуума мирового процесса, ибо «начало» и «конец» есть первичные необходимости осознанного познания. Мы можем установить с достаточной уверенностью, что индивидуальное сознание по отношению к нам завершилось. Но означает ли это, что непрерывность психического процесса тоже нарушается? Тут есть место сомнениям, поскольку сегодня утверждать, что психическое неотделимо от мозга, приходится куда осторожнее, чем пятьдесят лет назад. Психология должна сначала усвоить некоторые парапсихологические факты, к чему она едва приступила.

[813] Бессознательное психическое, по всей видимости, обладает свойствами, которые проливают дополнительный свет на его отношения с пространством и временем. Я имею в виду те пространственные и временные телепатические явления, которые, как мы знаем, намного проще игнорировать, нежели объяснить. Здесь наука, если не принимать во внимание редкие достойные похвалы как исключения, избрала тот самый более простой путь игнорирования. Впрочем, надо признать, что лично мне так называемые телепатические способности психического доставили немало головной боли, поскольку модное словечко «телепатия» ничего, по сути, не объясняет. Ограниченность сознания в пространстве и времени настолько велика, что каждый случай, когда эта фундаментальная истина как будто опровергается, должен регистрироваться как событие высочайшей теоретической значимости, ибо он доказывает, что пространственно-временной барьер может быть преодолен. Подспорьем в этом выступало бы психическое, ведь пространство и время соотносятся с ним в лучшем случае как с относительной и обусловленной характеристикой. При определенных обстоятельствах возможен даже прорыв барьеров пространства и времени – именно вследствие существенного качества психического, то есть его относительно транспространственной и трансвременной природы. Потенциальная трансценденция пространства-времени, о которой, как мне кажется, свидетельствует множество данных, имеет столь неизмеримое значение, что она должна была бы побуждать исследовательский дух к дерзновенным усилиям. Увы, текущий уровень развития сознания настолько отстает, что в целом у нас отсутствует научный и интеллектуальный аппарат для адекватной оценки фактов телепатии, насколько те связаны с природой психического. Я упоминаю об этой группе явлений только для того, чтобы подчеркнуть, что представление о неотделимости психического от мозга, то есть о его пространственно-временной ограниченности, не является ныне такой самоочевидной и неопровержимой, как нас до сих пор заставляли верить.

[814] Всякий, кто обладает минимальными познаниями в существующем парапсихологическом материале, подвергнутом тщательной проверке, сразу поймет, что так называемые телепатические явления суть факты, которые невозможно отрицать. Объективный и критический обзор имеющихся данных позволяет заключить, что впечатления формируются так, будто отчасти не существует ни пространства, ни времени. Конечно же, отсюда нельзя делать метафизический вывод, что в мире объектов «самих по себе» нет ни пространства, ни времени, а потому категория пространства-времени, дескать, есть паутина, в которую человеческий разум угодил, как в ловушку туманной иллюзии. Пространство и время для нас – не просто непосредственная данность, они постижимы также эмпирически, поскольку все наблюдаемое происходит так, как если бы оно разворачивалось в пространстве и времени. Этот неопровержимый факт убедительно показывает, что разум с величайшим трудом находит обоснования своеобразной природы телепатических явлений. Но тот, кто воздает должное фактам, не в состоянии отрицать, что их очевидная внепространственность и вневременность – наисущественнейшее свойство телепатических явлений. Наше наивное восприятие и непосредственная данность есть, строго говоря, не более чем свидетельство психологической априорности формы восприятия, которое попросту исключает какие-либо другие формы. То, что мы вовсе не способны вообразить существование вне пространства и времени, никоим образом не доказывает, что такое существование само по себе невозможно. Следовательно, раз мы не вправе делать на основании внепространственности и вневременности никаких непреложных выводов относительно внепространственно-вневременной формы существования, мы не можем и заключать из явного пространственно-временного качества нашего восприятия, что нет формы существования вне пространства и времени. Сомневаться в непреложной действительности пространственно-временного восприятия не только допустимо; с учетом имеющихся в нашем распоряжении фактов это категорически необходимо. Гипотетическая возможность того, что психическое имеет отношение к формам существования вне пространства и времени, ставит перед наукой вопрос, который заслуживает самого тщательного рассмотрения на годы вперед. Идеи и сомнения физиков-теоретиков наших дней должны внушать осторожность и психологам, ведь с философской точки зрения «ограниченность пространства» есть сугубая релятивизация категории пространства. Нечто подобное может случиться и с категорией времени (а также с категорией причинности). Сомнения по поводу всех этих явлений сегодня куда более оправданны, чем когда-либо ранее.

[815] Природа психического простирается в темные области далеко за пределами нашего понимания. Она таит в себе столько же загадок, сколько их во Вселенной с ее галактическими системами, перед величественными конфигурациями которых лишь разум, лишенный воображения, не способен признать собственную ограниченность. Эта крайняя неопределенность человеческого понимания делает интеллектуальное самодовольство не только смешным, но и прискорбно глупым. Если поэтому – то ли по зову собственного сердца, то ли в согласии с древними уроками человеческой мудрости, то ли из уважения к тому психологическому факту, что «телепатическое» восприятие существует, – если отсюда заключить, что психическое в своих глубочайших слоях причастно внепространственным и вневременным формам и, значит, обладает той характеристикой, которая неадекватно и символически описывается как «вечность», то критический разум не сможет подыскать иного опровержения, кроме того, что к науке это non liquet [539]. Вдобавок мы получим неоценимое преимущество, сообразность тому стремлению человеческой психики, которое существовало с незапамятных времен и является универсальным. Всякий, кто отказывается сделать такой вывод, будь то из-за скепсиса или бунта против традиции, из-за недостатка смелости, отсутствия надлежащего психологического опыта или из-за бездумного неведения, статистически имеет крайне мало шансов стать первопроходцем в исследовании психики, зато практически наверняка вступит в конфликт с «кровными» истинами (wahrheiten seines blutes). Можно ли считать их абсолютными или нет, мы никогда не сумеем установить. Но достаточно того, что они представляются нам «склонностями», и мы хорошо знаем по своему горькому опыту, каково бездумно с ними конфликтовать. С тем же успехом можно сознательно отрицать инстинкты: это чревато утратой корней, дезориентацией, обессмысливанием бытия и прочими симптомами неполноценности. К числу роковых социологических и психологических заблуждений, на которые столь богато наше время, относится предположение, будто нечто способно моментально стать чем-то другим; например, что человек способен радикально изменить свою натуру или что возможно отыскать какую-то истину, которая выражала бы что-то совершенно новое. Любые существенные изменения – и даже незначительные улучшения – во все времена были сродни чудесам. Отклонение от «истин крови» порождает невротическое беспокойство, с которым мы постоянно сталкиваемся в наши дни. А беспокойство в свою очередь ведет к обессмысливанию бытия, которое равнозначно болезни души, и от понимания подлинных масштабов и значения этого заболевания мы пока очень далеки.

XVIII. Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи

Впервые опубликовано в виде монографии вместе с работой Вольфганга Паули «Влияние архетипических представлений на натурфилософские теории Кеплера» под общим названием «Объяснение природы и психического» (Цюрих, 1952).

Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи

Предисловие

[816] Этим своим текстом я, если можно так выразиться, выполняю обещание, о котором на протяжении многих лет боялся вспоминать. Меня смущали сложность самой проблемы и ее освещения; слишком велика казалась интеллектуальная ответственность, без которой нельзя подходить к рассмотрению подобной темы; а моя научная подготовка внушала мне самому немалые сомнения. Но я все-таки преодолел собственные опасения и наконец-то взялся за решение поставленной задачи – потому что, прежде всего, за минувшие несколько десятилетий мои познания в синхронистичности значительно возросли, а исследования истории символов, в особенности символа рыбы, позволили намного глубже погрузиться в данную тематику; вдобавок я в последние двадцать лет в других своих работах неоднократно намекал на явление синхронистичности, не углубляясь в его обсуждение. Мне хотелось бы покончить с этим неудовлетворительным состоянием дел и попытаться связно изложить все свои размышления по данному поводу. Надеюсь, что меня не заподозрят в излишней самонадеянности, если я попрошу от читателя большего, чем обычно, внимания и открытости ума. Во-первых, читателю предстоит путешествие по темным, опасным и огороженным предубеждениями пространству человеческого опыта; во-вторых, его ждет неизбежное столкновение с интеллектуальными трудностями, ведь рассмотрение и прояснение столь абстрактного предмета не может не вызывать затруднений. Уже после прочтения первых страниц всякому станет ясно, что не может быть и речи о полном описании и объяснении такого сложного явления; этот текст – не более чем попытка осветить проблему таким образом, чтобы выявить некоторые ее составляющие и бросить взгляд на ту чрезвычайно загадочную область, что обладает величайшей философской значимостью. Будучи психиатром и психотерапевтом, я нередко наблюдал феномен, который будет обсуждаться, и вполне убедился в том, сколь много эти внутренние ощущения значат для моих пациентов. В большинстве случаев это были ощущения того разряда, о которых люди предпочитают не говорить из опасения подвергнуться насмешкам глупцов. Меня, признаться, изумило, когда я осознал, как много людей испытывают ощущения подобного рода и как строго они оберегают свою тайну. Словом, мой интерес к этой теме опирается как на научные основания, так и на простую человеческую любознательность.

[817] В ходе работы мне очень пригодилась помощь моих друзей и коллег, имена которых я упоминаю в тексте. Особую благодарность я хотел бы выразить доктору Л. Фрей-Рон[540] за содействие в обработке астрологического материала.

К. Г. Юнг

Август, 1950 г.

А. Экспозиция

[818] Открытия современной физики, как нам известно, значительно изменили нашу научную картину мира: они разрушили незыблемые основания законов природы и сделали последние относительными. Законы природы суть статистические истины, и это утверждение означает, что они полностью подтверждаются, лишь когда мы имеем дело с макрофизическими величинами. В области же предельно малых величин предсказуемость, если она вообще возможна, становится шаткой, поскольку предельно малые величины больше не ведут себя в соответствии с известными законами природы.

[819] В основании нашего представления о законах природы лежит философский принцип каузальности. Но если связь между причиной и следствием оказывается сугубо статистической и лишь относительно истинной, то каузальный принцип только относительно пригоден для объяснения природных процессов, а потому следует предполагать существование одного или нескольких других факторов, необходимых для объяснения. Можно даже сказать, что связь между событиями при определенных обстоятельствах носит характер, отличный от каузального, и требует иных принципов объяснения.

[820] В макрофизическом мире, разумеется, тщетно искать беспричинные события просто в силу того, что мы не в состоянии вообразить события, связанные между собой какой-то не причинно-следственной связью и не подлежащие причинно-следственному объяснению. Но отсюда вовсе не следует, что подобных событий не случается. Их существование – по крайней мере, возможность существования – логически вытекает из предпосылки статистической истины.

[821] Экспериментальный метод исследования направлен на выявление регулярных событий, способных повторяться. Соответственно, уникальные или редкие события во внимание не принимаются. Более того, эксперимент навязывает природе ограничивающие условия, ведь его задача состоит в том, чтобы принудить природу к ответам на вопросы, поставленные человеком. Поэтому каждый ответ природы в большей или меньшей степени обусловливается заданным вопросом, и в результате мы всегда получаем некий промежуточный вариант (mischprodukt). Так называемый «научный взгляд на мир», который опирается на этот факт, вряд ли может быть чем-то большим, чем узким, психологически предубежденным взглядом, который упускает из вида разнообразные и нисколько не второстепенные факторы, не поддающиеся статистической методике. При этом, уделяя внимание уникальным или редким событиям, мы как будто попадаем в зависимость от не менее «уникальных» индивидуальных описаний. Вследствие этого у нас стихийно накапливается собрание «диковинок», как в старинных музеях естественной истории, где располагались рядом с окаменелостями и анатомическими монстрами в колбах рог единорога, человекоподобный корень мандрагоры и чучело русалки (meerfraulein). Описательные науки, прежде всего биология в самом широком толковании, хорошо изучили такие вот «уникальные» образцы, и для них достаточно единственного экземпляра какого-либо организма, сколь бы поразительным тот ни был, чтобы подтвердить существование данного организма. Во всяком случае, многочисленные наблюдатели могут увериться в существовании подобных организмов, положившись на собственное зрение. Но когда сталкиваешься с эфемерными событиями, не оставляющими никаких зримых следов, если не считать фрагментарных людских воспоминаний, то единичного свидетельства (или даже нескольких свидетельств) уже недостаточно для того, чтобы обеспечить заведомую достоверность уникального события. Тут сразу вспоминается печально известная сомнительность показаний очевидцев. В таких обстоятельствах нужно в первую очередь определить, является ли уникальное – будто бы – событие по-настоящему уникальным для нашего накопленного опыта; или же сходные или похожие события случались где-либо еще. С психологической точки зрения здесь важнейшую роль играет consensus omnium[541], пусть эмпирически это согласие выглядит довольно сомнительным доводом, поскольку лишь в исключительных случаях consensus omnium и вправду оказывается полезным при установлении фактов. Эмпирик не оставляет такое согласие без внимания, но не станет чрезмерно на него полагаться. Подлинно уникальные и эфемерные события, существование которых мы не в силах ни доказать, ни опровергнуть, не могут быть предметом изучения эмпирической науки; редкие же события вполне возможно изучать – при наличии достаточного количества достоверных индивидуальных свидетельств. Так называемая потенция подобных событий не имеет ни малейшего значения, потому что критерий возможного в каждую эпоху выводится из рационалистических допущений этой эпохи. Нет и не может быть «абсолютных» законов природы, к авторитету которых стоило бы взывать, защищая собственные предубеждения. Пожалуй, возможно только настаивать на том, чтобы нам предоставили максимально доступное количество индивидуальных наблюдений. Если это количество, рассмотренное статистически, оказывается в пределах ожидаемой случайности, тогда перед нами статистическое доказательство вмешательства случая; но это не значит, что нам предоставлено какое-либо объяснение. Мы только отмечаем исключение из правила. Например, когда количество симптомов, указывающих на комплекс, опускается ниже вероятного числа расстройств, которое предполагается в ходе ассоциативного эксперимента, это вовсе не может служить основанием для вывода, будто комплекса не существует. Тем не менее ранее ничто не мешало трактовать нервные расстройства как сугубую случайность.

[822] В науке, особенно в биологии, мы вторгаемся в область, где каузальные объяснения начинают выглядеть совершенно неудовлетворительными и даже практически невозможными, но здесь мы не станем рассматривать биологические проблемы; скорее нужно задаться вопросом, а не существует ли какое-то общее поле, в котором акаузальные события не только возможны, но и происходят на самом деле.

[823] Нельзя отрицать того, что в нашей жизни действительно существует необозримое поле, которое образует, так сказать, противовес владениям каузальности. Это мир случайности[542], где всякое событие кажется не связанным никакой причиной с соответствующим ему фактом. Поэтому нам придется несколько более тщательно изучить природу и само представление о случайности. Случай, скажем мы, непременно подлежит какому-то причинно-следственному объяснению, а «случаем» или «совпадением» называется только потому, что его каузальность пока еще не раскрыта. Поскольку у нас имеется внутренняя убежденность в абсолютной истинности каузального закона, мы считаем такое объяснение случая вполне здравым. Но если каузальный принцип истинен лишь относительно, то отсюда следует, что, пускай подавляющему большинству совпадений можно дать причинно-следственное объяснение, все равно должны возникать случаи, когда никакая каузальная связь не прослеживается. Поэтому перед нами встает задача просеять случайные события и отделить акаузальные от тех, которым можно дать причинно-следственное толкование. Разумно предположить, что число каузально объяснимых событий намного превысит число тех, которые побуждают подозревать акаузальность, и потому невнимательный или предубежденный наблюдатель вполне способен упустить из вида относительно редкие акаузальные события. Едва мы приступаем к изучению случайностей, немедленно возникает насущная потребность в статистической оценке исследуемых событий.

[824] Невозможно просеивать эмпирический материал без критерия различения. Но как нам отличить акаузальную комбинацию событий, если мы не в состоянии проверить все случайные происшествия на каузальность? Ответ здесь таков: акаузального события нужно ожидать прежде всего там, где при внимательном рассмотрении причинно-следственная связь представляется немыслимой. В качестве примера я привел бы «дупликацию болезни», явление, хорошо известное любому врачу[543]. Порой наблюдается даже утроение симптомов или большая кратность, а потому Кэммерер[544] вправе рассуждать о «законе последовательности» и приводить немало показательных примеров[545]. В большинстве подобных случаев отсутствует хотя бы отдаленная вероятность причинно-следственной связи между совпадающими событиями. К примеру, когда я сталкиваюсь с тем фактом, что номер моего трамвайного билета совпадает с номером купленного в тот же день билета в театр, а вечером мне звонят и в разговоре называют то же самое число уже в качестве телефонного номера, то каузальная связь между этими событиями видится мне совершенно невозможной, пусть каждое из перечисленных событий должно обладать собственной каузальностью. С другой стороны, мне известно, что случайные происшествия склонны стихийно группироваться: это своего рода необходимость, поскольку иначе такие события оказались бы периодическими или регулярными, то есть по определению исключали бы произвольность.

[825] Кэммерер утверждает, что «цепочки»[546] или последовательности случайных событий не являются результатом общей причины[547], то есть они акаузальны, но тем не менее им свойственна инертность, одно из качеств постоянства[548]. Спонтанность «возникновения двух или нескольких одинаковых событий» он объясняет «подражанием»[549]. Здесь он противоречит самому себе, ведь случайная последовательность не «выносится за пределы объяснимого»[550], но, как и следовало ожидать, находится в этих пределах и может быть сведена в конечном счете если не к общей причине, то по крайней мере к нескольким причинам. Кэммереровские понятия последовательности, подражания, притяжения и инертности характеризуют взгляд, опосредованный принципом каузальности, и всего-навсего показывают, что случайность соответствует статистической и математической вероятности. Фактический материал Кэммерера включает в себя только цепочки случайностей, подчиненные разве что «закону» вероятности; иными словами, нет никакой очевидной причины, побуждающей усматривать в них что-либо еще. Но почему-то он и вправду предпринимает такие поиски, ищет нечто большее, нежели «вероятность», а именно, «закон последовательности», который явно хочет выдать за принцип, сосуществующий с каузальным и финалистским[551]. Я уже отмечал, что подобранный им материал не дает повода к таким умозаключениям. Это явное противоречие я могу объяснить, только предположив, что Кэммерера посетило смутное и восхитительное «озарение» относительно акаузального характера событий; быть может, он, как бывает со всеми тонко чувствующими натурами, поддался тому своеобразному влиянию, какое обыкновенно оказывают на нас случайные совпадения событий, и потому, из-за предрасположенности к науке, смело допустил акаузальную последовательность на основании того эмпирического материала, который лежит в пределах вероятности. К сожалению, он не попытался выполнить количественную оценку повторяемости. Такое исследование наверняка поставило бы вопросы, на которые трудно найти ответ. Изучение отдельных случаев крайне полезно для общей ориентации в теме, однако лишь количественная оценка или статистическая методика сулят результаты при анализе совпадений.

[826] Группировки или последовательности случайностей видятся нам – по крайней мере исходя из современного образа мышления – бессмысленными, этакими проявлениями вероятности, как правило, ничем не обоснованными. Однако происходят и события, «случайность» которых может быть поставлена под сомнение. Приведу всего один пример из множества, записанный мною 1 апреля 1949 года. «Сегодня пятница. На обед у нас рыба. Кто-то в разговоре со мной упомянул об обычае делать из кого-то «апрельскую рыбу»[552]. Тем же утром я занес в блокнот слова: Est homo totus medius piscis ab imo[553]. Днем моя бывшая пациентка, которую я не видел уже несколько месяцев, показала мне несколько замечательных картин с изображениями рыб; она нарисовала эти картины за то время, пока мы не виделись. Вечером мне предъявили вышивку (stickerei) с изображением рыбоподобных чудовищ. Утром 2 апреля другая пациентка, с которой я не встречался много лет, поведала мне свой сон: она стоит на берегу озера и видит большую рыбу, подплывшую прямиком к ней. Рыба выбросилась из воды к ее ногам. Сам я в эти дни занимался изучением символики рыб. Лишь один из упомянутых людей знал об этом».

[827] Вполне естественно заподозрить здесь осмысленное совпадение, то есть акаузальную связь. Должен признаться, что эта цепочка событий произвела на меня немалое впечатление. Мне почудилось в ней какое-то нуминозное качество. В подобных обстоятельствах мы склонны говорить: «Это не может быть простой случайностью», даже не задумываясь, а что, собственно, имеется в виду. Каммерер, конечно, напомнил бы мне о своих «последовательностях». Впрочем, яркость впечатления не может служить доказательством того, что это не могло быть случайное совпадение. Безусловно, очень странно, что рыбы так и норовили меня окружить, что этот объект возникал рядом со мною минимум шесть раз в течение двадцати четырех часов. Но напомню, что рыба по пятницам – обычное явление, а 1 апреля вполне уместно болтать об «апрельской рыбе». Символику рыб я к тому времени изучал уже на протяжении нескольких месяцев. Вообще рыбы частенько выступают символами бессознательных элементов. Посему нет ни малейших оснований видеть здесь что-либо еще, помимо случайного совпадения. Цепочки или последовательности совершенно ординарных событий мы пока будем рассматривать как произвольные группировки[554]. При всем их многообразии эти цепочки надлежит вычеркнуть из списка потенциальных акаузальных связей. Поэтому принято считать, что все совпадения суть стечения обстоятельств, которые не требуют акаузального истолкования[555]. Такое мнение может и, несомненно, должно признаваться верным, пока не доказано, что совпадения выходят за рамки вероятности. Правда, если упомянутое доказательство все-таки появится, оно одновременно даст понять, что возможны и по-настоящему акаузальные комбинации событий, для объяснения которых нам понадобится ввести некий фактор, несовместимый с каузальностью. Тогда мы будем вынуждены предположить, что события в целом соотносятся друг с другом в каузальных цепочках – и состоят в некоторой значимой перекрестной связи.

[828] Здесь я хотел бы привлечь внимание читателя к трактату Шопенгауэра «О видимой преднамеренности в судьбе отдельного лица»[556]; этот трактат можно считать «прародителем» (gevatter) взглядов, сейчас мною развиваемых. В этом трактате сказано, что «случайное обозначает совпадение во времени того, что не связано причинностью»[557]. Шопенгауэр иллюстрирует это совпадение географической аналогией, где параллели представляются пересечениями меридианов, которые трактуются как каузальные цепочки. «Между всеми случаями в жизни человека существуют два коренным образом различные вида связи: во-первых, связь объективная, причинная, объединяющая все явления природы; во-вторых, связь субъективная, которая существует только для переживающего ее индивидуума и столь же субъективна, как его собственные сны, но в которой их смена и содержание определены тоже с необходимостью, – вроде той, с какою последовательность сцен в какой-нибудь драме определяется планом ее автора. Это совместное существование двоякого рода связи и то обстоятельство, что одно и то же событие, будучи звеном двух совершенно различных цепей, все-таки в каждой из них находит для себя точно определенное место, вследствие чего судьба одного человека всегда приноровлена к судьбе другого и всякий является героем своей собственной драмы, но вместе с тем и участником драмы чужой, это – нечто такое, что превосходит всякое наше понимание и может быть мыслимо только под условием дивной harmoniae praestabilitae[558]». Для Шопенгауэра «субъект великого жизненного сновидения в известном смысле лишь один»: это трансцендентальная Воля, prima causa[559], из которой все каузальные цепочки расходятся, будто меридианы от полюсов, и благодаря кругам параллелей они вступают друг с другом в значимые отношения совпадения[560]. Шопенгауэр верил в абсолютный детерминизм природных процессов и в их первопричину. Но нет никаких доказательств правильности для обоих предположений. Первопричина – это философская мифологема, достоверная лишь в форме старинного парадокса Eν τὸ πᾶν, единовременного единства и многообразия. Утверждение, будто некие точки на каузальных линиях (меридианах) суть «значимые совпадения», обоснованно только в том случае, если первопричина действительно одно целое. Но если она многообразна, что не менее вероятно, то вся теория Шопенгауэра рушится, даже если не принимать во внимание тот факт, который мы осознали недавно и который гласит, что закон природы обладает всего-навсего статистической ценностью и, следовательно, оставляет лазейку для индетерминизма. Ни философские размышления, ни опыт не предъявляют нам свидетельств регулярного возникновения двух вышеназванных типов связи, когда одно и то же есть одновременно субъект и объект. Шопенгауэр мыслил и писал во времена полного господства каузальности как априорной категории и потому был вынужден объяснять «значимые совпадения». Но, как мы уже видели, это объяснение приобретает толику убедительности, лишь если прибегнуть к другому, столь же произвольному допущению о цельности первопричины. Из этого предположения неизбежно следует, что каждая точка данного меридиана находится в отношении «значимого совпадения» со всеми другими точками того же градуса широты. Но это умозаключение выходит далеко за рамки эмпирически возможного, поскольку предполагает регулярность и систематичность появления «значимых совпадений», следовательно, их существование вообще не нуждается в доказательствах либо доказывается очень и очень просто. Приводимые Шопенгауэром примеры так же малоубедительны, как и все остальные. Тем не менее отдадим ему должное: он подметил эту проблему и понял невозможность легкого и поспешного ее решения ad hoc[561]. Поскольку здесь все так или иначе сводится к основам эпистемологии, Шопенгауэр, согласно общему направлению своих размышлений, выводил проблему из трансцендентальной предпосылки, Воли, которая создает жизнь и бытие на всех уровнях, причем модулирует каждый уровень таким образом, что все они пребывают в гармонии со своими параллелями и подготавливают грядущие события, играя роль Судьбы или Провидения.

[829] В противоположность пессимизму, который вообще присущ Шопенгауэру, это утверждение звучит довольно позитивно и оптимистично, что сегодня вряд ли может вызвать одобрение. Столетие, исполненное невзгод и стремительного бега времени, отделяет нас от той поры, еще близкой по духу средневековью, когда философский разум верил, что возможно выдвигать предположения, которые не могут быть доказаны эмпирически. В эту пору широты взглядов никому не приходила мысль, что границы познания природы пролегают именно там, где строителям «дорог науки» выпало устроить привал. Поэтому Шопенгауэр, с подобающим философским предвидением, открыл для размышлений область, особую феноменологию которой он не в состоянии был понять, пускай более или менее верно набросал ее общие очертания. Он признавал, что астрология и прочие интуитивные методы толкования судьбы, с их omina и praesagia[562], имеют общий знаменатель, который и желал отыскать при помощи «трансцендентальных рассуждений». Также он верно догадывался, что налицо проблема принципа первого порядка, чего не осознавали ни предшественники, ни те, кто после Шопенгауэра тщетно похвалялся какими-то бесполезными способами передачи энергии или, ради своего удобства, попросту отмахивался от проблемы в целом, избавляя себя от необходимости решать трудную задачу[563]. Попытка Шопенгауэра тем более примечательна, что он предпринял ее в эпоху, когда стремительное развитие естественных наук убедило всех, что одна только каузальность должна считаться истинным объяснительным принципом. Шопенгаэур же, отказываясь игнорировать весь тот опыт, который упрямо не желал укладываться в жесткие рамки каузальности, захотел, как мы видели, поместить этот опыт в свою детерминистскую картину мироздания. Тем самым ему пришлось насильно втискивать в каузальную схему понятия предвозвещения, соотнесенности и предустановленной гармонии, которые, олицетворяя универсальный миропорядок (сосуществующий с каузальным), лежат в основе человеческих объяснений природы; он полагал – совершенно справедливо, – что научный взгляд на мир с опорой на законы природы (в ценности такого взгляда он не сомневался) лишен какой-то характеристики, важной для классического и средневекового мировоззрения (а также для интуитивного восприятия современного человека).

[830] Обилие фактов, собранных Гарни, Майерсом и Подмором[564], воодушевило трех других исследователей – Дарье[565], Рише[566] и Фламмариона[567], которые подступились к проблеме со стороны подсчета вероятности. Дарье вывел вероятность 1:4 114 545 для телепатического предчувствия смерти, из чего следовало, что объяснение такого предупреждения как «случайного» в четыре с лишним миллиона раз менее правдоподобно, чем «телепатическое», аказуальное «значимое совпадение». Астроном Фламмарион рассчитал вероятность хорошо известного случая «призраков живых людей» как 1:804 622 222[568]. Еще он первым увязал прочие подозрительные происшествия с общим интересом к феноменам, имеющим отношение к смерти. Так, он сообщал[569], что при работе над книгой об атмосфере, как раз когда он писал главу о силе ветра, неожиданный порыв сдул со стола все бумаги и вынес их в окно. В качестве примера тройного совпадения Фламмарион приводил поучительную историю монсеньера де Фонжибу и сливового пирога[570]. Тот факт, что Фламмарион упоминал все эти совпадения, обсуждая явление телепатии, доказывает, что он по наитию, сам того не осознавая, предполагал наличие в мире некоего всеобъемлющего принципа.

[831] Писатель Вильгельм фон Штольц[571] собрал немало историй о странных способах, какими утерянные или украденные предметы возвращались к своим хозяевам. В частности, есть история о женщине, фотографировавшей своего маленького сына в Шварцвальде. Пленку она оставила в Страсбурге на проявку. Но началась война (1914), женщина не смогла забрать фото и смирилась с этой потерей. В 1916 году во Франкфурте она купила пленку, чтобы сфотографировать свою дочь, которую успела родить за прошедшее время. Когда пленку проявили, выяснилось, что та уже использовалась, и под снимком дочери обнаружилась фотография сына, сделанная в 1914 году! Старая пленка не дождалась проявки и каким-то образом вновь поступила в продажу вместе с новыми. Автор ожидаемо делает вывод, что все указывает на «взаимное притяжение связанных друг с другом объектов», на «избирательную близость». Он предполагает, что эти события напоминают сновидения «более обширного и более понимающего сознания, которое для нас непознаваемо».

[832] С психологической точки зрения проблему случайности изучал Герберт Зильберер[572]. Он показал, что мнимые «значимые совпадения» суть частично бессознательные элементы, а частично – тоже бессознательные, произвольные толкования. Зильберер не учитывал ни парапсихических феноменов, ни синхронистичности; в теоретическом отношении он двигался по стопам каузальности Шопенгауэра. Если не считать содержательной психологической критики наших методов оценки случайности, работа Зильберера не содержит упоминаний о существовании «значимых совпадений» в том смысле, в каком это выражение употребляется нами.

[833] Убедительное доказательство существования акаузальных комбинаций событий было выявлено – при надлежащем научном обосновании – лишь недавно, в основном благодаря экспериментам Райна и его коллег[573], которые, впрочем, не сумели понять, какие далеко идущие выводы можно сделать из их открытий. Вплоть до сегодняшнего дня не приведено ни одного внятного довода против результатов этих экспериментов. Суть экспериментов состояла в том, что экспериментатор переворачивает пронумерованные карты, на каждой из которых нарисован простой геометрический узор. Одновременно субъект, отделенный от экспериментатора ширмой, должен угадывать, какой именно узор изображен на переворачиваемой карте. Используется колода из двадцати пяти карт, по пять для каждого символа: пять со звездой, пять с квадратом, пять с кругом, пять с волнистой линией и пять с крестом. Конечно, экспериментатор не знает, в каком порядке расположены карты в колоде, а субъект не может их видеть. Многие эксперименты приносили отрицательный результат, то есть не более пяти вероятных попаданий. Но отдельные субъекты показывали результаты намного выше этой вероятности. В первой серии экспериментов испытуемым пришлось отгадывать карты по 800 раз. Средний результат составил 6,5 угадывания на 25 карт, что на 1,5 угадывания больше вероятных пяти. Вероятность случайного отклонения в данном случае – 1:250 000. Эта пропорция показывает, что шанс случайного отклонения не слишком велик, поскольку его можно ожидать только 1 раз на 250 000 случаев. Результаты экспериментов разнились в зависимости от индивидуальных талантов испытуемых. Так, некий молодой человек в среднем угадывал 10 из 25 карт (вдвое чаще вероятности), а один раз угадал все 25 карт, причем вероятность такого случая составляет 1:298 023 223 876 953 125. Возможность подтасовки колоды исключалась, карты тасовались автоматически, экспериментатор в этой процедуре не участвовал.

[834] После первой серии экспериментов пространственное расстояние между экспериментатором и субъектом увеличили – в одном случае до 350 километров. Средний результат второй серии экспериментов – 10,1 угадывания на 25 карт. В третьей серии экспериментов, когда экспериментатор и субъект находились в одной комнате, итог составил 11,4 угадывания на 25 карт. Когда субъект сидел в соседней комнате, результат равнялся 9,7 угадывания на 25 карт, а если через две комнаты от экспериментатора, то 12 угадываний на 25 карт. Райн ссылался на эксперименты Ашера и Берта, в которых положительные результаты были достигнуты на расстоянии в 1344 км между экспериментатором и субъектом[574]. Позитивным оказался и эксперимент, проведенный одновременно в Дареме, штат Северная Каролина, и Загребе, Югославия (расстояние между двумя точками – 5600 км)[575].

[835] Тот факт, что расстояние не оказывает принципиального влияния на результат, дает понять, что исследуемый феномен не связан с проявлением силы или энергии; в противном случае расстояние наверняка бы сказалось, а рассеивание в пространстве привело бы к ослаблению эффекта. Более чем вероятно, что результаты ухудшались бы пропорционально квадрату расстояния. Поскольку совершенно ясно, что это не так, мы вынуждены предположить, что расстояние есть психическая переменная, которую при определенных условиях можно свести до исчезающей точки посредством какого-то психического состояния.

[836] Еще более примечательным является то обстоятельство, что и время как таковое тоже не сказывается на результатах; например, предположение относительно выпадения карт в будущем дает итог выше порога вероятности. В экспериментах Райна со временем вероятность составила 1:400 000, то есть налицо некий фактор, не зависящий от времени. Иными словами, мы получили подтверждение психической относительности времени, ведь эксперименты подразумевали восприятие событий, которым только предстояло случиться. В таких условиях фактор времени, похоже, устраняется той самой психической функцией или психическим состоянием, что позволяет пренебрегать влиянием пространственного фактора. Если в пространственных экспериментах нам стало понятно, что энергия не ослабевает с увеличением расстояния, то временные эксперименты лишают нас всякой возможности хотя бы допускать наличие некоей энергетической связи между восприятием и будущим событием. Мы должны немедленно отказаться от всех объяснений, опирающихся на понятие энергии, то есть признать, что события такого рода не могут рассматриваться с точки зрения каузальности, поскольку каузальность исходит из существования пространства и времени до тех пор, пока все наблюдения строятся в конечном счете на изучении движения тел.

[837] Среди экспериментов Райна нужно также упомянуть опыты с игральными костями. Субъекту предлагалось бросать кости (посредством механического устройства) и одновременно желать, чтобы конкретное число – скажем, 3 – выпадало как можно чаще. Результаты этого так называемого психокинетического эксперимента были признаны положительными, причем они становились тем лучше, чем больше костей бросали единовременно[576]. Если пространство и время можно считать психически относительными, то и движущееся тело должно подвергаться действию соответствующей относительности (или обладать этим свойством).

[838] Общим для всех описанных выше экспериментов является тот факт, что количество угадываний обнаруживало тенденцию к уменьшению после первой серии экспериментов, а позднее результаты и вовсе становились отрицательными. Но если по какой-либо причине, внешней или внутренней, заинтересованность субъекта вновь возрастала, то результаты улучшались. Отсутствие интереса и скука суть негативные факторы; азарт, надежда на успех и вера в возможность экстрасенсорного восприятия сулили хорошие результаты и как будто на самом деле являлись теми условиями, от которых зависел исход эксперимента как такового. В этой связи любопытно напомнить о хорошо известной Эйлин Дж. Гаррет, английском медиуме[577], которая провалила эксперименты Райна, потому что, по ее собственным словам, она не смогла добиться никакого отклика от «бездушных» карт.

[839] Пожалуй, этого краткого изложения достаточно для того, чтобы читатель получил хотя бы общее представление об экспериментах Райна. В упомянутой ранее книге Дж. Н. М. Тайрелла[578], ныне покойного президента Общества психических исследований, приводится превосходный отчет и подытоживаются все результаты исследований в этой области. Автор этой книги и сам внес немалый вклад в изучение экстрасенсорного восприятия. А с физической точки зрения положительную оценку опытам по изучению ЭСВ дал Роберт А. Макконнел[579] в статье «ЭСВ – факт или фантазия?»[580].

[840] Как и следовало ожидать, предпринимались разнообразные попытки объяснить эти результаты, которые граничили с чудом, с полной невообразимостью. Но все эти попытки разбивались о факты, а факты упрямо отказывались изыматься из действительности. Эксперименты Райна открыли нам то обстоятельство, что существуют события, связанные друг с другом эмпирически, в нашем случае значимо, без малейшей возможности доказать каузальность этой связи, поскольку при «передаче» не наблюдалось проявления никаких известных свойств энергии. Следовательно, имеются весомые основания усомниться в том, что мы вообще имеем дело с «передачей» чего-либо[581]. Эксперимент со временем принципиально исключает что-либо подобное, поскольку нелепо было бы предполагать, что ситуация, которая еще не существует и которая возникнет в будущем, способна «передавать» себя энергетически субъекту в настоящем времени[582]. Куда разумнее допустить, что научное объяснение должно начинаться с критики наших понятий пространства и времени, с одной стороны, и нашего понятия бессознательного – с другой стороны. Как я уже отмечал, сегодня невозможно объяснять ЭСВ или «значимые совпадения» с точки зрения энергии. Это побуждает отвергать и каузальное объяснение, ведь следствие нельзя понимать иначе, кроме как проявление энергии. Значит, рассуждать нужно не о причинах и следствиях, но о совместном пребывании во времени, о чем-то наподобие одновременности (gleichzeitigkeit). Я подобрал термин «синхронистичность» для обозначения того гипотетического фактора, который равнозначен каузальности как объяснительный принцип. В своей статье «Теоретические размышления о сущности психического»[583] я рассматриваю синхронистичность как психически обусловленную относительность пространства и времени. Эксперименты Райна показывают, что применительно к психическому пространство и время, так сказать, «упруги», что их возможно свести до почти незаметной точки, как если бы они зависели от психического состояния и существовали не сами по себе, а лишь как «допущения» сознательного разума. В исходном взгляде человека на мир – если судить по первобытным народам – пространство и время наделялись крайней условностью. Они превратились в «твердые» понятия лишь в ходе психического развития человека, преимущественно благодаря внедрению единиц измерения. Как таковые пространство и время не содержат ничего. Это гипостазированные понятия, порожденные аналитической активностью сознательного разума, и они образуют незаменимую систему координат для описания поведения движущихся тел. То есть они по своему происхождению относятся к психическому, что, возможно, и побудило Канта причислить их к априорным категориям. Но если пространство и время суть не более чем признаки движущихся тел, возникшие по интеллектуальной потребности наблюдателя, то их релятивизация посредством психических состояний больше не должна вызывать удивления, ибо она вполне укладывается в границы возможного. Такая возможность появляется, когда психическое наблюдает не внешние тела, а самое себя. Именно это подтверждают эксперименты Райна: ответы субъекта проистекают не из отслеживания материальных карт, а из чистого воображения; это «случайные» идеи, которые обнажат структуру, их порождающую, то бишь бессознательное. Укажу только, не вдаваясь в подробности, что ключевые факторы бессознательного психического, иначе архетипы, формируют наше коллективное бессознательное. Последнее есть то психическое, которое одинаково для всех индивидуумов. Его нельзя воспринять непосредственно или представить, в отличие от воспринимаемых психических феноменов, и вследствие «непредставимости» его природы я рассуждаю о психоидной структуре.

[841] Архетипы суть формальные факторы, отвечающие за организацию психических процессов в бессознательном, своего рода «образцы поведения». При этом они обладают «специфическим зарядом» и оказывают нуминозное воздействие, которое выражается в аффектах. Сами аффекты создают частичное abaissement du niveau mental [584], ведь, увеличивая «яркость» какого-либо конкретного элемента психики до аномального уровня, они отнимают столько энергии у других потенциальных элементов сознания, что другие элементы «затемняются» и в конце концов скрываются в бессознательном. Из-за ограничений, которые аффекты налагают на сознание сроком своего действия, происходит соответствующее ослабление ориентации, которое, в свою очередь, обеспечивает бессознательному благоприятные условия для проникновения в опустевшее пространство. Так, мы регулярно обнаруживаем, что неожиданные и в целом нежелательные элементы бессознательного прорываются вовне и выражают себя в аффектах. Такие элементы зачастую обладают низшей, примитивной природой, тем самым выдавая свое архетипическое происхождение. Как я покажу далее, отдельные проявления одновременности (синхронистичности) связаны с архетипами. Именно по этой причине я упоминаю здесь об архетипах.

[842] Экстраординарная способность животных ориентироваться в пространстве также указывает на психическую относительность пространства и времени. Стоит упомянуть и о поразительном умении адаптироваться ко времени червей палоло, чьи хвостовые сегменты с половыми продуктами (молока и икра) всегда появляются на поверхности моря в октябре и ноябре, за день до последней четверти луны[585]. В качестве объяснения приводят ускорение вращения Земли, вызываемое в эту пору гравитацией Луны. Но с астрономической точки зрения это объяснение вряд ли можно считать верным[586]. Несомненная связь между женским менструальным циклом и движением Луны по небосводу носит сугубо числовой характер; эти циклы на самом деле не совпадают друг с другом, и нет доказательств того, что они когда-либо совпадали.

[843] Проблема синхронистичности занимала меня долгое время, пожалуй, с середины двадцатых годов[587], когда я изучал проявления коллективного бессознательного и постоянно наталкивался на связи, которые невозможно было объяснить случайностями или последовательностями совпадений. Я обнаруживал «совпадения», отличавшиеся такой многозначностью, что вероятность их «случайности» стремилась к отрицательной величине, да еще в астрономическом исчислении. Для примера приведу следующий случай из своей практики. Молодой женщине, которую я лечил, в миг предельного обострения болезни приснилось, что ей вручили золотого скарабея. Когда она рассказывала мне этот сон, я сидел спиной к закрытому окну. Внезапно я услышал позади себя какой-то звук, будто кто-то негромко стучал по стеклу. Я обернулся и увидел, как летучее насекомое бьется о наружную поверхность стекла. Я открыл окно и поймал насекомое на лету, едва оно проникло в комнату. Это был ближайший аналог золотого скарабея, какого только можно встретить в наших широтах: скарабееподобная золотистая бронзовка (Cetonia aurata), которая, вопреки своим повадкам, вдруг решила почему-то очутиться в темной комнате. Должен признаться, что ничего подобного не случалось со мной ни до того, ни после, а сновидение этой пациентки накрепко запечатлелось в моей памяти.

[844] Еще хотелось бы поведать о другом случае, типичном для определенной категории событий. Жена одного из моих пациентов, мужчины старше пятидесяти, однажды рассказал мне, что, когда испускали последний вздох ее мать и бабушка, за окнами собиралось множество птиц. Мне доводилось слышать подобные истории и от других людей. Когда лечение ее супруга близилось к концу и нам почти удалось справиться с неврозом, у него неожиданно появились довольно безобидные симптомы, в которых я заподозрил сердечную болезнь. Я направил этого мужчину к специалисту, который его осмотрел и написал мне, что не нашел никакого повода для беспокойства. Возвращаясь с консультации с запиской от врача в кармане, мой пациент потерял сознание прямо на улице. Когда его принесли домой, жена уже сильно волновалась, ибо вскоре после того, как муж отправился к врачу, целая стая птиц села на крышу их дома. Разумеется, женщина сразу вспомнила истории, связанные с кончиной ее родственников, и ожидала самого худшего.

[845] Пускай я был лично знаком с этими людьми и хорошо знаю, что все изложенное – чистая правда, никто, я уверен, из тех, кому привычно считать все подобное простыми «совпадениями», не переменит свое мнение. Эти две истории я пересказал исключительно ради того, чтобы продемонстрировать, каким образом «значимые совпадения» обыкновенно проявляются в повседневной жизни. В первом случае совпадение можно приписать, пожалуй, приблизительному тождеству двух главных объектов (скарабея и бронзовки), а вот во втором случае кажется, что между смертью и стаей птиц не может быть никакой связи. Однако если вспомнить, что в вавилонском Гадесе души облачались в «одеяния из перьев»[588], а в Древнем Египте ба, или одна из душ, воображалась птицей[589], то вряд ли будет преувеличением допустить в данном случае воздействие некоего архетипического символизма. Происходи все в сновидении, толкование этого сна опиралось бы на сравнительный психологический материал. Да и в первом случае, возможно, тоже присутствует архетипическая основа. Пациентка с большим трудом поддавалась лечению, и к той поре, когда ей приснился этот сон, мы почти ничего не добились. Тут следует пояснить, что, на мой взгляд, всему виной был анимус[590] пациентки, приверженный картезианской философии и настолько упорно цеплявшийся за собственные представления о реальности, что усилия трех врачей – я был третьим по счету – уходили, по существу, в ничто. Явно требовалось что-то неожиданное, что-то иррациональное, но это было вне моих сил. Самого сновидения было достаточно для того, чтобы, пускай незначительно, поколебать рационалистическую установку пациентки. Но когда «скарабей» и вправду влетел в окно, естество (natürliches wesen) пациентки сокрушило броню ее анимуса, и процесс трансформации наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Любое значимое изменение установки знаменует собой психическое обновление, которое, как правило, сопровождается символами второго рождения, возникающими в сновидениях и фантазиях пациента. Скарабей – это классический пример символа второго рождения. В древнеегипетской книге Ам-Дуат[591] сообщается, что мертвый солнечный бог на десятом привале преображается в бога Хепри, то есть в скарабея, а затем, на двенадцатом привале, восходит на ладью, которая уносит его, уже обновленного, в утреннее небо. Единственная трудность при общении врача с образованным человеком заключается в том, что нельзя исключать возможность криптомнезии (впрочем, моя пациентка точно ничего не знала о всей этой символике). Но факт остается фактом: психолог постоянно сталкивается со случаями, когда появление символических параллелей[592] невозможно объяснить без обращения к гипотезе о коллективном бессознательном.

[846] «Значимые совпадения» – которые следует отличать от бессмысленных случайных группировок событий – проистекают, по-видимому, из архетипических оснований. По крайней мере, все случаи из моей практики, которых было немало, явно это подтверждают. О том, что отсюда следует, уже говорилось выше[593]. Пусть всякий, кто обладает опытом в этой области, схожим с моим собственным, способен распознать этот архетипический характер, довольно затруднительно связать такие события с психическими условиями из экспериментов Райна, ведь в последних нет неоспоримых свидетельств какой-либо группировки архетипов, а эмоциональное состояние отличается от приведенных мною примеров. Тем не менее необходимо помнить о том, что наилучшие результаты достигались в первых сериях экспериментов Райна, после чего наблюдалось резкое их ухудшение. Однако, если удавалось заново пробудить интерес испытуемого к утомительному и скучному эксперименту, результаты вновь улучшались. Значит, эмоциональный фактор также играет важную роль. Впрочем, аффекты в значительной степени обусловливаются инстинктами, формальным выражением которых является архетип.

[847] Между двумя моими примерами и экспериментами Райна можно провести еще одну психологическую аналогию, не столь, правда, очевидную. Общим для всех этих будто бы совершенно разных ситуаций будет то обстоятельство, которое передается «фактором невозможности». Пациентка, увидевшая во сне скарабея, очутилась в «невозможной» ситуации, поскольку ее лечение зашло в тупик и выхода не предвиделось. В подобных ситуациях, если они достаточно серьезны, и приходят, как правило, архетипические сновидения, указующие путь, о котором пациент даже не догадывался. Именно такие ситуации группируют архетипы с наибольшей регулярностью. Поэтому в ряде случаев психотерапевт считает своим долгом прояснять ту рационально неразрешимую проблему, которую обозначает бессознательное пациента. Когда проблема выявлена, в действие вступают глубинные слои бессознательного, примордиальные образы, и начинается трансформация личности.

[848] Во втором моем примере наличествовали полубессознательный страх и угроза летального исхода при полной невозможности адекватного понимания ситуации. В экспериментах Райна сама «невозможность» поставленной перед субъектом задачи побуждала его полностью сосредоточиться на процессах, протекающих внутри, и тем самым бессознательное получало шанс проявить себя. Вопросы, которые задавались в экспериментах по ЭСВ, исходно имели эмоциональную окраску, потому что они постулировали нечто непознаваемое как потенциально познаваемое и как бы всерьез подразумевали возможность чуда. Субъект мог сколько угодно предаваться скепсису, но его бессознательное откликалось на такой «призыв» чуда, и в испытуемом пробуждалась надежда, дремлющая во всех людях, на реальность чудесного. Примитивные суеверия лежат сразу под внешним слоем культуры даже у наиболее трезвомыслящих индивидуумов; как раз те, кто усерднее прочих бьется с суевериями, первыми поддаются их внушениям. Поэтому, когда в ходе эксперимента, подкрепленного всем авторитетом науки, человек слышит «призыв» чуда, отклик неизбежно порождает эмоцию, которая аффективно либо принимает, либо отвергает этот «призыв». Всем событиям в той или иной степени присуща аффективность, сколько бы это ни отрицали.

[849] Здесь я хотел бы обратить внимание на те недоразумения, которыми потенциально чревато употребление термина «синхронистичность». Я остановился на таком термине потому, что одновременность двух событий, связанных между собою значимо, но не каузально, казалась мне важнейшим критерием. Поэтому я использую общее представление о синхронистичности в специфическом толковании, имея в виду совпадение во времени двух или более каузально несвязанных событий с общим или сходным значением, в противоположность «синхронии», которая означает просто одновременность протекания двух событий.

[850] Получается, что синхронистичность – это возникновение некоторого психического состояния одновременно с одним или несколькими внешними событиями, которые кажутся смысловыми аналогами моментального субъективного состояния (равно как и последнее в ряде случаев может мниться таким аналогом событий). Два моих примера наглядно и по-разному это иллюстрируют. В истории со скарабеем одновременность очевидна, но вот во втором случае все иначе. Стая птиц и вправду вызвала смутный страх, но этому страху можно дать каузальное объяснение. Жена моего пациента ранее определенно не испытывала осознанно каких-либо чувств, сопоставимых с моими опасениями, поскольку симптоматика пациента (боли в горле) была не из тех, каковые побуждают непосвященных заподозрить неладное. Зато бессознательному нередко известно больше, нежели сознанию, и представляется вероятным, что бессознательное этой женщины учуяло опасность. Если исключить сознательные психические элементы, например, размышления о смертельной угрозе, то мы получим явную одновременность появления стаи птиц, в ее традиционном значении, и смерти супруга этой женщины. Психическое состояние, если не принимать в расчет возможное, но недоказуемое возбуждение бессознательного, определяется, по-видимому, внешними событиями. Тем не менее психика этой женщины реагировала на происходящее и до того, как стая птиц села на ее дом и была замечена. Посему мне представляется, что в ее бессознательном действительно произошла группировка элементов. Стая птиц как таковая обладает традиционной символикой в мантике[594]. Это следует из восприятия самой женщины, и поневоле кажется поэтому, что птицы воплощали для нее бессознательное предвосхищение смерти. Врачи романтической эпохи[595] стали бы здесь рассуждать о «притяжении» или «магнетизме». Но, как я уже отмечал, подобные явления нельзя объяснять каузально, не впадая в фантастическое теоретизирование.

[851] Восприятие стаи птиц как зловещего предзнаменования, насколько можно судить, опиралось у жены пациента на два предыдущих совпадениях такого рода. Но до кончины бабушки она не приписывала птицам такое значение, тогда это было просто совпадение по времени смерти и появлении стаи птиц. Да и при кончине матери женщина усмотрела совпадение, но в третьем случае оно подтвердилось, лишь когда умирающего принесли домой.

[852] Я упоминаю обо всем этом, поскольку все перечисленное имеет важное значение для понимания синхронистичности. Возьмем другой пример. Один мой знакомый увидел во сне во всех подробностях внезапную смерть друга. Сам он находился в Европе, а его друг был в Америке. На следующий день поступила телеграмма о смерти друга, а через десять дней пришло письмо, содержавшее подробности его кончины. Если совместить европейское и американское время, получалось, что смерть наступила минимум за час до упомянутого сновидения. Мой знакомый в тот день лег поздно и не засыпал до часа ночи, а сновидение посетило его около двух часов. То есть сновидческий опыт не был синхронизирован со смертью друга. Ощущения такого рода часто посещают людей перед самым событием или сразу после него. Дж. У. Данн сообщает[596] о крайне поучительном сне, который ему привиделся весной 1902 года, когда он принимал участие в Англо-бурской войне. Он как будто стоял на вершине вулкана, на острове, который снился ему и раньше и которому угрожало катастрофическое извержение (сходное с извержением Кракатау[597]). Устрашенный, он захотел спасти четыре тысячи жителей этого острова, попытался связаться с французскими властями на соседнем острове и убедить их прислать все имевшиеся в наличии корабли. Тут в сновидении начали возникать типичные мотивы отчаянной спешки и опоздания, но все время перед его мысленным взором висели слова: «Четыре тысячи людей погибнут, если…» Несколько дней спустя Данн получил с почтой экземпляр газеты «Дейли телеграф» и сразу увидел следующий заголовок:

«Извержение вулкана на Мартинике!

Город сметен с лица земли!

Огненная лавина!

По предварительным оценкам погибло

более 40 000 человек!»

[853] Сновидение посетило Данна вовсе не в миг катастрофы, а уже когда газета с новостями была на пути в Африку. Когда он читал заголовки, то перепутал числа 40 000 и 4000. Эта ошибка переросла в парамнезию[598], поэтому всякий раз, пересказывая это сновидение, он говорил о 4000 жертв вместо 40 000. Лишь через пятнадцать лет, когда ему понадобилось скопировать статью, он обнаружил свою ошибку. Его бессознательное допустило при чтении ту же самую ошибку, что и сознательный разум.

[854] Тот факт, что Данн увидел этот сон незадолго до поступления новостей, отнюдь не выступает редким явлением. Нам часто снятся люди, от которых мы получаем письма со следующей почтой. В ряде случаев мне доводилось удостоверить, что в момент сновидения письмо уже находилось в почтовом отделении адресата. Что касается ошибок при чтении, это подтверждается и моим собственным опытом. На Рождество 1918 года я усиленно изучал орфизм, в особенности фрагменты орфического учения у Малалы[599], который характеризовал Первичный Свет как «триединый Метис, Фанет и Эрикепей»[600]. Вместо Ήρικεπαῖος («Эрикепей») я исправно читал Ήρικάπαῖος («Эрикапей», вообще-то оба варианта допустимы). Ошибка при чтении переросла в парамнезию, и впоследствии я читал это имя как «Эрикапей», но через тридцать лет вновь заглянул в книгу Малалы и выяснил, что правильно все-таки «Эрикепей». Приблизительно в ту же пору одна моя пациентка, с которой я не встречался целый месяц и которая ничего не знала о моих исследованиях, пришла ко мне с рассказом о сновидении – дескать, незнакомый человек вручил ей листок бумаги с «латинским гимном», посвященный богу «Эрикипею» (именно так, через «и»). Пациентка сумела запомнить и записать этот гимн после пробуждения. Текст оказался диковинной смесью латыни, французского и итальянского. Моя пациентка обладала поверхностным знанием латыни, немного знала итальянский и свободно изъяснялась по-французски. Имя «Эрикипей» ничего ей не говорило, что не удивительно, поскольку она не читала античных авторов. Мы жили на расстоянии 80 километров друг от друга и не общались целый месяц. Примечательно, что в ее варианте греческое имя тоже содержало ошибку, но бессознательное моей пациентки поменяло гласные, а я сам видоизменил отдельный слог («ка» вместо «ке»). Могу лишь предположить, что пациентка бессознательно «прочитала» текст, в котором присутствовало упоминание имени «Эрикепей», а моя ошибка заставила написать это имя неправильно.

[855] Синхронистичность событий проявляется в одновременном возникновении двух разных психических состояний. Первое – это нормальное, вероятное состояние (то есть такое, которому можно дать каузальное объяснение), а второе – критически важный опыт, каузально никак не связанный с первым состоянием. В случае с внезапной смертью критический опыт нельзя непосредственно истолковать как «экстрасенсорное восприятие», зато он представляется таковым впоследствии. Но даже в случае со «скарабеем» непосредственно воспринимается психическое состояние или психический образ, который отличается от образа из сновидения только тем, что в его реальности мы убеждаемся незамедлительно. В случае со стаей птиц супруга умирающего находилась в состоянии неосознаваемого страха, который лично я вполне осознавал и который побудил меня направить пациента к специалисту по сердечным заболеваниям. Во всех этих случаях, идет ли речь о пространственном или временном ЭСВ, мы обнаруживаем одновременность нормального (обыденного) состояния с другим состоянием или ощущением, невыводимым из него каузально, причем объективное существование этого опыта подтверждается только позднее. Об этом необходимо помнить, в особенности тогда, когда рассматриваются некие будущие события. Они очевидно не синхронны, а синхронистичны, поскольку воспринимаются как психические образы в настоящем времени, словно объективное событие уже состоялось. Неожиданный элемент, прямо или косвенно связанный с каким-то объективным внешним событием, совпадает с обычным психическим состоянием: это и есть синхронистичность в моем понимании, и я утверждаю, что перед нами одна и та же категория событий, вне зависимости от того, проявляется ли их объективность раздельно от моего сознания в пространстве или во времени. Эта точка зрения подтверждается результатами экспериментов Райна, где было показано, что влияние изменений пространства или времени не ощущается. Пространство и время, концептуальные координаты тела в движении, суть, вероятно, в основе своей одним и тем же (потому-то мы и говорим о длинном или коротком «промежутке времени»), а Филон Иудеянин[601] уже давно отметил, что «διάστημα τῆς τοῦ κόσμου κινήσεώς ἐστιν ό χρόνος»[602]. Синхронистичность в пространстве равно может пониматься как восприятие во времени, но примечательно то, что синхронистичность во времени непросто истолковать пространственно, ибо мы не в силах вообразить какое-либо пространство, где объективно присутствуют будущие события, которые могут восприниматься как таковые вследствие уменьшения этих пространственных расстояний. Опыт, впрочем, показывает, что при определенных условиях пространство и время возможно свести почти к нулю, и каузальность исчезает вместе с ними, поскольку она связана с существованием пространства и времени, а также физических изменений; в сущности своей это чередование причин и следствий. Поэтому синхронистические феномены принципиально не могут ассоциироваться с понятием каузальности. Следовательно, взаимосвязь «значимых совпадений» по необходимости должна трактоваться как акаузальная.

[856] Желая отыскать для всего зримые причины, мы чрезмерно склонны поддаваться искушению и подбирать трансцендентальные основания. Однако «причиной» может выступать только наглядная и исчислимая величина. Определение «трансцендентальный» к причинам неприменимо, поскольку ничто трансцендентальное не может быть наглядно продемонстрировано. Если нам все-таки не нравится гипотеза аказуальности, то у нас нет иного выбора, кроме как объяснять синхронистические феномены простыми совпадениями – а это противоречит результатам экспериментов Райна по ЭСВ и другим фактам, подтвержденным парапсихологической литературой. Или мы вынуждены следовать рассуждениям, изложенным выше, и подвергать критике наши базовые объяснительные принципы, признавая, что пространство и время суть константы любой данной системы, только когда они измеряются без учета психических состояний. Это регулярно происходит в научных экспериментах. Но когда событие наблюдается без экспериментальных ограничений, наблюдатель нередко оказывается под воздействием эмоционального состояния, которое изменяет пространство и время путем «сжатия». Всякое эмоциональное состояние меняет сознание, происходит, как писал Жане, abaissement du niveau mental, то есть имеет место определенное сужение сознания и соответствующее усиление бессознательного, каковое, особенно при сильном аффекте, бросается в глаза даже непосвященным. «Тонус» бессознательного повышается, и возникает градиент, по которому бессознательное движется к сознанию. Последнее подпадает под влияние инстинктивных побуждений и элементов бессознательного (как правило, это комплексы, основанные на архетипах, на «инстинктивных образцах»). Бессознательное также содержит сублиминальные восприятия и забытые образы-воспоминания, которые не могут быть воспроизведены в текущий момент (не исключено, что они вообще невоспроизводимы). В сублиминальном содержании необходимо отличать восприятия от того, что я назвал бы «необъяснимым знанием», или «непосредственностью» психических образов. Чувственное восприятие может соотноситься с вероятными или возможными раздражителями за порогом сознания, но вот это «знание», или «непосредственность» образов бессознательного, не имеет никакой познаваемой основы – либо мы обнаруживаем познаваемые причинно-следственные связи с каким-то уже существующим, зачастую архетипическим содержанием. Но эти образы, укоренены они в уже существующей основе или нет, находятся в аналогичной или эквивалентной (то есть значимой) связи с объективными событиями, лишенными познаваемой или хотя бы мыслимой каузальной соотнесенности. Как может событие, отдаленное во времени и пространстве, порождать соответствующий психический образ, если передача необходимой для этого энергии попросту немыслима? Это кажется непостижимым, однако нам в конечном счете приходится допустить, что в бессознательном имеется нечто вроде априорного знания или «непосредственности» событий вне какой бы то ни было каузальной основы. Так или иначе, наше понятие каузальности не годится для объяснения этих фактов.

[857] Принимая во внимание все сказанное, будет, возможно, полезно кратко повторить приведенные выше обоснования, причем лучше всего сделать это посредством наших примеров. Рассказывая об экспериментах Райна, я предположил, что, вследствие напряженного ожидания или эмоционального состояния субъекта, уже существующий, правильный, но находящийся в бессознательном образ результата позволяет сознательному разуму угадывать ответ чаще, чем следует из расчета вероятности. Сновидение со скарабеем есть сознательное представление, пришедшее из бессознательного, уже существующий образ события, которое произойдет на следующий день, то есть пересказа сна и появления жука. Супруга моего скончавшегося пациента бессознательно знала о приближении смерти мужа. Стая птиц вызвала в сознании соответствующие образы-воспоминания и породила страх. Точно так же сон моего знакомого, которому приснилась насильственная смерть его друга, причем почти одновременно с самим происшествием, возник из уже существовавшего в бессознательном знания об этом событии.

[858] Во всех этих и других им подобных случаях присутствует, по-видимому, некое априорное, не поддающееся каузальному объяснению знание о ситуации, которая пока не может быть познана. Значит, синхронистичность объединяет в себе два фактора: а) бессознательный образ проникает в сознание либо непосредственно (то есть буквально), либо косвенно, символически, в форме сновидения, мысли или предчувствия; б) объективная ситуация совпадает с этим содержанием. Оба фактора вызывают недоумение. Как возникает образ в бессознательном и почему происходит совпадение? Мне совершенно понятно, почему люди склонны сомневаться в реальности этого опыта. Но сейчас я лишь ставлю вопрос, а ниже постараюсь на него ответить.

[859] Что касается роли, которую в синхронистических событиях играют аффекты, то стоит, пожалуй, указать на моих предшественников в этом вопросе. Сама идея была уже известна Авиценне и Альберту Великому. О магии Альберт Великий писал: «Сей поучительный рассказ [о магии] отыскался в Liber sextus naturalium[603] Авиценны, где сказано, что человеческой душе присуща некая способность (virtus) преображать сущее и подчинять оное себе, в особенности когда она поглощена избытком любви, ненависти или чего-то еще (quando ipsa fertur in magnum amoris excessum aut odii aut alicuius talium). Опытами возможно доказать, что когда душа человеческая охвачена преизбытком какой-либо страсти, то она [страсть] повелевает сущим [магически] и преображает их по своему усмотрению (fertur in grandem excessum alicuius passionis invenitur experimento manifesto quod ipse ligat res et alterat ad idem quod desiderat); и сам я длительный срок в сие не верил, но когда изучил нигромантические сочинения и прочие, по знакам и магии, то уяснил себе, что подверженность чувствам (affectio) человеческой души есть главная причина всего сущего, то ли потому, что она из-за оной подверженности изменяет свою телесную субстанцию и все прочее, для нее желанное, то ли потому, что из-за ее достоинства все прочее, нижестоящее, склоняется пред нею, то ли потому, что урочный час, или астрологическое положение, или иная сила совпадают с этим столь необычным чувством, и мы [следовательно] верим, что сила сия предается душе, свершающей деяние (cum tali affectione exterminata concurrat hora conveniens aut ordo coelestis aut alia virtus, quae quodvis faciet, illud reputavimus tune animam facere)… Всякий, жаждущий познать тайну того, как творить и как уничтожать сущее, должен ведать, что любому по силам воздействовать магически на все вокруг, если его охватит сильная страсть… и надлежит свершать сие в тот час, когда овладевает тобою преизбыток, берясь за все и приступая ко всему, на что укажет душа. Ведь душа в ту пору столь обуянна желаниями, что сама подбирает для себя наилучший и наиважнейший астрологический срок, каковой также повелевает всем, что годится для этого свершения… Стало быть, сама душа желает чего-либо усиленно, душа творит действенно и душа придает всему подобие истинного… Таков способ сотворения всего, чего алчет душа. Все, что она свершает ради этой цели, обладает той побудительной силой и действенностью, какие желанны для души»[604].

[860] Из этого текста совершенно ясно, что синхронистические («магические») события трактуются как зависимые от аффектов. Разумеется, Альберт Великий в духе своей эпохи объяснял все наличием некоторой магической способности и даже не задумывался о том, что психический процесс «упорядочен» ничуть не меньше того образа, который с ним совпадает и который предвосхищает внешний физический процесс. Этот образ рождается в бессознательном и потому принадлежит к тем cogitationes quae sunt a nobis independentes[605], которые, по мнению Арнольда Гелинка[606], внушаются нам Богом, а не проистекают из нашего мышления[607]. Гете мыслил синхронистические события столь же «магически». Так, в своих беседах с Эккерманом[608] он говорил: «Каждому из нас присущи электрические и магнетические силы, которые наподобие настоящего магнита что-то притягивают или отталкивают, в зависимости от того, приходят они в соприкосновение с одинаковым или с противоположным»[609].

[861] После этих общих рассуждений давайте вернемся к проблеме эмпирического базиса синхронистичности. Здесь самое главное – добыть эмпирический материал, из которого мы могли бы делать те или иные разумные выводы, и, к сожалению, данное затруднение не так-то просто преодолеть. Опыт, о котором идет речь, вовсе не лежит под рукой. Посему приходится заглядывать в укромнейшие уголки и набираться мужества, чтобы сразиться с предубеждениями нашего времени, если мы хотим расширить свое понимание природы. Когда Галилей в свой телескоп рассмотрел спутники Юпитера, это открытие незамедлительно ввергло его в жаркое противостояние с предрассудками ученых современников. Никто не знал, что такое телескоп и на что этот прибор способен. Никто прежде не ведал о спутниках Юпитера. Конечно, каждая эпоха считает, что предшествующие столетия изобиловали предубежденностью, и к нам это относится даже в большей степени, пускай мы заблуждаемся ничуть не меньше наших предков. Сколь часто нам доводится наблюдать гонимую истину! Как ни горько это признавать, но сказано верно – история ничему не учит человека. Сей печальный факт вполне объясняет те величайшие трудности, с которыми мы сталкиваемся, едва приступая к сбору эмпирического материала, способного пролить немного света на темные обстоятельства (смело можно утверждать, что мы почти наверняка отыщем истину там, где, как уверяют все авторитеты, искать нечего).

[862] Отчеты о примечательных отдельных случаях, пусть даже полностью подтвержденные, не приносят, увы, пользы и ведут в лучшем случае к тому, что их авторов начинают считать чрезмерно доверчивыми людьми. Даже тщательное накопление и проверка таких случаев, чему примером служит работа Гарни, Майерса и Подмора[610], обыкновенно игнорируются ученым миром. Подавляющее большинство «профессиональных» психологов и психиатров пребывают в неведении относительно этих исследований[611].

[863] Результаты экспериментов с ЭСВ и психокинетикой (ПК) обеспечили статистическое основание для оценки феномена синхронистичности и одновременно позволили нам осознать важнейшую роль психического фактора. Это обстоятельство побудило меня задаться вопросом, а возможно ли придумать такую методику, посредством которой удалось бы, с одной стороны, продемонстрировать существование синхронистичности, а с другой стороны, выявить те психические элементы, что дадут, по крайней мере, намек на природу задействованного психического фактора. Иными словами, я спросил себя, существует ли методика, приносящая измеряемые результаты и при этом открывающая перед нами окно в психический базис синхронистичности. Из экспериментов с ЭСВ мы знаем, что синхронистические события происходят в определенных, имеющих существенное значение психических условиях, пусть даже указанные эксперименты ограничены рамками совпадений и лишь свидетельствуют о наличии психического базиса, никак его не объясняя. Мне давно известно об интуитивных или, если угодно, мантических способах познания, которые отталкиваются от психического фактора и принимают синхронистичность за данность. Поэтому я сосредоточил внимание прежде всего на интуитивной технике «целостного восприятия», столь характерной для Китая, конкретно, для «И Цзин», или «Книги Перемен». В отличие от возросшего на греческой мысли западного разума, китайский ум направлен не на выявление мелочей ради самого процесса, а на сотворение картины, в которой всякая часть предстает элементом целого. По вполне понятным причинам мыслительная операция подобного рода невозможна для изолированного интеллекта. Суждения поэтому должны в гораздо большей степени опираться на иррациональные функции сознания, то есть на чувства (sens du reel [612]) и интуицию (восприятие посредством сублиминальных элементов). «Книга перемен», которую мы можем назвать эмпирическим обоснованием классической китайской философии, предлагает один из древнейших способов восприятия цельного и помещает частное в общую картину космоса, который есть взаимодействие Инь и Ян.

[864] Такое «целостное восприятие», несомненно, является и целью для науки, но реализация данной цели отнесена по необходимости в далекую перспективу, ибо наука везде, где это возможно, идет экспериментальным путем и всегда полагается на статистику. Впрочем, эксперимент заключается в постановке точных вопросов, которые максимально исключают все лишнее и не относящееся к делу. Эксперимент устанавливает правила, диктует их Природе и тем самым заставляет ее давать ответы на придуманные человеком вопросы. Природе мешают отвечать во всей полноте ее возможностей, более того, эти возможности ограничиваются заданными практическими условиями. Для этого в лабораториях измышляются ситуации, когда сущее искусственно ограничивается и когда Природа вынуждена давать недвусмысленные ответы. Деятельность Природы в ее беспредельной целостности полностью исключается. Если мы хотим понять, какова эта деятельность, нам понадобится такой метод исследований, который вводит как можно меньше правил или вообще их не устанавливает, благодаря чему Природа сможет отвечать в полную силу.

[865] В лабораторном эксперименте заранее оговоренная процедура выступает стабильным фактором статистической компиляции и сравнения результатов. С другой стороны, в интуитивном, или мантическом эксперименте с цельностью нет ни малейшей потребности в вопросах, задающих условия и тем ограничивающих целостность природного процесса. Этому процессу предоставляются все возможности проявить себя. В «Книге перемен» монеты падают так, как им заблагорассудится[613]. С точки зрения наблюдателя на вопрос о неизведанном дается рационально непостижимый ответ. Для полноты реакции ситуация выглядит, по сути, идеальной. Впрочем, заметен и важный недостаток: в противоположность научному эксперименту, здесь мы не знаем, что именно произошло. Чтобы избавиться от этого недостатка, два китайских мудреца, Вэнь-ван и князь Чжоу, в двенадцатом столетии до нашей эры, опираясь на гипотезу о единстве природы, попытались объяснить одновременность психических состояний с физическими процессами как тождественность значений. Иными словами, они предположили, что одна и та же подлинная реальность выражает себя в психическом состоянии и в физическом процессе. Дабы удостовериться в правоте такого предположения, понадобилось ввести некое ограничивающее условие в этот «безграничный» эксперимент, конкретно – предусмотреть определенную форму физической процедуры, метод или технику, которые заставят Природу давать ответ посредством четных и нечетных чисел. Числа, будучи представлениями Инь и Ян, присутствуют и в бессознательном, и в Природе в характерной форме противоположностей, как «матери» и «отцы» всего сущего, а потому образуют tertilium comparationis[614] между внутренним психическим миром и внешним физическим миром. Так два мудреца разработали метод, с помощью которого внутреннее состояние могло быть представлено как внешнее, и наоборот. Разумеется, тут предполагалось интуитивное знание смысла каждого пророческого узора. В итоге «Книга перемен» включает шестьдесят четыре комбинации символов, в которых выражаются значения каждого из возможных сочетаний Инь и Ян. Эти комбинации отражают внутреннее бессознательное знание, соответствующее состоянию сознания в текущий момент, и данная психологическая ситуация совпадает со случайными результатами гадания, то есть с четными и нечетными числами, которые складываются после бросания монет или разделения стеблей тысячелистника[615].

[866] Этот метод, подобно любой гадательной или интуитивной практике, опирается на акаузальный, или синхронистический связывающий, принцип[616]. В повседневной жизни, что признает всякий непредвзятый человек, в ходе эксперимента налицо множество очевидных проявлений сихронистичности, которые можно рационально и несколько произвольно трактовать как элементарные проекции. Но если предположить, что они действительно суть то, чем кажутся, тогда это всего-навсего «значимые совпадения», каковые, насколько нам известно, нельзя объяснить каузально. Метод «И Цзин» заключается в произвольном разделении сорока девяти отрезков стебля тысячелистника на две кучки, после чего каждая кучка делится по три и по пять отрезков; либо в шестикратном подбрасывании трех монет, причем каждая линия гексаграммы определяется числовым значением аверса и реверса (аверс – 3, реверс – 2)[617]. В основу гадания положен троичный принцип (две триграммы), оно предусматривает шестьдесят четыре комбинации, каждая из которых соответствует той или иной психической ситуации. Эти комбинации подробно описаны в самом трактате и в прилагаемых комментариях. Существует также западный метод древнейшего происхождения[618], основанный на том же общем принципе, что и «Книга перемен»; различие лишь в том, что в западном варианте это не троичный, а четвертичный прием, и в результате складываются не гексаграммы из линий Инь и Ян, а шестнадцать фигур, составленных из четных и нечетных чисел. Двенадцать из них, в соответствии с определенными правилами, расположены в астрологических домах. Здесь используется квадрат 4 на 4 из произвольного количества точек, который гадатель рисует на песке или наносит на лист бумаги справа налево[619]. Сугубо в западном духе совокупность всех факторов толкуется значительно затейливее, чем в «Книге перемен». Тут тоже налицо бесконечное множество «значимых совпадений», но их, как правило, понять гораздо труднее, и потому они менее очевидны, нежели комбинации «Книги перемен». В западном методе, который с тринадцатого столетия известен как Ars Geomantica[620], или Искусство Ставить Точки (Punktierkunst)[621], и получил широкое распространение, никаких комментариев не предполагается, ибо, в отличие от «Книги перемен», он использовался только для гадания, но не для философствования.

[867] Хотя оба способа гадания как будто указывают в нужном направлении, они не обеспечивают никаких оснований для статистической оценки. Поэтому мне пришлось заняться поисками другой интуитивной техники, и я обратился к астрологии, которая, по крайней мере в своей современной форме, притязает на более или менее полное отражение характера индивидуума. Здесь вовсе не ощущается недостатка в комментариях – их столько, что поневоле впадаешь в растерянность; это верный признак того, что процедура толкования будет непростой, а результат – далеким от однозначности. «Значимые совпадения, которые нас интересуют, в астрологии лежат на поверхности, ведь астрономические данные, по утверждениям астрологов, соотносятся с индивидуальными чертами характера; с древнейших времен различные планеты, дома, зодиакальные знаки и аспекты наделялись значениями, которые служили для описание нравов или для толкования конкретных ситуаций. Конечно, можно возразить, что результат не согласуется с нашим психологическим описанием ситуации или характера, и трудно опровергнуть мнение, что познание характера чрезвычайно субъективно, потому что в характерологии нет никаких абсолютно точных или хотя бы надежных параметров, подлежащих измерению или исчислению; это возражение касается также и графологии, пусть на практике она пользуется куда более широким признанием.

[868] Такая критика, заодно с отсутствием надежных критериев определения черт характера, делает неприемлемыми для предпринятого нами исследования те «значимые совпадения» гороскопов с характером отдельных людей, на которых настаивает астрология. Поэтому, если мы хотим, чтобы астрология поведала нам что-нибудь об акаузальной связи между событиями, нужно забыть о сомнительных описаниях характеров и заменить их неопровержимыми, твердо установленными фактами. Одним из таких фактов являются узы брака между двумя людьми[622].

[869] С античных времен[623] главными в мифологической, астрологической и алхимической традициях применительно к браку считались coniunctio Solis () et Lunae ()[624], связь между Марсом () и Венерой (), а также конъюнкции[625] этих небесных тел с их асцендентами[626]. Последнее соотношение вошло в традицию потому, что знание асцендента издавна считалось принципиально насущным для определения характера человека[627]. Для наших целей необходимо выяснить, насколько гороскопы женатых пар отличаются во взаимодействиях – , – от гороскопов неженатых[628]. Чтобы провести такое сопоставление, нет нужды обязательно верить в астрологию – достаточно учитывать даты рождений и эфемериды[629], а также знать таблицу логарифмов, с помощью которой рассчитывается гороскоп.

[870] Как показывают три вышеописанные мантические процедуры, лучше всего адаптированным к случайности является числовой метод. С древнейших времен люди использовали числа для выявления «значимых совпадений», то есть таких, которые можно истолковывать. В числах есть нечто особенное, можно даже сказать, таинственное. За многие столетия они так полностью и не лишились своей нуминозной ауры. Если, как говорится в учебнике математики, группа объектов оказывается лишенной всех без исключения своих качеств, у них все равно остается такая характеристика, как численность, и это дает основания считать число как признак своего рода неуничтожимым. (Речь идет вовсе не о логике этого математического обоснования, а лишь о его психологии!) Последовательность натуральных чисел неожиданно предстает чем-то большим, нежели простым сочетанием одинаковых величин: в ней содержится сама суть математики – и все, что еще должно быть в ней открыто. То есть число, в некотором смысле, является непредсказуемой сущностью, и вряд ли оно по прихоти судьбы выступает наиболее удобным способом преодоления случайности. Не стану притворяться, будто мне есть что сказать по поводу внутренней связи между столь, на первый взгляд, несоизмеримыми феноменами, как число и синхронистичность, но не могу удержаться от упоминания о том, что они издревле взаимодействовали между собой и что им обоим присущи нуминозность и таинственность. Число неизменно использовалось для обозначения тех или иных нуминозных объектов; все числа от 1 до 9 признавались «священными», а числам 10, 12, 13, 14, 28, 32 и 40 придавалось особое значение. Самое элементарное качество любого объекта заключается в том, один это объект или множество. Число полезнее всего прочего для наведения порядка в хаосе внешних проявлений (chaotisches vielerlei der Erscheinung). Это ниспосланный человеку инструмент упорядочивания и постижения уже существующего, но пока неведомого регулярного расположения или «порядка». Возможно, что число – основополагающий элемент порядка в человеческом разуме, ведь числа от 1 до 4 встречаются наиболее часто и имеют самое широкое применение. Иными словами, примитивные схемы упорядоченности представлены в основном триадами и тетрадами. А тот факт, что числа отчасти архетипичны по своей природе, отнюдь не моя догадка, но вывод математиков, к которому мы еще вернемся. Посему не будет слишком уж смелым предположение, что с психологической точки зрения число есть осознаваемый архетип порядка[630]. Отмечу также, что психическим образам целостности спонтанно порождаемым бессознательным, или символам самости в форме мандалы тоже свойственна математическая структура. Как правило, это тетрады или совокупности, кратные четырем[631]. Эти структуры не просто выражают, но и творят порядок. Вот почему они обыкновенно проявляются при психической дезориентации, компенсируя хаотические состояния или фиксируя нуминозный опыт. Снова подчеркну, что это не выдумки сознательного разума, а спонтанные порождения бессознательного, о чем вполне убедительно говорит наш опыт. Конечно, сознательный разум способен имитировать эти схемы упорядоченности, но такие подражания ничуть не доказывают, будто их оригиналы изобретены сознанием. Отсюда неоспоримо следует, что бессознательное использует число в качестве упорядочивающего фактора.

[871] Если мы далее, в следующем разделе, обратимся к проблеме астрологического доказательства синхронистичности, то нам понадобятся для рассуждений вычисления и числа.

B. Астрологический эксперимент

[872] Как уже указывалось, нам требуются два фактора – астрологическая группировка и брачные отношения. Брак есть хорошо охарактеризованный факт, пусть психологически он и демонстрирует все мыслимые вариации. С астрологической точки зрения именно такая разносторонность брака наиболее отчетливо проявляет себя в гороскопах. Вероятность того, что «оформленные» через гороскопы индивидуумы вступят в брак друг с другом по чистой, так сказать, случайности, непременно уменьшается; любое внешнее влияние, по-видимому, поддается астрологической оценке, но лишь постольку, поскольку оно выражается психологически. С учетом большого количества характерологических вариаций, вряд ли стоит ожидать, что брак будет характеризоваться всего одной астрологической группировкой; скорее, если астрологические допущения вообще корректны, на предрасположенность в выборе партнера по браку должны указывать несколько группировок. В этой связи я должен обратить внимание читателя на хорошо известное соответствие между пятнами на Солнце и кривой смертности на Земле. Связующим звеном здесь, похоже, являются возмущения магнитного поля Земли, которые, в свою очередь, вызываются флуктуациями протонного солнечного излучения. Эти флуктуации также воздействуют на «радиопогоду», внося возмущения в слой Хевисайда[632], который отражает радиоволны: изучение этих возмущений показывает, что планетарные конъюнкции, оппозиции и квадратуры играют значительную роль в перенаправлении протонного излучения и провоцируют электромагнитные бури. С другой стороны, благоприятные с астрологической точки зрения тригоны и секстили[633] как будто обеспечивают хорошую «радиопогоду»[634].

[873] Эти наблюдения неожиданно открывают возможность оценить потенциально каузальную основу астрологии. По крайней мере, каузальность очевидно просматривается в погодной астрологии Кеплера[635]. Также не исключено, что помимо уже доказанного физиологического воздействия протонного излучения возможны психические эффекты, которые лишат астрологические утверждения их случайной природы и поместят их в рамки каузальных объяснений. Пусть никто не в состоянии сказать, на чем строится достоверность натального гороскопа, можно предположить наличие каузальной связи между планетарными аспектами и психофизической предрасположенностью. Поэтому не следует решительно объявлять результаты астрологических наблюдений синхронистическими феноменами, разумнее считать их каузальными по природе. Ведь там, где причина мыслима хотя бы в малейшей степени, синхронистичность подвергается обоснованному сомнению.

[874] Сегодня у нас по-прежнему недостаточно данных, чтобы усматривать в астрологических результатах нечто большее, нежели простую случайность, или думать, что статистика больших чисел позволяет нам получать статистически значимые цифры[636]. Крупномасштабных исследований пока не проводилось, а потому я выбрал для изучения несколько брачных гороскопов, с некоторым запасом по количеству, если угодно, чтобы накопить цифровые показатели, как бы предваряющие крупномасштабное исследование.

[875] В первую очередь я рассмотрел конъюнкции () и оппозиции () Солнца и Луны[637], поскольку эти два астрологических аспекта считаются равносильными (при противоположном смысле) и выражают интенсивность отношений между небесными телами. Все конъюнкции и оппозиции асцендентов и десцендентов ( ) позволяют выявить 50 различных аспектов. Первоначально исследование охватывало 180 супружеских пар (360 гороскопов), которые сопоставлялись с возможными произвольными комбинациями пар, не состоящих в браке (всего 32 220 пар), причем цифра 32 220 есть произведение возможных комбинаций исходных гороскопов супружеских пар (180 {180–1} = 32 220). Для всех расчетов брался орбис[638] в 8 градусов, по часовой стрелке и против часовой стрелки, не только в границах знака, но и за его пределами. Всего было изучено 483 брачных пары, то есть 966 гороскопов. Приводимая далее таблица показывает, что оценка и представление результатов выполнялись, так сказать, «пакетно». Моя попытка представляла собой своего рода набег на terra incognita[639], и совершенно очевидно, что в столь дерзком предприятии необходимы аккуратность и осмотрительность. Исходя из прочих астрологических данных, можно было бы допустить, например, что 100 случаев вполне хватит для корректного статистического представления. Но для наших целей, да и для накопления статистики, нужно больше данных (при 50 аспектах), ведь при малой выборке следует ожидать серьезных расхождений, которые легко введут исследователя в заблуждение. Кроме того, как установить заранее, какие из этих 50 аспектов окажутся существенно важными для брака (если окажутся вообще)? Разумеется, многочисленность аспектов затрудняет статистические подсчеты, но я предполагал, что многие аспекты будут непригодными для анализа – и это предположение в итоге подтвердилось.

[876] Материал для исследования мне любезно предоставили астрологи из Цюриха, Лондона, Рима и Вены. Исходно этот материал собирался исключительно в астрологических целях, следовательно, никто не вправе утверждать, что данные целенаправленно подбирались под мое исследование (это обстоятельство я намеренно подчеркиваю). Все образцы и примеры выбирались произвольно, что позволяет рассчитывать на непредвзятую общую картину. Гороскопы расположены в хронологическом порядке. Когда накопились гороскопы 180 брачных пар, в накоплении материала был сделан перерыв для анализа 360 гороскопов. Иными словами, первый «пакет» из 180 пар оформился, в общем-то, случайно – и точно так же дело обстояло со вторым и третьим «пакетами» (см. далее таблицу).

[877] Сначала все конъюнкции и оппозиции между по асценденту и десценденту просчитываются для 180 супружеских пар и для 32 220 неженатых пар. Эти числа отражают частоту, то есть количество случаев для обеих групп. Поскольку это исходные числа, а не средние показатели, которые рассматриваются ниже, я отношу их к абсолютным значениям. Например, в разделе по супружеским парам мы видим, что преобладает конъюнкция между «женской» Луной и «мужским» Солнцем.

[878] Эти цифры не связаны между собой и потому не могут быть сопоставлены напрямую. Чтобы выявить их значимость, нужен общий знаменатель, и тогда получится, к примеру, следующая картина:

[879] Эта арифметическая операция позволяет выполнить сравнение. Принимая, что правая колонка (неженатые) = 1, мы получаем следующую пропорцию: 18:8,40 = 2,14:1. В таблице II эти соотношения располагаются в соответствии с частотой.

[880] В этой таблице (II) бросается в глаза неравномерность распределения частот. Верхние семь и нижние шесть аспектов демонстрируют довольно сильный разброс, а средние показатели явно тяготеют к пропорции 1:1. К этой неравномерности я еще вернусь в таблице III.

[881] Любопытно отметить наличие традиционного астрологического и алхимического соответствия между браком и аспектами Луны и Солнца.

(жен.) Луна (муж.) Солнце = 2,14:1

(жен.) Луна (муж.) Солнце = 1,61:1

А вот аспекты Венеры и Марса никак не выделяются.

[882] Из пятидесяти возможных аспектов супружеские пары демонстрируют 15 конфигураций, частота присутствия которых значительно превышает пропорцию 1:1. Первое место принадлежит упомянутой выше конъюнкции Луны и Солнца, второе же и третье места (1,89:1 и 1,68:1 соответственно) – конъюнкциям «женским» асцендентом и «мужской» Венерой и между «женской» Луной и «мужским» асцендентом. Налицо подтверждение важности асцендента.

[883] Из этих пятнадцати аспектов лунный встречается у женщин четыре раза, тогда как среди остальных тридцати пяти возможных аспектов отмечаются всего шесть лунных. Выходит, пропорция всех лунных аспектов составляет 1,24:1. Средний показатель четырех лунных аспектов из таблицы равен 1,74:1. Луна у женщин явно преобладает.

[884] Что касается мужчин, то здесь соответствующую роль играет не Солнце, а ось «асцендент – десцендент». В таблице II среди пятнадцати аспектов эти параметры шесть раз встречаются у мужчин и всего два раза у женщин. Для мужчин среднее значение будет 1,42:1, тогда как средний показатель всех мужских аспектов по оси «асцендент – десцендент», с одной стороны, и одним из четырех небесных тел, с другой стороны, равняется 1,22:1.

[885] Эта таблица (III) наглядно представляет величины из таблицы I, в том числе по распределению аспектов в отношении конкретных исходных значений (то есть абсолютных величин). Крестиками обозначены аспекты с одинаковым значением частоты. Левая часть таблицы соответствует первому столбцу таблицы I (частота аспектов в супружеских парах), а правая часть отражает средние значения для комбинаций неженатых пар. Скажем, при частоте 9,0 мы наблюдаем шесть крестиков:

[886] Такое распределение позволяет оценить разброс значений, так как нам становятся известными вероятные значения (ВЗ), которые возможно использовать статистически при заметных различиях в цифрах. Если среднее значение комбинаций для неженатых пар выражается средним арифметическим (суммой всех аспектов: 50), то вероятное среднее есть частотность, которая вычисляется посредством подсчета крестиков до цифры 25. Та частота, которая совпадет с этой цифрой, и будет ВЗ.

[887] ВЗ для супружеских пар равняется 7,8, при комбинировании оно возрастает до 8?4. Для неженатых пар ВЗ совпадает со средним арифметическим (8,4), а вот для супругов ВЗ оказывается ниже соответствующего среднего значения, что объясняется аномально низкими показателями этих пар. При взгляде на супружеские пары мы видим изрядный разброс значений, который разительно контрастирует с очевидным стремлением неженатых пар к среднему значению 8,4. Здесь нет ни одного аспекта, частота присутствия которого превышала бы показатель 9,6, а среди супружеских пар наблюдается превышение этого значения почти вдвое.

[888] Поскольку разброс величин в предыдущей таблице (III) проистекал, возможно, из недостатка материала, я увеличил количество гороскопов для анализа, собрав сведения на 400 пар (это 800 индивидуальных гороскопов), дабы проверить астрологические выводы. Ведь бессмысленно отвергать точку зрения, почти не уступающую древностью самой человеческой культуре, лишь на основании предвзятого мнения, без тщательного изучения ее сути, для которой будто бы нельзя найти каузальный контекст. В таблице IV (см. следующую страницу) представлены основные итоги рассмотрения дополнительного материала – в сравнении с исходными 180 парами здесь указаны максимальные значения, намного превышающие ВЗ. Все цифры обозначают проценты.

[889] В первом столбце приводятся результаты начальных 180 пар, во втором – результаты тех 220 пар, чьи гороскопы были добавлены более года спустя. Первый столбец демонстрирует благоприятную астрологическую картину, а второй не только отличается от первого аспектами, но и отражает значительное уменьшение частоты их появления. Единственным исключением является верхнее число – классическая конъюнкция . Она вытесняет не менее классическую конъюнкцию из первого столбца. Из четырнадцати аспектов первого столбца всего четыре повторяются во втором, но три из них – это лунные аспекты, что отвечает астрологическим ожиданиям. Несоответствия между аспектами первого и второго столбцов указывают на значительные различия в материале, то есть налицо сильный разброс, что еще заметнее при анализе совокупных показателей 400 пар: мы снова наблюдаем уменьшение частоты из-за ослабления. В таблице V все становится предельно наглядным.

[890] В этой таблице (V) отражена частотность появления трех наиболее распространенных группировок аспектов – двух лунных конъюнкций и одной лунной оппозиции. Наивысший средний показатель отмечается у начальных 180 пар (8,1 %); для следующих 220 пар средний показатель опускается до 7,4 %; для дополнительных 83 пар он составляет всего 5,6 %. В первых двух случаях (180 и 220 пар) максимальные показатели относятся к одним и тем же аспектам, но в последнем случае (83 пары) максимальный показатель переходит в другие аспекты, а именно: , , . Средний максимальный показатель этих четырех аспектов составляет 8,7 %, что даже выше максимального среднего показателя в первом случае (8,1 % для 180 пар), и отсюда с очевидностью следует, насколько случайными были наши первоначальные «благоприятные» результаты. Тем не менее стоит указать на забавный факт: в последнем случае максимальный показатель (9,6 %) приходится на аспект , то есть на другой лунный аспект, который якобы особенно характерен для брака. Это, вне всякого сомнения, lusus naturae[640], но очень странная игра, поскольку традиционно считается, что ascendens или horoscopus, заодно с Солнцем и Луной, образуют троицу, которая определяет судьбу и характер индивидуума. Пожелай кто-либо сфальсифицировать эти статистические показатели ради соответствия традиции, он не смог бы придумать ничего лучшего.

[891] В этой таблице (VI) приводятся максимальные показатели частотности для неженатых пар. Первый результат был получен моей сотрудницей, доктором Л. Фрей-Рон, которая складывала вместе, произвольным образом, мужские и женские гороскопы, беря по экземпляру из двух соответствующих стопок. Конечно, были приняты меры к тому, чтобы случайно не совпали гороскопы людей, действительно состоящих в браке. Итоговая частотность 7,3 довольно высока по сравнению с гораздо более вероятной максимальной цифрой для 32 220 пар (5,3). Этот результат показался мне несколько подозрительным[641], и я посоветовал своей коллеге не комбинировать пары самостоятельно, а прибегнуть к следующему способу: 325 мужских гороскопов пронумеровали, их номера записали на отдельные листки, которые затем перемешали. Мы пригласили человека, который совершенно не разбирался в астрологии и психологии, не говоря уже о целях нашего исследования, и попросили его брать листки по одному наугад. Тот мужской гороскоп, чей номер выпадал, объединяли с верхним в стопке женских гороскопов, а случайное совпадение гороскопов реальных мужа и жены опять-таки не допускалось. Так были получены 325 искусственных пар. Результат составил 6,5, что было несколько ближе к вероятности. Еще более вероятный результат мы получили для 400 пар, не состоящих в браке, но даже эта цифра (6,2) все равно была слишком высока.

[892] Довольно любопытное поведение наших цифр побудило продолжить эксперименты, и результаты я озвучу далее, пусть и со всеми необходимыми оговорками, поскольку, на мой взгляд, эти результаты способны пролить свет на статистические вариации. В эксперименте участвовали три человека, психологический статус которых был известен заранее. Суть эксперимента состояла в том, чтобы присвоить наугад номера 200 брачным гороскопам, после чего испытуемый выбирал двадцать пронумерованных гороскопов при помощи жребия. Эти двадцать брачных пар изучались статистически с точки зрения упомянутых выше пятидесяти характеристик брака. Первой испытуемой стала женщина, которая на момент эксперимента пребывала в состоянии острого эмоционального возбуждения. Из двадцати «марсианских» аспектов проявилось десять (показатель частоты 15,0), а также девять лунных аспектов (частота 10,0) и девять солнечных (показатель частоты 14,0). Классическим признаком Марса в астрологии является инстинктивность действия, а в данном случае ее усугубляло «мужское» солнце. В отличие от общих результатов, здесь наблюдалось преобладание аспектов Марса, что полностью соответствовало психическому состоянию испытуемой.

[893] Вторая испытуемая страдала от неспособности к самореализации и осознанию собственных интересов, ибо в ее психике господствовала тяга к подавлению личности. В этом случае так называемые осевые аспекты (асцендент и десцендент), которые считаются характеристиками личности, проявились двенадцать раз, то есть показатель частоты составил 20,0, а показатель частоты лунных аспектов – 18,0. Этот результат, если оценивать его с астрологической точки зрения, полностью соответствовал текущему состоянию испытуемой.

[894] Третья испытуемая – пациентка с сильными внутренними противоречиями: она то ссорилась сама с собою, то мирилась. Лунные аспекты проявились у нее четырнадцать раз (показатель частоты 20,0), солнечные аспекты – двенадцать раз (частота 15,0), а осевые аспекты – девять раз (показатель частоты 14,0). Налицо классическая coniunctio Solis et Lunae[642], олицетворение единства противоположностей.

[895] Во всех перечисленных случаях выбор «супружеских» гороскопов посредством жребия диктовался в том числе опытом, который наши предки сохранили для нас в «И Цзин» и в мантических практиках. Пусть все названные цифры находятся в пределах вероятности и потому не могут считаться чем-то иным, нежели простая случайность, каждая из них удивительно точно соответствовала психическому состоянию испытуемых, что давало пищу для размышлений. Психическое состояние есть ситуация, в которой «прозрения» и волевые решения наталкиваются на непреодолимую преграду бессознательного, противостоящего воле. Такое относительное подавление сил сознательного разума ведет к проявлению сдерживающего архетипа: в первом случае это Марс, инстинктивный maleficus[643]; во втором – осевая система уравновешивания и укрепления личности; в третьем – hierosgamos[644] крайних противоположностей. Психические и физические события (а именно, проблемы испытуемых и выбор ими гороскопов) как будто соответствуют природе лежащего в основе всего архетипа и потому могут считаться представлениями синхронистического феномена.

[896] Как сообщил мне профессор М. Фирц[645] из Базеля, который любезно согласился подсчитать вероятность моих максимальных цифр, пропорция составляет приблизительно 1:10 000. Отсюда ясно, что наши лучшие результаты – и    – практически не встречаются в реальности, но теоретически они вероятны настолько, что у нас почти нет оснований трактовать непосредственные результаты нашего статистического исследования иначе, нежели простую случайность. Наше исследование показывает, что показатели частоты приближаются к среднему значению по мере увеличения количества супружеских пар, а также что любое сочетание пар вслепую дает сходные статистические пропорции. С научной точки зрения результат нашего исследования в некотором смысле говорит не в пользу астрологии, поскольку кажется, что в случае больших чисел исчезает разница в частотных значениях аспектов брака у супругов и неженатых. Значит, с научной точки зрения вряд ли возможно доказать обоснованность астрологических соответствий.

[897] Итак, существенное следствие из нашей астрологической статистики – тот факт, что в первой группе из 180 гороскопов и во второй группе из 220 гороскопов преобладает аспект . Эти два аспекта часто упоминаются в старинной литературе как признаки брака и, следовательно, олицетворяют собой древнейшую традицию. Третья группа из 83 пар демонстрирует для , по сообщению профессора Фирца, вероятность 1:3000. Я хотел бы проиллюстрировать все сказанное следующим примером. Возьмем три коробки, помещаем в первую и вторую по 10 000 черных муравьев, а в третью сажаем 3000 муравьев, и везде подсаживаем по одному белому муравью. Далее в каждой коробке проделываем отверстие, малое настолько, чтобы в него одномоментно мог протиснуться всего один муравей. Сколь велики шансы на то, что из каждой коробки первым выберется именно белый муравей? Это крайне маловероятно. Даже в первых двух случаях вероятность составляет 1:10 0002, то есть подобное совпадение может произойти единожды на 100 000 000 попыток. Словом, этого не случится, по сути, никогда. А для третьей группы с ее пропорция и подавно составит 1:300 000 000 000. Получается, что в моем статистическом исследовании три комбинации из астрологической традиции сошлись самыми невероятными способами.

[898] Если вспомнить сейчас о результатах экспериментов Райна, в особенности тот факт, что на них оказывал значительное влияние живой интерес испытуемых[646], то наш случай вполне возможно трактовать как синхронистический феномен: статистический материал демонстрирует, что имела место практически и теоретически невероятная комбинация случайностей, поразительным образом совпавшая с традиционными ожиданиями астрологов. Такое совпадение настолько невероятно, что никто и никогда не осмелится предполагать что-либо в этом духе. Может показаться, будто статистический материал был подтасован ради положительного результата, что заранее были заданы необходимые для синхронистического феномена эмоциональные (архетипические) условия, поскольку мы с моей коллегой, конечно же, были живо заинтересованы в результатах эксперимента, а меня самого проблема синхронистичности занимала на протяжении многих лет. Но, на мой взгляд, здесь произошло следующее (так было всегда, если отталкиваться от древней астрологической традиции): мы случайно получили результат, который, скорее всего, уже фиксировался в истории. Уделяй астрологи (подавляющее большинство их них) больше внимания статистике и оценивай они обоснованность своих интерпретаций с научной точки зрения, они уже давно бы обнаружили, что все их утверждения опираются на шаткое основание. Впрочем, у них, как и у меня самого, открылось, полагаю, некое тайное взаимное согласие (con-niventia = терпение, примирение) между материалом и психическим состоянием астролога. Это согласие просто возникло, подобно всякому приятному или неприятному событию, и наука вряд ли сможет доказать здесь нечто большее[647]. Совпадение способно вводить в заблуждение, но нужно быть слишком уж отстраненным от мира, чтобы не поразиться тому факту, что из пятидесяти возможностей два или три раза выпали именно те, которые традиционно считаются типичными.

[899] Чтобы окончательно убедиться в случайной (и маловероятной) природе своего результата, я предпринял еще один статистический эксперимент – нарушил исходный и случайный хронологический порядок и произвольное деление пар на три группы, объединил первые и последние 150 супружеских пар (причем отбирал в обратном порядке, очередной верхний гороскоп из одной стопки сочетал с очередным нижним гороскопом из другой). Далее я разделил 300 пар на три группы, по сто пар в каждой. В итоге я получил следующий результат:

[900] Результат для первой группы кажется забавным, поскольку всего у пятнадцати из 300 брачных пар не оказалось всех пятидесяти выбранных нами общих аспектов, а сами аспекты, напомню, выбирались на основании ожидаемого совпадения. Что касается второй группы, тут имеются две максимальные цифры, из которых вторая снова оказывается классической конъюнкцией. Третья группа дает максимальный показатель по ( ), который мы уже определили как третью «классическую» конъюнкцию. Общий результат показывает, что иная расстановка супружеских пар наугад, с одной стороны, способна привести к цифрам, отличным от предыдущего общего результата, но, с другой стороны, появление классических конъюнкций по-прежнему возможно. Из последней цифры может следовать, что вероятность около 1:10 000, рассчитанная для   и  , представляет собой довольно значительную величину, которая предполагает определенную закономерность. Насколько можно судить, дело тут, по-видимому, в слабо выраженной регулярности, которая, впрочем, слишком слаба, чтобы послужить основой каузальности при невероятных совпадениях трех классических лунных конъюнкций.

[901] Рассмотрение выбранных нами пятидесяти аспектов брака не принесло сколько-нибудь определенных результатов. Что касается частотности или регулярности аспектных отношений, предполагаемых с астрологической точки зрения, эти показатели остаются в пределах случайности, пусть ее вероятность выглядит крайне малой. А по поводу поразительного статистического вывода для первой группы – опять-таки исходя из астрологических ожиданий, – этот вывод настолько маловероятен, что поневоле подозреваешь здесь некую предварительную «договоренность». Такое допущение, разумеется, не имеет ничего общего с астрологией, ведь накопленный материал никак не объясняет появление трех классических лунных конъюнкций. Результат нашего первого эксперимента совпадает с тем, что мы знаем о мантических практиках. Складывается впечатление, что эти и подобные им методы обеспечивают благоприятные условия для появления «значимых совпадений». В самом деле, проверять синхронистические феномены очень трудно, а подчас и невозможно. Тем выше заслуга Райна, который сумел показать на обычном материале совпадения психического состояния с соответствующим объективным процессом. В целом статистической метод непригоден для оценки уникальных событий, но эксперименты Райна выдержали сокрушительный удар статистики. Потому результаты этих экспериментов нужно принимать во внимание при изучении синхронистических феноменов.

[902] Если учитывать то уравнивающее влияние, которое статистический метод оказывает на количественное определение синхронистичности, то мы должны задаться следующим вопросом – каким образом Райну все-таки удалось получить положительные результаты. Смею утверждать, что он никогда бы не добился такого достижения, участвуй в его экспериментах всего один[648] или несколько испытуемых. Ему требовалось постоянно возобновлять интерес у подопытных, то есть вызывать эмоцию с характерным для нее abaissement mental, которое играет на руку бессознательному. Только так возможно до определенной степени релятивизировать пространство и время, уменьшая тем самым шансы каузальности. Тогда и случается своеобразный creatio ex nihilo, творение из ничего, без каузальности. Мантические практики обязаны своей действенностью, по сути, той же самой связи с эмоциональностью: обращаясь к бессознательному, они пробуждают интерес, любопытство, надежду и страх, а это обеспечивает преимущество бессознательному. Действенные (нуминозные) факторы бессознательного суть архетипы. Безусловно, подавляющее большинство спонтанных синхронистических феноменов из тех, что мне довелось наблюдать и анализировать, непосредственно связано с архетипами. Сами по себе последние являются непредставимым, психоидным фактором[649] коллективного бессознательного, каковое не может быть локализовано, поскольку оно либо проявляется полностью в каждом индивидууме, либо повсеместно одинаково. То, что происходит в коллективном бессознательном, не поддается четкому определению: нельзя утверждать, что сходные процессы протекают или не протекают в других индивидуумах, организмах, объектах или ситуациях. Например, когда сознанию Сведенборга[650] привиделся пожар в Стокгольме, в городе и вправду бушевал пожар[651]. Но эти два события никак не были связаны между собой. Мне вовсе не хочется делать вид, будто и в данном случае мы вправе рассуждать об архетипической связи. Отмечу лишь, что биография Сведенборга отчасти объясняет это его странное психическое состояние. Придется допустить, что имело место понижение порога сознательности и открылся доступ к «абсолютному знанию». В каком-то смысле стокгольмский пожар пылал в самом Сведенборге. Для бессознательной психики пространство и время относительны, то есть знание попадает в пространственно-временной континуум, где пространство уже не пространство, а время уже не время. Следовательно, если бессознательное развивается или получает некоторое преимущество перед сознанием, возникает возможность восприятия (или «узнавания») параллельных событий.

[903] Немалый недостаток моей астрологической статистики в сравнении с работой Райна заключается в том, что мой эксперимент проводился с одним испытуемым, то есть со мною. Я не привлекал множество испытуемых; мой (и только мой!) интерес оживляло разнообразие материала. Поэтому я был в положении того субъекта, который сначала полон энтузиазма, но потом привыкает к эксперименту и начинает скучать, как и в случае с экспериментами по ЭСВ. Поэтому результаты ухудшались с каждым новым испытанием, но в моем случае это способствовало появлению нового материала, ведь большие числа только размывали «благоприятный» первоначальный результат. А мой последний опыт показал, что изменение исходного порядка и произвольное деление гороскопов на группы порождает, как можно было ожидать, иную картину, пусть и не слишком ясную.

[904] Получается, что правила Райна можно рекомендовать к применению везде, где (как, например, в медицине) не задействованы большие числа. Интерес и надежды исследователя могут поначалу вызывать синхронистически благоприятные результаты, несмотря на все меры предосторожности. «Чудесами» они будут только для тех, кто не учитывает статистический характер законов природы.

[905] Если, что кажется правдоподобным, «значимое совпадение» или «пересечение» событий нельзя объяснить каузально, то связующим звеном должно быть подобие параллельных событий; иными словами, их tertium comparationis[652] будет смысл. Мы настолько привыкли трактовать обретение смысла как психический процесс или как содержание психики, что нам и в голову не приходит, будто смысл может существовать за пределами психического. Наших знаний о психике нам вполне достаточно для того, чтобы не приписывать ей никаких магических свойств, а уж тем более для того, чтобы наделять магическими качествами сознательный разум. Потому, если опираться на гипотезу, что один и тот же (трансцендентальный) смысл может одновременно проявляться в человеческой психике и во внешнем, независимом событии, мы сразу же вступаем в конфликт с общепринятыми научными и гносеологическими взглядами. Необходимо постоянно помнить о сугубо статистической истинности законов природы и о последствиях применения статистического метода, который отвергает все редкие события; лишь так мы побудим прислушаться к нашей гипотезе. Беда в том, что нам недостает научных способов подтверждения объективности смысла, каковой не является чисто психическим творением. Увы, мы вынуждены делать такое предположение, ведь в противном случае нас ждет возвращение к «магической причинности», когда психике приписывались свойства, выводящие ее далеко за эмпирические границы. Тогда, не желая расставаться с каузальностью, пришлось бы допустить следующее: либо бессознательное Сведенборга вызвало пожар в Стокгольме, либо само объективное событие (пожар) каким-то непостижимым образом породило соответствующую картину в сознании Сведенборга. В обоих случаях, как уже отмечалось, встает не имеющий внятного ответа вопрос о «передаче» мысли. Какой вариант выглядит достовернее, судить, разумеется, субъективному мнению. В выборе между магической причинностью и трансцендентальным смыслом не поможет и традиция, потому что, с одной стороны, вплоть до наших дней первобытное мышление считает синхронистичность магической причинностью, а с другой стороны, философия с середины восемнадцатого столетия предполагает некое тайное соответствие или «смысловую» связь между естественными событиями. Лично я предпочитаю последнюю гипотезу, поскольку она, в отличие от первой, не противоречит эмпирической концепции каузальности и может трактоваться как принцип sui generis[653]. Это побуждает если не исправлять общепринятые принципы естественного объяснения, то, по крайней мере, увеличивать их количество, что требуется обосновать очень вескими причинами. Но я полагаю, что высказанные мною соображения заслуживают тщательного рассмотрения. Психология в конечном счете попросту не может себе позволить не обращать внимание на опыт. Для постижения бессознательного этот опыт крайне важен, не говоря уже о его философской значимости.

C. Предвестники идеи синхронистичности

[906] Принцип каузальности утверждает, что связь между причиной и следствием носит обязательный характер. Принцип синхронистичности гласит, что «значимое совпадение» обусловлено одновременностью и значением. Следовательно, если допустить, что эксперименты по ЭСВ и многочисленные другие наблюдения подтверждают факты, то мы должны сделать вывод, что помимо причинно-следственной связи в природе имеется иной фактор, выражающий себя в упорядочивании событий и нам предстающий как их значение. Конечно, значение, или смысл, есть антропоморфическая интерпретация событий, однако тем самым мы все равно обретаем незаменимый критерий оценки синхронистичности. Что в реальности такое тот фактор, который представляется «смыслом», нам узнать не дано. Но можно предположить, что, вопреки первому впечатлению, он вполне пригоден в качестве гипотезы. Надо помнить, что рационалистический западный подход – далеко не единственно возможный и вовсе не всеохватывающий; вдобавок ему свойственна предубежденность, которая, пожалуй, нуждается в исправлении. Куда более древняя китайская цивилизация всегда мыслила по-другому, и нам придется вернуться к Гераклиту, чтобы отыскать сходные воззрения в нашей собственной культуре (по крайней мере, в философии). Принципиальных разногласий с китайцами нет только в астрологии, алхимии и мантических практиках. Потому-то алхимия развивалась параллельно на Западе и на Востоке и потому-то шла здесь и там к общей цели, выдвигая более или менее одинаковые идеи[654].

[907] В китайской философии одной из древнейших и главенствующей над прочими идеями является идея Дао (иезуиты перевели это слово как «Бог», но этот перевод корректен лишь с точки зрения западного мыслителя; иные переводы – «Провидение» и тому подобное – суть обыкновенные фантазии). Р. Вильгельм блестяще перевел это слово как «смысл» (sinn)[655]. Представление о Дао пронизывает всю философскую мысль Китая. Для нас важнее всего каузальность, но данное понятие утвердило свое господство лишь в последние два столетия благодаря, с одной стороны, уравновешивающему воздействию статистического метода и, с другой стороны, непревзойденным успехам естествознания, которое лишило достоинства метафизический взгляд на мир.

[908] Лао-цзы так описывает Дао в своем знаменитом трактате «Дао Дэ Цзин»:

Из бесформенного завихрения в сознании появляется предмет.

Он рождается прежде Неба и Земли.

Пребывает в состоянии безмятежного беззвучия.

Он стоит независимо, не меняя своего положения.

Он проходит через круги времени, не разрушаясь.

Именно так действует порождающее начало в Поднебесной.

Я не могу подобрать этому правильного имени.

Обозначая его знаком, выберу понятие Путь.

Подбирая ему определение, назову его великим[656].

[909] Дао «одевает и питает множество предметов, но не действует как их хозяин. Лао-цзы определяет Дао как «Ничто»[657], однако, если следовать Вильгельму, подразумевает только его «противоположность миру реальности». Лао-цзы так описывает сущность Дао:

Тридцать спиц колеса сходятся в ступице.

Пользоваться повозкой можно,

потому что в середине есть пустота.

Из глины лепят сосуды.

Пользоваться же этими сосудами можно,

потому что внутри них есть пустота.

Пробивают в стенах окна и двери, делая дом.

Но именно пустота в доме

делает возможным его использование.

Отсюда следует:

то, что есть в наличии,

делает возможным использование плодов явления.

[910] «Ничто» совершенно очевидно есть «смысл» или «предназначение», а зовется оно «Ничем» потому, что недоступно миру чувств, но выступает его стержнем[658]. Лао-цзы говорит:

Когда всматриваешься, не улавливая зрением,

возникает состояние, которому подходит имя «Рассеянное».

Когда слушаешь, но не улавливаешь слухом,

возникает состояние, которому подходит имя «Разреженное».

Когда, стараясь ухватить, не удерживаешь,

возникает состояние, которому подходит имя «Тончайшее».

Эти три состояния

нельзя описать через определения, ставя вопросы…

<>

Оно определяется

как облик отсутствия облика или образ отсутствия предмета.

Можно говорить о нем

как о трепете и мерцании.

Устремись к нему навстречу,

а ничего не будет пред тобой.

[911] Вильгельм трактует Дао как «пограничное понятие, находящееся у предела чувственного восприятия», и в нем «противоположности уравновешиваются в неразличенности», но по-прежнему потенциально существуют. Это, продолжает Вильгельм, «семена чего-то, что соответствует, во-первых, зримому, то есть чему-то в природе образа; во-вторых, слышимому, то есть чему-то в природе слов; в-третьих, расположенному в пространстве, то есть обладающему формой. Но эти три свойства не различаются строго, они предстают во внепространственном (ни верха, ни низа) и вневременном (ни вперед, ни назад) единстве». Как сказано в «Дао Дэ Цзин»:

Лишь мрак и тьма.

Но внутри этого есть ощутимая суть.

И эта ощутимая суть

выражает предельную истину.

[912] Реальность, по Вильгельму, понятийно познаваема, поскольку, с точки зрения китайцев, во всем присутствует скрытая «рациональность»[659]. Такова идея в основе «значимого совпадения»: последнее возможно потому, что оба события наделены одинаковым смыслом. Когда смысл преобладает, возникает порядок:

На постоянном Пути

отсутствуют имена.

<>

Если удельные князья и правители

способны удерживать эту простоту,

тогда множество предметов

сами приходят к ним в услужение.

Если Небо и Земля

действуют в согласии,

тогда выпадают

медовые росы.

Никто не приказывает людям,

а они сами

действуют слаженно.

<>

На Пути Небес нет соперничества,

а есть совершенство в победах,

нет речей,

а есть совершенство в ответах,

нет призывов,

а все приходит само.

Такая беспечность,

но есть совершенство замыслов.

Ячейки небесной сети

необъятно широки,

а ничто их не минует.

[913] Чжуан-цзы, современник Платона[660], так говорит о психологических предпосылках Дао: «Там, где «это» и «то» еще не противостоят друг другу, находится Ось Пути»[661]. Он словно критикует наш научный взгляд на мир, когда спрашивает: «Отчего так затемнен Путь, что существует истинное и ложное?» – или когда замечает: «Путь изначально не имеет пределов, слова изначально не имеют установленного смысла. Только когда мы держимся за свои придуманные истины, появляются разграничения». По Чжуан-цзы, «куда бы мы ни направлялись, как можем мы быть без Пути? Как можем мы утверждать существование чего-то такого, чего не может быть? Путь затемняется человеческими пристрастиями, речь становится невнятной из-за цветистости. И вот уже возникает «правильное» и «неправильное», о которых толкуют последователи Конфуция и Мо Цзы[662], и то, что одни объявляют правдой, другие начисто отрицают. Но вместо того, чтобы принимать то, что они отрицают, и отрицать то, что они провозглашают, лучше прийти к прозрению». «Слышать ушами можно только имена и звуки. Увы! Люди в мире полагают, что образов и цветов, имен и звуков довольно для того, чтобы понять природу другого. На самом же деле образов и цветов, имен и звуков недостаточно для того, чтобы понять природу другого». Для Чжуан-цзы просветлен тот, кто следует вот этой заповеди: «Не слушай ушами, а слушай сердцем, не слушай сердцем, а слушай духовными токами. В слухе остановись на том, что слышишь, в сознании остановись на том, о чем думается. Пусть жизненный дух в тебе пребудет пуст и будет непроизвольно откликаться внешним вещам»[663]. Тут явно присутствует отсылка к абсолютному знанию бессознательного и к отражению в микрокосме макрокосмических событий.

[914] Эта сосредоточенная на Дао точка зрения типична для китайского образа мышления. Она предполагает, по возможности, целостное мышление, на что обратил внимание и Гране[664], большой авторитет в области китайской психологии. Данную особенность легко уловить даже в обыденных разговорах с китайцами: любой прямой, по нашему мнению, и предельно конкретный вопрос по поводу каких-то подробностей побуждает китайского мыслителя давать неожиданно пространный ответ, как если бы мы у него попросили травинку, а он выдал нам целый сноп. Для нас подробности важны сами по себе, но для восточного ума они дополняют целостную картину. В эту целостность, как обстоит дело с первобытной и с нашей собственной средневековой, донаучной психологией (каковая вполне здравствует по сей день), включается все, что связано между собою, по первому впечатлению, только «случайно», вследствие совпадений, значимость которых также видится случайной. Здесь на память сразу приходит популярная среди средневековых натурфилософов теория correspondentia[665], а прежде всего вспоминается классическая идея подобия всего всему (συμπάθεια τῶν ὄλων). Гиппократ утверждал: «σύρροια μία, σύμπνοια μία, πάντα συμπαθέα κατὰ μὲv oύλoμελίην πάντα κατὰ μέρos δὲ τὰ ἐν ἑκάστῳ μέρει μέρεα πρòς τò ἔργoν … ἀρχὴ μεγάλη ἐς ἔαχατoν μέρoς ἀφικνέεται, ἐξ ἐσχάτoυ μέρεoς εἰς ἀρχὴν μεγάλην ἀφικνέεται μία φύσις εἶναι kαì μὴ εἶναι»)[666]. Универсальный принцип проявляется и в мельчайшей частице, которая поэтому соответствует целому.

[915] В этой связи стоит привести любопытное мнение Филона Александрийского (25 до н. э. – 42 н. э.): «Господь, будучи устремлен к единению в любви и братстве всякого начала и конца сотворенного, создал небеса началом, а человека – итогом сущего, и первые есть наисовершеннейшее из того, что неуничтожимо в восприятии чувств, а второй есть наиблагороднейшее среди земного и бренного, по сути своей малые небеса. В себе он носит, подобно святым образам, дары природы, кои сопоставлены созвездиям… Ведь коли разрушимое и неразрушимое самой природой назначены противостоять друг другу, Бог заповедал наилучшим среди них быть началом и концом, небесам, как уже было сказано, началом, а человеку – концом»[667].

[916] Здесь великий принцип (ἀρχὴ μεγάλη), или начало, небеса, вторгается в человеческий микрокосм, в котором отражена подобная звездам природа и который, как мельчайшая частица и венец Творения, содержит в себе целое.

[917] По мнению Теофраста[668] (371–288 до н. э.), сверхчувственное и чувственное соединены узами общности. Эта связь не может быть математической, а потому она предположительно божественна[669]. Для Плотина[670] индивидуальные души, рожденные единой Мировой Душой, связаны друг с другом симпатией или антипатией, вне зависимости от расстояния[671]. Те же взгляды находим и у Пико делла Мирандола[672]: «Est enim primum ea in rebus unitas, qua unumquodque sibi est unum sibique constat atque cohaeret. Est ea secundo, per quam altera alteri creatura unitur, et per quam demum omnes mundi partes unus sunt mundus. Tertia atque omnium principalissima est, qua totum universum cum suo opifice quasi exercitus cum suo duce est unum»[673]. Под этим тройственным единством Пико понимает простое единство, которое, подобно Троице, имеет три выражения (unitas ita ternario distincta, ut ab unitatis simplicitate non discedat[674]). Для него мир есть единая сущность, зримое Божество, где все изначально устроено естественным образом, словно в живом организме. Мир представляется Божественным corpus mysticum[675], а церковь есть corpus mysticum Христа. Так хорошо обученное воинство можно назвать мечом в руках опытного командира. Уверенность в том, что все в мире установлено Божьей волей, практически не оставляет места каузальности. В живом теле различные органы действуют в гармонии друг с другом и осмысленно подстраиваются друг к другу, а события в мире находятся между собой в смысловой связи, которую нельзя вывести из имманентной каузальности. Причина заключается в том, что в обоих случаях поведение отдельных частей зависит от общего управления, стоящего над всеми частями.

[918] В своем трактате «Речь о достоинстве человека» (De hominis dignitate) Пико утверждал: «Nascenti homini omnifaria semina et origenae vitae germina indidit pater»[676]. Если Бог есть copula[677] мира, то человек есть copula сотворенного мира. «Faciamus hominem ad imaginem nostram, qui non tam quartus est mundus, quasi nova aliqua natura, quam triuin (mundus supercoelestis, coelestis, sublunaris) complexus et colligatio»[678]. Духом и телом человек воплощает «малого Бога мироздания», микрокосм (Deus … hominem in medio [mundi] statuit ad imaginem suam et similitudinem formarum[679]). Как и Божество, человек поэтому есть средоточие событий, и все вращается вокруг него[680]. Эта мысль, непривычная современному уму, господствовала в мировоззрении человека до тех пор, пока несколько поколений назад естествознание не доказало нашу подчиненность природе и полную зависимость от причинно-следственных связей. Идея сопоставления событий со смыслом (последний теперь приписывался исключительно человеку) оказалась загнанной в столь отдаленные края, что разум потерял ее след. Шопенгауэр вспомнил о ней с некоторым опозданием, уже после того как она стала одним из ключевых положений в научных объяснениях Лейбница.

[919] Благодаря своей микрокосмической природе человек становится отпрыском небесной тверди, то есть макрокосма. «Я как звезда, что странствует заодно с тобою», – уверяет участник митраистской литургии[681]. В алхимии микрокосм обладал тем же значением, что и rotundum[682], важнейший символ со времен Зосима Панополитанского[683], носившего прозвище Монада.

[920] Представление о том, что внутренний и внешний человек вместе образуют целое, οὐλομελίη Гиппократа, микрокосм или мельчайшую частицу, в которой неотъемлемо присутствует «великий принцип» (ἀρχὴ μεγάλη), поддерживал и Агриппа Неттесгеймский[684], который говорил: «Est Plato-nicorum omnium unanimis sententia quemadmodum in archetypo mundo omnia sunt in omnibus, ita etiam in hoc corpóreo mundo, omnia in omnibus esse, modis tamen diversis, pro natura videlicet suscipientium: sic et elementa non solum sunt in istis inferioribus, sed in coelis, in stellis, in daemonibus, in angelis, in ipso denique omnium opifice et archetypo»[685]. Древние говорили: «Omna plena diis esse» («Все полнится богами»). Эти боги были «virtutes divinae in rebus diffusae» («рассеяны в сущем божественными силами»). Заратустра называл их divinae illices («божественными соблазнами»), а Синезий[686] – symbolicae illecebrae, «манящими символами»[687]. Это последнее толкование выглядит сходным с идеей архетипических проекций в современной психологии, пусть со времен Синезия и до очень недавнего времени не существовало гносеологической критики, не говоря уже о новейшей ее форме, а именно, критики психологической. Агриппа разделял со сторонниками Платона то убеждение, что «все вещи низшие подчинены высшим, и они встречаются определенным образом одни в других… а именно, высшие – в низших, и низшие – в высших», а потому животные «получают многие действия и качества, подобно действию звезд и созвездий, которым они подчинены». Здесь без труда обнаруживается цитата из Вергилия:

Haud equidem credo, quia sit divinius illis

Ingenium aut rerum fato prudentia maior[688].

[921] Фактически Агриппа предполагал, что живые организмы обладают неким врожденным «знанием» или «восприятием», а в наше время, кстати, схожую мысль высказывал Дриш[689]. Нравится нам это или нет, но мы оказываемся в таком затруднительном положении, едва начинаем всерьез задумываться о телеологических процессах в биологии или исследовать компенсаторную функцию бессознательного, не говоря уже о попытках объяснить феномен синхронистичности. Финалистские причины, сколь их ни видоизменяй, предусматривают своего рода предвидение. Разумеется, это не знание, которое возможно соединить с эго, то есть не осознанное знание, каким мы его воображаем, но самодостаточное «бессознательное» знание, каковое я предпочитаю называть «абсолютным знанием». Это не познание, а, как блестяще выразился Лейбниц, «представление» (vorstellen), которое состоит или, если формулировать осторожнее, видится состоящим из образов, беспредметных simulacra[690]. Эти представляемые образы тождественны, полагаю, моим архетипам, которые, как можно доказать, суть обязательные признаки спонтанной фантазии. Выражаясь современным языком, микрокосм, содержащий «все образы творения», должен быть коллективным бессознательным[691]. Под spiritus mundi, ligamentum animae et corporis, essentia quinta[692] (мировой дух, узы души и тела, квинтэссенция), каковые определения встречаются и у алхимиков, Агриппа, вероятно, понимал именно то, что мы называем бессознательным. Дух, который «все проницает» или придает всему форму, есть мировая душа: «Est itaque anima mundi, vita quaedam unica omnia replens, omnia perfundens, omnia colligens et connectens, ut unam reddat totius mundi machinam» («Посему душа мира будет единственной данностью, которая наполняет все сущее, одаривает все сущее, связует и сводит воедино все сущее, дабы создать общую машину мира»). Следовательно, все то, чем дух особенно выражен, склонно порождать себе подобных (potentius perfectiusque agunt, tum etiam promptius generant sibi simile), иначе говоря, устанавливать соответствия или «значимые совпадения»[693]. В сочинении Агриппы приводится длинный перечень этих соответствий, основанный на числах от 1 до 12[694]. Сходную, но более алхимическую по своему содержанию таблицу соответствий можно отыскать в трактате Эгидия де Вади[695]. Позволю себе упомянуть только о scala unitatis[696], поскольку она чрезвычайно любопытна с точки зрения истории символов: «Иод (первая буква тетраграматтона, божественного имени) — anima mundi – sol – lapis philosophorum – cor – Lucifer» (мировая душа – солнце – философский камень – сердце – Люцифер)[697]. Добавлю лишь, что перед нами попытка вывести иерархию архетипов, а устремления в этом направлении для бессознательного вполне доказуемы[698].

[922] Агриппа был старшим современником Теофраста Парацельса и будто бы оказал на последнего значительное влияние[699]. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в учении Парацельса явно выражаются представления о соответствии. Так, он писал: «Ежели возжелал человек стать философом и не сбиться с пути земного, то надлежит ему заложить основания своей философии, превратив небо и землю в микрокосм, не совершив при том ни малейшей ошибки. А посему тот, кто станет закладывать основания медицины, должен и сам опасаться малейшей ошибки, ибо предстоит ему превратить микрокосм во вращение небес и земли, дабы философ не отыскал ни на небе, ни на земле ничего того, чего не сумел бы найти в человеке, а врач не отыскал бы в человеке ничего того, чего нет на небесах и на земле. Эти же двое различаются между собою только внешней формой, но форма для обоих есть принадлежность к общему»[700]. В трактате «Paragranum»[701] находим ряд точных психологических замечаний по поводу врачей: «По этой причине [мы предполагаем] существование не четырех, но одного арканума, каковой, тем не менее, обладает четырьмя сторонами и подобен башне, обдуваемой отовсюду ветрами. Не может быть башни без одного угла, и не может врач обходиться без одного своего навыка… Ведомо ему, что мир подобен яйцу в скорлупе, где прячется внутри цыпленок со всеми своими субстанциями. Так же все, что есть в мире и в человеке, должно скрываться во враче. Курицы, когда высиживают яйца, преображают этот зачаток мира в цыпленка, и сходно алхимия доводит до созревания философские арканы, скрытые во враче… В том и заключается ошибка тех, кто неверно понимает труд врача»[702]. Что именно вышесказанное означает для алхимика, я довольно подробно описал в своей работе «Психологии и алхимия».

[923] Иоганн Кеплер мыслил во многом таким же точно образом. В своем трактате «Tertius interveniens»[703] он писал: «Это [геометрический принцип, лежащий в основе физического мира] есть также, по учению Аристотеля, сильнейшая связь, каковая соединяет нижний мир с небесами и тем объединяет оба мира настолько, что всякие формы низшего мира управляются свыше; ибо этому низшему миру, иначе говоря, земному шару, присуща духовная природа, способная к Geometria, каковая ex instinctu creatoris, sine ratiocinatione[704] обретает жизнь и побуждает самое себя к применению своих сил посредством геометрических и гармонических сочетаний небесных лучей света. Не могу сказать, свойственно ли то же качество, что и шару земному, всем животным и растениям. Но этому отнюдь не трудно поверить… Ибо во всем обозначенном [к примеру, в том факте, что цветы наделены определенным оттенком, формой и количеством лепестков] очевидно воздействие instinctus divinus, rationis particeps[705], а вовсе не человеческого разума. Человек же, посредством души своей и ее низших способностей, тоже близок небесам, как близка им земная почва, и это может быть проверено и доказано самыми разными способами»[706].

[924] По поводу астрологического «характера», то есть астрологической синхронистичности, у Кеплера читаем: «Сей характер воспринимается не телом, каковое для него не может считаться пригодным вместилищем, а природой самой души, которая словно точка в пространстве (и потому может быть преобразована в точку confluxus radiorum[707]). Природа души не просто обладает разумностью (из-за чего мы, человеческие существа, и зовемся существами разумными, в отличие от всех прочих), но наделена также иным, врожденным разумом, дабы незамедлительно, без долгого обучения, постигать Geometriam, будь то в radiis или в vocibus[708], то есть в Musica. В-третьих, примечательно и то, что Природа, воспринимая этот Characterem, устанавливает соответствие in constel-lationibus coelestibus[709] в своих сородичах. Когда мать носит в себе дитя и близится естественный срок рождения, Природа назначает сему событию день и час, каковые соответствуют, коли судить по небесам [то есть с астрологической точки зрения], времени рождения брата или отца матери, и это происходит non qualitative, sed astronomice et quantitative[710]. В-четвертых же, всякая природа настолько хорошо знает и свой characterem coelestem[711], и небесные configurationes (расположения) с повседневными движениями небесных тел, что каждый раз, когда тело перемещается de praesenti в characteris ascendentem[712] или loca praecipua[713], прежде всего в Natalitia[714], она откликается на это событие и подвергается при том самому разнообразному воздействию»[715].

[925] Кеплер предполагал, что тайну этого чудесного соответствия можно отыскать в земле, ибо земля ведь одушевляется через anima telluris[716], и приводил в доказательство существования последней множество доводов. Среди прочего, это и постоянная температура под поверхностью земли, и особое свойство земных недр порождать металлы, минералы и ископаемые, а именно facultas formatrix[717], каковая, подобно женскому чреву, может творить формы, видимые лишь вовне, – корабли, рыб, царей, римских пап, монахов, солдат и т. д.[718]; еще нужно помнить о геометрии, ибо земля порождает в кристаллах пять геометрических тел и шестиугольных фигур. Все это anima telluris восприняла от исходного побуждения, обособленно от размышлений и умозаключений человека[719].

[926] Астрологическая синхронистичность проявляется не в иных планетах, а на Земле[720], не в материи, а в anima telluris. Посему всякая природная или жизненная сила в телах обладает неким «божественным подобием»[721].

[927] Такова была интеллектуальная обстановка эпохи, которую изменил Готфрид Вильгельм фон Лейбниц (1646–1716) со своей идеей предустановленной гармонии, то есть абсолютной синхронистичности психических и физических событий. В конечном счете эта теория свелась к представлению о психофизическом параллелизме. Предустановленная гармония Лейбница и упоминавшаяся выше идея Шопенгауэра, будто целостность первопричины, создает одновременность и взаимосвязь событий, не связанных между собою каузально, суть, если взглянуть внимательнее, лишь повторения древней мысли перипатетиков, разве что усугубленной современным детерминизмом у Шопенгауэра или частичной заменой каузальности на предсущий порядок у Лейбница. Для последнего Бог является творцом порядка. Лейбниц уподоблял душу и тело двум согласованным друг с другом часам[722] и передавал через то же самое сравнение взаимоотношения монад, или энтелехий. Пусть монады неспособны воздействовать одна на другую непосредственно, поскольку «не имеют окон»[723] (перед нами фактически релятивистская отмена каузальности!), они внутренне устроены так, что всегда находятся в согласованности, даже не подозревая о существовании иных монад. Лейбниц считал каждую монаду «малым миром» или «активным неделимым зеркалом»[724]. Человек есть микрокосм, обнимающий собою цельное, но и всякая энтелехия, или монада, тоже является таким микрокосмом. Любая «простая субстанция» наделена свойством «выражать все остальное». Это «постоянное живое зеркало универсума»[725]. Лейбниц называл монады живых организмов «душами»: «Душа следует своим собственным законам, тело – также своим, и они сообразуются в силу гармонии, предустановленной между всеми субстанциями, так как они все суть выражения одного и того же универсума»[726]. Тем самым он фактически утверждал, что человек есть микрокосм. Читаем: «…души вообще суть живые зеркала, или отображения универсума творений», и Лейбниц различал духов, которые «суть отображения самого Божества… и способны познавать систему вселенной и подражать ему кое в чем своими творческими попытками, так как всякий дух в своей области – как бы малое божество»[727], и телами, которые, с другой стороны, «действуют по законам причин действующих (производящих), или движений», тогда как души «действуют согласно законам конечных причин, посредством стремлений, целей и средств»[728]. В монаде, или в душе, происходят изменения, которые определяются «стремлениями»[729]. По Лейбницу, «преходящее состояние, которое обнимает и представляет собой множество в едином или в простой субстанции, есть не что иное, как то, что называется восприятием (перцепцией)»[730]. Это «внутреннее состояние монады, воспроизводящее внешнее», и его следует отличать от сознательного восприятия, апперцепции[731]. Принципиальная ошибка картезианцев состояла в том, что они считали «за ничто несознаваемые восприятия»[732]. Перцептивная способность монады соответствует знанию, а ее «стремление» есть воля, которая заключается в Боге[733].

[928] Из этих цитат с очевидностью следует, что помимо каузальных отношений Лейбниц предполагал наличие полного предустановленного параллелизма событий как внутри, так и вовне монады. Значит, принцип синхронистичности становится неоспоримым правилом во всех случаях, когда внутреннее событие происходит одновременно с событием внешним. Если критиковать это положение, нелишним будет напомнить, что синхронистические феномены, подлежащие эмпирическому подтверждению, вовсе не составляют правила и настолько редки, что большинство людей сомневаются в их реальности. Конечно, на самом деле они встречаются гораздо чаще, чем можно вообразить или доказать, но мы по-прежнему не знаем, происходят ли они в любой области ощущений столь часто и регулярно, чтобы возможно стало рассуждать о соответствии некоей закономерности[734]. Нам известно лишь, что должен существовать некий основополагающий принцип, который в состоянии объяснить все эти соотносимые явления.

[929] Первобытное мировоззрение, наряду с античным и средневековым, допускало существование какого-то иного принципа бытия, помимо каузального. Даже для Лейбница каузальность не являлась ни единственным, ни доминирующим принципом. Но на протяжении восемнадцатого столетия она сделалась главнейшим принципом естествознания. Благодаря развитию физических наук в девятнадцатом столетии теория соответствия утратила всякое влияние, и волшебный мир предыдущих эпох, казалось, сгинул навсегда, однако ближе к концу столетия основатели Общества психических исследований[735] вновь – невольно – привлекли внимание к этому вопросу своими исследованиями феномена телепатии.

[930] Описанное мною выше средневековое мировоззрение лежит в основе всех магических и мантических практик, игравших такую важную роль в жизни человека с древнейших времен. Средневековый разум воспринял бы лабораторные эксперименты Райна как магические представления и по этой причине не слишком удивился бы полученным результатам. Для него это была бы «передача энергии», как нередко можно услышать и сегодня, хотя, как я уже отмечал, у нас нет возможности сформулировать эмпирически доказуемую теорию «передающего» средства.

[931] Вряд ли необходимо особо подчеркивать то обстоятельство, что для первобытного разума синхронистичность есть нечто само собой разумеющееся; кроме того, на этой стадии умственного развития случайности попросту не существует. Всякое происшествие, всякая болезнь или смерть не являются случайными, их нельзя приписать «естественным» причинам. Все так или иначе объясняется магическим воздействием. Крокодила, что схватил человека, купавшегося в реке, наслал колдун; болезнь причинил какой-то дух; змея, замеченная у могилы чьей-то матери, была, конечно же, ее душой; и так далее. На примитивном уровне синхронистичность, разумеется, не оформляется в представление, в ней видят «магическую» каузальность. Это ранняя форма нашей классической идеи каузальности, а развитие китайской философии привело к тому, что из магического «понятия» возникло Дао, то есть «значимого совпадения», тогда как каузально обусловленной науки не возникло.

[932] Синхронистичность предполагает значение, априорно связанное с человеческим сознанием и существующее вне человека[736]. Это допущение опирается, прежде всего, на философию Платона, где принимается за данность существование трансцендентальных образов или моделей эмпирических объектов – εἵδη, то есть форм и видов, чьи отражения – εἴδωλα – мы видим в феноменальном мире. Ранее это допущение не просто не вызывало удивления, но считалось не требующим доказательств. Идею априорного смысла можно найти у старых математиков, например, в сделанном математиком Якоби[737] парафразе стихотворения Шиллера «Архимед и ученик». Вознося хвалу вычислению орбиты Урана, парафраз завершается такими строками:

В космосе зришь ты лишь отблеск величия Бога,

Там, на Олимпе, Число вековечно царит.

[933] Великому математику Гауссу[738] приписывают выражение: ὁ Θεὸς ἀριθμητίςει («Бог арифметизирует)[739].

[934] Представление о синхронистичности и о самодостаточном смысле, составляющее основу классического китайского образа мышления и наивного мировоззрения средневековья, нам кажется архаичным, и мы полагаем, что его следует избегать. Запад сделал все возможное, чтобы дискредитировать эту древнюю гипотезу, однако о полной победе говорить все-таки не приходится. Некоторые магические практики вроде бы исчезли, но астрология, которая в наши дни обрела невиданное прежде величие, продолжает жить. Детерминизм научной эпохи тоже не сумел искоренить убедительность принципа синхронистичности. Ведь, по сути, речь идет здесь не столько о суеверии, сколько об истине, которая до сих пор не познана потому, что она относится в меньшей степени к физической стороне событий и в большей – к их психической стороне. Современная психология и парапсихология доказали, что каузальность не в состоянии объяснить ряд событий, в случае которых нужно принимать во внимание некий формальный фактор (formaler faktor), то есть синхронистичность, в качестве объяснительного принципа.

[935] Тем, кто интересуется психологией, я не премину указать, что особую разновидность самодостаточного смысла преподносят нам сновидения. Однажды, когда эта идея обсуждалась в моем кругу, кто-то заметил: «Геометрический квадрат природе неведом, он встречается разве что в кристаллах». При этом разговоре присутствовала одна дама, и ночью ей приснилось следующее. В саду имелась большая яма с песком, которую слой за слоем заваливали мусором. В одном из этих слоев нашлись тонкие и шершавые пластинки зеленого серпентина. На одной обнаружился узор из концентрически расположенных черных квадратов. Эти квадраты были не нарисованы, а словно вытравлены в камне, как прожилки агата. Схожие узоры удалось отыскать на двух или трех других пластинках, которые господин А. (не очень близкий знакомый) потом забрал у этой дамы[740]. Приведу и другой мотив подобного сновидения. Спящий очутился в дикой гористой местности и находит на поверхности слои триасовых отложений. Он расшатывает камни и, к своему безграничному удивлению, видит вырезанные в них изображения человеческих голов. Это сновидение повторялось несколько раз с большими перерывами[741]. Еще сновидцу довелось во сне путешествовать по сибирской тундре, где он встретил животное, которое долго искал, – петуха, размерами гораздо крупнее обычного, будто вытесанного из тонкого бесцветного стекла. Петух был живой и по чистой случайности вылупился из микроскопического одноклеточного организма, который умел превращаться в любое животное (в том числе в тех, которые в тундре не водятся) и даже в предметы человеческого потребления самых разных размеров. В следующий миг после превращения все эти спонтанные формы исчезали без следа. Или такой пример сновидения. Спящий идет по лесистой гористой местности. На вершине крутого склона он видит каменный гребень, буквально изобилующий дырами, и там встречает смуглого карлика, чья кожа по цвету напоминала следы окиси железа на камнях[742]. Этот карлик усердно расширял пещеру, в глубине которой виднелось скопление колонн в естественной скальной толще. Каждую колонну венчала темно-коричневая человеческая голова с большими глазами, вырезанная с величайшей тщательностью из какого-то очень твердого камня наподобие лигнита. Карлик освободил это скопление колонн от аморфного нагромождения камней вокруг. Сновидец не верит собственным глазам, но все же признает, что колонны глубоко уходят в скалу и потому должны были возникнуть без помощи человека. Он думает, что камень возрастом никак не меньше полумиллиона лет и что эти творения вряд ли созданы человеческими руками[743].

[936] Эти сновидения как будто указывают на присутствие в природе того самого формального фактора. Они описывают не просто lusus naturae, а «значимое совпадение» совершенно естественного явления и независимого от него, по-видимому, человеческого представления. Вот о чем, вне сомнения, повествуют сновидения[744], вот что они стараются подсказать сознанию через повторы.

D. Заключение

[937] Изложенные соображения ни в коем случае не следует считать окончательным доказательством моей точки зрения; это лишь выводы из эмпирических посылок, которые я хотел бы предложить вниманию читателя. Материал, изученный нами, не предполагает, как мне кажется, никаких иных гипотез, убедительно объясняющих факты (в том числе и эксперименты с ЭСВ). Я очень хорошо понимаю, что синхронистичность есть величина чрезвычайно абстрактная и «непредставимая». Она наделяет движущееся тело неким психоидным качеством, которое, подобно пространству, времени и каузальности, выступает характеристикой поведения этого тела. Мы должны полностью отказаться от мысли, что психическое каким-то образом связано с мозгом, и вспомнить вместо этого о «значимом» или «разумном» поведении низших организмов, лишенных мозга. Здесь мы оказываемся гораздо ближе к тому формальному фактору, который, как я уже сказал, не имеет ничего общего с активностью мозга.

[938] Если это так, тогда мы должны спросить себя: а возможно ли рассматривать под этим углом зрения взаимоотношения души и тела, то есть возможно ли трактовать сочетание психических и физических процессов в живом организме как синхронистический феномен, а не как причинно-следственную связь? Гелинк и Лейбниц оба считали сочетание психического и физического Божьим промыслом, неким обособленным принципом вне эмпирической природы. С другой стороны, допущение наличия причинно-следственной связи между психическим и физическим приводит к выводам, которые затруднительно примирить с нашим опытом: либо существуют физические процессы, вызывающие психические события, либо есть предсущее психическое, которое упорядочивает материю. В первом случае непросто понять, каким образом химические процессы могут порождать какие-либо психические процессы, а во втором случае неясно, как нематериальное психическое заставляет материю двигаться. Нам ни к чему воображать предустановленную гармонию Лейбница или нечто ей подобное, абсолютное и проявляющее себя во вселенском соответствии и притяжении, вроде «значимого совпадения» временных точек, лежащих на одном и том же градусе широты (по Шопенгауэру). Принцип синхронистичности обладает свойствами, которые могут помочь в разрешении мнимого противоречия между душой и телом. Прежде всего, сам факт беспричинного порядка или, скорее, «значимой упорядоченности», способен пролить свет на психофизический параллелизм. «Абсолютное знание», характерный признак синхронистического феномена, есть знание, которое не опосредуется органами чувств, и оно подтверждает нашу гипотезу о существовании самодостаточного смысла – или даже выражает его существование. Такая форма существования может быть исключительно трансцендентальной, поскольку, как показывает знание о будущих или пространственно отдаленных событиях, она содержится в психически относительных пространстве и времени, то есть в непредставимом пространственно-временном континууме.

[939] Может быть полезным более внимательно изучить с этой точки зрения некоторые ощущения, указывающие как будто на существование психических процессов в том, что принято считать бессознательными состояниями. Здесь я размышляю преимущественно о замечательных наблюдениях, сделанных при глубоких обмороках, которые были вызваны серьезными повреждениями мозга. Вопреки ожиданиям, рана головы далеко не всегда влечет за собой потерю сознания. Стороннему наблюдателю раненый может показаться апатичным, «впавшим в транс» и ничего не сознающим. Впрочем, субъективно сознание никуда не пропадает. Чувственные взаимодействия с внешним миром в значительной степени ограничиваются, но связь не обязательно разрывается целиком, пусть шум битвы, например, может вдруг уступить место «торжественной» тишине. В этом состоянии порой возникает отчетливое и поразительное ощущение, галлюцинация левитации, когда раненому чудится, будто он парит в воздухе, причем в том же положении, в каком находился в миг ранения. Если его ранили стоя, он воспаряет в стоячем положении; если ранили лежа, то поднимается в лежачем положении; если ранили сидя, то взмывает сидячим. Иногда мнится, что и мир вокруг поднимается вместе с ним, – скажем, тот блиндаж или бункер, где он находится. Высота левитации может быть какой угодно, от нескольких десятков сантиметров до нескольких метров. Исчезает всякое ощущение тяжести. В ряде случаев раненым казалось, что они совершают руками плавательные движения. Если вообще воспринималась окружающая обстановка, то она представала по большей части воображаемой, то есть состоящей из образов памяти. В подавляющем большинстве случаев при левитации преобладала эйфория: «Веселье, восторг, блаженство, расслабленность, счастье, надежда, возбуждение – вот те слова, какими обычно описывают это ощущение»[745]. Янц и Берингер правильно отмечают, что раненного возможно вывести из обморока, причем на удивление легко – достаточно позвать его по имени или прикоснуться к нему, а вот на жестокий артобстрел он никак не реагирует.

[940] Сходные симптомы во множестве наблюдаются при глубокой коме, вызванной иными причинами. Позвольте привести пример из моего медицинского опыта. Моя пациентка, в правдивости и здравомыслии которой у меня нет оснований сомневаться, рассказала мне, что первые роды для нее были очень тяжелыми. После тридцати часов бесплодных схваток врач решил, что настала пора применить щипцы. Эту операцию проводили под легким наркозом. Женщина получила серьезные телесные повреждения и потеряла много крови. Когда ушли врач, ее мать и супруг и когда все привели в надлежащий вид, а сиделка захотела перекусить, то моей пациентке почудилось, что у двери сиделка обернулась и спросила: «Вам что-нибудь еще нужно, пока я не ушла?» Женщина попыталась ответить, но не смогла. Ей казалось, что она проваливается сквозь постель в бездонную пропасть. Сиделка торопливо подошла и взяла ее за руку, чтобы проверить пульс. По тому, как сиделка шевелила пальцами, стало понятно, что пульс почти не прощупывается. Но пациентка при этом чувствовала себя вполне сносно, и обеспокоенность сиделки слегка ее позабавила. Сама она ничуть не испугалась. Это было последнее, что она запомнила перед забытьем. Когда сознание снова к ней вернулось, она не ощутила ни собственного тела, ни положения в пространстве, зато осознала, что смотрит вниз из-под потолка и видит все, что происходит внизу, в том числе себя, лежащую на кровати с закрытыми глазами и смертельно бледную. Рядом стояла сиделка. Врач возбужденно расхаживал взад и вперед по комнате, и женщине подумалось, что он растерялся и не знает, как быть. У двери толпились ее родственники. Ее мать и супруг с испуганными лицами замерли у кровати. Женщина сказала себе, что с их стороны просто глупо думать, будто она собирается умереть, ведь она непременно вернется к ним. Все это время она осознавала, что у нее за спиной раскинулся великолепный сад, похожий на парк и сверкающий яркими красками, а в особенности красив изумрудно-зеленый луг с короткой травой, который плавно поднимался от ведущих в парк ворот из кованого железа. Стояла весна, среди травы проступали маленькие и яркие цветы, которых она раньше никогда не видела. Ласково светило солнце, все краски буквально искрились в его лучах. По обе стороны покатого луга росли темно-зеленые деревья. Чудилось, что это поляна в лесу, на которую никогда не ступала нога человека. «Я знала, что передо мною вход в другой мир, что, стоит мне повернуться лицом к саду, я могу поддаться искушению пройти за ворота и тем самым уйти из жизни». На самом деле женщина не видела этот пейзаж у себя за спиной, но твердо знала, что сад, или парк, ее ждет. Ничто, как она чувствовала, не препятствовало ей пройти за ворота, но она знала, что должна вернуться в свое тело и не должна умирать. Вот почему возбуждение врача и беспокойство родных ее позабавили и показались неуместными.

[941] Выйдя из комы, она увидела склонившуюся над кроватью сиделку. Ей сказали, что она пролежала без сознания приблизительно полчаса. На следующий день, то есть часов пятнадцать спустя, когда ей стало чуть лучше, женщина коротко посетовала в присутствии сиделки на некомпетентное и «истерическое» поведение врача во время ее комы. Сиделка решительно не согласилась: мол, она-то знает, что больная лежала без сознания и потому не вправе судить о действиях врача. Только когда женщина описала случившееся во всех подробностях, сиделке пришлось признать, что больная видела события в точности так, как они происходили в реальности.

[942] Можно высказать предположение, что это всего-навсего психогенное сумеречное состояние, в котором отщепленная часть сознания продолжала функционировать. Впрочем, моя пациентка никогда не страдала истерией, зато перенесла остановку сердца, после чего случился вызванный церебральной анемией обморок, на что указывали все внешние и явно тревожные симптомы. Она действительно впала в кому, следовательно, должна была полностью отрешиться от мира психически, а потому вряд ли могла наблюдать за происходящим и выносить здравые суждения. Примечательно здесь то, что перед нами вовсе не непосредственное восприятие ситуации через косвенное или бессознательное наблюдение: пациентка видела всю ситуацию сверху, словно, как она выразилась, ее «глаза были на потолке».

[943] Разумеется, совсем непросто объяснить, каким образом протекают и запоминаются столь интенсивные психические процессы в состоянии очевидного телесного коллапса и каким образом пациентка могла воспринимать реальные события со всеми подробностями, лежа с закрытыми глазами. Пожалуй, тут можно было бы ожидать – при явной церебральной анемии – прекращения или предотвращения чрезвычайно сложных психических процессов такого рода.

[944] Сэр Окленд Геддес на заседании Королевского медицинского общества 26 февраля 1927 года поведал об очень похожем случае, хотя здесь гораздо ярче выражен синдром ЭСВ. В состоянии коллапса пациент ощутил «отрыв» своего внутреннего сознания от сознания плотского, которое постепенно стало распадаться на органические фрагменты. А другое сознание отчетливо демонстрировало надежные признаки ЭСВ[746].

[945] Этот опыт показывает, что в обморочных состояниях, когда, по всем человеческим меркам, обязательно должны временно прекращаться деятельность сознания и чувственное восприятие, налицо продолжение существования воспроизводимых идей, актов суждения и восприятия. То чувство полета, изменение угла зрения, утрата слуха и кинестетических ощущений, которыми сопровождаются обмороки, свидетельствуют об изменении локализации сознания, о его своеобразном отделении от тела или от коры головного мозга, которая считается местом нахождения сознательного разума. Если наше предположение верно, то мы должны задаться вопросом, не существует ли в нас, наряду с корой головного мозга, какой-то другой нервный субстрат, способный к мышлению и восприятию, и не являются ли психические процессы, протекающие при потере сознания, синхронистическими феноменами, то есть событиями, не связанными каузально с органическими процессами. Такую возможность нельзя отвергать, принимая во внимание существование ЭСВ, то есть независимого от пространства и времени восприятия, которое невозможно объяснить процессами в биологическом субстрате. Там, где чувственное восприятие исходно недопустимо, вряд ли следует искать что-либо еще, кроме синхронистичности. Но там, где существуют пространственные и временные условия, которые делают сознательное восприятие возможным в принципе, а прекращается лишь деятельность сознания, или кортикальная функция, и где, как в нашем примере, все-таки происходят сознательные акты перцепции и апперцепции, – там стоит обдумать вероятность существования нервного субстрата. Почти аксиома, что сознательные процессы связаны с корой головного мозга и что ниже расположенные нервные центры содержат только рефлективные цепочки, которые сами по себе бессознательны. Это в первую очередь справедливо по отношению к симпатической нервной системе. Поэтому насекомые, у которых вообще нет спинномозговой нервной системы, а есть лишь двойная цепь нервных узлов, считаются рефлекторными автоматами.

[946] Эту точку зрения недавно оспорил Карл фон Фриш из Граца, который изучает жизнь пчел. Выяснилось, что пчелы не просто сообщают сородичам посредством своеобразного «танца», что нашли подходящее место для кормежки, но также указывают расстояние до него и направление движения, тем самым облегчая перелет до цели[747]. Такой способ общения принципиально не отличается от человеческого. В последнем случае мы, конечно, посчитали бы подобное поведение сознательным и преднамеренным, и не думаю, что кто-либо способен доказать в суде бессознательность этих шагов. Да, возможно, опираясь на результаты психиатрии, признать, что объективная информация в исключительных обстоятельствах может передаваться и в сумеречном состоянии, но мы наверняка категорически откажемся считать, что такое общение в целом является бессознательным. Тем не менее допускается, что у пчел этот процесс протекает бессознательно. Увы, это открытие для нас малопригодно, ведь факт остается фактом: цепочка нервных узлов обеспечивает точно такой же итог, как и деятельность коры головного мозга. Кроме того, нет ни малейших доказательств отсутствия у пчел сознания.

[947] Словом, мы вынуждены сделать вывод, что нервный субстрат подобен симпатической нервной системе, которая кардинально отличается от спинномозговой системы по происхождению и функциям, и он способен ничуть не хуже порождать мысли и восприятия. Как нам тогда трактовать симпатическую нервную систему у позвоночных? Может ли и она порождать или передавать специфически психические процессы? Наблюдения фон Фриша доказывают существование, если угодно, трансцеребрального мышления и восприятия. Следует помнить об этом, если мы хотим найти объяснение существованию какой-то формы сознания при бессознательной коме. Кома не парализует симпатическую нервную систему, и потому последняя может считаться вероятным носителем психических функций. Если это так, то нужно спросить, возможно ли считать таковыми нормальное состояние бессознательности во сне и содержащиеся в бессознательном потенциально сознательные сновидения – иными словами, не порождаются ли сны не столько спящей корой головного мозга, сколько неспящей симпатической нервной системой, то есть не обладают ли они трансцеребральной природой?

[948] За пределами владений психофизического параллелизма, который мы в настоящее время не понимаем настолько, что бессмысленно притворяться в обратном, синхронистичность не является феноменом, регулярность которого достаточно непросто продемонстрировать. Нас одинаково сильно поражает дисгармоничность мира и его случайная гармония. В противоположность понятию предустановленной гармонии синхронистический фактор лишь допускает существование интеллектуально необходимого принципа, которым возможно дополнить уже признанную триаду пространства, времени и каузальности. Указанные факторы являются обязательными, но не абсолютными – большая часть элементов психического внепространственна, а время и каузальность психически относительны; точно так же и синхронистический фактор оказывается действенным только при определенных условиях. Но, в отличие от каузальности, которая деспотически правит над восприятием макрофизического мира и всеобщая власть которой исчезает лишь на некоторых нижних уровнях восприятия, синхронистичность есть явление, связанное в первую очередь с психическими условиями, то есть с процессами в бессознательном. Синхронистические проявления обнаруживаются эмпирически, довольно регулярно, при интуитивных, «магических» процедурах, в которых они выглядят субъективно убедительными, однако их чрезвычайно трудно проверить объективно и оценить статистически (во всяком случае, сегодня).

[949] На органическом уровне, быть может, допустимо применять синхронистический фактор для оценки биологического морфогенеза. Профессор А. М. Дальк[748] из Брюсселя описывает форму, несмотря на ее связь с материей, как «высшую непрерывность живого организма»[749]. Сэр Джеймс Джинс видит в радиоактивном распаде беспричинное событие, которое, как мы убедились, подразумевает синхронистичность. Он пишет: «Радиоактивный распад представляется следствием без причины и наводит на мысль, что главные законы природы отнюдь не каузальны»[750]. Такое предельно парадоксальное утверждение от физика типично для интеллектуальной дилеммы, которую ставит перед нами радиоактивный распад. Этот распад – точнее, феномен «полужизни» – кажется образцом акаузальной упорядоченности, то есть феномена, который включает в себя синхронистичность и к которому я вернусь ниже.

[950] Синхронистичность – это не философская категория, а эмпирическое понятие, допускающее существование интеллектуально необходимого принципа. Это не материализм и не метафизика. Никакой разумный исследователь не станет утверждать, что природа наблюдаемой реальности, наряду с природой наблюдателя, то есть психического, суть известные и общепризнанные величины. Если новейшие открытия науки все ближе подводят нас к идее унитарного бытия, которой свойственны пространство и время, с одной стороны, и каузальность и синхронистичность, с другой стороны, то о материализме нет повода рассуждать. Скорее, становится как будто ясно, что есть способ избавиться от несоизмеримости наблюдаемого и наблюдающего. Результатом должно быть единство бытия, которое надлежит выражать на новом понятийном языке – или на нейтральном языке, как однажды выразился Вольфганг Паули.

[951] Итак, к триаде классической физики – пространство, время и каузальность – добавляется фактор синхронистичности, и триада превращается в тетраду, quaternio, которая позволяет охватить картину целиком:

[952] Здесь синхронистичность является для трех других принципов тем, чем для трехмерности пространства выступает одномерность времени[751], или напоминает об отсутствующем четвертом госте из «Тимея» (как говорит Платон, ему помешала прийти некая хворь)[752]. В современной физике добавление времени в качестве четвертого измерения подразумевает существование непредставимого пространственно-временного континуума, а понятие синхронистичности с присущим ему качеством смысла рисует картину мироздания, столь неожиданную, что поневоле теряешься[753]. Впрочем, это понятие полезно тем, что оно позволяет расширить наше определение и познание природы психоидным фактором, то есть априорным смыслом или «тождеством». Тем самым задача, красной нитью пролегавшая через размышления алхимиков на протяжении полутора тысяч лет, снова возникает и саморазрешается в так называемой аксиоме Марии-Иудейки[754] (или Коптийки): «ἐκ τοῦ τρίτου τò ἔ τέταρτον» («Из Троицы Один выходит как Четвертый»)[755]. Эта загадочная фраза подтверждает то, о чем я говорил выше: принципиально новые точки зрения, как правило, отыскиваются не на изведанной территории, а в укромных уголках, куда могут даже опасаться заглядывать из-за их дурной славы. Старинная мечта алхимиков о трансмутации химических элементов, многократно осмеянная, в наши дни сделалась реальностью, а ее символизм, тоже предмет многочисленных насмешек, оказался поистине золотым дном для психологии бессознательного. Алхимическая дилемма тройки и четверки, которая началась с истории, послужившей завязкой для «Тимея», а впоследствии воплотилась в сцене с кабирами из второй части «Фауста», для алхимика шестнадцатого столетия Герхарда Дорна стала выбором между христианской Троицей и serpens quadricornutus, четырехрогим змеем, то есть дьяволом. Как будто предвосхищая грядущие события, он предавал анафеме языческую четверку, вообще столь ценившуюся алхимиками на том основании, что она происходит от «бинария» (число 2) и поэтому представляет собой нечто материальное, женское и дьявольское[756]. Доктор М.-Л. фон Франц отметила проявления «тринитарного» мышления в «Притче» Бернарда Тревизанского, в «Amphiteatrum» Кунрата, в трудах Михаеля Майера и в анонимном сочинении «Aquarium sapientum»[757]. Вольфганг Паули обратил внимание на полемические сочинения Кеплера и Роберта Фладда (теория соответствия Фладда потерпела поражение и уступила место кеплеровской теории трех принципов)[758]. За выбором в пользу триады, который в некоторых отношениях противоречит алхимической традиции, последовала научная эпоха, ничего не ведавшая о соответствиях, но с отчаянным упорством цеплявшаяся за «троичное» мировоззрение, это продолжение мышления «тринитарного», которое все описывало и объясняло в категориях пространства, времени и каузальности.

[953] Революция, вызванная открытием радиоактивности, значительно видоизменила классические воззрения физики. Изменения оказались настолько велики, что нам придется перерисовать классическую схему, о которой я говорил выше. Поскольку у меня была возможность благодаря дружественному интересу профессора В. Паули к моим изысканиям обсуждать эти принципиальные вопросы с профессиональным физиком, который при этом был в состоянии оценивать мои психологические аргументы, я считаю себя вправе выдвинуть предположение, где учитываются достижения современной физики. Паули предложил заменить классическое противопоставление пространства и времени на энергию (сохранение энергии) и пространственно-временной континуум. Тем самым я сумел более точно определить другую пару противоположностей – каузальность и синхронистичность, желая установить некую связь между двумя этими гетерогенными понятиями. Вот какова итоговая согласованная схема (quaternio):

[954] Эта схема, с одной стороны, отвечает постулатам современной физики, а с другой стороны, удовлетворяет положениям психологии. Психологическая точка зрения нуждается в пояснении. По изложенным выше соображениям каузальное объяснение синхронистичности неприемлемо, ведь синхронистичность проявляется, прежде всего, в «случайных» тождествах. Их tertium comparationis[759] зиждется на психоидных факторах, которые я называю архетипами. Они лишены определенности, то есть могут быть познаны и определены только приблизительно. Пускай они связаны с каузальными процессами или «передаются» такими процессами, эти факторы постоянно вырываются за их пределы, и возникает нарушение порядка, которое я назову «трансгрессией», поскольку архетипы встречаются не только в психической сфере, но и, едва ли не столь же часто, при обстоятельствах, которые психическими не являются (не забудем, что мы говорим о тождественности внешнего физического процесса психическому). Архетипические тождества не обусловлены каузальной детерминацией, то есть между ними и каузальными процессами нет никакой закономерной связи. Поэтому складывается впечатление, что они выступают наглядными примерами хаотичности, случайности или тех «хаотических состояний», которые, по словам Андреаса Шпайсера, «перемещаются во времени совершенно закономерным способом»[760]. Это первоначальные состояния, которые «не подчиняются механистическому закону», но суть его предпосылки, случайный субстрат для такого закона. Если рассматривать синхронистичность или архетипы как случайность, то последняя приобретает специфическое выражение модальности – с функциональной значимостью мироформирующего фактора. Архетип выражает психическую вероятность, когда повседневное инстинктивное событие становится типическим. Это особый психический образчик общей вероятности, которая «образуется законами случайности и устанавливает для природы правила точно так же, как их устанавливают законы механики»[761]. Мы должны согласиться со Шпайсером в том, что, пусть в царстве чистого интеллекта случайность является «бесформенной субстанцией», она раскрывается психической интроспекции – если внутреннее восприятие вообще способно ее уловить, – предстает как образ, или скорее как тип, который лежит в основе не только психических тождеств, но и (примечательный факт!) тождеств психофизических.

[955] Трудно избавить понятийный язык от каузальной «окраски». Слово «основа», несмотря на свою вроде бы очевидную каузальность, должно пониматься не как что-то причинное, а как просто обозначение существующего качества, несводимой случайности «самой по себе». А «значимое совпадение», или тождество психического и физического состояний, между которыми не существует никакой каузальной связи, есть, если брать широко, модальность без причины, «акаузальная упорядоченность». Но тогда встает вопрос – возможно ли расширить наше определение синхронистичности с учетом тождества психических и физических процессов, или, точнее, должно ли оно быть расширено? Кажется, что это требование буквально навязывает себя, когда мы размышляем над сказанным выше, над понятием синхронистичности как «акаузальной упорядоченности». Ведь под эту категорию подпадают все «акты творения», все априорные факторы наподобие свойств натуральных чисел, дискретностей современной физики и т. д. Соответственно, нам придется включать в рамки нашего расширенного понятия постоянные и воспроизводимые экспериментальным путем явления, хотя, на первый взгляд, это противоречит природе феноменов, в том числе природе узко понимаемой синхронистичности. Последняя охватывает прежде всего индивидуальные случаи, которые нельзя повторить экспериментально. Разумеется, это не совсем верно, доказательством чему служат эксперименты Райна и многочисленные образчики ясновидения. Данные факты доказывают, что даже в обособленных случаях, которые нельзя свести к общему знаменателю и которые относятся к разряду «диковинок», налицо некоторые регулярности, некие постоянные факторы, из чего мы вынуждены заключить, что более узкое понятие синхронистичности, пожалуй, чрезмерно узкое и действительно требует расширения. В целом сам я склоняюсь к мнению, что синхронистичность в узком смысле слова есть всего-навсего отдельный пример общей акаузальной упорядоченности – а именно, тождества психических и физических процессов, где наблюдатель занимает выгодную позицию, будучи в состоянии опознать tertium comparationis. Но, стоит ему рассмотреть архетипическую основу, возникает искушение проследить взаимную ассимиляцию самостоятельных психических и физических процессов до (каузального) воздействия архетипа, и в результате он упускает из вида случайный характер этих процессов. Мы избежим этой опасности, если станем трактовать синхронистичность как особое проявление общей акаузальной упорядоченности. Тем самым мы также не допустим неправомерного умножения наших объяснительных принципов, ибо архетип есть интроспективно познаваемая форма априорной психической упорядоченности. Если внешний синхронистический процесс в настоящий момент обращается к архетипу, то этот процесс включается в ту же базовую схему – иными словами, тоже «упорядочивается». Такая форма упорядоченности отличается от упорядоченности натуральных чисел или прерывностей (diskontinuitäten) физики[762] в том отношении, что последние существуют «от века» и регулярно повторяются, а вот формы психической упорядоченности суть акты творения во времени. Кстати, именно поэтому я выделил элемент времени как характерный признак этих явлений и назвал их синхронистическими.

[956] Современное открытие прерывности (например, упорядоченности квантов энергии, распада радия и т. д.) положило конец безраздельному господству каузальности и, следовательно, власти триады принципов. Территория, утраченная последними, ранее принадлежала соответствию и притяжению – понятиям, которые достигли предела своего развития в лейбницевой идее предустановленной гармонии. Шопенгаэур слишком мало знал об эмпирических основаниях соответствия, чтобы понимать, сколь безнадежной была его попытка выдвинуть новое каузальное объяснение. Сегодня благодаря экспериментам по ЭСВ в нашем распоряжении оказался обильный эмпирический материал. Мы можем составить некое представление о степени его достоверности, узнав от Дж. Хатчинсона, что эксперименты по ЭСВ, проведенные С. Соулом и К. Голдни[763], дали вероятность 1:1035, что равнозначно количеству молекул в 250 000 тоннах воды. В области естествознания не так уж много экспериментов, приносящих результаты, которые приближаются к столь высокому уровню достоверности. Преувеличенный скептицизм по отношению к ЭСВ на самом деле не имеет никакого оправдания. Главной его причиной выступает обычное невежество, которое в наше время, к сожалению, почти всегда сопутствует специализации и не позволяет исследователю, ограниченному ее узкими рамками, ознакомиться с иными, более широкими по охвату точками зрения. Разве редко мы сталкиваемся с тем, что так называемые «суеверия» содержат зерно истины, заслуживающей познания?! Совсем не исключено, что исходно магическое значение слова «желание», сохранившееся до наших дней в словосочетании «палочка, исполняющая желания» (wünschelrute, волшебная палочка), притом что оно выражало желание не как чувство, а как магическое действие[764], опиралось, наряду с традиционной верой в действенность молитвы, на опыт совпадающих, синхронистических феноменов.

[957] Синхронистичность не более загадочна или непостижима, чем прерывность в физике. Лишь врожденная вера в безраздельное господство каузальности создает интеллектуальные затруднения и заставляет разум полагать, что немыслимо даже в потенциале существование беспричинных событий[765]. А если таковые события происходят, мы, получается, должны рассматривать их как акты творения, как непрерывное сотворение образцов, извечное, спонтанно повторяющееся и лишенное каких бы то ни было видимых источников. Разумеется, мы должны остерегаться и не принимать за беспричинное любое событие, причина которого неизвестна. Как я уже отмечал, акаузальность следует искать лишь там, где причина попросту немыслима. Но сама мыслимость есть представление, требующее предельно осторожного подхода. Соответствуй атом первоначальному философскому понятию, его способность к делению была бы немыслимой. Однако, едва стало понятно, что это измеримая величина, уже неделимость атома сделалась немыслимой. «Значимые совпадения» вполне мыслимы – как сугубые случайности. Но чем больше они множатся и чем значительнее и точнее совпадение, тем меньше вероятность случая и тем сильнее ее немыслимость, а в итоге они уже не могут считаться случайностью – но, за неимением каузального объяснения, все равно приходится думать о них как о «значимых совпадениях». Как я говорил, их «необъяснимость» проистекает не из неведомой причины, а из того факта, что разум не может таковую помыслить. Так случается, когда пространство и время теряют свое значение или становятся относительными, ибо в этих условиях каузальность, которая предполагает наличие пространства и времени для своей непрерывности, как бы исчезает и делается совершенно немыслимой.

[958] По этим причинам мне представляется необходимым ввести, наряду со временем, пространством и каузальностью, категорию, которая не только позволяет нам понять синхронистические феномены как особый класс естественных событий, но и определяет случайность как извечно существующий универсальный фактор и, отчасти, как сумму протекающих во времени бесчисленных индивидуальных актов творения.

О синхронистичности

Доклад, прочитанный на конференции общества «Эранос» в швейцарской Асконе в 1951 г. Опубликован в ежегоднике общества за тот же год. Отдельным изданием вышел в Цюрихе в 1952 г.

О синхронистичности

Уважаемые дамы и господа!

[959] Было бы, наверное, правильным начать мое изложение с объяснения того понятия, которому посвящен доклад. Но я решил поступить иначе и сначала кратко описать факты, имеющие отношение к понятию синхронистичности. Как следует из этимологии, этот термин неразрывно связан со временем, точнее с таким явлением, как одновременность. Вместо одновременности можно также говорить о «значимом совпадении» двух или более событий в ситуации, когда ясно, что перед нами – не просто случайность. Статистическое – то есть вероятностное – совпадение событий, какое порой наблюдается в больницах при «дублировании историй», относится к области случайного. Группы подобных совпадений могут состоять из разного количества событий, но все равно их элементы останутся вероятными и рационально возможными. Например, человек случайно запоминает номер своего трамвайного билета. Когда он приходит домой, ему звонят по телефону и в разговоре упоминают тот же самый номер. Вечером он идет в театр и покупает билет с таким же номером. Эти три события образуют группу случайностей, которые, пусть они крайне редки, полностью находятся в пределах возможностей, определяемых частотой повторяемости таких действий. А я хотел бы рассказать о случае из моей собственной жизни, когда группы случайностей составило не менее шести событий.

[960] Первого апреля 1949 года я с утра записал кое-что в блокнот, и в этой записи присутствовала странная фигурка – наполовину рыба и наполовину человек. На обед мне подали рыбу. В разговоре кто-то упомянул об обычае подшучивать над другими и делать из них «апрельскую рыбу». Ближе к вечеру одна моя бывшая пациентка, с которой мы не виделись несколько месяцев, показала мне несколько отличных картин с изображениями рыб. Вечером моим глазам предстала вышивка с фигурами морских чудовищ и рыб. На следующее утро я встретил другую свою бывшую пациентку, которая в последний раз приходила на прием десять лет назад. Оказывается, ночью ей приснилась рыба. Несколько месяцев спустя, когда я решил вставить эту историю в одну из своих работ и как раз перенес ее на бумагу, я вышел из дома на берег озера, куда уже неоднократно выходил тем утром. На сей раз я обнаружил на берегу рыбу около тридцати сантиметров в длину. Поскольку поблизости никого не было, мне оставалось лишь гадать, кто мог извлечь ее из воды.

[961] Когда совпадения накапливаются таким вот образом, человек попросту не в состоянии их не замечать; а чем больше совпадений в одной группе или чем они необычнее, тем более поразительными они кажутся. По причинам, о которых я рассуждал в своих работах и которые не стану здесь пересказывать, я пришел к выводу, что в моей истории присутствовала группа случайных совпадений. Хотя следует признать, что подобная цепочка совпадений выглядела более невероятной, чем простое дублирование.

[962] Вернемся к предыдущей истории – с трамвайным билетом; я сказал, что человек «случайно» обращает внимание на номер билета и его запоминает, то есть обычно он этого не делает. Так появляется основа для вереницы случайных событий, но я не могу знать, что конкретно побудило этого человека запомнить номер. Мне кажется, что в нашу оценку такой вот группы случайностей обязательно вмешивается фактор неопределенности, и о нем стоит сказать подробнее. Он обнаруживается и в других случаях, разумеется, но трудно сделать на его счет сколько-нибудь внятные выводы, несмотря на то что порой никак не избавиться от ощущения, будто мы как бы предчувствуем появление последовательности событий. Это ощущение становится фактически необоримым в случаях наподобие следующего: человек думает, что наверняка встретит на улице своего старого друга, но, выйдя из дома, сталкивается, к своему разочарованию, с незнакомцем. Он сворачивает за угол – и вдруг встречает того друга, о котором думал. Такого рода случаи имеют множество форм и проявлений, происходят довольно часто, вызывают мгновенно удивление, но, как правило, быстро забываются.

[963] Что ж, чем больше у нас накапливается «предвидимых» подробностей события, тем сильнее наше предчувствие, если угодно, предвосхищение, и тем невероятнее становится случайность. Помню историю моего друга-студента, отец которого пообещал ему путешествие в Испанию, если он успешно сдаст выпускные экзамены. Моему другу в ту ночь приснилось что он гуляет по какому-то испанскому городу. Улица привела его на площадь, где стоял готический собор. Мой друг повернул на углу направо, на другую улицу. Там он увидел красивый экипаж (kalesche), запряженный парой лошадей. А потом он проснулся. Он поведал мне этот сон, когда мы сидели в дружеской компании и пили пиво. Вскоре после этого он успешно сдал экзамены, отправился в Испанию и там, гуляя по улицам, узнал город из своего сновидения. Он нашел площадь и собор, которые в точности соответствовали образам из сна. Он хотел было пойти прямиком к собору, но потом вспомнил, что во сне повернул направо, на другую улицу. Ему захотелось узнать, будет ли и дальше действительность совпадать со сновидением. Едва он свернул за угол, как и вправду увидел коляску, запряженную парой.

[964] Это sentiment du déjà-vu[766] опирается, как я установил при изучении достаточного количества случаев, на своего рода предвидение во сне, но мы уже убедились, что такое предвидение посещает человека и наяву. В этих случаях простая случайность становится крайне маловероятной, поскольку о совпадении известно заранее. Оно утрачивает свой случайный характер не только психологически и субъективно, но и объективно, ведь накопление совпадающих подробностей существенно уменьшает вероятность случайности как определяющего фактора. (Дарье и Фламмарион определяют вероятность предчувствия смерти в диапазоне от 1:4 000 000 до 1:8 000 000[767].) Посему здесь, в общем-то, неправомерно говорить о «случайности» происходящего. Перед нами образчик «значимого совпадения». Как правило, подобное объясняют предчувствием или предвосхищением. Еще можно услышать доводы в пользу ясновидения, телепатии и т. п., но никто не в состоянии объяснить, в чем заключаются эти способности или какие «средства связи» они используют для того, чтобы сделать разнесенные во времени и пространстве события доступными нашему восприятию. Все эти объяснения сводятся к элементарному именованию событий, их никак нельзя признать научными понятиями, формулировками принципа, и никто пока не преуспел в строительстве причинно-следственного моста между элементами «значимого совпадения».

[965] Большая заслуга Дж. Б. Райна состоит в том, что он обеспечил надежную основу для работы с обширным полем этих явлений, экспериментируя с экстрасенсорным восприятием (ЭСВ). Райн использовал колоду из 25 карт, которую разделил на 5 групп по 5 карт в каждой, и у каждой группы был свой знак (звезда, квадрат, круг, крест, две волнистые линии). Эксперимент проводился следующим образом. При очередном испытании колоду раскладывали 800 раз, причем испытуемый не мог видеть карты, но ему предлагалось их угадывать, а экспериментатор переворачивал эти карты рубашкой вниз. Вероятность правильного ответа составила 1 к 5. Результат вычислений по закону больших чисел показал среднее соотношение в 6,5 угадываний, а вероятность случайного отклонения для «лишних» 1,5 равнялась 1:250 000. Отдельные индивидуумы сумели дать вдвое больше правильных ответов. В одном случае человек и вовсе угадал все 25 карт – вероятность такого исхода была 1:298 023 223 876 963 125. Пространственное расстояние между экспериментатором и испытуемым разнилось от нескольких метров до 4000 миль и совершенно не сказывалось на результатах.

[966] Второй эксперимент заключался в том, что испытуемого просили угадать, как именно будут разложены карты в близком или отдаленном будущем. Временной фактор разнился от нескольких минут до двух недель. Результат этих экспериментов показал вероятность 1:400 000.

[967] В третьей серии экспериментов испытуемому требовалось воздействовать на механически бросаемые кости, так чтобы выпало нужное число. Число позитивных исходов этого так называемого психокинетического эксперимента (ПКЭ) возрастало по мере увеличения количества костей, бросаемых за один раз.

[968] Результат пространственного эксперимента достаточно убедительно доказывает, что психическое способно до определенной степени устранять пространственный фактор. Временной эксперимент показал, что временной фактор (по крайней мере, применительно к будущему) становится психически относительным. А из эксперимента с игральными костями следует, что возможно оказывать психическое воздействие на движущиеся тела, и это, кстати, нетрудно было предсказать, учитывая психическую относительность пространства и времени.

[969] Понятие энергии к экспериментам Райна неприменимо, вследствие чего нет ни малейшего смысла далее рассуждать о передаче на расстоянии какой-либо силы. Бесполезен и закон причинно-следственных связей, на что я указывал еще тридцать лет назад. Ведь нам не дано постичь, каким образом будущее событие может быть вызвано событием в настоящем времени. Поскольку сегодня у нас нет никакого каузального объяснения, мы вынуждены временно допускать присутствие в жизни невероятных событий акаузальной природы, то есть «значимых совпадений».

[970] Изучая примечательные результаты экспериментов Райна, нужно также принимать во внимание другой установленный Райном факт, а именно, то обстоятельство, что в каждой серии экспериментов первые попытки давали лучшие результаты, чем попытки последующие. Сокращение количества угадываний объяснялось переменой настроения испытуемых. Хорошие результаты проистекали из первоначальной уверенности в себе и оптимизма. Скептицизм и безразличие, наоборот, затрудняли угадывание, то есть ввергали испытуемого в негативное расположение. Поскольку в ходе этих экспериментов стало ясно, что они не подлежат ни «энергетическому», ни каузальному объяснению, был сделан вывод о важности эмоционального – аффективного – фактора в качестве условия, пусть необязательного, при котором явление может состояться. Тем не менее, по результатам Райна, мы вправе ожидать вероятность в 6,5 угадываний вместо всего лишь 5. Но нельзя предсказать заранее, когда именно случится угадывание. Будь иначе, мы имели бы дело с закономерностью, а это противоречило бы самой природе интересующего нас явления. Как уже отмечалось, ему присуще «невероятное» свойство удачного выстрела, то есть события, которое случается с частотой несколько выше вероятной и, как правило, зависит от определенного эмоционального состояния, или аффекта.

[971] Данное наблюдение, будучи неоднократно подтвержденным, наводит на мысль о том, что психический фактор, который меняет или даже исключает принципы, лежащие в основе мировоззрения физика, связан с аффективным состоянием субъекта. Хотя феноменология ЭСВ и ПК может значительно обогатиться за счет дальнейших экспериментов, подобных описанным выше, углубленное исследование основ должно быть обращено на природу упомянутой аффективности. Поэтому я сосредоточился на конкретных наблюдениях и ощущениях, которые, как я могу с уверенностью сказать, фактически были мне навязаны за время моей долгой врачебной практики. Это спонтанные «значимые совпадения» столь малой вероятности, что поначалу им попросту невозможно поверить. Позволю себе привести всего один пример, характерный для всей совокупности этих явлений. Не имеет ровным счетом никакого значения, откажетесь ли вы признать этот конкретный случай или отмахнетесь, по сути, от него с объяснением ad hoc. Я мог бы пересказать множество подобных историй, и сами по себе они, в общем-то, ничуть не удивительнее или невероятнее, чем неопровержимые результаты, полученные Райном, и вскоре мы увидим, что практически каждый случай требует индивидуального объяснения. Но каузальное объяснение, единственно возможное с точки зрения естествознания, здесь несостоятельно из-за психической относительности пространства и времени, этих обязательных признаков причинно-следственной связи.

[972] Итак, я намерен поведать вам о молодой пациентке, которая, несмотря на наши обоюдные усилия, упорно сопротивлялась психологически. Затруднение состояло в том, что она мнила себя сведущей буквально во всем. Великолепное образование давало ей в руки идеально подходящее для этой цели оружие, а именно утонченный до изощренности картезианский рационализм с его безупречно «геометрической» идеей реальности. После ряда тщетных попыток привнести в этот рационализм толику более человечного мышления мне оставалось лишь уповать на какое-либо неожиданное иррациональное событие, то есть на что-то, способное расколоть ту интеллектуальную реторту, в которой пациентка себя запечатала. Однажды мы сидели у меня в кабинете, и я, спиной к окну, внимал ее рассуждениям. Ночью пациентке приснилось нечто удивительное: кто-то вручил ей золотого скарабея, дорогостоящее и ценное украшение. Она рассказывала этот сон, когда я услышал тихий стук в окно. Я обернулся и увидел довольно большое насекомое, которое билось о стекло, явно стремясь проникнуть с улицы в темную комнату. «Очень странно», – подумал я, немедленно распахнул окно и поймал насекомое, едва оно залетело внутрь. Это был скарабееподобный жук-бронзовка (Cetonia aurata), желто-зеленая окраска которого заставляла вспомнить о золотом скарабее. Я протянул жука моей пациентке со словами: «Вот ваш скарабей». Это происшествие наконец-то проделало брешь в ее рационализме и сломало лед интеллектуального сопротивления. Теперь лечение могло принести удовлетворительные результаты.

[973] Данная история характеризует целую парадигму бесчисленных «значимых совпадений», которые фиксировались как мною, так и многими другими исследователями и хорошо задокументированы. Сюда относится все, что обыкновенно трактуют как образчики ясновидения, телепатии и т. п., от подтвержденного очевидцами видения Сведенборга о большом пожаре в Стокгольме до недавнего рассказа маршала авиации сэра Виктора Годдарда о сновидении неизвестного офицера, в котором предсказывалась авария маршальского самолета, действительно имевшая место впоследствии[768].

[974] Все упомянутые мною явления можно разделить на три категории:

1. Совпадение психического состояния наблюдателя с происходящим в наблюдения объективным внешним событием, что соответствует психическому состоянию или его элементу (например, скарабей), в котором не прослеживается каузальной связи между психическим состоянием и внешним событием и в котором, учитывая психическую относительность времени и пространства, такой связи попросту не может быть.

2. Совпадение психического состояния с соответствующим (более или менее одновременным ему) внешним событием, которое происходит вне восприятия наблюдателя, то есть на расстоянии, и удостовериться в случившемся возможно только впоследствии (например, стокгольмский пожар Сведенборга).

3. Совпадение психического состояния с соответствующим, но еще не состоявшимся будущим событием, которое значительно отдалено во времени и реальность которого тоже подтверждается лишь впоследствии.

[975] Во второй и третьей категориях совпадающие события пока не очутились в поле восприятия наблюдателя, однако они предвосхищаются во времени постольку, поскольку их реальность будет подтверждена позже. Поэтому я называю эти события синхронистическими – чтобы не возникло путаницы с синхронностью.

[976] Наш обзор обширного поля этого опыта будет неполным без учета так называемых мантических практик. Мантика, искусство гадания, притязает если не на производство синхронистических событий, то по крайней мере на умение использовать эти события в собственных целях. Примером здесь может служить «метод оракула» из «Книги перемен», подробно описанный доктором Гельмутом Вильгельмом[769]. «Книга перемен» исходит из допущения о наличии синхронистического соответствия между психическим состоянием человека, задающего вопрос, и гексаграммой, на этот вопрос отвечающей. Гексаграмма образуется либо произвольным распределением 49 фрагментов стебля тысячелистника, либо брошенными наугад тремя монетами. Результат вызывает неподдельный интерес, но, насколько я могу судить, мы все-таки не получаем никакого инструмента объективной оценки фактов, то есть их статистической оценки, поскольку психическое состояние, о котором идет речь, неопределенно и даже неопределимо. То же самое относится к геомантическим практикам, каковые зиждутся на схожих принципах.

[977] Мы оказываемся в несколько более выгодном положении, когда обращаемся к астрологическим практикам, поскольку они предполагают «значимые совпадения» планетарных аспектов и расположения небесных тел планет с характером или текущим психическим состоянием человека, задающего вопросы. В свете недавних астрофизических открытий астрологическое соответствие, по-видимому, связано все же не с синхронистичностью, а скорее с каузальностью. Как продемонстрировал профессор Нолль[770], солнечное протонное излучение подвергается столь сильному воздействию планетных конъюнкций, оппозиций и квадратур, что возникновение магнитных бурь возможно предсказывать достаточно уверенно. Возможно также установить связь между кривой магнетических возмущений на Земле и уровнем смертности среди людей, что подтверждает неблагоприятное влияние конъюнкций, оппозиций и квадратур при благоприятном влиянии тригонов и секстилей. Словом, речь здесь идет больше о каузальности, то есть о законе природы, который исключает синхронистичность или ее ограничивает. При этом зодиакальное распределение домов, столь важное для гороскопов, затрудняет процедуру, ибо астрологический зодиак, в целом соответствуя календарю, не совпадает с реальными созвездиями. Из-за прецессии те смещаются почти на целый платонов месяц[771] с мгновения, когда точка весеннего равноденствия была в нуле Овна, приблизительно в начале нашей эры. Поэтому любой, кто сегодня рождается под знаком Овна (по календарю), на самом деле рождается под знаком Рыб. Просто его рождение происходит в период, который приблизительно две тысячи лет именовался эпохой Овна. Астрология предполагает, что срок рождения выступает детерминирующим фактором. Быть может, этот фактор, как и возмущения в магнитном поле Земли, связан с сезонными флуктуациями, которым подвержено солнечное протонное излучение. Поэтому нельзя сбрасывать со счетов возможность того, что зодиакальные позиции могут отражать каузальность.

[978] Хотя психологическое толкование гороскопов по-прежнему изобилует неопределенностями, сегодня мы приблизились к каузальной их интерпретации в соответствии с законами природы. Следовательно, мы постепенно лишаемся оснований усматривать в астрологии мантическую практику. Астрология находится в процессе превращения в науку. Но, поскольку тут еще немало белых пятен, я некоторое время назад решил поставить эксперимент и выяснить, насколько общепринятая астрологическая традиция способна выдержать статистическое исследование. Для этого эксперимента потребовался конкретный и неоспоримый факт. Мой выбор пал на брак. С древнейших времен считается, что в гороскопе партнеров по браку обычно присутствует конъюнкция Солнца и Луны, то есть (Солнце) с орбисом 8 градусов у одного партнера в  (конъюнкции с  (Луной) у другого партнера. Иная, не менее древняя традиция считает характеристикой брака соотношение   . Не меньшим значением обладает сочетание асцендента (Асц.) с крупными светилами.

[979] Мы с моей коллегой, доктором Лилианой Фрей-Рон, изучили сначала 180 браков, то есть 360 гороскопов[772], и сравнили их по 50 важнейшим аспектам, которые могли считаться характеристиками брака, а именно, по конъюнкциям и оппозициям (Марс) (Венера) асцендент и десцендент. Я получил следующие результаты: максимальные 10 процентов для комбинации . Профессор Маркус Фирц из Базеля, любезно взявший на себя труд высчитать вероятность полученного мною результата, сообщил, что шанс выпадения моего показателя составляет 1:10 000. Мнения нескольких математиков и физиков, с которыми я консультировался по поводу этой цифры, разделились: одни посчитали, что показатель завышен, другие в этом усомнились. Результат не позволяет делать далеко идущие выводы, ибо статистически 360 гороскопов – крайне малая выборка.

[980] За период статистической обработки этих 180 брачных пар наша подборка гороскопов увеличилась в размерах, и, собрав еще 220 случаев, мы приступили к отдельному изучению новой партии. Как и в первом случае, материал изучался в том виде, в каком он к нам попадал, без сортировки по каким-то особым признакам, и мы брали сведения из самых разных источников. Исследование второй партии принесло максимальный показатель в 10,9 процента для   . Вероятность результата тоже составила 1:10 000.

[981] Наконец накопилась третья группа из 83 супружеских пар, которая тоже была изучена отдельно. Результат получился следующим: максимум 9,6 процента для  . Вероятность результата равнялась приблизительно 1:3000[773].

[982] Сразу же бросается в глаза тот факт, что все конъюнкции – это лунные конъюнкции, что полностью соответствует астрологическим ожиданиям. Но странность заключается в том, что порой проявлялись три основных параметра гороскопа – и асцендент. Вероятность совпадения и   составляла 1:100 000 000. Совпадение трех лунных конъюнкций с в асценденте имело вероятность 1:3 1011, то есть элементарная случайность попросту исключалась, и это обстоятельство вынуждало помыслить о существовании некоего фактора, отвечающего за такой поворот событий. Эти три группы оказались столь малочисленными, что было невозможно (или почти невозможно) делать теоретические выводы из индивидуальных вероятностей 1:10 000 и 1:3000. Впрочем, сама невероятность случайного совпадения побуждала допускать наличие какого-то важного фактора, обеспечившего этот результат.

[983] Возможность существования научно доказуемой связи между астрологическими данными и протонным излучением в данном случае не выглядит доказательством, ведь индивидуальные вероятности 1:10 000 и 1:3000 слишком велики, чтобы мы могли с уверенностью утверждать, будто наши результаты отличаются от простой случайности. Кроме того, максимумы фактически отменяют друг друга, когда начинаешь делить браки по большему количеству групп. Для установления статистической регулярности солнечных, лунных и асцендентных конъюнкций понадобятся сотни тысяч супружеских гороскопов – и даже тогда итог будет сомнительным. Впрочем, если вообще обсуждать что-либо столь невероятное, как три классических лунных конъюнкции, то это возможно объяснить только как результат умышленного или непредумышленного мошенничества – либо именно как «значимое совпадение», то есть синхронистичность.

[984] Выше я посчитал своим долгом выразить сомнение в мантическом характере астрологии, но сейчас, учитывая результаты моего астрологического эксперимента, я вынужден к нему вернуться. Случайный отбор супружеских гороскопов, которые просто собирались вместе по мере их извлечения из различных источников, и не менее произвольное их распределение между тремя неравными по количеству группами отвечали оптимистическим ожиданиям исследователей и представили нам такую общую картину, которую вряд ли возможно улучшить с точки зрения астрологической гипотезы. Успех этого эксперимента полностью соответствовал результатам экспериментов Райна по экстрасенсорному восприятию, где также благотворно сказывались ожидания, надежда и вера. Правда, следует отметить, что применительно к конкретным результатам никаких ожиданий не фиксировалось. Наш выбор 50 аспектов служит тому подтверждением. После изучения первой партии, признаю, мы стали отчасти рассчитывать на то, что подтвердится комбинация . Однако пришлось разочароваться. Для повторного исследования мы выбрали более многочисленную группу, чтобы укрепить собственную уверенность, но получили комбинацию   . Исследуя третью партию, мы не слишком-то надеялись на подтверждение комбинации    – и на сей раз не обманулись в расчетах.

[985] Можно было бы счесть полученные результаты своего рода курьезом, этаким, по всей видимости, уникальным образчиком «значимого совпадения». Если кто-либо падок на такие явления, он не преминет усмотреть в подобном стечении обстоятельств малое чудо. Но мы сегодня обязаны рассматривать чудесное под иным углом зрения. Эксперименты Райна показали, что пространство и время, наряду с каузальностью, суть факторы, которые можно исключить из анализа, и тогда становится возможным акаузальное явление, иначе говоря, то самое «чудо». Все природные явления такого рода уникальны, это чрезвычайно любопытные комбинации случайностей, объединенные общим для всех значением в безошибочное опознаваемое целое. Пускай «значимые совпадения» бесконечно разнообразны по своей феноменологии, они, будучи акаузальными событиями, формируют часть научной картины мира. Каузальность есть способ, которым мы объясняем связь между двумя последовательными событиями. Синхронистичность же указывает на параллелизм времени и смысла между психическими и психофизическими событиями, то бишь на связь, которую наука пока неспособна свести к общему принципу. Сам этот термин ничего не объясняет, он лишь фиксирует существование «значимых совпадений», которые как таковые являются случайными событиями – настолько невероятными, что мы вынуждены предположить для них основание в виде некоего принципа или свойства эмпирического мира. Между параллельными событиями нельзя проследить никакой взаимной каузальной связи, что и придает им характер случайности. Единственной заметной и доказуемой связью между ними выступает общность смысла, или тождество. Древняя теория соответствия опиралась на опыт восприятия таких связей, и для этой теории высшей точкой развития (и промежуточным итогом) стало представление Лейбница о предустановленной гармонии. А затем утвердилась каузальность. Синхронистичность есть современный вариант устаревшей теории соответствия, притяжения и гармонии. Она выросла не из философских предположений, а из эмпирического опыта и экспериментального познания.

[986] Синхронистические феномены доказывают возможность одновременного возникновения значимых тождеств для гетерогенных, не связанных каузально друг с другом процессов; иными словами, они доказывают, что нечто психическое, воспринятое наблюдателем, может быть в то же самое время представлено каким-то внешним событием, причем без всякой причинно-следственной связи. Отсюда следует, что либо психическое пребывает вне пространства, либо пространство соотносится с психическим. То же самое верно для темпоральной детерминации психического и для психической относительности времени. Думаю, нет необходимости добавлять, что подтверждение этих догадок не может не иметь далеко идущих последствий.

[987] К сожалению, в короткий промежуток доклада возможно вместить лишь максимально общее изложение чрезвычайно любопытной концепции синхронистичности. Тем из вас, кто пожелает углубиться в данную тему, я порекомендовал бы свою работу, которая готовится к изданию. Она выйдет вместе со статьей профессора Вольфганга Паули в сборнике «Объяснение природы и психического»[774].

Библиография

Abegg Lily. Ostasien denkt anders. Versuch einer Analyse der west-östlichen Gegensatzes. Zurich, Atlantis, 1949.

Aegidius de Vadis. Siehe Theatrum chemicum.

Agrippa von Nettesheim, Heinrich Cornelius. De occulta philosophia libri tres. Köln, 1533 // Русский перевод: Агриппа Неттесгеймский. Оккультная философия. Киев, Золотой век, 1993 / Переводчик не указан.

Albertus Magnus. De mirabilibus mundi. Inkunabel der Zentralbibliothek Zürich [o.J.]; ferner: Kölner Druck 1485.

Alverdes Friedrich. Die Wirksamkeit von Archetypen in den Instinkthandlungen der Tiere. In: Zoologischer Anzeiger CXIX 9/10 (Leipzig, 1937), p. 225–236.

Anonymus. De triplici habitaculo liber unus. Incerti auctoris. Mauriner Augustinus-Ausgabe VI col. 1448; Migne, p. L. XL col. 991–998.

Artis auriferae quam chemiam vocant… 2 Bde. Basel [1593]. I/1 Aurora consurgens quae dicitur aurea hora, p. 185–246. II/2 Morenius Romanus. Sermo de transmutatione metallica [Liber de compositione alchemiae], p. 7–54.

Augustinus (S. Aurelius Augustinus): Opera omnia. Opera et studio monachorum ordinis S. Benedicti e congregatione S. Mauri. 11 Bde. Paris, 1836–1838.

– Confessionum libri tredecim. Tom. I col. 133–410 // Русский перевод: Августин Аврелий. Исповедь. М.: Рипол, 2019 / Перевод М. Сергеенко.

– Enarratio in psalmum CXIII, 14. Tom. IV col. 1776B.

Aurora consurgens: Siehe Artis auriferae.

Bastian Adolf. Ethnische Elementargedanken in der Lehre vom Menschen. 2 Teile. Berlin, 1895.

– Der Mensch in der Geschichte. Zur Begründung einer psychologischen Weltanschauung. 3 Bde. Leipzig, I860.

Berger Hans. Über die körperlichen Äußerungen psychischer Zustände. Jena, 1904.

Binswanger Ludwig. Über das Verhalten des psychogalvanischen Phänomens beim Assoziationsexperiment. In: Diagnostische Assoziationsstudien II, p. 446–530.

Bleuler Eugen. Naturgeschichte der Seele und ihres Bewußtwerdens. Eine Elementarpsychologie. Berlin, 1921.

– Die Psychoide als Prinzip der organischen Entwicklung. Berlin, 1925.

Böhme Jacob. De signatura rerum. Das ist: Von der Gebührt und Bezeichnung aller Wesen. Amsterdam 1682.

Boltzmann Ludwig. Populäre Schriften. Leipzig, 1905 // Русский перевод: Больцман Л. Статьи и речи. М.: Наука, 1970.

Brown G. Spencer. De la Recherche psychique consideree comme un test de la theorie des probabilites. In: Revue metapsychique 29/30 (Paris, 1954), p. 87–96.

Busemann Adolf. Die Einheit der Psychologie und das Problem des Mikropsychischen. Klett, Stuttgart, 1948.

Busse Ludwig. Geist und Körper, Seele und Leib. Leipzig, 1903.

Cardanus Hieronymus. Commentaria in Ptolemaeum De astrorum iudiciis. In: Opera omnia V. Lyon, 1663.

Carpenter William B. Principles of Mental Physiology. London, 1874.

Chamberlain Houston Stewart. Goethe. München, 1912.

Ch’uang-Tse. См.: Dschuang Dsi.

Codrington Robert Henry. The Melanesians. Oxford, 1891.

Condillac Etienne Bonnot de. Traite des sensations. London und Paris, 1754. Русский перевод: Кондильяк Э. Трактах об ощущениях // Собрание сочинений в 3 т. М.: Мысль, 1982. Т. 2 / Перевод В. Богуславского.

– Traite des sistemes, ou l’on en demele les inconveniens et les avantages. Den Haag. 1749. Русский перевод: Кондильяк Э. Трактах о системах // Собрание сочинений: в 3 т. М.; Мысль, 1982. Т. 2 / Перевод В. Богуславского.

Corpus Hermeticum. См.: Hermes Trismegistus.

Crawley Alfred Ernest. The Idea of the Soul. London, 1909.

Cumont Franz. Textes et monuments figures relatifs aux mysteres de Mithra. 2 Bde. Brüssel, 1899.

Dahns Fritz. Das Schwärmen des Palolo. In: Der Naturforscher VIII/11 (Lichterfelde, 1932).

Dalco Albert-М. La Morphogenese dans le cadre de la biologiegenerale. In: Verhandlungen der Schweiz. Naturforschenden Gesellschaft, 129. Jahresversammlung (Aarau, 1949), p. 37–72.

Dariex Xavier. Le Hasard et la telepathie. In: Annales des sciencespsychiques I (Paris, 1891), p. 295–304.

Delatte Louis. Textes latins et vieux francais relatifs aux Cyranides. Bibliotheque de la Faculte de Philosophie et Lettres de PUniversite de Liege CXIII, Lüttich, 1942.

Dessoir Max. Geschichte der neueren deutschen Psychologie. 2 Bde. 2. Aufl. Berlin, 1902.

Diagnostische Assoziationsstudien: Beiträge zur experimentellen Psychopathologie. Hg. von C. G. Jung. 2 Bde. J. A. Barth, Leipzig, 1906/10. Neuauflagen, 1911 und 1915.

Dieterich Albrecht. Eine Mithrasliturgie. 2. Aufl. Leipzig und Berlin, 1910.

Dilthey Wilhelm. Gesammelte Schriften. 12 Bde. Leipzig 1923–1936 // Русский перевод: Дильтей В. Описательная психология. СПб.: Алетейя, 1996. Перевод Е. Зайцевой; Он же: Воззрение на мир и исследование человека со времен Возрождения и Реформации. М.; Иерусалим: Университетская книга, Мосты культуры / Гешарим, 2000 / Перевод М. Левина; Он же: Собрание сочинений: в 6 т. М.: Дом интеллектуальной книги, 2000–2004.

Dorn Gerhard (Gerardus Dorneus). См.: Theatrum chemicum.

Drews Arthur. Plotin und der Untergang der antiken Weltanschauung. Jena, 1907.

Driesch Hans. Die «Seele» als elementarer Naturfaktor. Studien über die Bewegungen der Organismen. Leipzig, 1903.

– Philosophie des Organischen. 2. Aufl., Leipzig, 1921.

DSCHUANG DSI. Das wahre Buch vom südlichen Blütenland. Aus dem Chinesischen verdeutscht und erläutert von Richard Wilhelm. Jena, 1920 // Русский перевод: Чжуан-цзы. Ле-цзы. (Философское наследие). М.: Мысль, 1995 / Перевод В. Малявина.

Dunn John William. An Experiment with Time. London, 1927.

Eckermann Johann Peter. Gespräche mit Goethe in den letzten Jahren seines Lebens. Reclam, Leipzig, 1884 // Русский перевод: Эккерман И. Разговоры с Гете. М.: Художественная литература, 1981 / Перевод Н. Ман.

Eisler Robert. Weltenmantel und Himmelszelt. Religionsgeschichtliche Untersuchungen zur Urgeschichte des antiken Weltbildes. 2 Bde. Münschen, 1910.

Erman Adolf. Ägypten und ägyptisches Leben im Altertum. Tübingen, 1885.

Fechner Gustav Theodor. Elemente der Psychophysik. 2 Bde. 2. Aufl. Leipzig, 1889.

Ficinus Marsilius. Auctores Platonici. Venedig, 1497 // Русский перевод: Фичино М. Платоновская теология о бессмертии души в XVIII книгах. СПб.: Владимир Даль, 2020 / Перевод А. Тыжова.

Fierz Markus. Zur physikalischen Erkenntnis: In: EranosJahrbuch XVI (1948) Rhein-Verlag. Zürich, 1949, p. 433–460.

Flambart Paul. Preuves et bases de l’astrologie scientifique. Paris, 1921.

Flammarion Camille. L’Inconnu et les problemes psychiques. Paris, 1900.

Flournoy Theodore. Automatisme teleologique antisuicide. Un cas de suicide empeche par une hallucination. In: Archives de Psychologie VII (Genf, 1908), p. 113–137.

– Des Indes ä la planete Mars. Etude sur un cas de somnambulisme avec glossolalie. 3, unveränderte Aufl. Paris und Genf, 1900.

– Nouvelles observations sur un cas de somnambulisme avec glossolalie. In: Archives de Psychologie I (Genf, 1902), p. 101–255.

Fludd Robert. Animae intellectualis scientia seu De geomantia. In: Fasciculus geomanticus, in quo varia variorum opera geomantica. Verona, 1687.

Franz Marie-Louise von. Die Parabel von der Fontina des Grafen von Tarvis. Manuskript.

– Die Passio Perpetuae. In: JUNG, Aion. Rascher, Zürich, 1951 // Русский перевод: Франц М.-Л. фон. Страсти Перпетуи // Психологический анализ раннего христианства и гностицизма. М.: Клуб Касталия, 2016 / Перевод. Л. Колтуновой и М. Королевой.

– Der Traum des Descartes. In: Zeitlose Dokumente der Seele. (Studien aus dem C. G. Junginstitut III) Rascher, Zürich, 1952.

Freud Sigmund. Zur Psychopathologie des Alltagslebens. Berlin, 1901 // Русский перевод: Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. М.: Просвещение, 1990 / Перевод А. Руткевича.

– Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre. 2 Bde. Wien, 1908/09 // Русский перевод: Фрейд З. Большая книга психики и бессознательного. М.: АСТ, 2015 / Перевод А. Боковикова.

– Die Traumdeutung. Wien, 1900 // Русский перевод: Фрейд З. Толкование сновидений / Большая книга психики и бессознательного. М.: АСТ, 2015 / Перевод А. Боковикова.

Frish Karl von. Aus dem Leben der Bienen. 4. Aufl. Julius Springer, Berlin, 1948.

Frobenius Leo. Das Zeitalter des Sonnengottes. Berlin, 1904.

Funk Philipp. Ignatius von Loyola (Die Klassiker der Religion VI). Berlin. 1913.

Fürst Emma. Statistische Untersuchungen über Wortassoziationen und über familiäre Übereinstimmung im Reaktionstypus bei Ungebildeten. In: Diagnostische Assoziationsstudien [II].

Gatschet Albert Samuel. The Klamath Language. Zitiert in: Levy-Bruhl.

Geulincx Arnold. Opera philosophica. 3 Bde. Den Haag, 1891–1899.

Goblet D’Alviella, Count [Eugene]. The Migration of Symbols. Westminster, 1894.

Goethe Johann Wolfgang von. Faust. Gesamtausgabe Insel, Leipzig. 1942 // Русский перевод: Гете И. В. Фауст. М.: Детская литература, 1969 / Перевод Н. Холодковского.

– Западно-восточный диван (Литературные памятники). М.: Наука, 1988. Перевод В. Левика.

Gonzalez Luis. См.: Funk.

Granet Marcel. La Pensee chinoise. Paris, 1934.

Grimm Jacob. Deutsche Mythologie. 3 Bde. 4. Ausg. Gütersloh, 1876–1877 // Русский перевод: Гримм Я. Германская мифология. М.: Языки славянской культуры, 2019 / Перевод Д. Колчигина.

Grot Nicolas von. Die Begriffe der Seele und der psychischen Energie in der Psychologie. In: Archiv für systematische Philosophie IV/3 (Berlin, 1898), p. 257–335 // Русский текст: Грот Н. Я. Понятие о душе и психической энергии в психологии // Вопросы философии и психологии. 1897. Кн. 37, 39.

Gurney Edmund, Frederic W. H. Myers and Frank Podmore. Phantasms of the Living. 2 Bde. London, 1886

Hardy A. C. The Scientific Evidence for Extra-Sensory Perception. In: Discovery X (London, 1949), p. 328.

Hartmann Eduard von. Philosophie des Unbewußten. Leipzig 1869 // Русский перевод: Гартман Э. Сущность мирового процесса, или Философия бессознательного. М., 1873 / Перевод А. Козлова.

– Die Weltanschauung der modernen Physik. 2. Aufl. Bad Sachsa 1909.

Herbert of Cherbury, Baron. De veritate. Erstmals erschienen 1624. Übersetzung. Bristol, 1937.

Hermes Trismegistus. Corpus Hermeticum. Basel. 1532 // Русский перевод: Гермес Трисмегист и герметическая традиция Востока и Запада. М.: Новый Акрополь, 2012 / Перевод К. Богуцкого.

Hetherwick Alexander. Some Animistic Beliefs among the Yaosof Central Africa. In: Journal of the Royal Anthropological Institute XXXII (London, 1902), p. 89–95.

Hillebrandt. См.: Lieder des Rgveda.

Hippokrates. De alimento. Corpus Medicorum Graecorum I/1, hg. von Heiberg. Leipzig, 1927 // Русский перевод: Гиппократ. О пище / Собрание сочинений: в 3 т. М.: Госиздат медицинской литературы, 1944. Т. 2 / Перевод В. Руднева.

Hippolytus. Elenchos [= Refutatio omnium haeresium], hg. von Paul Wendland. (Die griechischen Schriftsteller der ersten drei Jahrhunderte) Leipzig, 1916 // Русский перевод: Ипполит, еп. Римский, св. Творения святого Ипполита, епископа Римского. Казань: Казанская духовная академия, 1898.

Honorius von Autun. Speculum Ecclesiae. Migne, p. L. CLXXII col. 807 ff.

Horapollon. Hieroglyphica. Basel, 1518 // Русский перевод: Гораполлон. Иероглифика // Сборник электронных текстов по истории Древнего Египта (http://www.egyptology.ru/antiq.htm) / Перевод А. Алексаняна.

Hubert Henri et Marcel Mauss. Melanges d’histoire des religions. Paris, 1909.

I Ging. Das Buch der Wandlungen, hg. von Richard Wilhelm. Jena 1924. [Taschenausgabe Düsseldorf-Köln, 1960] // Русский перевод: Виногродский Б. Искусство управления миром. В 3 т. М.: Эксмо, 2017 / Перевод Б. Виногродского.

Ignatius (von Antiochien). I’ of Antioch, Saint: Epistle to the Ephaesians. In: The Apostolic Fathers. (Loeb Classical Library) 2 Bde. London und New York, 1914. [Bd. I, p. 173–197] // Русский перевод: Игнатий Богоносец. Послания. Христианские чтения. Казань, 1885 / Перевод Г. Павского.

Irenaeus. Contra haereses. Migne, p. G. VII col. 433 ff // Русский перевод: Ириней. Сочинения (Памятники древней христ. письменности в рус. переводе. Т. 8: Пять книг против ересей. Отрывки из утраченных сочинений). М., 1868 / Перевод П. Преображенского.

Isidor von Sevilla. Liber etymologiarum. Basel, 1489 [?] // Русский перевод: Исидор Севильский. Этимологии, или Начала в XX книгах. Книги I–III: Семь свободных искусств. СПб.: Евразия, 2006. Перевод Л. Харитонова; книга XI: альманах интеллектуальной истории «Диалог со временем», 2015, 2017. Перевод А. Павлова.

Jaffе́ Aniela. Bilder und Symbole aus E. T. A. Hoffmanns Märchen «Der Goldne Topf». In: Jung, Gestaltungen des Unbewußten.

James William. Frederic Myers’ Service to Psychology. In: Proceedings of the Society for Psychical Research XVII (London, 1901), p. 13–23.

– The Principles of Psychology. 2 Bde. London, 1891 // Русский перевод: Джеймс У. Научные основы психологии. Минск: Харвест, 1993 / Переводчик не указан.

– The Varieties of Religious Experience. A Study in Human Nature. London, 1919 // Русский перевод: Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. М.: Наука, 1993 / Перевод В. Малахиевой-Мирович и М. Шик.

Janet Pierre. L’Automatisme psychologique. Paris, 1889 // Русский перевод: Жане П. Психический автоматизм: Экспериментальное исследование низших форм психической деятельности человека. СПб.: Наука, 2009 / Перевод А. Вольцгефер.

– Les Nevroses. Paris, 1909 // Русский перевод: Жане П. Неврозы. М., 1911.

Jantz Hubert und К. Beringer. Das Syndrom des Schwebeerlebnisses unmittelbar nach Kopfverletzungen. In: Der Nervenarzt XVII (Berlin, 1944), p. 197–206.

Jeans James. Physik und Philosophie. Übersetzung. Rascher, Zürich, 1944.

Jerusalem Wilhelm. Lehrbuch der Psychologie. 3. Aufl. Wien und Leipzig, 1902.

Jordan Pascual. Positivistische Bemerkungen über die parapsychischen Erscheinungen. In: Zentralblatt für Psychotherapie IX (Leipzig, 1936) p. 3–17.

– Verdrängung und Komplementarität. Hamburg, 1947.

Jung Carl Gustav. Der Begriff des kollektiven Unbewußten. Übersetzung aus dem Englischen. [Ges. Werke IX/1 (1976)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Понятие коллективного бессознательного / О природе психе. Киев: Рефл-бук, Ваклер, 2002.

– Die Beziehungen zwischen dem Ich und dem Unbewußten. Reichl, Darmstadt, 1928. Neuauflagen Rascher, Zürich, 1933, 1935, 1939, 1945, 1950, I960 und Pb Rascher 1966. StA Walter, Olten 1972. [Ges. Werke VII (1964)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Отношения между эго и бессознательным / Аналитическая психология. М.: АСТ, 2021.

– Bruder Klaus. In: Neue Schweizer Rundschau 1/4 (Zürich, 1933) p. 223–229. [Ges. Werke XI (1963 und 1973)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Брат Клаус / Бог и бессознательное. М.: АСТ, 1998.

– Collected Papers on Analytical Psychology. Hg. von Constance E. Long. Bailiiere, Tindall &Cox, London, 1916. Neuauflage, 1917. [Ges. Werke I (1966), II, III (1968), IV (1969), VI (1960, 1967 und 1971)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Работы по психиатрии. СПб.: Академический проект, 2000.

– Der Geist Mercurius. In: EranosJahrbuch 1942. Rhein-Verlag. Zürich, 1943 Erwettere Neuausgabe in: Symbolik des Geistes. [Ges. Werke XIII] // Русский перевод: Юнг К. Г. Дух Меркурий. М.: Канон, 1996.

– Der Geist der Psychologie. In: Eranos-Jahrbuch 1946. Rhein-Verlag, Zürich 194’. Spätere Fassung: Theoretische Überlegungen zum Wesen des Psychischen. [Abhandlung VIII dieses Bandes] // Русский перевод: см. настоящее издание.

– Gestaltungen des Unbewußten. (Psychologische Abhandlungen VII) Rascher, Zürich, 1950. [Jungs Beiträge Ges. Werke IX/1 (1976) und XV (1971)].

– Paracelsica. Zwei Vorlesungen über den Arzt und Philosophen Theophrastus. Rascher, Zürich, 1942. [ «Paracelsus als geistige Erscheinung» Ges. Werke XIII; «Paracelsus als Arzt» Ges. Werke XV (1971)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Парацельс как духовное явление / Дух Меркурий. М.: Канон, 1996.

– Der philosophische Baum. In: Von den Wurzeln des Bewußtseins. [Ges. Werke XIII].

– Die praktische Verwendbarkeit der Traumanalyse. In: Wirklichkeit der Seele. Anwendungen und Fortschritte der neueren Psychologie. (Psychologische Abhandlungen IV) Rascher, Zürich, 1934. Neuauflagen, 1939 und 1947. [Ges. Werke XVI (1958 und 1976)].

– Psychologie und Alchemie. (Psychologische Abhandlungen V) Rascher, Zürich 1944. Revidierte Neuauflage, 1952. [Ges. Werke XII (1972); StA Walter, Olten, 1975] // Русский перевод: Юнг К. Г. Психология и алхимия. М.: АСТ, 2008.

– Die Psychologie der Übertragung. Erläutert an Hand einer alchemistischen Bilderserie, für Ärzte und praktische Psychologen. Rascher, Zürich, 1946. [Ges. Werke XVI (1958 und 1976)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Философское древо / О природе психе. Киев: Рефл-бук, Ваклер, 2002.

– Psychologische Typen. Rascher, Zürich, 1921. Neuauflagen, 1925, 1930, 1937, 1940, 1942, 1947 und 1950. [Ges. Werke VI (1960, 1967 und 1976] // Русский перевод: Юнг К. Г. Психологические типы. М.: Прогресс-Универс, 1995.

– Symbole der Wandlung. Analyse des Vorspiels zu einer Schizophrenie. Rascher, Zürich, 1952. 4., umgearbeitete Auflage von: Wandlungen und Symbole der Libido (1912). [Ges. Werke V (1973)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Символы трансформации. М.: АСТ, 2006.

– Symbolik des Geistes. Studien über psychische Phänomenologie, mit einem Beitrag von Dr. Riwkah Schärf. (Psychologische Abhandlungen VI) Rascher, Zürich, 1953. [Jungs Beiträge Ges. Werke IX/1 (1976), XI (1963 und 1973) und XIII].

– Über Mandalasymbolik. In: Gestaltungen des Unbewußten. [Ges. Werke IX/1 (1976)] // Русский перевод: Юнг К. Г. По поводу символизма мандалы / О природе психе. Киев: Рефл-бук, Ваклер, 2002.

– Über die Psychologie der Dementia praecox: Ein Versuch. Carl Marhold, Halle a. S., 1907. [Ges. Werke III (1968)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Психология раннего слабоумия / Работы по психиатрии. СПб.: Академический проект, 2000.

– Über die Psychologie des Unbewußten. Rascher, Zürich, 1943. Neuauflagen, 1948, 1960 und Pb 1966. [Ges. Werke VII (1964)] // Русский перевод: Юнг К. Г. О психологии бессознательного / Аналитическая психология. М.: АСТ, 2021.

– Versuch einer Darstellung der psychoanalytischen Theorie. Deuticke, Leipzig und Wien, 1913. Neuausgabe Rascher, Zürich, 1955. [Ges. Werke IV (1969)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Теория психоанализа / Критика психоанализа. СПб.: Академический проект, 2000.

– Versuch einer psychologischen Deutung des Trinitätsdogmas. In: Symbolik des Geistes. [Ges. Werke XI (1963 und 1973)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Попытка психологического истолкования догмата о Троице / Ответ Иову. М.: Канон, 1995.

– Von den Wurzeln des Bewußtseins. Studien über den Archetypus. (Psychologische Abhandlungen IX) Rascher, Zürich, 1954. [Ges. Werke IX/1 (1976), XI (1963 und 1973) und XIII].

– Ziele der Psychotherapie. In: Seelenprobleme der Gegenwart. (Psychologische Abhandlungen III) Rascher, Zürich, 1931. Neuauflagen, 1933, 1939, 1946, 1950 und Pb 1969. [Ges. Werke XVI (1958 und 1976)].

– Zum Gedächtnis Richard Wilhelms. Rede, gehalten am 10. Mai 1930 in München. Erstmals veröffentlicht als «Nachruf für Richard Wilhelm» in der Neuen Zürcher Zeitung (6. März 1930); dann in: Chinesisch-deutscher Almanach (Frankfurt a.M., 1931); schließlich in der 2. Aufl. von: Das Geheimnis der Goldenen Blüte. См.: JUNG und WILHELM. [Ges. Werke XV (1971)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Памяти Рихарда Вильгельма / Феномен духа в искусстве и науке. М., 1992.

– Zur Empirie des Individuationsprozesses. In: Gestaltungen des Unbewußten. [Ges. Werke IX/1 (1976)].

– Zur Phänomenologie des Geistes im Märchen. In: Symbolik des Geistes. [Ges. Werke IX/1 (1976)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Феноменология духа в сказках / Архетипы и коллективное бессознательное. М.: АСТ, 2021.

– Zur Psychologie östlicher Meditation. In: Mitteilungen der Schweizerischen Gesellschaft der Freunde ostasiatischer Kultur V (Bern, 1943), p. 33–53. Später in: Symbolik des Geistes. [Ges. Werke XI (1963 und 1973)] // Русский перевод: Юнг К. Г. Психология и восточная медитация / О психологии восточных религий и философий. М.: Медиум, 1996.

Jung und Karl Kerenyi. Einführung in das Wesen der Mythologie. Das göttliche Kind / Das göttliche Mädchen. Rhein-Verlag, Zürich, 1951. [JUNGS Beiträge Ges. Werke IX/1 (1976)].

Jung und Wolfgang Pauli. Naturerklärung und Psyche. (Studien aus dem C. G. Jung-Institut IV) Rascher, Zürich, 1952. [Enthält: Pauli, Der Einfluß archetypischer Vorstellungen auf die Bildung naturwissenschaftlicher Theorien bei Kepler; Jungs Beitrag Abhandlung XVIII dieses Bandes.]

Jung und Richard Wilhelm. Das Geheimnis der Goldenen Blüte. Ein chinesisches Lebensbuch. Mit einem europäischen Kommentar von C. G. Jung. Dorn Verlag. München, 1929. Neuausgabe Rascher Zürich, 1938. Neuauflagen, 1939, 1944, 1948, 1957. Walter, Olten, 1977 [Jungs Beiträge Ges. Werke XIII und XV (1971)].

Kämmerer Paul. Das Gesetz der Serie. Stuttgart und Berlin, 1919.

Kant Immanuel. Die Logik. Werke VIII, hg. von Ernst Cassirer. Berlin, 1922 // Русский перевод: Кант И. Собрание сочинений: в 8 т. М.: ЧОРО, 1994. Тома 1 и 2.

– Träume eines Geistersehers, erläutert durch Träume der Metaphysik. Werke II, hg. von Ernst Cassirer. Berlin, 1912 // Русский перевод: Кант И. Грезы духовидца, поясненные грезами метафизика / Собрание сочинений: в 9 т. М.: ЧОРО, 1994. Т. 2 / Перевод Б. Бурдеса.

Kepler Johann. Tertius interveniens. Opera omnia I [ferner zitiert: II, V und VI], hg. von Ch. Frisch. 8 Bde. Frankfurt und Erlangen, 1858–1871.

Kerenyi Karl. См.: Jung und Karl Kerenyi.

Kerner von Marilaun Anton. Pflanzenleben II: Geschichte der Pflanzen. 2 Bde. Leipzig und Wien, 1891.

Khunrath Heinrich. Amphitheatrum sapientiae aetemae solius verae. Hanau, 1604.

– Von hylealischen … Chaos. Magdeburg, 1597.

Klockler H. von. Astrologie als Erfahrungswissenschaft. Leipzig, 1927.

Knoll Max. Wandlungen der Wissenschaft in unserer Zeit: In: Eranos-Jahrbuch XX (1951), Rhein-Verlag, Zürich, 1952.

Koch-Grünberg Theodor. Südamerikanische Felszeichnungen. Berlin, 1907.

Krafft K. – E. Traite d’astro-biologie. Selbstverlag, Paris-Lausanne-Brüssel 1939.

Krämer Augustin Friedrich. Über den Bau der Korallenriffe. Kiel und Leipzig, 1897.

Kronecker Leopold. Über den Zahlbegriff. Werke Ш/1. Leipzig, 1899.

Külpe Oswald. Grundriß der Psychologie, auf experimenteller Grundlage dargestellt. Leipzig, 1893.

Lasswitz Kurt. Atomistik und Kriticismus. Braunschweig, 1878.

Lehmann Alfred. Die körperlichen Äußerungen psychischer Zustände. Übersetzung. 3 Teile. Leipzig, 1899.

Lehmann Friedrich Rudolf. Mana, der Begriff des «außerordentlich Wirkungsvollen» bei Südseevölkern. Leipzig, 1922.

– Das Wesen des Mana. In: Anthropos XIV/XV (Salzburg, 1919/1920).

Leibniz Gottfried Wilhelm. Kleinere philosophische Schriften. Reclam, Leipzig, 1883 // Русский перевод: Лейбниц Г. В. Собрание сочинений: в 4 т. М.: Мысль, 1982. Том 1.

– Die Theodicee. Übersetzung. 2 Bde. Reclam, Leipzig, 1884 // Русский перевод: Лейбниц Г. В. Собрание сочинений: в 4 т. М.: Мысль, 1982. Т. 4.

Levy-Bruhl Lucien. Les Fonctions mentales dans les societes inferieures. 2. Aufl. Paris, 1912 // Русский перевод (статья включена в текст книги): Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М.: Соцэкгиз, 1930.

Lewes George Henry. Problems of Life and Mind. London, 1874.

– The Physical Basis of Mind. London, 1877.

Liber de compositione Alchemiae. Siehe Artis auriferae II.

Lieder des Rigveda. Übersetzt und hg. von Alfred Hillebrandt. Göttingen, 1913 // Русский перевод: Ригведа. Мандалы I–X. В 3 т. М.: Наука, 1989–1999 / Перевод Т. Елизаренковой.

Lipps Theodor. Der Begriff des Unbewußten. In: [Bericht über den] 111. Internat. Kongreß für Psychologie in München, 4. bis 7. August 1896. München, 1897.

– Grundtatsachen des Seelenlebens. Neudruck. Bonn, 1912.

– Leitfaden der Psychologie. 2., völlig umgearbeitete Aufl. Leipzig, 1906 // Русский перевод: Липпс Т. Руководство к психологии. СПб., 1907.

Lovejoy Arthur O. The Fundamental Concept of the Primitive Philosophy. In: The Monist XVI (Chicago, 1906), p. 357–382.

Loyola Ignatius von. См.: Funk.

Lumholtz Carl. Unknown Mexico. London, 1903.

Macdonnel A. A. A Practical Sanskrit Dictionary. London, 1924.

Mcconnell Robert A. E. S. P. – Fact or Fancy? In: The Scientific Monthly LXIX (Lancaster, Pennsylvania, 1949).

Mcgee W. J. The Siouan Indians – A Preliminary Sketch. In: Fifteenth Report of the U. S. Bureau of Ethnology for 1893–94. Washington, 1897.

Maeder Alphonse. Heilung und Entwicklung im Seelenleben. Die Psychoanalyse, ihre Bedeutung für das moderne Leben. Zürich, 1918.

– Regulation psychique et guerison. Dedie ä C. G. Jung pour son 50 anniversaire. In: Archives suisses de neurologie et de psychiatric XVI (Zürich, 1925), p. 198–224.

– Sur le mouvement psychoanalytique. In: L’Annee psychologique XVIII (Paris, 1912), p. 389–418.

– Über die Funktion des Traumes (mit Berücksichtigung derTagesträume, des Spieles usw.). In: Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen IV (Leipzig und Wien, 1912), p. 692–707.

– Über das Traumproblem. In: Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen V (Leipzig und Wien, 1913), p. 647–686.

Manget Joannes Jacobus. Bibliotheca chemica curiosa. 2 Bde. Genf, 1702.

Mannhardt Wilhelm. Wald- und Feldkulte. 2 Bde. 2. Aufl. Berlin, 1904.

Marais Eugene N. The Soul of the White Ant. Übersetzung. London, 1937.

Marsilius Ficinus. См.: Ficinus.

Meier Carl Alfred. Antike Inkubation und moderne Psychotherapie. Rascher, Zürich, 1949.

– Moderne Physik – moderne Psychologie. In: Die kulturelle Bedeutung der komplexen Psychologie, Festschrift zum 60. Geburtstag von C. G. Jung. Springer, Berlin, 1935.

– Spontanmanifestationen des kollektiven Unbewußten. In: Zentralblatt für Psychotherapie XI (Leipzig, 1939), p. 284–303.

– Zeitgemäße Probleme der Traumforschung. ETH: Kultur- und Staatswissenschaftliche Schriften Nr. 75. Polygraphischer Verlag, Zürich, 1950.

Meringer Rudolf. Wörter und Sachen. In: Indogermanische Forschungen XVI (Straßburg, 1904).

Migne Jacques Paul [Hg.]. Patrologiae cursuscompletus: Patrologia Latina [P. L.]. 221 Bde. Paris, 1844–1864. Patrologia Graeca [P. G.]. 166 Bde. Paris, 1857–1866.

Morgan Conway Lloyd. Instinkt und Gewohnheit. Übersetzung. 1909.

Morienus Romanus. См.: Artis auriferae II.

Myers Frederic W. H.: The Subliminal Consciousness. In: Proceedings of the Society for Psychical Research VII (London, 1892), p. 298–355.

– см.: Gurney, Myers and Podmore.

Mylius Johann Daniel. Philosophia reformata continens libros binos. Frankfurt, 1622.

Nelken Jan. Analytische Beobachtungen über Phantasien eines Schizophrenen. In: Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen IV (Leipzig und Wien, 1912), p. 504–562.

Nietzsche Friedrich. Also sprach Zarathustra. Ein Buch für Alle und Keinen. Werke VI. Leipzig, 1901 // Русский перевод: Ницше Ф. Так говорил Заратустра. СПб., 1900 / Перевод Ю. Антоновского.

Nunberg H. Über körperliche Begleiterscheinungen assoziativer Vorgänge. In: Diagnostische Assoziationsstudien II.

Orandus Eirenaeus. Nicholas Flammel: His Exposition of the Hieroglyphicall Figures etc. London, 1624.

Origenes. In Jeremiam homilia. Migne, p. G. XIII col. 255 ff.

– De principiis. Migne, p. G. XIII col. 255–544 // Русский перевод: Ориген. О началах. Казань, Казанская духовная академия, 1899 / Перевод Н. Петрова.

Ostwald Wilhelm. Die Philosophie der Werte. Leipzig, 1913.

Paracelsus [Theophrastus Bombastus von Hohenheim]. Das Buch Paragranum. Hg. von Franz Strunz. Leipzig, 1903.

– De vita longa. Hg. von Adam von Bodenstein. Basel, 1562.

– Sämtliche Werke. Hg. von Karl Sudhoff und Wilhelm Matthiesen. 15 Bde. Oldenburg Verlag, München und Berlin, 1922–1935.

– Erster [– Zehender] Theil der Bücher und Schrifften … Hg. von Johannes Huser. 10 Bde. Basel, 1589–1591.

Pauli Wolfgang. См.: Jung und Pauli.

Paulus Jean. Le Probleme de l’hallucination et Involution de la Psychologie d’Esquirol ä Pierre Janet. (Bibliotheque de la Faculte de Philosophie et de Lettres de Universite de Liege XCI) Lüttich und Paris, 1941.

Pechuel-Loeche Eduard. Volkskunde von Loango. Stuttgart, 1907.

Peterson Frederick and C. G. Jung. Psychophysical Investigations with the Galvanometer and Pneumograph in Normal and Insane Individuals. In: Brain XXX (London, 1907).

Philo Iudaeus (Alexandrinus). De opificio mundi. Opera I, hg. von Leopold Cohn. Berlin, 1896 // Русский перевод: Филон Александрийский. Толкования Ветхого Завета. М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2000 / Перевод А. Вдовиченко, М. и В. Витковских, О. Левинской, И. Макарова, А. Рубана.

Pica Vet Francois. Essais sur l’histoire ginerale et comparee des theologies et des philosophies medievales. Paris, 1913.

Pico Della Mirandola Giovanni. Heptaplus. Opera omnia. Basel, 1557.

Pitra Jean-Baptiste Francois. См.: Eisler.

Plotinus. См.: Drews.

Podmore. См.: Gurney, Myers and Podmore.

Prat J. G., J. B. Rhine, В. M. Smith, CH. E. Stuart and J. A. Greenwood. Extra-Sensory Perception after Sixty Years. New York, 1940.

Preuss K. Th. Der Ursprung der Religion und Kunst. In: Globus LXXXVI (Braunschweig, 1904), p. 321–327, 355–363, 375–379, 388–392 und LXXXVII (Braunschweig,1905), p. 333–337, 347–350, 380–384, 394–400 und 413–419.

Prosperus Aquitanus. Sententiae ex Augustino delibatae. Mauriner Augustinus-Ausgabe X col. 2566; Migne, p. G. LI, col. 435 und 468.

Psychologies of 1930. Hg. von C. Murchison. (International University Series in Psychology) Worcester, Mass., 1930.

Ptolemaeus. См.: Cardanus.

Reid Thomas. Essays on the Active Powers of Man. Edinburgh, 1788.

Rigveda. См.: Lieder des.

Rhine J. В.: An Introduction to the Work of Extra-Sensory Perception. In: Transactions of the New York Academy of Sciences, series II, XII (New York, 1950), p. 164–168.

– Extra-Sensory Perception. Boston, 1934.

– New Frontiers of the Mind. [Deutsch: Neuland der Seele. Stuttgart, 1938.]

– The Reach of the Mind. Faber & Faber, London, 1948.

– und Betty M. Hunphrey: A Transoceanic ESP Experiment. In: Journal of Parapsychology VI (Durham, North Carolina, 1942), p. 52–74.

– Siehe Prat.

Richet Charles. Relations de diverses experiences sur transmission mentale, la luddite, et autres phenomenes non explicables par les donnees seientifiques actuelles. In: Proceedings of the Society for Psychical Research V (London, 1888), p. 18–168.

Ricksher C. and C. G. Jung. Further Investigations on the Galvanic Phenomenon. In: Journal of Abnormal and Social Psychology II (Albany, N. Y., 1907), p. 189–217.

Ripley George. Opera omnia chemica. Kassel, 1649.

Rivers W. H. R. Instinct and the Unconscious. In: British Journal of Psychology X (Cambridge, 1919/1920), p. 1–7.

Röhr J. Das Wesen des Mana. In: Anthropos XIV/XV (Salzburg, 1919/1920), p. 97–124.

Rosenberg Alfons. Zeichen am Himmel. Das Weltbild der Astrologie. Metz Verlag, Zürich, 1949.

Rosencreutz Christian. Chymische Hochzeit. Straßburg 1616. Originalgetreu neugedruckt und hg. von Ferdinand Maack. Berlin, 1913 // Русский перевод (сокр.): Андреа В. Химическая свадьба Христиана Розенкрейца. М., 1916 / Перевод Е. Лазарева.

Saint-Graal, Le, ou le Joseph d’Arimathie. Premiere branche des romans de la table ronde. Hg. von Eugene Hucher. 3 Bde. Le Mans, 1875–1878.

Schiller Friedrich. Über die ästhetische Erziehung des Menschen (1795). Sämtliche Werke XVIII. Stuttgart und Tübingen, 1826 // Русский перевод: Шиллер Ф. Собрание сочинений в семи томах. Т. 6: Письма об эстетическом воспитании человека. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957 / Перевод Э. Радлова.

Schmiedler G. R. Personality Correlates of ESP as Shown by Rorschach Studies. In: Journal of Parapsychology XIII (Durham, North Carolina, 1949), p. 23–31.

Scholz Wilhelm von. Der Zufall: eine Vorform des Schicksals. Stuttgart 1924.

Schopenhauer Arthur. Parerga und Paralipomena. Kleine philosophische Schriften. Hg. von R. von Koeber. 2 Bde. Berlin, 1891 // Русский перевод: Шопенгауэр А. Парерги и паралипомпены / Полное собрание сочинений. М., 1910. Т. III.

Schultze Fritz. Psychologie der Naturvölker. Entwicklungspsychologische Charakteristik des Naturmenschen in intellektueller, ästhetischer, ethischer und religiöser Beziehung. Leipzig, 1900.

Seligmann C. G. The Melanesians of British New Guinea. Cambridge, 1910.

Siebeck Hermann. Geschichte der Psychologie. 2 Teile. Gotha, 1880/1884.

Silberer Herbert. Probleme der Mystik und ihrer Symbolik. 1914. Neuaufl. 1961.

– Über die Symbolbildung. In: Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen III (Leipzig und Wien), p. 661–723 und IV (1912), p. 607–683.

– Der Zufall und die Koboldstreiche des Unbewußten. (Schriften zur Seelenkunde und Erziehungskunst III) Bern und Leipzig, 1921.

Soal S. G. Science and Telepathy. In: Enquiry 1/2 (London, 1948), p. 5–7.

– The Scientific Evidence für Extra-Sensory Perception. In: Discovery X (London, 1949), p. 373–377.

– und F. Bateman. Modern Experiments in Telepathy. London, 1954.

Söderblom Nathan. Das Werden des Gottesglaubens. Untersuchungen über die Anfänge der Religion. Übersetzung. Leipzig, 1916.

Speiser Andreas. Über die Freiheit. (Basler Universitätsreden XXVIII) Helbing & Lichtenhahn, Basel, 1950.

Spenser Baldwin and F. J. Gillen. The Northern Tribes of Central Australia. London, 1904.

Spielrein S.: Über den psychologischen Inhalt eines Falles von Schizoph-renie. In: Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen III (Leipzig und Wien, 1911), p. 329–400 // Русский перевод: Шпильрейн С. Психоаналитические труды. Ижевск, ЭРГО, 2006.

Spinoza Benedictus de. Die Ethik, 2. Teil: Über die Natur und den Ursprung des Geistes, Definitionen. Übersetzung. Hg. von J. Stern. Leipzig, 1887 // Русский перевод: Спиноза Б. Этика. СПб.: Аста-пресс, 1993 / Перевод Н. Иванцова.

Stekel Wilhelm. Die Verpflichtung des Namens. In: Mollsche Zeitschrift für Psychotherapie und medizinische Psychologie III (Stuttgart, 1911), p. 110 ff.

Stern L. William. Über Psychologie der individuellen Differenzen. Ideen zu einer «Differentiellen Psychologie». Leipzig, 1900 // Русский перевод: Штерн В. О психологии индивидуальных различий // Вестник психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. СПб., 1906. № 7.

Synesius Cyprensis. Opuscula. Hg. von Nicolaus Terzaghi. Rom, 1944 // Русский перевод: Синезий Киренский. Полное собрание творений. В 2 т. СПб.: Свое издательство, 2012 / Перевод Т. Сидаша.

Szondi Lipot. Experimentelle Triebdiagnostik. 2 Bde. Bonn, 1947/1949.

– Triebpathologie. Bern, 1952.

Tao de King (Tao te Ching). A New Translation by Ch’u Ta-Kao. London, 1937 // Русский перевод: Лао-цзы. Книга об истине и силе. М.: Эксмо, 2014 / Перевод Б. Виногродского.

– см. также: Wilhelm.

Theatrum chemicum. 6 Bde. Ursel und Straßburg, 1602–1661. In diesem Band zitiert: см. также: Dorn Gerhard, Speculativa philosophia, p. 255–310. Philosophia meditativa, p. 450–472. De tenebris contra naturam et vita brevi, p. 518–535 и Aegidius de Vadis, Dialogus inter naturam et filium philosophiae, p. 95–123.

De triplici habitaculo. См.: Anonymus.

Thorndike Lynn. A History of Magic and Experimental Science. During the First Thirteen Centuries of our Era. 6 Bde. New York, 1929–1941.

Tylor Edward B. Die Anfänge der Cultur. Untersuchungen über die Entwicklung der Mythologie, Philosophie, Religion, Kunst und Sitte. Übersetzung. 2 Bde. Leipzig, 1873 // Русский перевод: Тайлор Э. Первобытная культура. М.: Госполитиздат, 1989 / Перевод Д. Коропчевского.

Tyrell G. N. M. The Personality of Man. Penguin Books A 165. Harmondsworth und New York, 1946.

Veraguth Otto. Das psychogalvanische Reflexphänomen. Berlin, 1909.

[Vergil (P. Vergilius Maro)]. Vergil’s Gedichte. Erstes Bändchen: Bucolica und Georgica. Erklärt von Th. Ladewig. 2. Auf]. Berlin, 1855 // Русский перевод: Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.: Художественная литература, 1979 / Перевод С. Ошерова и С. Шервинского.

Villa Guido. Einleitung in die Psychologie der Gegenwart. Übersetzung. Leipzig, 1902.

Visher Friedrich Theodor. Auch Einer. 2 Bde. Stuttgart und Leipzig, 1884.

Warneck J. Die Religion der Batak. Leipzig, 1909.

Wei Po-Yang. См.: Wu and Davis.

Weyl Hermann. Wissenschaft als symbolische Konstruktion des Menschen. In: Eranos-Jahrbuch XVI (1948). Rhein-Verlag, Zürich, 1949.

White Stewart E. The Road I Know. New York, 1942; London, 1951.

– The Unobstructed Universe. New York, 1940; London, 1949.

Wilhelm Richard. Chinesische Lebensweisheit. Darmstadt, 1922.

– см.: Dschuang Dsi.

– см.: I Ging.

– см.: Jung und Wilhelm.

– см.: Jung, Zum Gedächtnis R. W’s.

Wolff Christian August. Psychologia empirica methodo scientifica pertractata. Frankfurt und Leipzig, 1732.

– Vernünfftige Gedancken von Gott, der Welt und der Seele des Menschen. 3. Aufl. Halle, 1725.

Wu L.-C., and T. L. Davis. An Ancient Chinese Treatise on Alchemy entitled Ts’an T’ung Ch’i. In: Isis XVIII (Brügge, 1932), p. 210–289.

Wundt Wilhelm. Grundzüge der physiologischen Psychologie. 3 Bde. 5., völlig umgearbeitete Aufl. Leipzig, 1903 // Русский перевод: Вундт В. Основания физиологической психологии. Т. 1–2. СПб., 1880–1881.

– Grundriß der Psychologie. 5., verbesserte Aufl. Leipzig. 1902 // Русский перевод: Вундт В. Введение в психологию. М.: Космос, 1912.

– Völkerpsychologie. Eine Untersuchung der Entwicklungsgesetze von Sprache, Mythus und Sitte. 10 Bde. Leipzig, 1910–1923.

Zeller Eduard. Die Philosophie der Griechen in ihrer geschichtlichen Entwicklung. 6 Bde. 2. Aufl. Tübingen, 1859.

Примечания

1

1 См.: Wandlungen und Symbole der Libido, p. 120 и далее (новое издание: Symbole der Wandlung, абз. 190 и далее). [Рус. пер. – Юнг К. Г. Символы трансформации. М., 2008. —Ред.] – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. автора.

2

2 Ср.: Wundt. Grundzüge der physiologischen Psychologie, III, 692. [Рус. пер. – Вундт В. Основания физиологической психологии. Т. 1–2. СПб., 1880–1881; см. также раздел «Библиография» в конце книги. – Ред.] Что касается динамистической точки зрения, см.: Von Hartmann. Weltanschauung der modernen Physik, p. 202 и далее.

3

3 Я употребляю слово «финалистский», а не «телеологический» для того, чтобы избежать неправильного понимания, распространенного в широком представлении о телеологии: речь об убеждении, будто телеология обязательно подразумевает предвосхищаемую цель или результат.

4

4 «Финальные причины и механические причины взаимно исключают друг друга, ибо функция, имеющая одно значение, не может в то же самое время быть функцией со многими значениями» (Wundt, 1902, p. 728). Мне представляется недопустимым говорить о «финальных причинах», поскольку перед нами гибридное понятие, порожденное смешением каузальной и финалистской точек зрения. Для Вундта каузальная последовательность имеет два условия и одно значение, то есть причину М и следствие Е, тогда как финальная последовательность имеет три условия и несколько значений, то есть постановку цели А, средство М и достижение цели Е’. Эта конструкция, на мой взгляд, также является гибридной, ведь постановка цели есть каузально понимаемое дополнение реальной финальной последовательности М’—Е’, которая точно так же обладает двумя условиями и одним значением. Если толковать финалистскую точку зрения как всего-навсего обратную каузальной (Вундт), последовательность М’—Е’ будет не более чем каузальной последовательностью М – Е, рассматриваемой в обратной перспективе. Принцип финальности не признает никакой исходной причины, поскольку финалистская точка зрения не является каузальной и, следовательно, лишена представления о причине, а каузальная точка зрения лишена представления о цели или о желаемом результате.

5

5 Конфликт между «энергетикой» и механистичностью оказывается продолжением давнего конфликта универсалий. Безусловно, верно, что отдельный предмет – единственное, «данное» нам в чувственном восприятии; в такой трактовке универсалия является всего-навсего nomen, именем, словом. Но одновременно сходства, то есть отношения между предметами, также нам «даны», и потому мы вправе считать универсалию реальностью (ср. «относительный реализм» Абеляра). [П. Абеляр – средневековый французский схоласт и богослов, в своей философии отстаивал индивидуальность идей, что, собственно, и позволило Юнгу охарактеризовать его как «относительного реалиста». – Примеч. пер.]

6

6 Финальность и каузальность представляют собой два возможных способа понимания, образующих антиномию. Они, соответственно, выступают как поступательный и обратный «интерпретанты» (Вундт), а потому как таковые противоречат друг другу. Естественно, это утверждение справедливо, только если предположить, что понятие энергии есть абстракция, выражающая какое-либо отношение («Энергия есть отношение»: Von Hartmann, 1869 p. 196). Но утверждение ошибочно, если принять гипостазированное понятия энергии, как, например, у Оствальда в «Die Philosophie der Werte».

7

7 «Различие между телеологической и каузальной точкой зрения на мир не является реальным различием и не подразумевает членение опыта на две принципиально различные области. Единственное различие между этими точками зрения носит формальный характер: каузальная связь дополняет всякое финальное взаимоотношение, и, наоборот, каждой каузальной связи возможно, если понадобится, придать телеологическую форму» (Wundt, 1902, p. 737).

8

8 Ср. указ. соч. (прим. 5 выше. – Ред.).

9

9 Имеется в виду Н. Я. (фон) Грот, русский философ-идеалист, председатель Московского психологического общества, автор ряда статей для энциклопедии Брокгауза и Ефрона; ратовал за практическое использование психологии в тесной связи с медициной и физиологией. – Примеч. пер.

10

10 Cм. Von Grot. Die Begriffe der Seele und der psychischen Energie in der Psychologie, Archiv für systematische Philosophie, IV. [Рус. изд. и источник цитаты: Грот Н. Понятие о душе и психической энергии в психологии, 1897, кн. 37, с. 266. —Ред.]

11

11 См.: Busse. Geist und Körper, Seele und Leib.

12

12 Külpe. Einleitung in die Philosophie, p. 150. [Рус. пер. – Кюльпе О. Введение в философию. СПб., 1901.] Здесь автор произвольно толкует и искажает исходный текст – у Кюльпе дословно сказано лишь следующее: «Важнейшей из различных попыток спасти дуализм от конфликта с законом сохранения энергии представляется распространение понятия энергии на психические процессы и допущение, что происшедшая при произведении некоторого психического факта потеря физической энергии снова полностью возмещается благодаря обратному воздействию душевного на телесное. Это допущение постольку гармонирует вполне с эмпирической психологией, поскольку в последней приобрел значение аксиомы принцип психо-физического параллелизма, утверждающий, что между психическими и физическими явлениями существуют закономерные отношения такого именно характера, который требуется принципом причинности». О. Кюльпе – немецкий психолог и философ, основатель т. н. вюрцбургской школы функциональной психологии. – Примеч. пер.

13

13 То есть исходящий из убеждения, что ментальные явления обусловлены физическими процессами в мозгу. – Примеч. пер.

14

14 К. Лассвиц – немецкий писатель-фантаст, философ и популяризатор науки, своего рода «германский Азимов», опубликовавший свыше 400 художественных, научно-популярных и научных работ на самые разные темы, от физики до психологии. – Примеч. пер.

15

15 Grot Nicolas. Archiv fur systematische Philosophie. Berlin, 1898, p. 323.

16

16 Фон Грот заходит настолько далеко, что утверждает, будто «бремя доказательств возлагается на тех, кто отрицает психическую энергию, а не на тех, кто ее признает» (p. 324).

17

17 Примером может служить случай Декарта, который первым сформулировал принцип сохранения количества движения, но не располагал способами физического его измерения, которые были открыты лишь недавно.

18

18 Односторонность сознания компенсируется контрпозицией в бессознательном. Прежде всего факты из области психопатологии яснее прочих демонстрируют эту компенсаторную установку бессознательного. Подтверждения данному выводу можно найти в работах Фрейда и Адлера, а также в моей «Психологии раннего слабоумия». [Рус. пер. – Юнг. К. Г. Психология раннего слабоумия // Избранные труды по аналитической психологии / Под ред. Э. Метнера. Том I. Цюрих, 1939. —Ред.] Теоретическое обсуждение проблемы см. в моей статье «Инстинкт и бессознательное» в данном томе. Об общем значении психологической компенсации см.: Maeder. Regulation psychique et guerison.

19

19 См.: Собрание сочинений, том 2. – Примеч. ред. швейцарского издания.

20

20 Cм. мои работы по психиатрии (Собрание сочинений, том 16, работы 1930-х гг. – Ред.).

21

21 То обстоятельство, что комплекс или его основное ядро могут быть бессознательными, не является самоочевидным фактом. Комплекс нельзя признавать комплексом, если он не обладает определенной, даже значительной аффективной интенсивностью. Обыкновенно считают, что энергетическая ценность автоматически наделяет комплекс сознанием, что сила притяжения, внутренне ему присущая, добивается осознанного внимания к себе. (Силовые поля взаимно притягивают друг друга!) Как показывает практический опыт, зачастую дело обстоит иначе, и тут требуется отдельное пояснение. Ближайшее и простейшее объяснение содержит теория вытеснения Фрейда. Данная теория предполагает наличии контрпозиции в сознательном разуме: сознательная установка, так сказать, враждебна бессознательному комплексу и не позволяет ему обрести сознание. Эта теория, несомненно, объясняет множество клинических случаев, но из моего опыта мне известно несколько примеров, которые нельзя объяснить подобным образом. На самом деле, теория вытеснения принимает во внимание только те случаи, в которых некое состояние, само по себе вполне способное стать сознательным, или совершенно сознательно вытесняется и делается бессознательным, или с самого начала не достигает осознанности. Эта теория не учитывает случаи, когда состояние высокой энергетической интенсивности возникает из бессознательного материала, который сам по себе не способен стать сознательным и потому вообще не может быть осознан (или только через преодоление существенных затруднений). В таких случаях сознательная установка, вряд ли враждебная бессознательному состоянию, обычно самым благосклонным образом расположена к нему, как, например, бывает с плодами творчества, которые, как нам известно, почти всегда зарождаются в бессознательном. Будущая мать страстно ожидает рождения своего ребенка и тем не менее производит его на свет в муках и страданиях, а новое, творческое состояние, несмотря на готовность сознающего разума, может на протяжении длительного срока оставаться в бессознательном, не будучи «подавляемым». Обладая высокой энергетической ценностью, оно не спешит стать осознанным. Случаи подобного рода не слишком трудно объяснить. Поскольку состояние является новым и, следовательно, чуждым для сознания, оно лишено устоявшихся ассоциаций и связующих мостов к сознательным состояниям. Все эти связи необходимо сначала проложить, предпринимая немалые усилия, поскольку без них никакое сознание невозможно. Значит, при объяснении бессознательности комплекса нужно учитывать два основных соображения: (1) вытеснение состояния, способного стать сознательным, и (2) чуждость состояния, еще не получившего способность обрести сознание.

22

22 Или к гипостазированному понятию энергии, которого придерживается, например, Оствальд. Но здесь едва ли удастся обойтись без понятия субстанции, необходимого для каузально-механистического способа объяснения, поскольку «энергия» по своей сути есть понятие, связанное исключительное с количеством. [В. Ф. Оствальд – немецкий химик, физик и философ-идеалист, организатор и популяризатор науки; в философии выступал за «энергетизм» как противовес материализму и идеализму: единственная реальность – это энергия, а материя и дух – лишь ее проявления. – Примеч. пер.]

23

23 Ср.: «Психология раннего слабоумия», абз. 175 и далее.

24

24 Ср.: Berger. Über die korperlichen Aeusserungen psychischer Zustande; Lehmann. Die korperlichen Ausserungen psychischer Zustande.

25

25 См.: Peterson and Jung. Psycho-physical Investigations with the Galvanometer and Pneumograph in Normal and Insane Individuals; Nunberg. Über korperliche Begleiterscheinungen assoziativer Vorgange; Ricksher and Jung. Further Investigations on the Galvanic Phenomenon.

26

26 См.: Veraguth. Das psycho-galvanische Reflexphanomen; Binswanger. Über das Verhalten des psychogalvanischen Phänomens beim Assoziationsexperiment.

27

27 См.: Diagnostischen Assoziationsstudien // Collected Papers on Analytical Psychology, kp. II.

28

28 Шиллер, можно сказать, мыслил в понятиях энергии. Он оперирует идеями вроде «расходования интенсивности» и т. п. Ср.: Über die aesthetitische Erziehung des Menschen. [Рус. пер. – Шиллер Ф. Собрание сочинений в семи томах. Т. 6. Письма об эстетическом воспитании человека. М., 1957. Ф. Шиллер – виднейший немецкий теоретик искусства, философ, поэт и драматург, предшественник романтизма. – Ред.]

29

29 См.: Von Grot. Die Begriffe der Seele und der psychischen Energie in der Psychologie.

30

30 Cм.: Lipps T. Leitfaden der Psychologie, p. 62, 66 и далее. [Рус. пер. – Липпс Т. Руководство к психологии. СПб., 1907. Т. Липпс – немецкий философ и психолог, сторонник психофизического параллелизма, считал психологию основой всех «философских» наук. – Ред.]

31

31 Stern W. Über Psychologie der individuellen Differenzen, p. 119 и далее. [Рус. пер. – Штерн В. О психологии индивидуальных различий // Вестник психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. СПб., 1906. № 7. —Ред.] [Уильям (Вильям) Л. Штерн – немецкий психолог и философ, один из основоположников психологии личности. – Примеч. пер.]

32

32 Leitfaden der Psycholigie, p. 36 (изд. 1903 г.).

33

33 Мэдер полагает, что «творческая активность» организма, в особенности творческая активность психического, «больше расходуемой энергии». Он также считает, что применительно к психическому возможно рассуждать о принципах сохранения и энтропии, равно как и о третьем принципе, а именно о принципе интеграции. См.: Heilung und Entwicklung im Seelenleben, p. 50 и 69. [А. Мэдер – швейцарский психиатр и психоаналитик, был помощником Юнга, а ранее помогал «изобретателю» шизофрении Э. Блейлеру. – Примеч. пер.]

34

34 То есть лежащих в основе чего-либо. – Примеч. пер.

35

35 От лат. libido – страсть, (телесное) влечение. – Примеч. ред.

36

36 См.: Geist und Körper, Seele und Leib.

37

37 Там же.

38

38 Новое издание: Символы трансформации. См., в частности: Ч. II, гл. III, абз. 204 и далее. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Символы трансформации. М., 2000. —Ред.]

39

39 Здесь: подробно (лат.). – Примеч. ред.

40

40 Cведение к причинам (лат.). – Примеч. ред.

41

41 См.: Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre [ср.: Collected Papers, I–IV].

42

42 См.: Hartmann. Weltanschauung der modernen Physik, p. 6. [Э. фон Гартман – немецкий философ, один из основоположников представления о важности бессознательного в человеческой жизни. – Примеч. пер.]

43

43 Современная физика уравнивает энергию с массой, но в настоящей работе этим можно пренебречь.

44

44 См.: «Символы трансформации», абз. 226 и далее.

45

45 Редукция какой-либо сложной структуры к сексуальности является обоснованным каузальным объяснением только в том случае, если заранее указано, что мы заинтересованы исключительно в объяснении функции сексуальных элементов в сложных структурах. Но если признавать редукцию к сексуальности обоснованной, это возможно лишь при молчаливом допущении того, что мы имеем дело с сугубо сексуальной структурой. Однако исходить из подобного допущения – значит априорно утверждать, что сложная психическая структура может быть только сексуальной, явное petitio principii (букв. «предвосхищение основания», использование произвольных доводов для доказательства своей правоты. – Ред.)! Нельзя утверждать, что сексуальность – единственный фундаментальный психический инстинкт, поэтому всякое объяснение на сексуальной основе выступает частичным объяснением, оно ни в коей мере не может считаться самодостаточной психологической теорией.

46

46 Букв. «высших элементов» (фр.). Французский психиатр П. Жане, создатель общей теории неврозов, считал, что в человеческой психике имеются как «низшие» (рудименты примитивного, инстинктивного сознания), так и высшие элементы (собственно сознание современного человека, прежде всего индивидуальное). – Примеч. пер.

47

47 Сведения к причинам или к основным фигурам (лат.). – Примеч. ред.

48

48 Это приложимо только к макрофизической области, в которой действуют «абсолютные» законы.

49

49 Ср.: Psychologiche Typen, абз. 505 и далее. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Психологические типы. М.; СПб., 1995. —Ред.]

50

50 В аналитической психологии – представление о чем-либо в человеческой психике, образ этого чего-то, в более узком значении – комбинация личного опыта и архетипа. – Примеч. пер.

51

51 Австрийский психиатр, основоположник психотерапевтической системы индивидуальной психологии, противопоставлял «бессознательным влечениям» З. Фрейда представление о «жизненном стиле», т. е. о социальном факторе в жизни каждого человека. – Примеч. пер.

52

52 Французский физик и математик С. Карно в своей работе «Размышления о движущей силе огня и о машинах, способных развивать эту силу» (1824) проанализировал условия для достижения максимума КПД паровых машин, а также вывел следующее правило: «Наибольший результат теплового двигателя не зависит от рабочего тела и определяется только температурой, в пределах которой двигатель работает». – Примеч. пер.

53

53 См.: Populare Schriften, p. 33. [Л. Больцман – австрийский физик-теоретик, который внес существенный вклад в развитие статической термодинамики и указал, кроме того, на связь энтропии замкнутой системы с числом возможных микросостояний этой системы; отсюда появилось доказательство, опровергавшее гипотезу о неизбежной «тепловой смерти» Вселенной. – Примеч. пер.]

54

54 Система полностью замкнута, когда она не в состоянии впитывать энергию извне. Только в такой системе может иметь место энтропия.

55

55 Поэтому идея энергии возникла на заре человечества. Мы находим ее среди основополагающих представлений в примитивных обществах. Ср.: Lehmann. Mana der Begriff des ‘ausserordentlich Wirkungsvollen’ bei Sudseevolkern, и мои замечания в: Über die Psychologie des Unbewussten, абз. 108. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Психология бессознательного. М., 1996. —Ред.] Юбер и Мосс (Melanges d’histoire des religions, предисловие, p. xxix) также относят ману к «категориям» понимания. Цитирую дословно: «[Эти категории] постоянно проявляются в языке, хотя и не обязательно в явном виде, и существуют, как правило, скорее в форме привычек, управляющих сознанием, хотя сами остаются неосознанными. Понятие маны принадлежит к числу таких принципов. Оно относится к исходным фактам языка, оно подразумевается в целом ряде соображений и рассуждений по поводу свойств, характерных для маны. Мы назвали ману категорией, но эта категория присуща не только первобытному мышлению – и в наши дни, благодаря неизбежному сокращению категорий, она по-прежнему остается первой среди прочих категорий, постоянно присутствующих в нашем сознании, будь то субстанция, причина и т. д.». [М. Мосс – французский этнограф и социолог, один из основоположников социальной антропологии и антропологии религии; «Очерк общей истории магии» был написан Моссом в соавторстве с близким другом, археологом и социологом А. Юбером. – Примеч. пер.]

56

56 См.: Psychologische Typen, абз. 584 и далее и абз. 811 и далее.

57

57 Влечение, стремление, естественное побуждение (греч.). – Примеч. ред.

58

58 Жизненный порыв (фр.). Под этим определением французский философ А. Бергсон подразумевал некую врожденную «жизненную силу» в человеке, которая постепенно угасает с годами из-за сопротивления материи. – Примеч. пер.

59

59 Латинское слово libido не обладает сугубо сексуальным значением, оно обозначает желание, страстное устремление, настоятельную потребность как таковую. Ср.: «Метаморфозы и символы либидо», абз. 185 и далее.

60

60 Cм.: Versuch einer Darstellung der psychoanalitishen Theorie, абз. 282. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Теория психоанализа. СПб., 2000. —Ред.]

61

61 Также «счетный пфенниг», монетоподобный жетон, служивший как заменитель денег (например, в торговых автоматах) или как средство счета (на линованных счетных досках). Такие жетоны имели хождение в Европе с XIII по XIX столетие. – Примеч. пер.

62

62 Скорее всего, автор использует этот термин в его «ботаническом» значении, т. е. как совокупность внешних признаков; М. Мосс также употреблял термин «габитус» в своих работах, но все-таки «социологическое» измерение этот термин приобрел значительно позже, лишь у П. Бурдье. – Примеч. пер.

63

63 Букв. «подпороговых» (лат. limen – порог) или «подсознательных». В многих своих работах, в том числе и тех, что вошли в данный том, Юнг подчеркивал, что ему по ряду причин не нравится слово «подсознание» и его производные, поэтому он предпочитает говорить о «сублиминальном». – Примеч. пер.

64

64 Тут можно усмотреть сходство с отношением Гудибраса, чье мнение цитирует Кант («Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики», III): «Когда ипохондрический ветер гуляет по нашим внутренностям, то все зависит от того, какое направление он принимает. Если он пойдет вниз, то получится неприличный звук, если же он пойдет вверх, то это видение или даже священное вдохновение». [Рус. пер. – Кант И. Сочинения в шести томах. М., Т. 2. 1964. —Ред.] [Гудибрас – главный герой одноименной сатирической поэмы (1664) английского литератора С. Батлера, высокомерный и глуповатый кавалер, одержимый религиозным рвением. – Примеч. пер.]

65

65 Хотя профессиональная пресыщенность невротическими нереальностями побуждает аналитика к скепсису, обобщающее суждение с патологической точки зрения всегда страдает от предубежденности.

66

66 См.: Das Zeitalter des Sonnengottes. [Л. Фробениус – немецкий археолог и этнограф-африканист, основоположник теории морфологии культуры; согласно Фробениусу, культура есть социальный организм с «мистическим началом», или «воспитанием», и люди – продукты культуры. – Примеч. пер.]

67

67 От лат. involutio – свертывание, процесс отмирания, обратный эволюции. – Примеч. ред.

68

68 Диастола – это экстраверсия либидо на все мироздание, а систола – сжатие либидо в личности до состояния монады. («Систола, сознательное, мощное сжатие, порождающее личность, и диастола, страстное желание объять Все». – см.: Chamberlain, Goethe, p. 571.) Держаться за ту или иную из этих позиций равносильно смерти (p. 571), поэтому одной позиции недостаточно, необходимо дополнение противоположной функцией. («Если человек придерживается исключительно принимающего отношения, если диастола будет длиться бесконечно, тогда в его психическую жизнь, как и в телесную, внедрится увечье, чреватое гибелью. Лишь действие способно оживлять, и первым условием будет ограничение, то есть систола, которая ставит твердый предел. Чем решительнее действие, тем тверже следует накладывать ограничения» – p. 581). [Систола – от греческого слова со значением «уменьшение», диастола – от греческого слова со значением «растяжение». – Примеч. пер.]

69

69 Нем. Verlagerung (букв. «смещение»), но англ. canalization, откуда психологический термин «канализация» в значении «направление устремления/влечения в какое-либо русло». – Примеч. пер.

70

70 Cм.: Preuss. Der Ursprung der Religion und Kunst, p. 388; Schultze. Psychologie der Naturvölker, p. 168; «Метаморфозы и символы либидо», абз. 213 и далее. [Не очень понятно, что это за племя. Название «вачанди» (watschandies, англ. wachandi) встречается только в работах немецких этнографов и путешественников конца XIX столетия, и на одну из таких работ ссылается автор. Также единственное упоминание о вачанди как аборигенах, обитающих на территории австралийского штата Виктория, находим в книге австралийского геолога Р. Бро Смита «Аборигены Виктории» (1878). Любопытно, что все позднейшие исследования, где упоминаются «вачанди», уже ссылаются в качестве первоисточника на данную работу самого Юнга. – Примеч. пер.]

71

71 Ср. наблюдение, приведенное в работе: Pechuel-Loesche. Volkskunde von Loango, p. 38, – плясуны скребут одной ногой землю, совершая одновременно специфические движения животом.

72

72 Р. Мерингер – австрийский лингвист и фольклорист, развивавший идеи, которые позднее легли в основание психолингвистики. На его работу «Оговорки и очитки» (1895, совместно с К. Майером) во многом опирался З. Фрейд (см. «Лекции по психоанализу»). – Примеч. пер.

73

73 См.: Worter und Sachen. Ср.: «Метаморфозы и символы либидо», абз. 214.

74

74 См.: Mannhardt. Wald- und Feldkulte, I, p. 480 и далее. [В. Маннхардт – немецкий этнограф, фольклорист, один из основоположников мифологической школы в религиоведении. – Примеч. пер.]

75

75 Ibid., p. 483.

76

76 Обряды перехода (букв. «введения» – во взрослую жизнь, фр.). – Примеч. ред.

77

77 Исчерпывающий обзор можно найти в: Levy-Bruhl. Les Fonctions mentales dans les societies inferieures, p. 262 и далее. [Рус. пер. – Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930, куда вошла эта статья. – Ред.]

78

78 Правильно «аррернте», группа центральноавстралийских племен.

79

79 См. илл. в книге: Spencer and Gillen. The Northern Tribes of Central Australia, p. 560.

80

80 Cм.: Koch-Grunberg. Sudamerikanische Felszeichnungen.

81

81 См.: Silberer. Probleme der Mystik und ihrer Symbolik, а также Rosencreutz. Chymische Hochzeit.

82

82 См.: «Метаморфозы и символы либидо», абз. 146, 203.

83

83 У австралийской группы племен аррернте (аранда) чуринга – священный объект группового или индивидуального пользования, как правило, прямоугольный каменный осколок или кусок дерева; считается, что это наследие первопредков, которые наделили чуринги магической силой. – Примеч. пер.

84

84 См.: Spencer and Gillen, p. 277.

85

85 В античной традиции статуя-оберег, изображавшая Афину Палладу (отсюда и название). По преданию, эта статуя, когда ее сбросил с Олимпа Зевс, хранилась в Трое, и благодаря ей город оставался неприступным. – Примеч. пер.

86

86 Ср.: «Человек, разумеется, всегда пытался понять свое окружение и подчинить его себе, но на ранних стадиях этот процесс имел бессознательный характер. То, что сегодня вызывает у нас затруднения, существовало для примитивного сознания в латентном состоянии; вопросы и ответы находились там в некотором смутном, неопределенном виде; на протяжении многих тысячелетий варварства сначала вопросы, а затем частичные ответы проникали в сознание; в завершение этого ряда, который длится и поныне, произойдет новый синтез, а загадка и ответ станут единым целым» (См.: Crawley. The Idea of the Soul, p. 11).

87

87 «Божество дикарей» (фр.). – Примеч. ред.

88

88 Ср.: «Les reves sont pour les savages ce que la Bible est pour nous, la source de la revelation divine» [ «Сновидения для дикаря – то же, что Библия для нас, источник божественного откровения» (фр.). – Ред.] (См.: Gatschet. The Klamath Language, цит. по: Levy-Bruhl, p. 57).

89

89 Имеются в виду религиозные преобразования этого фараона, более известного под именем «Эхнатон»: верховным божеством Египта был «назначен» бог солнца Атон, в честь которого возвели даже новую столицу государства, а прочие боги оказались полузабытыми. – Примеч. пер.

90

90 «Христианская наука» – религиозное движение на основе либерального протестантизма, проповедует возможность обретения человеком «разума Христа» и подлинно духовного состояния вне телесных (бренных) ограничений. Под «теософией» автор явно имеет в виду не само по себе оккультное течение, познание Бога через постижение «таинственной сути вещей», а религиозно-мистическое учение Е. П. Блаватской о возможности для человека через духовные усилия воссоединиться с Абсолютом. Антропософия – религиозно-мистическое учение австрийского философа Р. Штайнера, достижение просветления через каббалистические и пифагорейские практики, освоение веданты и принципов натурфилософии. «Маздазнан» – новая зороастрийская религия, основной посыл которой состоит в том, что Землю надлежит снова превратить в сад, где человек станет вновь сотрудничать с Божеством; «провозвестником» этой веры объявил себя в конце XIX столетия в США немецкий иммигрант О. Ханиш. – Примеч. пер.

91

91 До бесконечности (лат.). – Примеч. ред.

92

92 См.: Levy-Bruhl, p. 57.

93

93 В зачаточном состоянии (лат.). – Примеч. ред.

94

94 Здесь: в сжатом виде (лат.). – Примеч. ред.

95

95 Война – отец всего (греч.); более развернуто высказывание Гераклита звучит так: «Война – отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными». – Примеч. пер.

96

96 Предписываемый законом. – Примеч. ред.

97

97 Söderblom. Das Werden des Gottesglaubens, p. 88 и далее и p. 175 и далее.

98

98 Согласно гностикам, «греховный» человеческий мир сотворен несовершенным демиургом, который как злое начало противопоставлялся доброму и благому Божеству. – Примеч. пер.

99

99 Букв. «вещь в себе» (нем.), нечто умопостигаемое; этот философский термин приобрел популярность в европейской культуре благодаря И. Канту и его «Критике чистого разума». – Примеч. пер.

100

100 Здесь: в предельном выражении (лат.). – Примеч. ред.

101

101 Я рассматривал ту же проблему под иным углом зрения в «Метаморфозах и символах либидо», абз. 653 и 680, и в «Психологических типах», абз. 322 и далее.

102

102 Необходимым условием (лат.). – Примеч. ред.

103

103 Иначе обстоит дело у первобытных племен, для которых добывание пищи играет гораздо более важную роль.

104

104 Вероятно, автор опирался на биографический очерк С. Цвейга, посвященный Ницше, где встречается это выражение («…он сжигает себя в непрестанном самоотрицании, путь его – путь всепожирающего огня»). Само рассуждение о «всепожирающем пламени» восходит к немецкому философу-идеалисту Ф. Шеллингу, который назвал «средоточие человека» в душе «всепожирающим огнем для каждой особенной воли» (см. «Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах»). – Примеч. пер.

105

105 Единственный в своем роде (лат.). – Примеч. ред.

106

106 См. статью «Инстинкт и бессознательное» в данном томе.

107

107 «Раб, народ и угнетатель…» // Гете И. В. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1975. Том 1 / Перевод В. Левика. – Примеч. ред.

108

108 У. Дж. Макги – американский изобретатель, этнограф и геолог-самоучка, популяризатор науки, на протяжении многих лет изучал быт и традиции индейцев Калифорнии и других штатов США. – Примеч. пер.

109

109 Обычно под «ваконда»/«ваканда» в этнографических трудах подразумевается так называемый «Великий Дух», высшее божество индейцев, способное принимать самые разные формы и вселяться в кого и во что угодно. – Примеч. пер.

110

110 Cм.: The Siouan Indians – A Preliminary Sketch, p. 182; Lovejoy. The Fundamental Concept of the Primitive Philosophy, p. 363.

111

111 См.: Lovejoy, p. 365.

112

112 Цит. по.: Levi- Bruhl, p. 141 и далее.

113

113 Имеется в виду современная Гана. – Примеч. пер.

114

114 См.: Tylor. Primitive Culture, II, p. 176, 205. [Рус. пер. – Тайлор Э. Первобытная культура. М., 1989. —Ред.] [Э. Б. Тайлор – британский религиовед, один из основоположников культурной антропологии и антропологии религии. – Примеч. пер.]

115

115 См.: Spencer and Gillen, p. 277 и далее, где о чуринге в качестве ритуального объекта говорится следующее: «Туземец имеет смутную и неопределенную, но при этом очень сильную убежденность в том, что любой священный объект, например чуринга, который передается из поколения в поколение, не только наделен магической силой, вложенной в него при сотворении, но и приобретает особого рода действенность от каждого человека, которому он принадлежал. Человек, владеющий такой чурингой, как, к примеру, эта змея, будет постоянно потирать ее рукой, напевая при этом историю Alcheringa с участием этой змеи, и постепенно начнет ощущать некую особую связь между ним и священным объектом – чувствовать, что от объекта к нему и от него к объекту переходит некая действенность». Фетиши заряжаются новой силой, если оставить их на несколько недель или месяцев возле другого сильного фетиша. Ср.: Pechuel-Loesche, p. 366. [Алчеринга, или время сновидений, – у австралийских аборигенов обозначение «начальной» эпохи, когда был сотворен мир; эта эпоха не заканчивается, но длится вечно в некоем параллельном измерении. – Примеч. пер.]

116

116 См.: Spencer and Gillen, p. 458.

117

117 См.: Unknown Mexico.

118

118 Индейский народ, проживающий в западной и центральной Мексике. – Примеч. пер.

119

119 Опьяняющий напиток из сока агавы. – Примеч. пер.

120

120 «…уичоли признают тождественность (благодаря закону партиципации) пшеницы, оленя, гикули (= мескаля) и пера, то это, конечно, известного рода классификация, установившаяся согласно их представлениям, классификация, руководящим принципом которой является циркуляция между всеми этими существами и предметами крайне важной для племени мистической силы». (Levy-Bruhl, p. 128, цит. с небольшой правкой по русскому переводу 1937 г.)

121

121 Американский этнолог и антрополог, первая женщина-президент Американского фольклорного общества, много лет прожила среди индейцев сиу, традиции и обычаи которых изучала.

122

122 Подобно слову wakonda, это слово обозначает некую высшую силу, которая присутствует во всем. – Примеч. пер.

123

123 Р. Г. Кодрингтон – англиканский священник и антрополог, автор первого в английской научной литературе описания устройства и культуры меланезийского общества (1891). – Примеч. пер.

124

124 См.: Codrington. The Melanesians, p. 118. Селигман в своей книге «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи», изобилующей ценными наблюдениями, рассуждает о bariaua (p. 446), которая также имеет отношение к понятию маны. [Ч. Г. Селигман – британский врач и этнолог, изучал быт и обычаи населения Шри-Ланки и племен Судана. – Примеч. пер.]

125

125 См.: Warnecke. Die Religion der Batak.

126

126 Н. Седерблум – шведский священник, архиепископ Уппсальский, профессор религиоведения, лауреат Нобелевской премии мира (1930). – Примеч. пер.

127

127 А. Лавджой – американский философ и историк науки. – Примеч. пер.

128

128 См.: Lovejoy, p. 380 и далее.

129

129 У Платона ноумен – умопостигаемое нечто, противопоставляемое феномену, т. е. тому, что воспринимается чувствами. – Примеч. пер.

130

130 Мистическая партиципация, или мистическая сопричастность (фр.). – Примеч. ред.

131

131 Ф. Р. Леман – немецкий этнограф и антрополог, позднее запятнал себя сотрудничеством с нацистами и с режимом апартеида в Южной Африке. – Примеч. пер.

132

132 См.: Der Ursprung der Religion und Kunst. [К. Т. Пройс – немецкий этнолог, изучал быт и традиции индейцев Латинской Америки. – Примеч. пер.]

133

133 См.: Das Wesen des Mana. [И. Рер – немецкий этнограф, оставивший след в науке именно этой статьей. – Примеч. ред.]

134

134 Ср. рассмотрение мною способа, каким Роберт Майер открыл понятие энергии: «О психологии бессознательного», абз. 106 и далее. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Психология бессознательного. М., 1996. —Ред.]

135

135 Селигман (p. 640 и далее) приводит наблюдения, которые, на мой взгляд, демонстрируют переход маны в анимистические персонификации. Таковы, к примеру, лабуни у народности гелариа в Новой Гвинее. Слово «лабуни» означает «подачу сигналов». Оно характеризует динамические (магические) эффекты, которые исходят или могут отсылаться в качестве сигналов из яичников (?) женщин, рожавших детей. Сами лабуни похожи на «теней», они пользуются мостами, чтобы пересекать потоки, превращаются в животных, но в остальном не обладают ни личностью, ни какой-либо определенной формой. Сходным здесь будет представление об ayik, которое я узнал среди элгонии в северной Кении. [Элгонии – африканская народность, обитавшая у горы Элгон на границе Уганды и Кении. Юнг употребляет общее название, но сегодня принято разделять эту народность на племена, говорящие на так называемых элгонийских языках – купсабини и сабаот. – Примеч. пер.]

136

136 Математические конструкты, появление которых было вызвано потребностью ученых в числовом измерении непрерывных величин. – Примеч. пер.

137

137 Сообразно обстановке (лат.). – Примеч. ред.

138

138 Название работы Ф. Ницше «Человеческое, слишком человеческое» (1878) в свое время приобрело такую популярность, что скрытые его упоминания регулярно встречались в научных и публицистических сочинениях других авторов. – Примеч. пер.

139

139 Понижение ментального уровня (фр.). В статье Дж. Р. Хола (Journal of Analytical Psychology, 1983, 28, p. 253–267) наглядно показана сводная «иерархия» ментальных уровней, которую выстраивал в своих работах П. Жане, и следует учитывать, что все рассуждения Жане о понижении или повышении уровня подразумевали именно эту иерархию. – Примеч. пер.

140

140 Музыкальная драма Р. Вагнера (1882), ответом на которую со стороны Ф. Ницше стала книга «Так говорил Заратустра» (1883–1885). В тексте Ницше можно отыскать немало отсылок к сюжету Вагнера, а сам композитор выведен в образе Чародея. Современные исследователи видят в конфликте «Парсифаля» и «Заратустры» противостояние римско-католического христианского догмата в форме мистерии и христианизированного мифа. – Примеч. пер.

141

141 Известно, что в поздний период жизни Ницше нередко подписывал свои письма как «Распятый», как «Антихристианин» или как «Дионис». Квинтэссенцией противопоставления Христа и Диониса в творчестве Ницше считаются философские трактаты «Сумерки идолов» (1888) и «Антихристианин» (1888). – Примеч. пер.

142

142 Ср.: «И отлучат тебя от людей, и будет обитание твое с полевыми зверями; травою будут кормить тебя, как вола, и семь времен пройдут над тобою, доколе познаешь, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет» (Дан. 4:29). – Примеч. пер.

143

143 Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Гл. «Ночная песнь» / Перевод Ю. Антоновского. – Примеч. ред.

144

144 Гипнагогия – промежуточное состояние между сном и явью, когда сознание воспринимает образы из бессознательного. – Примеч. пер.

145

145 В спиритизме и спиритуализме, а также в психоанализе – самопроизвольный процесс написания какого-либо текста в состоянии гипнотического, медиумического или медитативного транса. – Примеч. пер.

146

146 Дословно «инфляции Я» (нем.). – Примеч. ред.

147

147 Выслушаем и другую сторону (лат.). – Примеч. ред.

148

148 Отсылка к «Фаусту» И. В. Гете (часть первая, сцена первая). В русском переводе Н. Холодковского это замечание Фауста имеет утвердительную форму: «Вот знак другой. Он чувства мне иные // Внушает…» – Примеч. пер.

149

149 Третьего не дано (лат.). – Примеч. ред.

150

150 Букв. «с крупинкой соли» (лат.), т. е. иронически или критически. – Примеч. ред.

151

151 Э. де Кондильяк – французский философ, утверждал, что мир познаваем через ощущения, а рефлексия как осознание есть переработанное ощущение. – Примеч. пер.

152

152 Исключениями из этого правила являются процессы роста тканей, которые поддерживают в жизнеспособном состоянии в питательном растворе.

153

153 Ш. де Талейран-Перигор – французский политик и дипломат, прославился в том числе своим красноречием. – Примеч. пер.

154

154 В оригинале автор противопоставляет эпитеты из немецкого (interessant, reizend, gut, schön) и английского (fine, marvelous, grand, splendid, fascinating) языков. – Примеч. пер.

155

155 См.: Das psycho-galvanische Reflexphänomen. [О. Ферагут – швейцарский невролог, имя которого осталось в истории благодаря так называемой «складке Ферагута», т. е. набуханию века, якобы свойственному для тех, кто страдает от депрессии. – Примеч. пер.]

156

156 Американский врач, специалист по неврологии и аномальной психологии, приложил немало усилий к становлению психологии как самостоятельной науки. – Примеч. пер.

157

157 Имеются в виду механические игрушки (водолазы, чертики и др.), принцип действия которых подразумевает изменение плавучести при сжатии. Первое описание «бесов-водолазов» дал итальянский исследователь XVII столетия Р. Маджотти, а благодаря труду А. Кирхера «Искусство магнетизма» эти фигурки приобрели религиозно-мистическое значение (сам Кирхер использовал стеклянные фигурки из библейских сцен). К Р. Декарту эти игрушки не имеют ни малейшего отношения, хотя определение «картезианский» прилагается к ним с начала XVIII столетия. – Примеч. пер.

158

158 Немецкий философ, литературовед, член Баварской академии наук. – Примеч. пер.

159

159 См.: Auch Einer. Ср. мои «Психологические типы», абз. 568 и 699.

160

160 Букв. «отводящего порчу» (греч.). Апотропеическая магия – совокупность ритуалов и чар для защиты от какого-либо зла. – Примеч. пер.

161

161 В античной мифологии Эринии – богини мести и ненависти, которых, чтобы умилостивить и не навлечь на себя беду, иносказательно называли Эвменидами. – Примеч. пер.

162

162 В античной мифологии (Рим) пенаты – божества-покровители дома и домашнего очага, лары – божественные покровители семьи, хозяйства и общины. – Примеч. пер.

163

163 В фольклоре народов Северной Европы общее название сверхъестественных существ. – Примеч. пер.

164

164 Американский психолог и философ, «отец современной психологии», считал сознание функцией, которая развивается подобно прочим функциям организма. – Примеч. пер.

165

165 В медицине парапраксия – нарушение или извращение действий, когда результат не соответствует цели (например, стакан подносят к уху вместо рта). – Примеч. пер.

166

166 Царская дорога (лат.) – Примеч. ред.

167

167 См. работу Юнга «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» в настоящем издании. – Примеч. ред.

168

168 К. Г. Карус – немецкий художник, врач и психолог, автор таких сочинений, как «Лекции по психологии» (1831) и «Психея: по истории развития души» (1846). – Примеч. пер.

169

169 Нуминозное (лат.), т. е. интенсивно переживаемый религиозный опыт. – Примеч. пер.

170

170 Немецкий теолог и историк религии, утверждал, что «священное», «божественное» и сходные понятия воспринимаются человеком не как непосредственная данность, а как нечто «нуминозное», чуждое эмпирическому опыту. – Примеч. пер.

171

171 Букв. «внушающего трепет» (лат); Р. Отто полагал, что нуминозное внушает человеку ощущение «устрашающей тайны» (mysterium tremen-dum). – Примеч. пер.

172

172 Имеется в виду Первая мировая война. – Примеч. ред.

173

173 Э. Кречмер – немецкий психиатр и психолог, создатель типологии строения тел и темпераментов, утверждал, что существует зависимость между этими типами и психическими заболеваниями. – Примеч. пер.

174

174 Э. Фюрст – швейцарская исследовательница психологии, ученица К. Г. Юнга. – Примеч. пер.

175

175 Сборник статей под общей редакцией К. Г. Юнга был издан на немецком языке в 1918 г., на следующий год опубликован английский перевод. – Примеч. ред.

176

176 Э. Гобле д’Альвьелла, граф – бельгийский историк религии, ректор Свободного университета в Брюсселе, прославился книгой «Странствия символов», о которой упоминает автор. – Примеч. пер.

177

177 А. Дитерих – немецкий филолог и исследователь религии. – Примеч. пер.

178

178 Ср.: «Метаморфозы и символы либидо», абз. 151 и сл., 223 и далее; ср. также абз. 317 и далее и работу «Понятие коллективного бессознательного», абз. 105 и далее.

179

179 «Чистым листом» (лат.). – Примеч. ред.

180

180 Эктопсихическое – система связей между содержанием сознания и внешней средой, тогда как эндопсихическое есть система связей между содержанием сознания и бессознательными процессами. – Примеч. пер.

181

181 Коллективных представлениях (фр.). – Примеч. ред.

182

182 См. работу К. Юнга «Психологические типы», где это распределение по типам описывается подробно. – Примеч. ред.

183

183 См.: Rivers, Instinct and the Unconscious. [У. Риверс – британский невролог, психиатр и антрополог, занимался психотерапевтическим лечением участников Первой мировой войны, изучал быт аборигенов Торресова пролива, на основании клинических наблюдений выдвинул собственную психологическую теорию происхождения «психоневрозов». – Примеч. пер.]

184

184 См.: Reid, Essays on the Active Powers of Man, p. 103. [Т. Рид – шотландский философ, основоположник философской школы здравого смысла; его работы высоко ценил А. Шопенгауэр. – Примеч. пер.]

185

185 См.: Kant, Anthropologie, 1, par. 80 (p. 156). [Рус. пер. – Кант И. Антропология с прагматической точки зрения // Собрание сочинений: в 8 т. М., 1994. Т. 7. «Внутреннее принуждение способности желания к обладанию этим предметом еще до того, как его знают, – это инстинкт (как, например, половой инстинкт или побуждение животного к защите своих детенышей и т. п.)». – Ред.]

186

186 Британский этнолог и психолог, предшественник бихевиоризма, один из теоретиков эмерджентной эволюции (разум и сознание возникли независимо от прочих свойств и качеств человеческой природы). – Примеч. пер.

187

187 Британский философ и социолог, один из основоположников эволюционизма и основатель органической школы в социологии. – Примеч. пер.

188

188 См.: James, Principles of psychology, II, p. 391. [Рус. пер. и источник цитаты – Джеймс У. Психология. М., 1991. —Ред.]

189

189 См.: Kerner von Marilaum, Pflanzenleben II: Geschichte der Pflanzen, p. 153 и далее.

190

190 Cм. примечание к работе «О психической энергии» (абз. 55). – Примеч. ред.

191

191 Ср. определение «интуиции» в работе «Психологические типы» (абз. 733).

192

192 [Здесь Юнг впервые употребляет термин «архетип» (Archetypus). Ранее в своих работах он рассуждал применительно к тому же явлению о «примордиальном образе» или «прообразе» (Urbild), заимствовав этот термин у Буркхардта (см.: Юнг К. Г. Символы трансформации. М., 2000, абз. 45, примеч.; Юнг К. Г. О психологии бессознательного // Два очерка об аналитической психологии. М., 2006, абз. 108. —Ред.). Прообраз и архетип здесь и далее выступают как синонимы; это привело к некоторой путанице, и возникло мнение, будто теория унаследованных элементов Юнга предполагает наследуемость представлений (идей или образов), но сам автор неоднократно высказывался против этой линии рассуждений. Термин «прообраз», впрочем, явно служит автору этаким графическим обозначением архетипа, той бессознательной, по сути, сущности, которая, как указывает Юнг, есть априорная форма, наследуемый элемент представления, доступного сознанию. – Примеч. ред. к немецкому изданию. Я. Буркхардт – швейцарский ученый, основоположник культурологии. – Ред.]

193

193 Также термин «архетип» обнаруживается у Дионисия Ареопагита и в «Герметическом своде». [Подробнее об этом см. работу «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» в данном томе. Дионисий Ареопагит – христианский святой, которому приписывался корпус неоплатонических текстов. «Герметический свод» (или «Корпус») – собрание религиозно-мистических текстов, которые традиция приписывала античному теософу Гермесу Трисмегисту. – Ред.]

194

194 Н. Мальбранш – французский метафизик, утверждал, что все сущее в материальном мире – это идеи Бога, которые люди познают, познавая Божество. Ф. Бэкон – английский философ-эмпирик, выделявший несколько групп «идолов» (моделей, по Юнгу), которые являются источниками человеческих заблуждения: это «идолы рода», «идолы пещеры» (отсылка к знаменитому сюжету Платона), «идолы площади» и «идолы театра». – Примеч. пер.

195

195 См.: Herbert of Cherbury, Edward, Baron. De veritate (1624). [Э. Герберт, барон Чербери – английский религиозный философ и политик, основоположник деизма как философского направления. – Примеч. пер.]

196

196 См.: Die Ethik, 2 Teil. [Рус. пер. – Спиноза Б. Этика // Сочинения: в 2 т. М., 1999. Т. 1. Раздел «О природе и происхождении души» во второй части работы. – Ред.]

197

197 Как и устаревшее ныне понятие эфира, энергия и атом суть первобытные интуитивные «прозрения». Энергия примитивно выражалась в понятии маны, тогда как атом – в атоме Демокрита и «душевных искрах» австралийских аборигенов. [См. также: Юнг К. Г. О психологии бессознательного // Два очерка по аналитической психологии. М., 2006, абз. 108 и далее.]

198

198 В философии французского мыслителя А. Бергсона «творческая длительность» (durée créatrice) является важнейшим условием эволюции. Античный философ-неоплатоник Прокл в своих метафизических сочинениях много рассуждал об «эманациях» некоего первоэлемента, воплощаемых во множестве форм. Древнегреческий философ Гераклит учил, что есть «общее», которое подлежит распознаванию людьми. – Примеч. пер.

199

199 Немецкий зоолог, активно изучал психологию поведения животных. – Примеч. пер.

200

200 В названии статьи на немецком языке использовано слово «Seele» – буквально «душа», – но вследствие очевидной «метафизичности» последнего понятия в русском словоупотреблении было принято решение, исходя из контекста рассуждений автора, остановиться на термине «психическое». Отметим также, что в русском юнгианстве нет, насколько можно судить по опубликованным переводам работ Юнга, единого мнения по данному поводу: одни говорят о «психическом», другие о «психе», третьи о «душе». – Примеч. пер.

201

201 Нет ничего в разуме, чего бы не было ранее в чувствах (лат.). Тезис, восходящий к Аристотелю, основное положение сенсуализма (Д. Локк). Г. Лейбниц дополнил этот посыл комментарием – «кроме самого разума» (nisi inlellectus ipse). – Примеч. пер.

202

202 Оговорки выдают правду (лат.). – Примеч. ред.

203

203 Букв. «истерический комок» (лат.), ощущение инородного тела (реального или мнимого) в горле под воздействием аффекта. – Примеч. пер.

204

204 Быт. 3:15.

205

205 Цит. по: Erman, Aegypten und aegyptisches Leben im Altertum, p. 360, курсив автора. [Рус. пер. и источник цитаты – Эрман А. Жизнь в древнем Египте. М., 2008 / Перевод И. Петровской. – Ред.] [Адольф Эрман – знаменитый немецкий египтолог, основатель берлинской школы в египтологии, одним из первых среди ученых своего времени попытался обобщить все накопленные к тому периоду сведения о Древнем Египте. – Примеч. пер.]

206

206 Разновидность парамнезии – расстройства памяти; при криптомнезии (букв. «тайное забывание») забывается или не выделяется источник полученной информации. – Примеч. пер.

207

207 Подобно тому как (лат.). – Примеч. ред.

208

208 Святая суббота (лат.), иначе Великая или Страстная суббота, литургический праздник, предшествующий Пасхе. – Примеч. пер.

209

209 С точки зрения вечности (лат.). – Примеч. ред.

210

210 Cм. примечание к работе «Значение конституции и наследственности для психологии» (абз. 228) в настоящем томе. – Примеч. ред.

211

211 См. выше, абз. 228. —Примеч. ред. немецкого издания.

212

212 См.: Eine Mithrasliturgie, p. 8/7.

213

213 Ср. в переводе В. Вересаева: «Мгновенно из носа густою струею // Хлынула кровь человечья». Одиссея, песнь XXII. – Примеч. пер.

214

214 Как Юнг узнал впоследствии, издание 1910 г. было в действительности вторым, а первая публикация работы Дитериха состоялось в 1903 г. Но пациента поместили в клинику за несколько лет до 1903 г. – Примеч. ред. немецкого издания.

215

215 Сошествие Святого Духа на апостолов (Деян. 2:1-18); в русской традиции чаще говорят о празднике в этот день как о Троицыне или Духове дне. – Примеч. пер.

216

216 Ин. 3:8. – Примеч. ред.

217

217 Европейский протей (Proteus anguinus) – хвостатая амфибия, обитающая в подземных озерах, слепая от рождения. – Примеч. пер.

218

218 Мистической сопричастности (фр.). – Примеч. ред.

219

219 См. примечание к работе «О психической энергии» (абз. 129) в настоящем издании. – Примеч. ред.

220

220 В ряде языков слово «луна» – мужского рода, и на этом гендерном качестве основано немалое число дошедших до нас мифов. – Примеч. пер.

221

221 Согласно античной мифологии, козлоногими были фавны и сатиры, составлявшие «дружину» бога Диониса. Также в формулировке автора (mit dionysischen bocksbeinen) можно усмотреть отсылку к «дионисийству» как творческому, плодородному началу жизни по Ф. Ницше. – Примеч. пер.

222

222 Элевсинские мистерии – в античности обряды инициации в культах богинь плодородия Деметры и Персефоны. Иакх (возможно, одно из ритуальных имен Диониса как «сына» Деметры) – «обрядовое» божество этих мистерий. – Примеч. пер.

223

223 В фольклоре северных народов Европы никсы – сверхъестественные существа, обитающие в водоемах; по преданиям, они часто обольщают юных девушек. – Примеч. пер.

224

224 Богиня любви и красоты в шумеро-аккадском пантеоне, покровительница героя Гильгамеша. – Примеч. пер.

225

225 Платон. «Федр»: «Занебесную область не воспел никто из здешних поэтов, да никогда и не воспоет по достоинству. Она же вот какова (ведь надо наконец осмелиться сказать истину, особенно когда говоришь об истине): эту область занимает бесцветная, без очертаний, неосязаемая сущность, подлинно существующая, зримая лишь кормчему души – уму; на нее-то и направлен истинный род знания» (перевод А. Егунова). – Примеч. пер.

226

226 Здесь: в бенедиктинских текстах (лат.). – Примеч. ред.

227

227 Как бы заново рожденного (лат.). – Примеч. ред.

228

228 Верховный понтифик (лат.), римские папы носят этот титул с 440 г. – Примеч. пер.

229

229 Мать-церковь, великая мать (лат.). – Примеч. ред.

230

230 Cм.: Siebeck Hermann, Geschichte der Psychologie.

231

231 Данное замечание справедливо только для старой психологии. В Новейшее время налицо значительное изменение точки зрения.

232

232 Прислужницы психологии (лат.). – Примеч. ред.

233

233 См.: Psychologia empirica. [Х. фон Вольф – немецкий ученый-энциклопедист, основоположник языка рассуждений классической немецкой философии. – Примеч. пер.]

234

234 В англосаксонских странах существует степень доктора наук, а психологам предоставляется большая независимость.

235

235 Ныне ситуация несколько улучшилась.

236

236 Выделено автором. Цит. по: Вундт В. Очерк психологии. СПб., 1896 / Перевод Г. Паперна. – Примеч. ред.

237

237 Следовательно (лат.). – Примеч. ред.

238

238 Немецкий философ и психолог, родоначальник эмпирической психологии в Германии. – Примеч. пер.

239

239 См.: Guido Villa, Einleitung in die Psychologie der Gegenwart, p. 339. (Цит. по: Гербарт И. Психология. М., 2007 / Перевод А. Введенского. – Ред.)

240

240 Там же.

241

241 См.: Wundt, Grundzuge der physiologischen Psychologie, III, p. 327. [Рус. пер. – Вундт В. Основания психофизической психологии. В 2 т. СПб., 1880–1881. —Ред.]

242

242 Там же, p. 326.

243

243 См.: Janet, L’Automatisme psychologique, p. 238 и далее и 243. [Рус. пер. – Жане П. Психический автоматизм: Экспериментальное исследование низших форм психической деятельности человека. СПб., 2009. —Ред.]

244

244 Г. Фехнер – немецкий психолог, основоположник психофизиологии, оказавший немалое влияние на В. Вундта и З. Фрейда. – Примеч. пер.

245

245 См.: Elemente der Psychophysik, II, p. 438 и далее. Фехнер заявлял, что «идея психофизического порога… создает прочную основу для идеи бессознательного как таковой. Психология не может вычленять представления из бессознательного восприятия и даже из проявлений этого восприятия».

246

246 Букв. «черный зверь» (фр.), опасность, объект неприятия. – Примеч. ред.

247

247 См.: Grundzüge der physiologischen Psychologie, III, p. 328.

248

248 Имеется в виду наглядное сравнение из «Критики чистого разума» И. Канта: «…в действительном содержится не больше, чем в только возможном. Сто действительных талеров не содержат в себе ни на йоту больше, чем сто возможных талеров. В самом деле, так как возможные талеры означают понятие, а действительные талеры – предмет и его полагание само по себе, то в случае, если бы предмет содержал в себе больше чем понятие, мое понятие не выражало бы всего предмета и, следовательно, не было бы адекватным ему. Но мое имущество больше при наличии ста действительных талеров, чем при одном лишь понятии их (т. е. возможности их)» (перевод Н. Лосского). – Примеч. пер.

249

249 См.: Ibid., p. 326. Также: Wolff, Vernunftige Gedanken won Gott, der Welt, und der Seek des Menschen, par. 193. [Рус. пер. – Вольф Х. Разумные мысли о силах человеческого разума и их исправном употреблении в познании правды. СПб., 1765. —Ред.]

250

250 Cм.: Ethnische Elementargedanken in der Lehre vom Meschen и Der mesch in der Geschichte, I, p. 166 и далее, 213 и далее; II, p. 241 и далее. [А. Бастиан – немецкий этнограф и философ, утверждал наличие в первобытной культуре «элементарных мыслей», из которых впоследствии якобы складывается «зрелая культура». – Примеч. пер.]

251

251 См.: Völkerpsychologie, V, 2 Teil, p. 460.

252

252 Там же, IV, 1 Teil, p. 41.

253

253 Фехнер писал: «Восприятие и представления в бессознательном состоянии, конечно, прекращают существование в качестве реальных… но иногда остаются внутри нас в виде психофизической активности», и т. д. (II, р. 438 и далее). Этот вывод довольно поспешен, поскольку психические процессы остаются в большей или меньшей степени теми же самыми, вне зависимости от того, существует сознание или нет. Всякое «представление» возникает не только благодаря своей «представимости», но и, что важнее, в силу собственного психического права.

254

254 См.: Der Begriff des Unbewussten, p. 146 и далее; Grundtatsachen des Seelenlebens, p. 125 и далее.

255

255 См.: Leitfaden der Psychologie, p. 64.

256

256 Там же, p. 65 и далее (выделено мною. – К. Г. Юнг).

257

257 Немецкий философ и психолог, сотрудничал с П. Жане и З. Фрейдом, ввел в научный оборот термин «парапсихология». – Примеч. пер.

258

258 См. примечания к работам «О психической энергии» (абз. 37) и «Обзор теории комплексов» (абз. 212) в настоящем издании. – Примеч. ред.

259

259 Позволю себе привести слова Уильяма Джеймса о важности обнаружения бессознательного: «Самым значительным и важным шагом вперед, совершенным психологией с тех пор, как я еще в студенческие годы занялся изучением ее, я считаю сделанное впервые в 1886 г. открытие, что… сознание не ограничивается обыкновенным «полем», с его «центром» и «окраинами», но охватывает еще целый ряд воспоминаний, мыслей, ощущений, которые находятся совершенно за пределами основного сознания и тем не менее должны быть признаны своеобразными фактами сознания, обнаруживающими свое существование несомненными признаками. Я считаю это открытие важнейшим из завоеваний психологии, потому что оно открыло перед нами совершенно неожиданные свойства душевной организации человека. Никакое другое психологическое открытие не может сравниться с этим по глубине своего значения. См.: The Varieties of Religious Experience, p. 244. [Рус. пер. и источник цитаты – Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. М., 2017, стр. 183 / Перевод В. Малахиевой-Мирович, М. Шик. – Ред.]

260

260 Математик однажды заметил, что все в науке было создано человеком, за исключением чисел, которые сотворил Бог. [Автор неточно цитирует немецкого математика Л. Кронекера, который, как утверждает его биограф, однажды заметил: «Бог создал целые числа, а все остальное придумано человеком». – Примеч. пер.]

261

261 Гегель в «Энциклопедии философских наук» говорил о «вакхическом боге, не обуздывающем и не постигающем самого себя». – Примеч. пер.

262

262 Отсылка к событиям и результату двух мировых войн. – Примеч. пер.

263

263 Санитарный кордон (фр.). – Примеч. ред.

264

264 Льюэс в работе «Физические основания разума» (The Physical Basic of Mind) полагает все это само собой разумеющимся. Так, на с. 358 он пишет: «Чувственное восприятие проявляется различными способами и в различных видах, это может быть собственно восприятие, фантазия, эмоция, воление, сознательные, подсознательные или бессознательные». С. 363: «Сознание и бессознательное дополняют друг друга, оба принадлежат к области восприятия ощущений. Каждый из бессознательных процессов воздействует на организм, изменяет его общее состояние и способен единовременно породить такое яркое ощущение, что сила, его балансирующая, утратит равновесие». С. 367: «Существует множество непроизвольных действий, которые мы отчетливо сознаем, и множество произвольных действий, которые мы то сознаем, то перестаем осознавать и которые попадают то в подсознательные, то в бессознательные… Мысль в одно мгновение пролетает бессознательно, а в другое осознается, оставаясь все время той же самой мыслью… так и поэтому действие, то произвольное, то непроизвольное, остается тем же самым действием». Льюэс, разумеется, заходит слишком далеко, когда утверждает (с. 373): «Не существует реального и строгого различия между произвольными и непроизвольными действиями». Мир из различий порою вполне наблюдаем. [Дж. Г. Льюэс – британский философ и литературный критик, а также физиолог-любитель, выдвинул, в частности, гипотезу о функциональной индифферентности нервов. – Примеч. пер.]

265

265 См.: Fechner, II, p. 438 и далее.

266

266 В себе, как таковых (нем.). – Примеч. ред.

267

267 Не принимаю здесь в расчет «Умного Ганса» и собаку, рассуждавшую о «древней душе». [ «Умный Ганс – лошадь, якобы умевшая выполнять арифметические действия; немецкий психолог О. Пфунгст в начале XX столетия доказал, что животное всего-навсего реагировало на поведение своего хозяина и зрителей. После расследования Пфунгста в психологии закрепился термин «эффект Умного Ганса». По поводу собаки остается непонятным, что имел в виду автор. – Примеч. пер.]

268

268 См.: James. The Varieties, p. 232.

269

269 Предположительно (лат.). – Примеч. ред.

270

270 Природа непрерывна (букв. «не делает скачков», лат.). – Примеч. ред.

271

271 Х. Дриш – немецкий биолог-виталист, противник дарвинизма. – Примеч. пер.

272

272 См.: Philosophie des Organischen, p. 357. [Рус. пер. – Дриш Х. Витализм. Его история и система. М., 1915. —Ред.]

273

273 Там же, p. 487.

274

274 Швейцарский психиатр, ввел в употребление понятия шизофрении и аутизма. – Примеч. пер.

275

275 См.: Die Psychoide als Prinzip der organischen Entwicklung, p. 11. Слово образовано от Psyche (ψυχοειδής = «душеподобный»).

276

276 Там же, p. 11.

277

277 В психоанализе энграфия – запечатление психического комплекса в органической субстанции; экфория есть вызывание комплекса в сознание через какую-либо его часть. – Примеч. пер.

278

278 Там же, p. 33.

279

279 Дословно «корковой» и «спинно-мозговой». – Примеч. ред.

280

280 Для меня употребление слова «психоидное» обосновано тем, что, хотя я сам опираюсь на иную область восприятия, оно обозначает приблизительно ту же самую группу явлений, которую имел в виду Блейлер. Буземан в своей книге «Единство психологии» (Die Einheit der Psychologie, p. 31) называет такое недифференцированное психическое «микропсихическим». [А. Буземан – немецкий психолог, лингвист и педагог, один из предшественников квантитативной лингвистики. – Примеч. пер.]

281

281 Особенно горячо возражают против термина «сверхсознание» люди, угодившие под влияние индийской философии. Они обычно не в состоянии понять, что их возражение применимо лишь к гипотезе о существовании «подсознания», и я сам избегаю пользоваться этим двусмысленным термином. С другой стороны, мое понятие бессознательного оставляет открытым вопрос о местопребывании сознания и бессознательного («выше» или «ниже»), так как я рассматриваю психическое в целом.

282

282 См., в частности, «Философию бессознательного» (Philosophie des Unbewussten, 1869) фон Гартмана.

283

283 О достижениях Жане см.: Jean Paulus, Le Probleme de l’hallucination et revolution de la psychologie d’Esquirol a Pierre Janet.

284

284 В этой связи следует также упомянуть видного швейцарского психолога Теодора Флурнуа и его главный труд «От Индии до планеты Марс» (Des Indes a la Planete Mars, 1900). Кроме того, отметим У. Б. Карпентера («Принципы душевной физиологии», Principles of Mental Physiology, 1874) и Дж. Г. Льюэса («Вопросы жизни и разума», Problems of Life and Mind, 1873–1879). О Фредерике Майерсе см. п. 23 и 47.

285

285 Имеется в виду Австро-Венгерская империя. – Примеч. пер.

286

286 Эта «двусмысленность» инстинктов, как показал Э. Марэ в экспериментах с обезьянами (см.: The Soul of the White Ant, p. 429), в какой-то степени связана с превосходством желания обучаться над инстинктами, что очевидно и в случае с человеком. Об инстинктах см.: Szondi, Experimentelle Triebdiagnostik und Triebpathologie. [Э. Марэ – южноафриканский натуралист, первым начал изучать поведение приматов в естественной среде обитания. – Примеч. пер.]

287

287 «Инстинкты суть физиологические и психические наклонности, которые… побуждают организм двигаться в четко определенном направлении» (см.: Jerusalem, Lehrbuch der Psychologie, p. 192). Кюльпе, впрочем, говорит об инстинктах как о «сплаве чувства и органических ощущений» (см.: Grundriss der Psychologie, p. 322). [О Кюльпе см. примечание к работе «О психической энергии» (абз. 11) в настоящем издании. – Примеч. ред.]

288

288 См.: Les Nevroses, p. 384 и далее. [Рус. пер. – Жане П. Неврозы и фиксированные идеи. М., 1911. —Ред.]

289

289 Высшая и низшая составляющие функции (фр.). – Примеч. ред.

290

290 По словам Жане (р. 384), «мы должны различать в каждой функции, по-видимому, низшую и высшую части. Когда функция используется продолжительное время, в ней обнаруживаются составляющие, чрезвычайно древние, свободно функционирующие и представляемые совершенно особыми, специфическими органами… Это низшие части функции. Но, по моему мнению, в каждой функции также присутствуют и высшие части, которые обеспечивают приспосабливание функции к более новым и значительно менее привычным обстоятельствам, которые представляются органами, дифференцированными в заметно меньшей степени». При этом высшая часть функции состоит в «ее адаптации к конкретным обстоятельствам текущего момента, в котором мы должны ее использовать».

291

291 См.: Instinct and the Unconscious.

292

292 Это чисто психологическая формулировка, которая не имеет ничего общего с философской проблемой индетерминизма.

293

293 См.: Die «Seele» als elementarer Naturfaktor, p. 80 и 82. «Индивидуальные раздражители сообщают… «первоначально познающего» об аномальном состоянии, и тогда этот «познающий» не только просит лекарство, но и знает, каково оно должно быть».

294

294 См. раздел F настоящей статьи: «Бессознательное как множественное сознание».

295

295 Противоречие в определении (лат.). – Примеч. ред.

296

296 Джеймс также рассуждал о «трансмаргинальном поле» сознания и отождествлял его с «сублиминальным сознанием» Майерса, одного из основателей Британского общества психических исследований (см.: Proceedings S. P.R., VII, 1892, p. 298 и далее; а также: James, Frederic Myers’ Service to Psychology, ibid., XVII, 1901, p. 13 и далее). Относительно поля сознания Джеймс писал в «Многообразии религиозного опыта»: «Когда мы говорим о «поле сознания», мы должны отметить, как самую характерную черту последнего, неопределенность его окраинных областей. Содержание этих областей почти не попадает в сферу внимания; тем не менее оно существует и оказывает влияние на нашу душевную деятельность и даже на то направление, какое примет в ближайший момент наше внимание. Оно является как бы «магнитным полем», внутри которого, подобно стрелке компаса, вращается центр нашей духовной энергии, когда одна фаза сознания сменяется в нас другой. Все наши воспоминания носятся над этим полем, готовые войти в его пределы от малейшего прикосновения; точно так же непрерывно находится в сфере его влияния наше эмпирическое Я, т. е. вся совокупность сил, импульсов и знаний, как находящихся в действии, так и не принимающих в данную минуту активного участия в нашей внутренней жизни. Граница между тем, что в данную минуту актуально и что потенциально в нашем сознании, так неопределенна, что всегда трудно сказать относительно какого-нибудь элемента душевной жизни, сознаваем ли он или нет» (Рус. изд., стр. 182. – Ред.).

297

297 Психический автоматизм (фр.). – Примеч. ред.

298

298 При шизофренической диссоциации нет таких изменений в сознательном состоянии, поскольку комплексы принимаются не полноценным, а фрагментированным сознанием. Вот почему они так часто появляются в исходном, архаическом состоянии.

299

299 Для Гете красный цвет обладал духовным значением, но таково было его учение о чувствах. Можно предполагать здесь алхимическое и розенкрейцеровское влияние – вспомним о красной тинктуре и о карбункулах. См. мою работу «Психология и алхимия», абз. 552.

300

300 На что указывал еще Блейлер. См.: Bleuler, Naturgeschichte der Seele und ihres Bewusstwerdens, p. 300 и далее.

301

301 Явным исключением будет психоидное бессознательное, которое охватывает процессы, неспособные осознаваться и потому лишь «квази-психические».

302

302 Тем самым (лат.). – Примеч. ред.

303

303 См. мою работу «Психология и алхимия», абз. 172.

304

304 «Заря восходящая», алхимический трактат XV столетия, приписывается Фоме Аквинскому или Псевдо-Аквинату. По содержанию трактат представляет собой перевод на латынь сочинения «Серебряные воды» арабского мистика и алхимика ибн-Умайля. – Примеч. пер.

305

305 См.: Artis auriferae I, p. 208, предположительно, цитата из Морена (см. абз. 394 настоящего тома. То же самое повторяет Милиус: Philosophia reformata, p. 146, а на стр. 149 он добавляет слова «scintillas aureas» – «золотые искры». [И. Милиус – немецкий музыкант и алхимик. – Примеч. пер.]

306

306 Г. Кунрат – немецкий врач, философ и алхимик, практиковавший христианизированную «естественную» магию. – Примеч. пер.

307

307 «Variae eius radii atque scintillae, per totius ingentem materiei primae massae molem hinc inde dispersae ac dissipatae: inque mundi partibus disiunctis etiam et loco et corporis mole, necnon circumscriptione, postea separatis… unius Animae universalis scintillae nunc etiam inhabitantes» – «Его различные лучи и искры рассыпаются и рассеиваются по всему необъятному простору первичной материи; ныне искры единой всеобщей души населяют эти разъединенные части мироздания, каковые ранее отделились от места и громады тела и даже от окружающего ее пространства». См.: Amphitheatrum sapientiae aeternae solius verae, p. 195, 198.

308

308 Там же, p. 197. Ср. с гностической доктриной о Семенах Света, собираемых Девой Света, и с манихейским учением о частицах света, которые поглощаются телом как ритуальная пища, своего рода причастие, когда человек ест дыню. Наиболее раннее упоминание об этом встречается, полагаю, у Иринея (Καρπιστήϛ, возможно, в значении «собиратель». – см.: Irenaeus, Contra haereses, I, 2 и 4. О дынях см.: v. Franz, Der Traum des Descartes. [Ириней Лионский – один из отцов церкви, ведущий богослов II столетия, автор множества посланий, поучений и библейских толкований. – Примеч. пер.]

309

309 «Mens humani animi scintilla altior et lucidior» – «Ум человеческой души есть наивысшая и ярчайшая искра». См.: Amphitheatrum, p. 63.

310

310 Cм.: Khunrath, Von hylealischen Chaos, p. 63. (Имеется в виду библейская книге Премудрости Соломона. В синодальном переводе (Прем. 1:7): «Дух Господа наполняет вселенную и, как все объемлющий, знает всякое слово». – Примеч. пер.)

311

311 Кунрат ставит как синонимы «forma aquina, pontica… limus terrae Adamae… Azoth… Mercurius» («форма водная, подобная морю… слизь земли Адама… азот… ртуть»). См.: Chaos, p. 216.

312

312 Там же.

313

313 «Formae scintillaeve Animae Mundi» («формы искристые мировой души») Кунрат также именует «rationes seminariae Naturae specificae» («семена-идеи Природы, источник разнообразия»), воспроизводя тем самым Древнее представление. Сходно называет scintilla «энтелехией». См.: Chaos, p. 189, 65.

314

314 См.: ed. Huser, X, p. 206; ed. Sudnoff, XII, p. 231.

315

315 См.: Chaos, p. 94.

316

316 См.: Chaos, p. 249.

317

317 См.: Chaos, p. 54. В этом он сходится с Парацельсом, который называл lumen naturae квинтэссенцией, извлеченной из четырех стихий самим Господом (ed. Sudnoff, XII, p. 36, 304).

318

318 Также Игнатий Богоносец, ученик Иоанна Богослова и третий епископ Антиохийский, считается автором семи дошедших до нашего времени посланий к различным христианским общинам. – Примеч. пер.

319

319 См.: XIX, 1 и далее. [Рус. пер. и источник цитаты – Ранние Отцы Церкви. Антология. Брюссель, 1998. —Ред.]

320

320 Г. Дорн – бельгийский философ, врач, книжник и алхимик, ревностный сторонник учения Парацельса. – Примеч. пер.

321

321 См.: Theatrum chemicum, 1602, I, De speculativa philosophia, p. 275.

322

322 «Sol est invisibilis in hominibus, in terra vero visibilis, tamen ex uno et eodem sole sunt ambo!» («Солнце, в человеке незримое, но видимое с тверди земной, есть одно и то же солнце»). Там же, p. 308.

323

323 «Et vita erat lux hominum. Et lux in tenebris lucet» («…и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит»). Ин. 1: 4–5.

324

324 См.: De speculativa philosophia, p. 460.

325

325 См.: Huser, X, p. 19; Sudhoff, XII, p. 23. «Что присутствует в свете природы, есть при том творение звездное».

326

326 См.: Philosophia sagax, Huser, X, p. 1; Sudhoff, XII, p. 3.

327

327 Там же, p. 3 и далее (p. 5 и далее).

328

328 Апостолов именуют «астрологами». Там же, p. 23 (27).

329

329 Там же, p. 54 (62).

330

330 Там же, p. 344 (386). Последняя фраза отсылает к Евангелию от Матфея: «Вы – свет мира» (Мф. 1: 14).

331

331 Там же, p. 409 (456 и сл.).

332

332 «…подобно петухам, что криком пророчат смену погоды, и павлинам, что предвещают криком смерть своему хозяину… все сие происходит от врожденного духа и есть свет природы». См.: Fragmenta medica: De morbis somnii, Huser, V, p. 130; Sudhoff, IX, p. 361.

333

333 См.: Liber de generatione hominis, Huser, VIII, p. 172; Sudhoff, I, p. 300.

334

334 См.: De vita longa, изд. Адамом фон Боденштайном, Lib. V, cap. ii. [А. фон Боденштайн – швейцарский врач и алхимик, публикатор и популяризатор сочинений Парацельса. – Примеч. пер.]

335

335 См.: Philosophia sagax, Huser, X, p. 341; Sudhoff, XII, p. 382. «Ясно теперь, что всякая человеческая мудрость в бренном теле заключена в свете природы». Это «человеческий свет вечной мудрости» (там же, p. 395 или р. 441).

336

336 См.: Liber de generatione hominis, Huser, VIII, p. 171 и далее; Sudhoff, I, p. 299 и далее.

337

337 «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лк. 12: 49).

338

338 См.: Fragmenta cum libro de fundamento sapientiae, Huser, IX, p. 448; Sudhoff, XIII, p. 325 и сл.

339

339 См.: Philosophia sagax, X, p. 46 (XII, p. 53).

340

340 Там же, p. 79 (94).

341

341 См.: Practica in scientiam divinationis, Huser, X, p. 438; Sudhoff, XII, p. 488.

342

342 См.: Liber de Caducis, Huser, IV, p. 274; Sudhoff, VIII, p. 298.

343

343 В Hieroglyphica Гораполлона звездное небо есть Божество, неотвратимая Судьба, символизируемая цифрой «5»; предположительно, это отсылка к квинкунксу. [Гораполлон – египетский жрец, предполагаемый автор указанного трактата IV века. Квинкункс – геометрический узор из пяти точек, причем четыре из них образуют квадрат или прямоугольник, а пятая находится в центре. Своим названием этот узор обязан одноименной древнеримской монете. – Примеч. пер.]

344

344 См.: Paracelsus als geistige Erscheinung, par. 148. [Генрих Корнелиус Неттесгеймский, он же Агриппа – немецкий врач, натурфилософ и алхимик, оставил подробное описание магических практик в книге «Оккультная философия». – Примеч. пер.]

345

345 См.: De occulta philosophia, p. LXVIII и LXIV: «Nam iuxta Platonicorum doctrinam, est rebus inferioribus vis quaedam insita, per quam magna ex parte cum superioribus conveniunt, unde etiam animalium taciti consensus cum divinis corporibus consentire videntur, atque his viribus eorum corpora et affectus affici» («Согласно учению Платона, низшим сущностям свойственна некая добродетель, посредством которой они входят в тесное соответствие с высшими сущностями; из этого может быть заключено, что животные молчаливо угождают божественным телам и что их тела и позывы подвластны этим добродетелям»).

346

346 Французский философ-схоласт, духовник короля Людовика Святого. – Примеч. пер.

347

347 А. фон Больштедт, немецкий теолог-схоласт и натурфилософ. – Примеч. пер.

348

348 См.: Thorndike, History of Magic and Experimental Science, II, p. 348 и далее.

349

349 См.: Picavet, Essais sur l’histoire generale et comparee des theologies et des philosophies medievales, p. 207. [Гийом из Конша – французский философ и богослов, утверждал, что платонизм не противоречит христианской вере. – Примеч. пер.]

350

350 В астрологии Меркурий – отражение взаимодействия, вариативности и приспосабливаемости. – Примеч. пер.

351

351 См.: «Психология и алхимия», абз. 172, 266, 445, 505 и 517.

352

352 Легендарный отшельник, якобы обитавший неподалеку от Иерусалима. Ему приписывается алхимический трактат (будто бы перевод на латынь с арабского), который заложил основы занятия алхимией в Центральной Европе. – Примеч. пер.

353

353 См.: Artis auriferae, I: Liber de compositione Alchemiae, p. 32. «Чистое лато готовится до тех пор, пока не начнет сиять, подобно рыбьему глазу». То есть уже здесь «oculi piscium» уподобляется scientillae. [Лато или латон – алхимический термин, возможно, обозначение латуни, символическое «нечистое тело». – Примеч. пер.]

354

354 Один из наиболее известных английских алхимиков, автор сочинений, которые сохраняли свое влияние вплоть до XVIII столетия и к которым, по легенде, обращался даже И. Ньютон. – Примеч. пер.

355

355 См.: Opera omnia chemica, p. 159.

356

356 Французский алхимик, якобы сумевший получить философский камень и эликсир жизни. – Примеч. пер.

357

357 Сюда же: «…на этом одном камне семь очей» (Зах. 3: 9).

358

358 См.: Eirenaeus Orandus, Nicholas Flamel: His Exposition of the Hieroglyphicall Figures etc.

359

359 Эта мифологема достаточно важна для толкования cauda pavonis (хвоста павлина).

360

360 Арат из Сол – древнегреческий поэт, автор астрономической поэмы «Явления» и дидактической поэмы «Признаки погоды», а также ряда других сочинений. Ипполит Римский – богослов и один из плодовитейших раннехристианских авторов; вероятно, Юнг имел в виду его сочинение «О Пасхе», где приводятся расчеты пасхального календаря на шестнадцать лет вперед. – Примеч. пер.

361

361 «Tετάχθαι γàp νομίζονσι κατὰ τòν ἀρκτικòν πόλον τòν Δράκοντα, τòν ὄφιν, άπò τoῦ ύψηλοτάτου πόλου πάντα ἐπlβλέποντα καί πάντα ἐφορῶντα, ἵνα μηδέν τῶν πραττομένων αὐτόν λάθη». См.: Elenchos, IV, 47, 2.

362

362 См.: Textes et monuments figures relatifs aux mystères de Mithra, I, p. 80. [Ф. Кюмон – бельгийский археолог и историк, исследователь культа Митры и ближневосточных религий. – Примеч. пер.]

363

363 «Πρὀέταξε τòν αὐτòν δράκοντα βαστάζειν ἕξ ζῴδια ἐπὶ τoῦ νώτου αὐτòῦ». См.: Pitra, ed., Analecla sacra, V, p. 300. Цит. по: Eisler, Weltenmantel und Himrnelszelt, II, p. 389, 5.

364

364 Р. Айслер – австрийский энциклопедист, автор многочисленных трудов по мифологии, сравнительному религиоведению, библеистике, истории, психоанализу, политике и другим темам. – Примеч. пер.

365

365 При Херонее в 338 г. до н. э. македонский царь Филипп, отец Александра, разгромил объединенное войско греческих городов-государств. – Примеч. пер.

366

366 Архетипом мироздания (лат.). – Примеч. ред.

367

367 См.: Ludovicus Gonsalvus. Acta antiquisima. [Рус. пер. – Лойола И. Рассказ паломника о своей жизни, или автобиография. М., 2002. —Ред.]

368

368 Также Игнатий видел наяву «res quaedam rotunda tanquam ex auro et magna» («некие круглые предметы, будто сделанные из золота и большие»). Он истолковал это видение как явление Христа в образе солнца. См.: Funk, Ignatius von Loyola, p. 57, 65, 74 и 112.

369

369 См.: Hildebrandt, Lieder des Rigveda, p. 130. [Рус. пер. и источник цитаты – Ригведа. Мандалы IX–X. М., 1999 / Перевод Т. Елизаренковой. – Ред.]

370

370 Моноим – арабский гностик конца II столетия, о котором известно лишь по упоминаниям в сочинении христианского автора Ипполита Римского «Обличение всех ересей». – Примеч. пер.

371

371 См.: Elenchos, VIII, 12, 5.

372

372 Там же, VIII, 12, 2.

373

373 Ср. алхимическое изречение: «Seminate aurum in terram albam foliatam» («Ищи золото в белой земле, покрытой листьями»).

374

374 Ср. с моими замечаниями по поводу «объединяющего символа» в «Психологических типах», абз. 318–374 и 434–450.

375

375 Фрейд тоже пришел к этому парадоксальному выводу. Так, в одной его статье из сборника «О технике психоанализа и метапсихологии» (1924) говорится: «Инстинкт никогда не сможет стать объектом сознания – на это способна лишь идея, которая представляет инстинкт. Более того, даже в бессознательном инстинкт не может представляться иначе, как посредством идеи (Выделено мною. – К. Г. Ю.). В случае выше мы задавались вопросом: «Кто же субъект бессознательной воли?», а теперь мы должны спросить: «Кому именно приходит идея инстинкта в бессознательном состоянии?». Ведь «бессознательная» идеация содержит в себе внутреннее противоречие».

376

376 Подробнее см.: Morgan, Instinkt und Gewohnheit.

377

377 См. мою работу «Цели психотерапии» (рус. пер. – Практика психотерапии. СПб., 1998. —Ред.) и «Два очерка по аналитической психологии», абз. 343 и далее, а также статью «Трансцендентная функция», абз. 166 и далее в настоящем томе.

378

378 Точке опоры (фр.). – Примеч. ред.

379

379 То же самое верно для пятеричных фигур.

380

380 Насколько позволяет судить объективный материал.

381

381 См. мою работу «Психология и алхимия», абз. 329.

382

382 См. мою работу «О психологии бессознательного», абз. 151.

383

383 Сведения к первичным фигурам (лат.). – Примеч. ред.

384

384 Порой оно ассоциируется с синхронистическими или парапсихическими эффектами. Под синхронистичностью я подразумеваю, как уже объяснялось в другом месте, довольно часто наблюдаемые «совпадения» субъективных и объективных событий, которые невозможно объяснить каузально, по крайней мере при современном состоянии наших знаний. От этого когда-то отталкивались астрология и китайская «Книга перемен». Мои наблюдения, подобно астрологическим находкам, признаются далеко не повсеместно, хотя, как мы знаем, фактов отсутствие признания не опровергает. Я упоминаю об этих особых эффектах исключительно ради полноты картины и только для тех читателей, кто имел возможность убедиться в реальности парапсихических явлений. Более подробное обсуждение этого вопроса см. в последней статье настоящего тома.

385

385 Движущая сила (лат.). – Примеч. ред.

386

386 Крупнейший немецкий мыслитель XV столетия, философ, теолог и ученый-энциклопедист. – Примеч. пер.

387

387 Доказательства этого см. в моей работе «Психология и алхимия», часть II.

388

388 См. работу «О психической энергии» (абз. 115–117) в настоящем издании. – Примеч. ред.

389

389 См. примечание к работе «О психической энергии» (абз. 129) в настоящем издании. – Примеч. ред.

390

390 «Природа» здесь означает просто некую данность.

391

391 Иначе «брат Клаус», швейцарский отшельник, аскет и мистик, «небесный покровитель» Швейцарии. Однажды ему привиделось мистическое колесо, в центре которого находился Божественный лик, а три меча касались остриями глаз и уст этого лика. – Примеч. пер.

392

392 Это предположение исходит из того, что синий, цвет воздуха и неба, чаще употребляется для выражения духовного, тогда как красный, «теплый» цвет, передает чувства и эмоции.

393

393 Гете И. В. Фауст. Ч. 1, сцена вторая / Перевод Н. Холодковского. – Примеч. ред.

394

394 Здесь: «восстановление». В христианском богословии «общее устроение» мироздания, которое сулит спасение. Отдельные положения апокатастасиса как учения о «восстановлении всего» впервые сформулировал Климент Александрийский. – Примеч. пер.

395

395 См.: Jeans, Physik und Philosophie, p. 282 и след. Джинс указывает, что тени на стене платоновской пещеры реальны ничуть не менее тех невидимых фигур, что их отбрасывают и чье существование возможно вывести только математически. [Дж. Джинс – британский физик, астроном и математик. – Примеч. пер.]

396

396 См. мою статью «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» в настоящем томе.

397

397 См. статью «Феноменология духа в сказке». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Структура психики и архетипы. М., 2007. – Ред.]

398

398 Точка приложения рычага, та самая легендарная точка опоры, при посредстве которой Архимед якобы собирался перевернуть землю. – Примеч. пер.

399

399 Увядание… или симптомы (лат.). – Примеч. ред.

400

400 Имеется в виду результат атомной бомбардировки Хиросимы 6 августа 1945 г. – Примеч. пер.

401

401 Вероятно, имеется в виду окончательное поражение нацистской Германии во Второй мировой войне. – Примеч. пер.

402

402 Вполне вероятно, что архетипы, подобно инстинктам, обладают специфической энергией, которой их нельзя лишить окончательно. Энергии, присущей архетипу всегда, обыкновенно не хватает для того, чтобы он проник в сознание. Ему требуется определенный запас энергии, поступающей в бессознательное из сознания, – то ли потому, что сознание не использует эту энергию, то ли из-за того, что архетип сам ее притягивает. Архетип можно лишить этого дополнительного заряда, но не собственной специфической энергии.

403

403 В психологии предрасположенность явлений к превращению в свою противоположность под влиянием аффекта. – Примеч. пер.

404

404 [Князю мира сего (лат.). – Примеч. ред.] См.: Ин. 12:31 и 16:11. Хотя из обоих отрывков следует, что дьявол был изгнан еще при жизни Иисуса, Евангелие от Иоанна дает понять, что окончательная победа над ним откладывается до Судного дня (см.: Откр. 20:2 и далее).

405

405 Связывать, соединять (лат.). – Примеч. ред.

406

406 См. «Феноменологию духа в сказке». – Примеч. ред.

407

407 Подходящее изречение цитирует Ориген (In Jerem. hom., XX, 3): «Тот, кто близок ко мне, близок к огню. Тот, кто далек от меня, далек от царства». Это «неподтвержденное высказывание Господа» отсылает к книге пророка Исайи; см.: Ис. 33:14.

408

408 Исходя из действия, на практике (лат.). – Примеч. ред.

409

409 Осознанная целостность предполагает успешный союз эго и самости, когда то и другое сохраняют свои внутренние качества. Если же самость превосходит эго по силе, то она не обретает надлежащую форму и замирает на примитивном уровне, где может выражать себя только через архаические символы.

410

410 Имеются в виду события накануне и в ходе Второй мировой войны. – Примеч. пер.

411

411 См. примечание к работе «Трансцендентная функция» (абз. 152) в настоящем издании. – Примеч. ред.

412

412 Согласно житию, святой Христофор однажды переправлял через реку мальчика, и тот оказался настолько тяжел, что оба могли утонуть; но переправа завершилась благополучно. Эта притча толкуется как история о преодолении страха. – Примеч. пер.

413

413 Также Иоанн Креста, католический святой и мистик, его стихотворение «Темная ночь души» считается шедевром испанской поэзии; в этом стихотворении душа покидает свой телесный дом ради воссоединения с Богом. – Примеч. пер.

414

414 То есть для обитателей «нижнего» полушария планеты. – Примеч. пер.

415

415 Этой формулировкой я обязан профессору В. Паули.

416

416 Быть может, читателю будет небезынтересно ознакомиться с мнением физика по этому поводу. Профессор Паули, любезно согласившийся просмотреть черновик этого текста, замечает: «Вообще-то физик ожидает здесь психологического соответствия, поскольку эпистемологическая ситуация применительно к понятиям «сознание» и «бессознательное» как будто предлагает довольно близкую аналогию упомянутой ситуации «комплементарности» в физике. С одной стороны, о бессознательном мы догадываемся лишь по косвенным признакам, на основании его (организующего) влияния на элементы сознания. С другой стороны, всякое наблюдение бессознательного, то есть всякое осознанное воплощение бессознательных элементов, вызывает непредсказуемое ответное действие (как мы знаем, возможность «истощения» бессознательного через осознание принципиально исключается). Тем самым физик заключает per analogiam (лат. «по аналогии». – Ред.), что эта непредсказуемая обратная реакция наблюдающего субъекта на бессознательное ограничивает объективный характер бессознательной реальности и одновременно придает ей некоторую субъективность. Хотя позиция «разрыва» между сознанием и бессознательным допускает (по крайней мере, до некоторой степени) свободу выбора для «психологического экспериментатора», существование этого «разрыва» остается неизбежной необходимостью. Соответственно, с точки зрения психолога, «наблюдаемая система» должна состоять не только из физических объектов, но также из бессознательного, а сознанию должна отводиться роль «наблюдающей среды». Нельзя отрицать того, что развитие «микрофизики» открыло перед нами путь, на котором природа описывается этой наукой намного ближе к описаниям современной психологии; но если первая, вследствие исходной «комплементарности» ситуации, сталкивается с невозможностью устранить влияние наблюдателя посредством каких-либо рациональных корректив и потому решительно отказывается от любого объективного понимания физических явлений, то вторая может дополнять чисто субъективную психологию сознания утверждением о существовании бессознательного, которое обладает множеством признаков объективной реальности».

417

417 О синхронистичности см. подробнее мою статью «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» в данном томе.

418

418 Физик Йордан (см.: Positivistische Bemerkungen über die parapsychischen Erscheinungen, 14 и далее) воспользовался идеей релятивистского пространства для объяснения телепатических явлений. [П. Йордан – немецкий физик и математик, сотрудничал с В. Гейзенбергом, в годы Второй мировой войны участвовал в разработке реактивных снарядов. – Примеч. пер.]

419

419 Из письма автору.

420

420 Швейцарский психиатр, первый президент Института Юнга в Цюрихе. – Примеч. пер.

421

421 См.: Die kulturelle Bedeutung der komplexen Psychologie, p. 362.

422

422 Имеются в виду эксперименты американского парапсихолога Дж. Б. Райна, о которых подробнее см. в работе «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» в настоящем издании. – Примеч. ред.

423

423 Этим я хочу сказать только то, что психические явления имеют энергетическое выражение, благодаря которому их можно описывать как явления. Из моих слов не следует, что энергетическое выражение охватывает и объясняет все психическое.

424

424 То есть в Индонезии. – Примеч. ред.

425

425 На языке кисуахили (суахили. – Ред.) слово «мана» означает «жизнь», а слово «мунгу» – «божество».

426

426 Гений места (лат.); здесь имеется в виду распространенное в Древнем Риме представление о гениях – божествах-покровителях конкретной местности. – Примеч. пер.

427

427 См. мою статью «О психической энергии» в данном томе.

428

428 Британский астрофизик, президент Королевского астрономического общества, одним из первых среди физиков оценил потенциал специальной и общей теорий относительности. – Примеч. пер.

429

429 «Не следует умножать принципы сверх необходимого» (лат.). – Примеч. ред.

430

430 Cм.: Die Logik, p. 377. [Рус. пер. и источник цитаты. – Кант И. Логика// Собрание сочинений: в 8 т. М., 1994. Т. 8. / Перевод И. Маркова, В. Жучкова. – Ред.]

431

431 То есть мирянка, отчасти посвященная в священнеческий сан и выполняющая те или иные церковные обязанности. – Примеч. пер.

432

432 См. мою работу «О психологии раннего слабоумия».

433

433 См.: Flournoy, Automatisme teleologique antisuicide, p. 113 и далее.

434

434 Здесь: общим согласием (лат.). – Примеч. ред.

435

435 Швейцарский психиатр и психоаналитик, сотрудничал с Э. Блейлером, З. Фрейдом и К. Г. Юнгом. – Примеч. пер.

436

436 См.: Maeder, Sur le movement psychoanalytique, p. 389 и далее; Über die Funktion des Traumes, p. 692 и далее; Über das Traumproblem, р. 647 и далее.

437

437 В античной мифологии проводник душ в иной мир: у древних греков таким проводником выступал бог Гермес, у римлян – Меркурий. Согласно юнгианской теории, психопомпы – посредники между сознанием и бессознательным, в сновидениях они обычно предстают в облике мудрых старцев, привлекательных женщин или животного-помощника. – Примеч. пер.

438

438 См. примечание к работе «О психической энергии» (абз. 92) в настоящем издании. – Примеч. ред.

439

439 См.: Fürst, Statistische Untersuchungen über Wortassoziationen und über familiare Überienstimmung im Reaktionstypus bei Ungebildeten, р. 95.

440

440 Cм.: Des Indes a la planete Mars. Nouvelle observations sur un cas de somnabulisme avec glossolalie.

441

441 Прибежищем невежд (лат.). – Примеч. ред.

442

442 По поводу телепатии см.: Rhine, New Frontiers of the Mind. [Подробнее об этом см. статью «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» в настоящем издании. – Примеч. ред.]

443

443 См. рассуждения о «создании символа» в: Über die Symbolbilding // Jahrbuch für psychoanalitische und psychopatholohische Forschungen III (1911) и IV (1912). [Г. Зильберер – австрийский психоаналитик, автор ряда исследований по взаимосвязи современной психологии, христианской мистики, эзотерической и алхимической традиций. – Примеч. пер.]

444

444 В этом мы согласны с Адлером. [Об А. Адлере см. примечание к работе «О психической энергии» (абз. 44) в настоящем издании. – Примеч. ред.]

445

445 См.: Maeder, Traumproblem, р. 680 и далее.

446

446 Букв. «с крупинкой соли» (лат.), т. е. иронически или критически. – Примеч. ред.

447

447 См.: Levy-Bruhl, Les Fonctions mentales dans les societes inferieures, р. 140. Достойно сожаления, что автор позднее отказался от удачного обозначения «мистическая» – должно быть, под натиском глупцов, которые по неведению наделяют слово «мистический» иным, расхожим значением.

448

448 См.: Maeder, Traumproblem, где приводится несколько примеров субъективной интерпретации. Оба подхода подробно рассматриваются в моей работе «О психологии бессознательного» (абз. 128 и далее).

449

449 Богом из машины (лат.). – Примеч. ред.

450

450 О проекции и переносе см. также мою работу «Психология переноса». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Практика психотерапии. М., 1998. —Ред.]

451

451 Имеется в виду Первая мировая война. – Примеч. пер.

452

452 О типичных содержаниях проекций см. мою работу «Психология переноса». (См. примечание к абз. 515. —Ред.)

453

453 Лишь для полноты изложения нужно отметить, что никакое имаго не возникает исключительно извне. Априорно существующая психическая склонность, то есть архетип, придает всякому имаго специфический облик.

454

454 Букв. «Врач врача десятиной не обкладывает» (лат.), в переносном значении – Врач врача не бранит. – Примеч. ред.

455

455 Под этим подразумевается теория архетипов. Но разве биологическое понятие «образца поведения» тоже «метафизично»?

456

456 Здесь: в сжатом виде (лат.). – Примеч. ред.

457

457 Ряд дополнительных замечаний приводится в статье, написанной значительно позже (см. следующую работу в данном томе. – Ред.).

458

458 Анаболические процессы ведут к образованию высокомолекулярных соединений, а катаболические – к распаду последних. – Примеч. пер.

459

459 Витализм – философское учение, которое постулирует наличие в живых организмах некоей сверхъестественной жизненной силы, якобы управляющей жизнедеятельностью. Примером витализма может служить теория «животного магнетизма» А. Месмера (месмеризм). – Примеч. пер.

460

460 Движущая причина, конечная причина (лат.). – Примеч. ред.

461

461 См. мою работу «Практическое использование анализа сновидений». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Практика психотерапии. М., 1998. —Ред.]

462

462 См. его работу «Толкование сновидений». [Рус. пер. – Фрейд З. Толкование сновидений / Большая книга психики и бессознательного. М., 2015. —Ред.]

463

463 Букв. «разумность сердца» (фр.), то есть эмоциональное восприятие. – Примеч. ред.

464

464 Сам принцип комплементарности это заявление вовсе не оспаривает. Понятие компенсации лишь служит его психологическим уточнением.

465

465 Языковых ляпсусов (лат.), т. е. оговорок. – Примеч. ред.

466

466 См. работу Фрейда «Психопатология обыденной жизни». [Рус. пер. – Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. М., 1990. —Ред.]

467

467 То есть якобы внушенных – или ниспосланных – богами. Сама «типовая» процедура лечения в храме древнегреческого бога-целителя Асклепия заключалась именно в «инкубации»: прошедшего ритуал очищения пациента оставляли на ночь в святилище, где пациент – возможно, под воздействием наркотических веществ – засыпал и во сне видел Божество. После пробуждения этот сон толковали жрецы-асклепиады, которые и назначали дальнейшее лечение. – Примеч. пер.

468

468 См.: Meier С. А., Antike Inkubation und moderne Psychotherapie.

469

469 Американский психолог, первый президент Американской психологической ассоциации, поборник эволюционной теории, специализировался в психологии развития и возрастной психологии. – Примеч. пер.

470

470 Cм. мою работу «О психологии бессознательного». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Психология бессознательного. М., 1994. —Ред.]

471

471 Перед кончиной, на смертном одре (лат.). – Примеч. ред.

472

472 См. нашу с Карлом Кереньи работу «Введение в сущность мифологии» [Рус. пер. – Юнг К. Г., Кереньи К. Эссе по мифологии культуры. М., 1996. —Ред.] [К. Кереньи – венгерский / швейцарский психолог, близкий друг и соратник Юнга. – Примеч. пер.]

473

473 Дан. 4:7 и далее.

474

474 Дерево также является алхимическим символом. Ср.: «Психология и алхимия», абз. 499.

475

475 См. примечание к работе «Теоретические размышления о сущности психического» (абз. 393) в настоящем издании. – Примеч. ред.

476

476 Олень есть аллегория Христа, и предания приписывает этому животному способность к самообновлению. Так, Гонорий Отюнский в своем сочинении «Speculum Ecclesiae» (соl. 847) повествует: «Fertur quod cervus, postquam serpentem deglutiverit, ad aquam currat, ut oer haustum aquae venenum ejiciat; et tunc cornuam et excutiat et sic denuo nova recipiat» («Говорят, что олень, проглотив змею, спешит к источнику, дабы смыть глотком воды змеиный яд, а далее скинуть рога и шерсть и обрести новые»). В собрании легенд о святом Граале (Saint-Graal, hg. von Hucher, III, p. 219 и 224) рассказывается, что Христос порою представал своим ученикам в облике белого оленя с четырьмя львами (= четырьмя евангелистами). В алхимии олень символизирует Меркурия (см.: Маngеt, Bibl. Chem, Tab. IX, fig. XIII), ибо способен возрождаться снова и снова: «Костяк оного обновляется во благо человеческое» (Les os du cuer du serf vault moult pour conforter le cuer humain, см.: Delatte, Textes latins et vieux francais relatifs aux Cyranides, p. 346). [Гонорий Отюнский или Августодунский – средневековый теолог, историк и географ, автор многочисленных сочинений. – Примеч. пер.]

477

477 Парящие по воздуху… приземленные (лат.). – Примеч. ред.

478

478 Букв. «что вверху, то, следовательно, и внизу» (лат.); алхимический девиз из Изумрудной скрижали – важнейшего герметического текста, составленного якобы Гермесом Трисмегистом. – Примеч. пер.

479

479 Относительно этих алхимических понятий см. мою работу «Психология и алхимия».

480

480 Букв. перипетию (греч.). В античной традиции так обозначалось внезапное изменение: Аристотель в «Поэтике» определял перипетию как «превращение действия в его противоположность». – Примеч. пер.

481

481 Игра природы (лат.). – Примеч. ред.

482

482 У. Крукс – британский физик и химик, наряду с научными интересами изучал паранормальные явления (спиритизм). Ф. Майерс – британский литератор, философ, спирит и один из основателей Общества психических исследований; вывел теорию «сублиминального Я» (см. Библиографию). Британский натуралист и путешественник А. Р. Уоллес, один из основоположников теории естественного отбора, проявлял активный интерес к спиритизму, френологии и месмеризму. Немецкий астроном И. Ф. Целльнер на склоне лет живо заинтересовался спиритизмом и даже провел несколько сеансов, желая таким образом открыть путь в «четвертое измерение». – Примеч. пер.

483

483 Когда в 1925–1926 годах я был в экспедиции у горы Элгон, одна из местных молоденьких водоносиц, жившая неподалеку, внезапно заболела, и ее хворь сопровождалась сильной лихорадкой. Наши лекарства ничем не могли ей помочь, и тогда ее родственники немедленно послали за знахарем – nganga. Тот, едва объявившись, стал бродить вокруг хижины больной, постепенно отдалялся и при том старательно принюхивался. Вдруг он замер у тропы, что вела вниз по склону, и поведал собравшимся, что больная – единственная дочь, ее родители умерли молодыми и теперь обитают на склоне горы в бамбуковом лесу (bambuswald). Мол, каждую ночь они спускаются сверху и насылают болезнь, чтобы их дочь тоже умерла и присоединилась к ним. По указанию знахаря на тропе сделали «ловушку для духов»: поставили крошечную хижину, куда поместили глиняную фигурку, воплощение больной, заодно с малым количеством еды. Когда духи придут ночью, то решат, что видят свою дочь. К нашему изумлению, через два дня женщина совершенно исцелилась. Неужели мы ошиблись в диагнозе? Эта загадка так и осталась для нас неразгаданной.

484

484 Бывает иногда, что эти «голоса» повторяют вслух осознанные мысли пациентов, но такое случается редко.

485

485 См. мою работу «Обзор теории комплексов» (в настоящем томе. – Ред.).

486

486 Это утверждение не следует воспринимать как метафизическое. Здесь не ставится вопрос о существовании духов как таковых. Психология не интересуется «вещами в себе», ее занимают лишь людские мысли по данному поводу.

487

487 Речь не о текущем содержании мотива, а лишь о досознательной и незримой «исходной схеме». Последнюю можно сравнить с кристаллической решеткой, изначально присутствующей в кристаллическом растворе, но не с «осевой системой» (axialsystem) отдельного кристалла.

488

488 См. мою работу «Символы трансформации», а также: Spielrein, Über des psychologischen Inhalt eines Falles con Schizophernie, p. 329 и далее; Nelken, Analytische Beobachtungen über Phantasien eines Schizophrenen, p. 504 и далее; Meier, Spontanmanifestationen des kollektiven Unbewussten.

489

489 Это не всегда приятное чувство. Например, бывает, что потеря комплекса не разочаровывает – пока не ощутишь неприятных последствий этой утраты.

490

490 Те, кто знаком с соответствующим материалом, могут возразить, что мое описание является односторонним, поскольку архетип, то есть автономное коллективное содержание, обладает не только описанным здесь негативным выражением. Но я намеренно ограничиваюсь общей симптоматикой, которая приводится в любом учебнике по психиатрии, а также общей установкой на неприятие чего-либо необычного. Разумеется, архетипу свойственна и позитивная нуминозность, о чем я неоднократно упоминал в других местах. (См., например, статью «Теоретические размышления о сущности психического» (абз. 393) в настоящем издании. – Ред.)

491

491 См. мои работы, объединенные под общим названием «Изучение словесных ассоциаций» (том 2 полного собрания сочинений. – Ред.).

492

492 Настоящая статья о происхождении коллективного психического писалась весной 1919 года. События в Германии после 1933 года наглядно подтвердили мои рассуждения.

493

493 Деян. 2:13.

494

494 Благодарю доктора Кюнкеля из Лос-Анджелеса, который указал мне этого автора.

495

495 Американский писатель и поклонник спиритизма, вместе с женой написал несколько книг о медиумизме и ченнелинге («общении с духами»). – Примеч. пер.

496

496 Краткое описание этого метода приводится в моей статье «Трансцендентная функция» (см. настоящий том); также см. мою работу «Отношение между эго и бессознательным». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Очерки по психологии бессознательного. М., 2006. —Ред.]

497

497 Но есть и примечательные исключения из этого правила (например, местные призраки).

498

498 За последние пятьдесят лет я получил множество психологических свидетельств из многих стран и уже не ощущаю той уверенности, которую испытывал в 1919 году, когда я писал эти строки. Сказать прямо, сегодня я сомневаюсь в том, что сугубо психологический подход способен принести наибольшую пользу. Не только достижения парапсихологии, но и мои собственные теоретические рассуждения (см. статью «Теоретические размышления о сущности психического») позволили сформулировать кое-какие выводы относительно ядерной физики и пространственно-временного континуума. Тем самым мы как бы попадаем в транспсихическую реальность, на которой зиждется наше психическое.

499

499 Американская писательница, в возрасте чуть старше полутора лет перенесла скарлатину и полностью лишилась слуха и зрения. Вопреки обстоятельствам, сумела получить среднее и высшее образование, в дальнейшем опубликовала множество статей, читала публичные лекции и т. д. – Примеч. пер.

500

500 Или «о психическом и телесном» (seele und körper): в терминологии Юнга слово «seele» нередко используется в обоих значениях. – Примеч. пер.

501

501 Имеется в виду Э. Д. Деккер, или Мультатули, нидерландский писатель-сатирик и один из любимых авторов З. Фрейда. Фраза, которую цитирует Юнг, взята из газетного очерка Э. Деккера. – Примеч. пер.

502

502 Быть в реальности… быть только в разуме… быть в душе (лат.). – Примеч. ред.

503

503 Ф. Клюге – немецкий лексикограф, автор ряда сочинений по истории немецкого языка. – Примеч. пер.

504

504 Здесь: жизненным стержнем (лат.). – Примеч. ред.

505

505 Пастухами (греч.). – Примеч. ред.

506

506 Лк. 13:30: «И вот, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними»; см. также Мф. 19:30: «Многие же будут первые последними, и последние первыми». – Примеч. пер.

507

507 Второе столетие нашей эры – время расцвета гностического христианства с его символизмом и мистицизмом. – Примеч. пер.

508

508 Монтанизм – направление в христианстве, получившее свое название от имени проповедника Монтана, который призывал к живому общению с Богом вне церковной иерархии и вне обрядов. Церковь отнесла это направление к ересям. – Примеч. пер.

509

509 Э. Даке – немецкий палеонтолог и натурфилософ; во второй половине жизни отошел от естествознания и обратился к метафизике и религиозной философии. – Примеч. пер.

510

510 Имеется в виду «Американский журнал психологии», выпускаемый университетом Иллинойса. – Примеч. пер.

511

511 Аристотелевское общество систематического изучения философии – английская общественная организация, основанная в 1880 г. и действующая по сей день. Ассоциация разума – философское общество, основанное в 1900 г. и выпускающее ежеквартальный журнал «Mind». – Примеч. пер.

512

512 Этимологическими словарями русского языка эти выводы автора не подтверждаются. – Примеч. пер.

513

513 См. примечание к работе «О психической энергии» (абз. 55) в настоящем издании. – Примеч. ред.

514

514 Также фюсис, природа, органическое, телесное. – Примеч. ред.

515

515 Совпадения противоположностей (лат.). – Примеч. ред.

516

516 В индийской философии особая сила (энергия), которая одновременно скрывает истинную природу мироздания и обнажает ее во множестве проявлений. – Примеч. пер.

517

517 Букв. «мировоззрение», но вторая часть этого слова также имеет значение «верование». – Примеч. пер.

518

518 См. примечание к работе «Общие вопросы психологии сновидений» (абз. 507) в настоящем издании. – Примеч. ред.

519

519 Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.). – Примеч. ред.

520

520 В зачаточном состоянии (лат.). – Примеч. ред.

521

521 До радикальной перестройки лондонских трущоб (Ист-Энд и другие рабочие районы города) на момент публикации статьи в 1931 г. оставалось более полувека. – Примеч. пер.

522

522 Имеются в виду Франциск Ассизский и его проповедь «нищего жития», отшельничества и аскезы. – Примеч. пер.

523

523 «В этимологии что угодно может означать все что угодно» (фр.). Перед нами вариант апокрифического высказывания, которое приписывается Вольтеру: «Этимология есть наука, в которой гласные ничего не значат, а согласные значат еще меньше». Разыскания последнего десятилетия подтвердили, что Вольтер ничего подобного не писал; вероятно, этот миф возник и распространился в XIX столетии, когда понадобилось легимитизировать этимологию как раздел сравнительно-исторического языкознания. – Примеч. пер.

524

524 В фольклоре народов Северной Европы зловредные горные духи, которых, согласно поверьям, очень трудно изловить. – Примеч. пер.

525

525 Фауст. Ч. 1. Сцена двадцать первая (Перевод Н. Холодковского. – Ред.).

526

526 Ничтожная, пренебрежимая величина (фр.). – Примеч. ред.

527

527 Вольно или невольно (лат.). – Примеч. ред.

528

528 Здесь: чистым листом (лат.). – Примеч. ред.

529

529 См. работы Юнга «Два очерка по аналитической психологии» (К. Г. Юнг. Аналитическая психология. М.: АСТ, 2021) и «Психология и алхимия» (часть вторая). – Примеч. ред.

530

530 Западно-восточный диван. Книга Зулейки / Перевод В. Левика. – Примеч. ред.

531

531 Смыслом существования (фр.). – Примеч. ред.

532

532 В сказке братьев Гримм лесной дух (или бес), имя которого нужно угадать, чтобы освободить принцессу от колдовских чар. Случайно подслушанная похвальба духа позволяет героям сказки справиться с этой задачей. Аналогичный сюжет известен у многих народов (в Великобритании, Ирландии, России и других странах). – Примеч. пер.

533

533 В египетской мифологии Пта (Птах) божество – творец мира, покровитель правды и порядка. – Примеч. пер.

534

534 «Нет ничего в сознании, чего бы не было раньше в ощущениях» (лат.); см. также примечание к работе «Структура психического» (абз. 287) в настоящем издании. – Примеч. ред.

535

535 См. 2 Кор. 12:7–9. – Примеч. ред.

536

536 «Если бы молодость знала, если бы старость могла» (фр.). – Примеч. ред.

537

537 Здесь: прежде всего (фр.). – Примеч. ред.

538

538 Букв. согласие людей, общее согласие (лат.). – Примеч. ред.

539

539 Букв. «не ясно» (лат.), в юриспруденции так характеризуется ситуация, когда какой-либо закон неприложим. – Примеч. пер.

540

540 Швейцарский психолог, с 1936 г. практиковалась у К. Г. Юнга и впоследствии активно занималась аналитической психологией. – Примеч. пер.

541

541 Общее согласие (лат.). – Примеч. ред.

542

542 Слово «совпадение» (zufall), как и слово «нападение» (einfall), чрезвычайно показательно: оно обозначает то, что происходит с кем-то, как если бы против воли этого кого-то.

543

543 Имеется в виду «дублирование» клинических случаев у пациентов, никак между собою не связанных. – Примеч. пер.

544

544 Также Каммерер, австрийский биолог, сторонник ламаркизма – учения о наследовании приобретенных признаков, пытался разводить земноводных в среде, не совпадающей с естественными условиями их обитания. – Примеч. пер.

545

545 См.: Kämmerer. Das Gesetz der Serie.

546

546 Там же, p. 130.

547

547 Там же, p. 36, 93 и далее, 102 и далее.

548

548 Ср. там же, p. 117: «Закон последовательности отражает инертность объектов, вовлеченных в процедуру повторения (то есть в создание последовательности). Повышенная инертность совокупности объектов или сил (по сравнению с инертностью отдельного объекта или силы) объясняет инертность одинаковых комплексов и соответствующее их воспроизведение через длительный период времени».

549

549 Там же, p. 130.

550

550 Там же, p. 94.

551

551 Нуминозность последовательности случайностей растет прямо пропорционально увеличению количества звеньев в цепочке. В итоге бессознательные элементы (должно быть, архетипические) группируются, и складывается впечатление, что последовательность формируется под влиянием этих элементов. Доказать подобное мы не можем, не прибегая к сугубо магическим категориям, а потому, как правило, ограничиваемся лишь фиксацией этого впечатления.

552

552 То есть шутить над кем-то 1 апреля. – Примеч. пер.

553

553 Здесь: «Это целая рыба, от хвоста до носа» (лат.). – Примеч. ред.

554

554 Помимо того, нелишним будет отметить, что я писал эти строки, сидя на берегу озера. Дописав, я вышел на набережную и наткнулся на мертвую рыбу, длиной около 30 см, без всяких видимых повреждений. Вечером этой рыбы там не было. (Возможно, ее извлекла из воды хищная птица или кошка.) Эта рыба стала седьмым звеном в моей «рыбной» цепочке.

555

555 Мы оказываемся в довольно затруднительном положении, когда приходится принимать решение относительно того, что Штекель (см.: Mollsche Zeitschrift f. Psychotherapie, III, 1911, p. 110 и далее) называет «принуждением имени». Он подразумевает соответствие фамилии человека – порой действительно забавное – особенностям его характера или профессии. Так, герр Гросс (Большой) страдает манией величия, а герр Кляйнер (Маленький) – от комплекса неполноценности. Сестры Альтманн (досл. «пожилой мужчина») выходят замуж за мужчин на двадцать лет старше себя. Герр Фейст (Тучный) заведует питанием в стране, герр Росстаушер (Барышник) работает юристом, герр Кальберер (Мясник) – акушер, герр Фрейд (Радость) ратует за житейские удовольствия, герр Адлер (Орел) наделен изрядной силой воли, герр Юнг (Молодой) исследует идею второго рождения, и т. д. Перед нами капризы случая, или, как полагает Штекель, фамилия оказывает на человека некое воздействие? Или же это «значимые совпадения»? [В. Штекель – австрийский психиатр, один из первых психоаналитиков, автор работы о сновидениях, в которой пытался свести все содержание снов к набору фаллических символов. – Примеч. пер.]

556

556 Этот трактат входит в состав сборника «Парерги и Паралипомены» (см. следующее примечание). – Примеч. ред.

557

557 См.: Parerga und Paralipomena, p. 39, 40, 45. [Рус. пер. и источник цитаты – Шопенгауэр А. Парерги и Паралипомены: Мелкие философские сочинения / Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 1910 / Перевод Н. Самсонова. – Ред.]

558

558 Предустановленной гармонии (лат.). – Примеч. ред.

559

559 Первопричина (лат.). – Примеч. ред.

560

560 Cр. мой термин «синхронистичность».

561

561 В конкретном случае (лат.). – Примеч. ред.

562

562 Знамениями и предчувствиями (лат.). – Примеч. ред.

563

563 В качестве исключения необходимо назвать Канта, трактат которого «Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики» указал путь Шопенгауэру.

564

564 См.: Phantasms of the Living. [Э. Гарни – британский психолог, изучал паранормальные явления. О Ф. Майерсе см. примечание к работе «Психологические основания веры в духов» (абз. 571) в настоящем издании. Ф. Подмор – британский социалист, активно интересовался паранормальными явлениями и спиритизмом. – Примеч. пер., ред.]

565

565 См.: Annales des sciences psychiques, p. 300. [К. Дарье – французский психолог, один из основателей «Журнала психических исследований». – Примеч. пер.]

566

566 См.: Proceedings of the Society for Psychical Research. [Ш. Рише – французский психолог, один из основателей «Журнала психических исследований». – Примеч. пер.]

567

567 См.: L’Inconnu et les problemes psychiques, p. 227 и далее. [К. Фламмарион – французский астроном и популяризатор науки, увлекался спиритуализмом и был знаком с Е. П. Блаватской. – Примеч. пер.]

568

568 Там же, p. 241.

569

569 Там же, p. 228 и далее.

570

570 Там же, p. 231. Некий мсье Дешам в детстве жил в Орлеане, и однажды монсеньер де Фонжибу угостил его куском сливового пирога. Десять лет спустя, в одном из парижских ресторанов, Дешам увидел в меню сливовый пирог и захотел его заказать. Но выяснилось, что последний кусок пирога уже заказан – причем заказан именно де Фонжибу. Минуло много лет, и Дешама пригласили на ужин, главным блюдом которого значился сливовый пирог. За едой он рассеянно заметил вслух, что среди гостей не хватает только де Фонжибу. В этот миг дверь открылась, вошел глубокий старец, страдавший провалами в памяти; это оказался де Фонжибу, который неправильно записал адрес и попал на званый ужин по ошибке.

571

571 См.: Der Zufall: Eine Vorform des Schicksals. [В. фон Штольц – немецкий литератор, запятнал себя сотрудничеством с нацистами и сегодня почти забыт. – Примеч. пер.]

572

572 См.: Der Zufall und die Koboldstreiche des Unbewussten. [О Г. Зильберере см. примечание к работе «Общие вопросы теории сновидений» (абз. 505) в настоящем издании. – Ред.]

573

573 См.: Rhine, Extra-Sensory Perception; Он же: New Frontiers of the Mind; Pratt, Rhine, Stuart, Smith, and Greenwood, Extra-Sensory Perception after Sixty Years. Общий обзор теории и открытий Райна: The Reach of the Mind; а также см.: Tyrrell, The Personality of Man. Краткое резюме этих изысканий: Rhine, An Introduction to the Work of Extra-Sensory Perception, p. 164 и далее. [Дж. Б. Райн – американский ботаник и парапсихолог, прославился своими исследованиями в области экстрасенсорного восприятия. – Примеч. пер.]

574

574 См.: Rhine, The Reach of the Mind, p. 49.

575

575 См.: Rhine and Humphrey, A Transoceanic ESP Experiment, p. 52 и далее. [Британские исследователи Ф. Л. Ашер и Ф. П. Берт опубликовали отчет о своих экспериментах в 1909 г. – Примеч. пер.]

576

576 См.: The Reach of the Mind, p. 75 и далее.

577

577 Так у автора, хотя Э. Гаррет родилась и много лет прожила в Ирландии. В 1930-х гг. ее экстрасенсорные способности проверял Дж. Б. Райн с коллегами, а позднее женщину обвинили в мошенничестве. – Примеч. пер.

578

578 Британский математик и физик, увлекался парапсихологией. – Примеч. пер.

579

579 Американский физик и парапсихолог, первый президент Американской парапсихологической ассоциации. – Примеч. пер.

580

580 Профессор В. Паули любезно привлек мое внимание к этой работе; см.: The Scientific Monthly, LXIX, no. 2, 1949.

581

581 Не следует путать это определение с термином «перенос» из нейропсихологии, который подразумевает проекцию родственных отношений.

582

582 Кэммерер не слишком убедительно пытался обосновать «противодействие последующего состояния предыдущему» (см.: Das Gesetz der Serie, p. 131 и далее).

583

583 См. соответствующую статью в данном томе. – Примеч. ред.

584

584 См. примечание к работе «Трансцендентная функция» (абз. 152) в настоящем издании. – Примеч. ред.

585

585 Точнее, «роение» начинается чуть раньше и заканчивается чуть позже этого дня, который знаменует высшую точку процесса. Что касается календаря, все определяется географией: так, амбоинские палоло появляются у поверхности воды в марте. См.: Kramer, Über den Bau der Korallenriffe.

586

586 См.: Dahns, Das Schwarmen des Palolo.

587

587 Определенные сомнения относительно применимости каузального принципа в психологии посещали меня и ранее. Так, в предисловии к первому изданию «Собрания статей по аналитической психологии» (1916, стр. XV) я отмечал: «Каузальность – не более чем принцип, и психология никак не может исчерпываться сугубо каузальными методиками, поскольку разум [= психическое] живет также целями и устремлениями». Психическая финальность зиждется на «предсущем» значении, которое проблематизируется только тогда, когда оно исходит из бессознательного. В этом случае мы должны предполагать «знание», которое предшествует любому сознанию. К тому же мнению приходит Х. Дриш (см.: Die «Seele» als elementarer Naturfactor, p. 80 и далее).

588

588 Так у автора; Гадес – подземное царство мертвых у древних греков, а в шумеро-аккадской мифологии известна подземная «Страна без возврата». – Примеч. пер.

589

589 У Гомера души мертвых «порхают» (См. в «Одиссее», песнь XI: «…душа же, / Вылетев, как сновиденье, туда и сюда запорхает». – Перевод В. Вересаева. – Ред.).

590

590 В юнгианской психологии мужская часть женской психики. – Примеч. пер.

591

591 Досл. «О том, что в Дуате», то есть в загробном мире; древнеегипетский религиозный текст, фрагментами которого украшали стены гробниц фараонов, саркофаги, амулеты и т. д. – Примеч. пер.

592

592 Конечно, врач в состоянии выявить эти параллели, только если он сам искушен в истории символов.

593

593 См. абз. 841, а также мою работу «Теоретические размышления о сущности психического», абз. 404 и далее.

594

594 Литературным примером могут служить шиллеровские «Ивиковы журавли». Если на крышу дома садится стая стрекочущих сорок, в этом тоже усматривают предвестье скорой смерти, и т. д. Ср. с обрядами древнеримских авгуров. [В балладе Ф. Шиллера рассказывается, как черные журавли, которые видели гибель поэта Ивика, указали на убийцу в присутствии множества людей. Авгуры – жрецы-прорицатели, гадавшие по различным природным признакам, направлению полета птиц и пр. – Примеч. пер.]

595

595 Имеется в виду пора становления психологии как науки. – Примеч. пер.

596

596 См.: An Experiment with Time, p. 34 и далее. [Дж. У. Данн – британский авиаинженер, философ и психолог-любитель, увлекался парапсихологией и собирал примеры так называемых прекогнитивных – «пророческих» – сновидений и состояний. – Примеч. пер.]

597

597 Имеется в виду извержение 1883 г., когда столб вулканического пепла достиг высоты в 55 км, а площадь пострадавшей территории составила около 800 000 км². —Примеч. пер.

598

598 Расстройство памяти, при котором происходит смешение прошлого и настоящего, реальных и вымышленных событий. – Примеч. пер.

599

599 Иоанн Малала – византийский хронист, автор всемирной истории («Хронография», обрывается на событиях 563 г.). – Примеч. пер.

600

600 В буквальном переводе с греческого – Мысль, Явление. – Примеч. пер.

601

601 Иначе Филон Александрийский, знаменитый богослов I в. до н. э. – Примеч. пер.

602

602 «Продолжение небесного движения есть время» (греч.). См.: De opificio mundi, 26, p. 8.

603

603 Букв. «Книга шестая о природе» (лат.); имеется в виду сочинение Авиценны «Книга о душе» («Китаб ан-нафс»). – Примеч. пер.

604

604 См.: De mirabilibus mundi. Цит. по инкунабуле из Центральной библиотеки Цюриха, без даты (Возможно, это список с кельнской рукописи 1485 г.).

605

605 Независящим от нас размышлениям (лат.). – Примеч. ред.

606

606 Фламандский философ, последователь Декарта, верил в предустановленную гармонию как в способ примирить душу и тело. – Примеч. пер.

607

607 См.: Metaphysica vera, pars III, Secunda scientia, p. 187 и далее («представления, не зависящие от нас»).

608

608 Немецкий литератор, автор биографической книги «Разговоры с Гете». – Примеч. пер.

609

609 См.: Gespräche mit Goethe, III, p. 142. [Рус. пер. и источник цитаты – Эккерман И. Разговоры с Гете. М., 1981 / Перевод Н. Ман. – Ред.]

610

610 Cм.: Phantasms of the Living.

611

611 Не так давно Паскуаль Йордан (см. примечание к работе «Теоретические размышления о сущности психического» (абз. 440) в настоящем издании. – Ред.) представил великолепный образчик научного исследования пространственного ясновидения (см.: Positivistische Bemerkugen über die parapsychischen Erscheinungen»). Также мне хотелось бы отметить его работу «Verdrangung und Komplementaritat», которая посвящена взаимоотношениям микрофизики и психологии бессознательного.

612

612 Чувство реальности (фр.). – Примеч. ред.

613

613 Если используется классический вариант со стеблями тысячелистника, то учитывается расположение 49 отрезков стебля.

614

614 Третий член сравнения (лат.). – Примеч. ред.

615

615 См. далее.

616

616 Впервые я использовал это выражение в своей речи в память Рихарда Вильгельма 10 мая 1930 года в Мюнхене. Впоследствии она была опубликована как приложение к «Тайне Золотого Цветка». Я тогда заявил «Наука “Книги перемен” опирается не на принцип каузальности, а на иной принцип, никак еще не выделенный, поскольку мы с ним не сталкивались в жизни. Этот принцип я рискну назвать принципом синхронистичности». См.: Richard Wilhelm: In Memoriam, par. 81.

617

617 «Книга перемен», приложение. [Рус. пер. – Искусство управления переменами: В 3 т. М., 2017 / Перевод Б. Виногродского. – Ред.]

618

618 Упоминается Исидором Севильским в его Liber etymologiarum, VIII, ix, 13.

619

619 Можно также использовать зерна или игральные кости.

620

620 Геомантическое искусство (лат.). – Примеч. ред.

621

621 Лучшее описание дает Роберт Фладд (1574–1637) в своем трактате De arte geomantica. Ср.: Thorndike, A History of Magic and Experimental Science, II, p. 110. [Р. Фладд – английский врач, мистик и астролог, корреспондент И. Кеплера. – Примеч. пер.]

622

622 Другие очевидные факты – это убийство и самоубийство. Статистику можно найти в работе: Herbert von Kloeckler, Astrologie als Erfahrungs-wissenschaft, p. 232 и далее, p. 260 и далее; к сожалению, из-за отсутствия сопоставления со средними величинами эти цифры мы не можем использовать. С другой стороны, в работе: Paul Flambart, Preuves et bases de I’astrologie scientifique, p. 79 и далее, приводится статистика асцендентов для 123 людей с выдающимися умственными способностями. Видно, что происходит накопление в углах воздушного тригона , , . Этот результат подтверждают 300 других случаев.

623

623 С этого абзаца и до конца следующей главы существуют значительные расхождения в тексте между швейцарским собранием сочинений Юнга, по которому выполнен настоящий перевод, и английским изданием, в которое сам Юнг внес немало исправлений. Предыдущие русские переводы этой статьи делались по английскому изданию. – Примеч. пер.

624

624 Конъюнкция (схождение) Солнца и Луны (лат.). – Примеч. ред.

625

625 Тж. «соединения»; астрологический термин, обозначающий совпадение аспектов (угловое расстояние между ними равно 0 градусов). – Примеч. пер.

626

626 В астрологии асцендент – восходящий знак, астрологический знак в восточной части неба на момент рождения человека. – Примеч. пер.

627

627 Здесь более или менее опытный астролог вряд ли сможет сдержать улыбку, ведь данное обстоятельство он воспринимает как само собой разумеющееся. Классический пример такой связи – это Гете и его жена Кристиана Вульпиус, графически  5о    7о .

628

628 Эта точка зрения восходит еще к Птолемею: «Apponit [Ptolemaeus] autem tres gradus concordiae: Primus cum Sol im viro, et Sol vel Luna in femina, aut in utrisque, fluerint in locis se respicientibus trigono, vel hexagono aspectu. Secundus cum in viro Luna, in uxore Sol eodem modo disponuntur. Tertius si cum hoc alterum recipiat». («Птолемей определяет три степени гармонии. Первая степень – это когда солнце мужское, а солнце или луна женские, или луна у обоих, находятся на соответствующих местах в тригоне или секстиле. Вторая степень – это когда луна мужская и солнце женское расположены схожим образом. Третья степень – это когда они восприимчивы друг к другу»). На той же странице Кардано цитирует Птолемея (De astrorum iudiciis): «Omnimo vero constantes et diurni convictus permanent quando in utriusque conjugis genitura luminaria contigerit configurata esse concorditer» («Вообще говоря, их совместная жизнь будет долгой и в постоянстве, если в их расчетах светила [солнце и луна] находятся в гармоничном соединении».) Птолемей считает конъюнкцию мужской луны и женского солнца особенно благоприятной для брака. См.: Hieronymus Cardanus, Opera Omnia, Commentaria in Ptolemaeum De astrorum iudiciis, lib. IV, p. 332. [Дж. Кардано – итальянский математик, философ, врач и астролог. – Примеч. пер.]

629

629 Таблицу небесных координат Солнца, Луны и планет Солнечной системы. – Примеч. пер.

630

630 Cм. мою работу «О психологии восточной медитации». [Рус. пер. – Юнг К. Г. О психологии восточных религий и философий. М., 1994. —Ред.]

631

631 См. мои работы «Об эмпирике процесса индивидуации» и «О символике мандалы». [Рус. пер. – Юнг К. Г. Архетипы и коллективное бессознательное. М.: АСТ, 2021. —Ред.]

632

632 Область ионосферы Земли на высоте 90–120 км, обеспечивает хорошую проводимость средних и коротких радиоволн. Свое название получила в честь британского инженера, математика и физика О. Хевисайда, который теоретически предсказал существование этой области. – Примеч. пер.

633

633 Астрологические аспекты, т. е. особые взаиморасположения планет и других небесных тел в гороскопе. Аспекты различаются угловым расстоянием между ними в пределах воображаемой окружности (360 градусов): так, «троичный аспект» (тригон или трин) есть расстояние в 120 градусов, квадратура соответствует расстоянию в 90 градусов, квинтиль («пятая часть круга») соответствует расстоянию в 72 градуса, а секстиль («шестерной» аспект) – расстоянию в 60 градусов, и так далее. – Примеч. пер.

634

634 Я обязан этими сведениями профессору Максу Ноллю из Принстона, к лекции которого и отсылаю читателя. См.: Max Knoll, Wandlungen der Wissenschaft in unserer Zeit.

635

635 И. Кеплер считал, что погода на Земле определяется конфигурациями небесных тел. – Примеч. пер.

636

636 Ср. со статистическими результатами в работе: Krafft, Traite d’astrobiologie, p. 23 и далее.

637

637 Я игнорировал квадратичный и секстильный аспекты, а также отношения к Medium и Imum Coeli, которые, конечно, заслуживают рассмотрения, но это существенно затруднило бы изложение. В конце концов, важно не то, каковы аспекты брака, а то, возможно ли выделить их в гороскопах. [Среднее и Нижнее небо в астрологии – противоположные точки пересечения эклиптики с меридианом; это важнейшие величины при расчете гороскопа. – Примеч. пер.]

638

638 В астрологии допустимое отклонение от точного значения аспекта. – Примеч. пер.

639

639 Неизведанную территорию (лат.). – Примеч. ред.

640

640 Игра природы (лат.). – Примеч. ред.

641

641 Насколько необходима осторожность в таких вопросах, показывает следующий случай. Недавно мою коллегу попросили заняться распределением мест за столом званого обеда. Она подошла к делу старательно и деликатно. Но в последний момент неожиданно прибыл еще один гость, очень уважаемый человек, которого следовало непременно посадить на почетное место. Схема рассаживания гостей была полностью нарушена, и требовалось спешно придумать новую, причем долго раздумывать было некогда. Когда мы расселись за столом, в непосредственной близости от нежданного гостя сложилась следующая астрологическая картина:

Дама ( ) Дама ( ) Гость ( ) Дама ( )

Дама ( ) Дама ( ) Господин ( ) Дама ( )

Моя коллега знала астрологические аспекты брака достаточно хорошо, а также успела ознакомиться с гороскопами приглашенных. Но спешка, в которой создавалась новая схема, не оставила ей времени на размышления, и бессознательное обрело полную свободу на тайное устройство «браков».

642

642 Конъюнкция Солнца и Луны (лат.). – Примеч. ред.

643

643 Злодей, колдун, малефик (лат.). – Примеч. ред.

644

644 Священный брак (греч.). – Примеч. ред.

645

645 Швейцарский физик, внесший вклад в развитие квантовой физики и физики частиц, ученик и помощник В. Паули. – Примеч. пер.

646

646 См.: Schmiedler, Personality Correlates of ESP as Shown by Rorschach Studies, p. 23 и далее. Автор указывает, что люди, признающие ЭСВ, получают результаты даже лучше ожидаемых, а те, кто не верит в ЭСВ, приходят к отрицательным результатам.

647

647 Как показывает моя статистика, чем больше цифры, тем неопределеннее результат. Поэтому вполне вероятно, что при дополнительном материале итог оказался бы иным. Мы должны удовлетвориться этой уникальной lusus naturae, хотя ее уникальность ни в коей мере не противоречит фактам.

648

648 Речь о человеке, выбранном наугад, а не о том, кто обладает особыми способностями.

649

649 См. мою статью «Теоретические размышления о сущности психического» в настоящем томе.

650

650 Э. Сведенборг – шведский естествоиспытатель, натурфилософ и христианский мистик, утверждал, что вступал в мысленные контакты с жителями других планет. – Примеч. пер.

651

651 Подлинность этой истории неоспорима. См.: Kant, Träume eines Geistersehers.

652

652 Третьим членом сравнения (лат.). – Примеч. ред.

653

653 Здесь: уникальный (лат.). – Примеч. ред.

654

654 См. мои работы «Психология и алхимия», абз. 453, и «Дух Меркурий», абз. 273. Ср. с учением о цаньтунци Вэй Бояна (см.: Lu-Ch’iang Wu, An ancient Chinese treatise on alchemy, p. 241 и 251) и с учением Чжуан-цзы. [Цаньтунци, или «Единение триады» – даосский трактат-толкование «Книги перемен», составленный классиком даосизма Вэй Бояном. – Примеч. пер.]

655

655 См.: Wilhelm und Jung, Das Geheimnis der Goldenen Blute, p. 90 и далее (Рус. пер. – Юнг К. Г. Тайна золотого цветка. О психологии восточных религий и философий. М., 1994. —Ред.), а также: Wilhelm, Chinesische Lebensweisheit, p. 15.

656

656 Здесь и далее перевод Б. Виногродского. – Ред.

657

657 Дао есть условность, которую А. Шпайсер называет «сугубым ничто» (см.: Über die Freiheit). [А. Шпайсер – швейцарский математик и философ науки. – Примеч. пер.]

658

658 См.: Wilhelm, Chinesische Lebensweisheit, p. 15: «Связь между смыслом (Дао) и реальностью не может быть объяснена категориями причины и следствия»; а также p. 16–18.

659

659 См.: Там же, p. 19.

660

660 Автор не совсем точен: годы жизни Платона – 427–347 гг. до н. э., а годы жизни Чжуан-цзы – между 369 и 286 гг. до н. э. – Примеч. пер.

661

661 См.: Dos wahre Buch vom südlichen Blütenland. [Рус. пер. и источник цитат – Чжуан-цзы. М., 1995 / Перевод В. Малявина. – Ред.]

662

662 Древнекитайский философ, учил всеобщей беспристрастной любви и необходимости полчинять свои интересы интересам государства. – Примеч. пер.

663

663 Там же, p. 13, 17, 15, 29.

664

664 См.: La Pensee chinoise; также: Abegg, Ostasien denkt anders. Во второй работе превосходно описано синхронистическое мышление китайцев. [М. Гране – французский синолог, первым применил социологические методы к изучению истории и культуры Китая. – Примеч. пер.]

665

665 Профессор В. Паули любезно обратил мое внимание на тот факт, что Нильс Бор использовал «соответствие» как рабочий термин для выражения отношений между понятиями дисконтинуума (частица) и континуума (волна). Поначалу (1913–1918) он рассуждал о «принципе соответствия», но позднее (1927) придумал формулировку «обоснование соответствия».

666

666 «Единое слияние, единое дыхание, симпатия во всем; все части в своей совокупности и все части каждой части в отдельности для деятельности. От великого начала путь к крайней части; от крайней части путь к великому началу; одна природа – бытие и небытие». См.: De alimento, трактат, приписываемый Гиппократу. [Рус. пер. и источник цитаты – Гиппократ. О пище / Собрание сочинений: в 3 т. Т. 3. М., 1944 / Перевод В. Руднева. – Ред.]

667

667 См.: Philo Alexandrinus, De opificio mundi, 82.

668

668 Древнегреческий философ и естествоиспытатель. – Примеч. пер.

669

669 См.: Zeller, Die Philosophie der griechen, II, 2. Teil, p. 654.

670

670 Античный философ-идеалист, основоположник неоплатонизма. – Примеч. пер.

671

671 См.: Enneades, IV, 3, 8 и 4, 32. [Рус. пер. – Плотин. Эннеады. Киев, 1995–1996. —Ред.]

672

672 Итальянский мыслитель раннего Ренессанса, мечтавший о «примирении всех философий». – Примеч. пер.

673

673 «Во-первых, есть единство сущего, посредством коего всякая вещь едина сама себе, содержит себя и сочетается с собою. Во-вторых, есть единство, посредством коего одно создание воссоединяется с прочими, а все части мира сходятся в один мир. В-третьих, важнее всего то (единство), посредством коего все мироздание воссоединяется со своим Творцом, как войско с командиром». См.: Heptaplus, lib. VI, p. 40 и далее.

674

674 «Единое членится тремя способами, которые не нарушают его единства» (лат.).

675

675 Мистическим телом (лат.). – Примеч. ред.

676

676 «Рождающемуся человеку Отец дал семена и зародыши разнородной жизни»; см.: Opera omnia, p. 315. [Рус. пер. и источник цитаты – Мирандола П. делла. Речь о достоинстве человека // История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли: в 5 т. Т. 1. М., 1962 / Перевод Л. Брагиной. – Ред.]

677

677 Связующее звено (лат.). – Примеч. ред.

678

678 «Да сотворим человека по нашему образу, коий будет не четвертым миром или чем-то наподобие новой природы, но слиянием и соединением трех миров (наднебесного, небесного и подлунного)»; см.: Heptaplus, lib. V, cp. VI, p. 38.

679

679 «Господь… поместил человека посредине (мироздания) по своему подобию и во множестве форм».

680

680 Воззрения Пико полностью укладываются в средневековую теорию соответствия. Превосходное описание космологического и астрологического соответствия см. здесь: Alfons Rosenberg, Zeichen am Himmel: Das Weltbild der Astrologie.

681

681 См.: Dieterich, Eine Mithrasliturgie, p. 9.

682

682 Букв. «округлое» (лат.). – Примеч. ред.

683

683 Зосим (или Зосима) из Панополя (Панополит) – античный алхимик и гностик, которого считают одним из основоположников алхимии. – Примеч. пер.

684

684 См. примечание к работе «Теоретические размышления о сущности психического» (абз. 397) в настоящем издании. – Примеч. ред.

685

685 «По общему мнению платоников, все вещи, находящиеся в создателе мира, присутствуют в мире телесном с той лишь разницей, что здесь они существуют другим способом, а именно, следуя природе подчинения, принимающей влияние и отпечатки. Так из элементов состоят не только все вещи здесь, внизу, но и сами небеса, звезды, духи, ангелы и сам Бог, который есть творец и создатель всех вещей». См.: De occulta philosophia Libri tres, I, cp. VIII, p. XII. [Рус. пер. и источник цитаты – Корнелий Агриппа. Оккультная философия. М., 1993 / Переводчик не указан. – Ред.]

686

686 Христианский богослов и философ-неоплатоник. – Примеч. пер.

687

687 Агриппа опирался на перевод Марсилио Фичино (Auctores Platonici, II, V). У самого Синезия (Пερὶ ἐνυπνίwν III B): θελγóμενoν, от θέλγειν – восхищать, привлекать, очаровывать. [М. Фичино – итальянский философ, астролог, один из ведущих мыслителей раннего Возрождения. – Примеч. пер.]

688

688 «Впрочем, не верю я в то, чтобы им был свыше дарован / Некий особенный дар заране предвидеть событья». См.: Georgica, I, 415 и сл. [Рус. пер. и источник цитаты – Вергилий. Георгики / Буколики. Георгики. Энеида. М., 1979 / Перевод С. Ошерова. – Ред.]

689

689 См.: Die «Seele» als elementarer Naturfaktor, p. 80, 82.

690

690 Подражаний (лат.). – Примеч. ред.

691

691 См. мою статью «Теоретические размышления о сущности психического», абз. 392 и сл.

692

692 Словами Агриппы (op. cit., I, cp. XIV, p. 29): «Quoddam quintum super ilia [elementa] aut praeter ilia subsistens» («Единая мировая душа называется квинтэссенцией. Она не происходит ни от одного из четырех элементов, но является как бы пятым, который стоит над ними и который существует без них»).

693

693 Зоолог А. К. Харди делает сходный вывод: «Возможно, наши представления об эволюции изменятся, если нечто, схожее с телепатией – безусловно, бессознательное – проявит себя как фактор, определяющий образцы поведения у различных видов. Найди мы такую неосознаваемую схему группового поведения, распространенную между отдельными существами и их объединяющую, нам придется вернуться вспять, едва ли не к идеям Сэмюела Батлера о подсознательной расовой памяти, правда, применительно, скорее, к группе, а не к индивидууму». См.: The Scientific Evidence for Extra-Sensory Perception, p. 328. [А. К. Харди – британский зоолог и морской биолог, по своим убеждениям эволюционист, но склонный к витализму. С. Батлер (не нужно его путать с тезкой-поэтом, автором сатирической поэмы о Гудибрасе), – британский романист, приверженец теории о живых организмах как «продолжениях» своих родителей и сторонник популярной в Великобритании в конце XIX столетия идеи расового отбора. – Примеч. пер.]

694

694 См.: op. cit., II, cp. IV – cp. XIV.

695

695 См.: Theatrum chemicum (1602), II: Dailoqus inter manuram et filium philosophiae, p. 123. [Э. де Вади (Жюль Дюве) – французский или фламандский музыкант и алхимик, подвизался в Англии как учитель и был причастен к созданию «прототипа» Английской академии наук. – Примеч. пер.]

696

696 Шкале измерений (лат.). – Примеч. ред.

697

697 См.: op. cit., II, cp. IV, p. CIII.

698

698 См. о символике «Золотого горшка» Э. Т. А. Гофмана: Aniela Jaffe, Bilder und Symbole aus E.T.A.Hoffmanns Marchen «Der goldene Topf» в: Jung, Gestaltungen des Unbewusten и Jung, Aion (von Franz, Die Passio Prepetuae).

699

699 См.: Paracelsus als geistige Erscheinung, par. 148.

700

700 Cм.: Das Buch Paragranum, ed. Strunz, p. 35 и далее; а также: Labyrinlhus medicorum, ed. Sudhoff, XI, p. 204 и далее.

701

701 Там же, p. 34.

702

702 Сходные идеи находим у Якоба Беме, см.: De signatura rerum, I, 7: «Человек и вправду образует в себе самом все три мира, ибо есть он точное подобие Божие или Сущности всех сущностей…». [Рус. пер. – Беме Я. De signatura rerum, или О рождении и обозначении всех сущностей. Уфа, 2020. —Ред.] [Я. Беме – немецкий христианский мистик, обратился к философии под влиянием видений. – Примеч. пер.]

703

703 «Тройственная интервенция». – Ред. См.: Opera omnia, I (1610).

704

704 Возникая инстинктивно и без рассуждения (лат.). – Примеч. ред.

705

705 Божественного внушения, к рассуждению причастного (лат.). – Примеч. ред.

706

706 Op. cit., p. 605 и далее, тезис 64.

707

707 Слияния лучей (лат.). – Примеч. ред.

708

708 Лучах… голосах (лат.). – Примеч. ред.

709

709 В расположениях небесных (лат.). – Примеч. ред.

710

710 Не качественно, но астрономически и численно (лат.). – Примеч. ред.

711

711 Небесный характер (лат.). – Примеч. ред.

712

712 В присутствие… в анцеденте характера (лат.). – Примеч. ред.

713

713 Точках важнейших (лат.). – Примеч. ред.

714

714 Точке рождения (лат.). – Примеч. ред.

715

715 Там же, тезисы 65, 67, 68.

716

716 Душу земную (лат.). – Примеч. ред.

717

717 Способность формообразующую (лат.). – Примеч. ред.

718

718 См. абз. 935 и далее о сновидениях.

719

719 См.: Opera omnia, V, p. 254, 270, VI, а также p. 178 и сл. «Formatrix facultas est in visceribus terrae, quae feminae praegnantis more occursantes foris res humanas veluti eas videret, in fissibilibus lapidibus exprimit, ut militum, monachorum, pontificum, regum et quidquid in ore hominum est».

720

720 Там же, II, p. 642. «Quod scl. principatus causae in terra sedeat, non in planetis ipsis».

721

721 Там же, II, p. 643: «…ut omne genus naturalium vel animalium facultatum in corporibus Dei quandam gerat similitudinem». Этими разысканиями о Кеплере я обязан доктору Л. Фрей-Рон и доктору М.-Л. фон Франц.

722

722 См.: Kleinere philosophische Schriften, VI: Zweite erläuterung der Systems über den Verkehr zwischen den Substanzen, p. 68. [Рус. пер. и источник цитаты – Лейбниц Г. В. Размышления о жизненных началах и о пластических натурах / Собрание сочинений: в 4 т. М., 1982. Т. 1 / Перевод Н. Грота. – Ред.]: «…все до сих пор признавали, будто жизненные начала изменяют ход движения тел или по крайней мере дают Богу случай изменить его, а между тем, по моей системе, этот ход движений вовсе не изменяется в порядке природы, ибо он Богом как следует предусмотрен». Профессор Паули любезно привлек мое внимание к возможности того, что Лейбниц заимствовал теорию о согласованности часов у фламандского философа Арнольда Гелинка (1625–1699). В его работе «Metaphysica vera» (часть III) имеется примечание к Octava scientia, где говорится: «…horologium voluntatis nostrae quadret cum horologio motus in corpore» («часы нашей воли согласованы с часами нашего физического движения»). См.: Arnoldi Geulincx Antverpiensis opera philosophica, II, p. 194 и сл. В другом примечании объясняется: «Voluntas nostra nullum habet influxum, causalitatem, determinationem aut efficaciam quamcunque in motum… cum cogitationes nostras bene excutimus, nullam apud nos invenimus ideam seu notionem determinationis. …Restat igitur Deus solus primus motor et solus motor, quia et ita motum ordinat atque disponit et ita simul voluntati nostrae licet libere moderatur, ut eodem temporis momento conspiret et voluntas nostra ad projiciendum v. g. pedes inter ambulandum, et simul ipsa ilia pedum projectio seu ambulatio» («Наша воля не обладает влиянием, лишена причинной и определяющей силы, не оказывает никакого воздействия на любые наши движения… Если тщательно изучить собственные мысли, мы не найдем у себя ни единого представления о предопределенности… Значит, лишь Господь есть первопричина, главная и единственная, ибо он располагает и упорядочивает движение, свободно сочетает оное с нашей волей, так что воля желает двинуть наши ноги, и единовременно с тем случается движение и сам шаг». В примечании к Nona scientia отмечается: «Mens nostra… penitus independens est ab illo (scl. corpore)… omnia quae de corpore scimus jam praevie quasi ante nostram cognitionem esse in corpore. Ut ilia quodam modo nos in corpore legamus, non vero inscribamiis, quod Deo proprium est» («Наш разум… нисколько не зависит от тела… все, что мы знаем о теле, уже присутствует в нем еще до нашего помышления. Потому мы можем читать самих себя по нашим телам, но не можем поместить в них себя самих. Сделать это способен лишь Бог»). Эта картина явно предвосхищает лейбницево сопоставление двух часов.

723

723 См.: Die Monadologie, par. 7, p. 151. [Рус. пер. и источник цитаты – Лейбниц Г. В. Монадология / Собрание сочинений: в 4 т. М., 1982. Т. 1 / Перевод Е. Боброва. – Ред.]: «Монады вовсе не имеют окон, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти… Итак, ни субстанция, ни акциденция не может извне проникнуть в монаду».

724

724 Дополнение к комментариям на словарь Бейля; см.: Kleinere philosophische Schriften, XI, p. 105.

725

725 Die Monadologie, par. 56: «…вследствие такой связи, или приспособленности всех сотворенных вещей к каждой из них и каждой ко всем прочим, любая простая субстанция имеет отношения, которыми выражаются все прочие субстанции, и, следовательно, монада является постоянным живым зеркалом универсума».

726

726 Die Monadologie, par. 78.

727

727 Die Monadologie, par. 83; см. также: Theodicee, par. 147. [Рус. пер. – Лейбниц Г. В. Теодицея / Собрание сочинений: в 4 т. М., 1982. Т. 4. —Ред.]

728

728 Die Monadologie, par. 79.

729

729 Die Monadologie, par. 15.

730

730 Die Monadologie, par. 14.

731

731 См.: Die in der Vernunft begründeten Principien der Natur und der Gnade, par. 4. [Рус. пер. – Лейбниц Г. В. Начала природы и благодати, основанные на разуме / Собрание сочинений: в 4 т. М., 1982. Т. 1. – Ред.]

732

732 Die Monadologie, par. 14. См. также доклад доктора М.-Л. фон Франц о сне Декарта в «Zeitlose Dokumente der Seele». [М.-Л. фон Франц – швейцарский ученый, доктор философии, ближайшая соратница К. Г. Юнга. – Примеч. пер.]

733

733 Die Monadologie, par. 48; см. также: Theodicee, par. 149.

734

734 Снова считаю себя обязанным указать, что связь между телом и душой может пониматься как синхронистическая. Если эта гипотеза верна, то мое текущее представление о синхронистичности как довольно редком явлении нуждается в исправлении. Ср. наблюдения Майера (Zeitgemasse Probleme der Traumforschung, p. 22).

735

735 Общество было основано в Лондоне 1882 г. врачом У. Барретом, журналистом Э. Роджерсом, медиумом У. Стэйнтоном Мозесом, адвокатом Ч. Мэсси, филологом Х. Веджвудом, психологом Э. Гарни и литератором Ф. Майерсом. Цель декларировалась как «изучение психических проблем без пристрастий и предрассудков». – Примеч. пер.

736

736 С учетом того, что синхронистичность – не только психофизический феномен, что она может проявлять себя и без участия человеческой психики, я бы хотел пояснить, что в данном случае мы говорим не о смысле в буквальном значении этого слова, а о тождестве или соответствии.

737

737 Один из виднейших математиков своего времени, младший брат российского физика Б. С. Якоби. – Примеч. пер.

738

738 За заслуги перед наукой (математикой, физикой, астрономией) был удостоен неофициального титула «короля математиков». – Примеч. пер.

739

739 Но в одном письме (1830) Гаусс отмечал: «Мы должны смиренно признать, что, будь число сугубым творением нашего разума, пространство обладало бы реальностью за пределами нашего постижения» (см.: Leopold Kronecker, Über den Zahlenbegriff, Werke, III, p. 252.) Герман Вейль тоже принимает число за плод разума (см.: Wissenschaft als symbolische Konstruktion des Menschen, p. 375), но Маркус Фирц больше склоняется к платоновской идее (см.: Zur physikalischen Erkenntnis, p. 434). [Г. Вейль (Вайль) – немецкий математик и физик, его труды по линейной алгебре легли в основу программирования. О М. Фирце см. выше. – Примеч. пер.]

740

740 Cогласно правилам истолкования сновидений, этот господин А. воплощает собой animus, который, будучи персонификацией бессознательного, отнимает пластинки, поскольку сознанию нет до них дела, поскольку для него это всего лишь lusus naturae.

741

741 Возвращение сновидения указывает на упорное стремление бессознательного донести содержание сна до сознательного разума.

742

742 Антропарион, или «металлический человек». [В переводе с греческого слово anthroparion означает то же, что и латинское homunculus, – маленький человек. О создании искусственного человека алхимики грезили еще со времен Зосима Панополитанского (см. выше). – Примеч. пер., ред.]

743

743 Ср. с идеями Кеплера, изложенными выше.

744

744 Если кому-либо эти сны покажутся непостижимыми, такие люди почти наверняка заподозрят в них какой-то иной смысл, более соответствующий их предубежденному мнению. О снах, в конце концов, можно фантазировать в той же степени, что и обо всем прочем. Лично я предпочитаю как можно строже следовать содержанию сна и стараюсь истолковывать его в соответствии с явно выраженным значением. Если соотнести сон с осознанной ситуацией в жизни сновидца невозможно, тогда я честно признаю, что не понимаю данное сновидение, а также воздерживаюсь от желания совместить его с какой-либо готовой теорией.

745

745 См.: Jantz und Beringer, Das Syndrom des Schwebeerlebnisses unmittelbar nach Kopfverletzungen, p. 202.

746

746 Ср. с отчетом в: Tyrrell, The Personality of Man, p. 197 и далее. Там же, p. 199 и далее, приводится еще один случай такого рода.

747

747 См.: Aus dem Leben der Bienen, p. 111 и далее.

748

748 Бельгийский биолог и философ. – Примеч. пер.

749

749 См.: La Morphogenese dans la cadre de la biologie generale. Ср. с приведенным выше сходным выводом зоолога А. Харди.

750

750 Cм.: Physics and Philosophy, p. 127.

751

751 Оставляем вне рассмотрения идею Дирака о многомерности времени. [П. Дирак – английский физик, один из создателей квантовой механики. – Примеч. пер.]

752

752 См. мою статью «Попытка психологического истолкования догмата о Троице» (рус. пер. – Юнг К. Г. Бог и бессознательное. М., 1998. – Ред.).

753

753 Сэр Джеймс Джине (см.: Physics and Philosophy, p. 215) считает возможным, что «пружины событий в этом субстрате [то есть континууме пространства и времени] захватывают и нашу умственную деятельность, а потому будущий ход событий может отчасти зависеть от умственной деятельности». Этот довод в пользу каузальности не кажется мне слишком убедительным.

754

754 Также Мария Пророчица, женщина-алхимик, упоминания о которой сохранились в отрывках из сочинений Зосима Панополитанского. Подробнее об «аксиоме Марии» см. работу Юнга «Психология переноса». – Примеч. пер.

755

755 См. мою работу «Психология и алхимия».

756

756 См.: Theatrum chemicum (1602), I: De tenebris contra naturam, p. 518 и сл. [Бернард из Тревизо – легендарный итальянский алхимик. О Кунрате см. примечание к работе «Теоретические размышления о сущности психического» (абз. 388) в настоящем издании. М. Майер – немецкий врач, политик и пользовавшийся немалой славой алхимик. – Примеч. пер., ред.]

757

757 См.: M.-L. von Franz, Die Parabel von der Fontina des Grafen von Tarvis. Я имел возможность прочесть этот текст в рукописи.

758

758 См. статью Паули в сборнике «Объяснение природы и психического».

759

759 Здесь: трехчленное сравнение (лат.). – Примеч. ред.

760

760 Cм.: Über die Freiheit, p. 4 и сл.

761

761 Там же, p. 5 и сл.

762

762 Так у автора; сегодня чаще говорят о «дискретностях». – Примеч. пер.

763

763 См.: Soal, Science and Telepathy, p. 5. [С. Соул – британский математик, увлекавшийся парапсихологией; совместно с К. Голдни провел ряд экспериментов с ЭСВ, но позднее было доказано, что результаты этих экспериментов отчасти сфальсифицированы. Дж. Хатчинсон – британский ученый-энциклопедист, «отец современной экологии», интересовавшийся в том числе философией, психологией, религией и антропологией. – Примеч. пер.]

764

764 См.: Grimm, Deutsche Mythologie, I, p. 347. [Рус. пер. – Гримм Я. Германская мифология. М., 2019. —Ред.] Предметы, исполняющие желания, – это изготовленные цвергами магические орудия, будь то Гунгнир, копье Одина, Мьольнир, молот Тора, или меч Фрейи. (См. также II, р. 870.) Желание есть «божественная сила»: «Бог дал ей желание и орудие его исполнения – чудесный жезл». Выражение «Beschoenen mit wunsches gewalte» означает «придать красоту силой желания» (III, р. 51 и 53). Ср. санскр. Manoratha, букв. «колесница разума» = психическое (см.: Macdonell, A Practical Sanskrit Dictionary, s. v.).

765

765 Непрерывное творение считается не только последовательностью актов творения, но и вечным присутствием единого творческого акта в том смысле, что Бог «всегда был Отцом и рождал Сына» (Origen, De principiis, lib. I, cp. 2, 3 – semper patrem fuisse, et geniuses verbum) или что ему суждено быть «воистину вечным Творцом умов» (Augustine, Confessions, lib. XI, cp. 31 – aeternus creator mentium). Бог воплощен в собственном творении, «неведома Ему потребность в трудах Своих, как если бы место для обитания; пребывает Он в Своей вечности, где и сотворяет все, что Ему угодно, на небе и на земле» (Augustine, Ennaratio in Ps. CXIII). Все, что происходит последовательно во времени, в Боге происходит одновременно: «Неизменный порядок сплетает изменчивое в узор, и в этом порядке все, что не одновременно во времени, существует единовременно вне времени» (Prosperus Aquitainus, Sententiae ex Augustino delibatae, XLI). «Смена во времени не ведает времени в безмерной мудрости Божией» (там же, LVII). До Творения времени не было, оно началось только вместе с сотворенным: «Ибо время восстало из сотворенного мира, а не сотворенный мир из времени» (там же, CCLXXX). «До времени не было времени, и время явилось заодно с миром» (Anonymus., De triplici habitaculo, cp. V).

766

766 Ощущение дежавю (фр.). – Примеч. ред.

767

767 Отсылки к источникам см. в тексте предыдущей работы в данном томе. – Примеч. ред.

768

768 См. книгу В. Годдарда «Загадка угрозы» (The Enigma of Menace, 1959). – Примеч. ред.

769

769 Немецкий синолог, сын китаиста Р. Вильгельма, который перевел на немецкий «Книгу перемен» и другие классические трактаты древнего Китая (см. о нем и его достижениях работы Юнга из сборника «О психологии восточных религий и философий» [М., 1994] и «Феномен духа в искусстве и науке [М., 1992]. —Ред.). Вильгельм-младший составил немецко-китайский словарь и выпустил несколько научных работ, посвященных «Книге перемен». – Примеч. пер.

770

770 Cм. примечание к абз. 872 в настоящем издании. – Примеч. ред.

771

771 То есть месяц так называемого платоновского года, который должен длиться около 36 000 календарных лет. Протяженность такого месяца составляет около 3000 календарных лет. – Примеч. пер.

772

772 Материал набирался из разных источников. Мы работали с обыкновенными гороскопами супружеских пар, не предпринимая никакого отбора. Фактически это были все доступные нам на ту пору супружеские гороскопы.

773

773 Для авторизованного английского перевода работы «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» профессор М. Фирц заново пересчитал и исправил в сторону уменьшения эти цифры, а сам К. Г. Юнг внес значительные дополнения (10 параграфов) в текст работы. – Примеч. пер.

774

774 См. предыдущую работу автора в настоящем издании. – Примеч. ред.

Content

Юнг Карл Густав Динамика бессознательного

Карл Густав Юнг Динамика бессознательного

Предисловие редактора немецкого издания

I. О психической энергии

I. Общие замечания об энергетической точке зрения в психологии

А. Введение

B. Возможность количественных измерений в психологии

II. Применение энергетической точки зрения

А. Психологическое понятие энергии

B. Сохранение энергии

С. Энтропия

D. Энергетизм и динамизм

III. Фундаментальные понятия теории либидо

А. Прогрессия и регрессия

B. Экстраверсия и интроверсия

С. Перенаправление либидо

D. Образование символа

IV. Примитивное представление о либидо

II. Трансцендентная функция

Предуведомление

Из предуведомления к изданию на английском языке

Трансцендентная функция

III. Обзор теории комплексов

Обзор теории комплексов

IV. Значение конституции и наследственности для психологии

Значение конституции и наследственности для психологии

V. Психологические факторы, определяющие человеческое поведение

Психологические факторы, определяющие человеческое поведение

А. Общая феноменология

В. Специальная феноменология

VI. Инстинкт и бессознательное

Инстинкт и бессознательное

Заключение

VII. Структура психического

Структура психического

VIII. Теоретические размышления о сущности психического

Теоретические размышления о сущности психического

A. Бессознательное в исторической перспективе

B. Значение бессознательного в психологии

C. Расщепленность психического

D. Инстинкт и воля

E. Сознание и бессознательное

F. Бессознательное как множественное сознание

G. Образцы поведения и архетипы

H. Общие соображения и перспективы

IX. Общие вопросы психологии сновидений

Общие вопросы психологии сновидений

X. О сущности сновидений

О сущности сновидений

XI. Психологические основания веры в духов

Психологические основания веры в духов

XII. Дух и жизнь

Дух и жизнь

XIII. Основные положения аналитической психологии

Основные положения аналитической психологии

XIV. Аналитическая психология и мировоззрение

Аналитическая психология и мировоззрение

XV. Реальное и сверхреальное

Реальное и сверхреальное

XVI. Стадии жизни

Стадии жизни

XVII. Душа и смерть

Душа и смерть

XVIII. Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи

Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи

Предисловие

А. Экспозиция

B. Астрологический эксперимент

C. Предвестники идеи синхронистичности

D. Заключение

О синхронистичности

О синхронистичности

Библиография

Примечания