Вернувший к свету

Глава 1

Я бросила последний взгляд на палату в больнице, где провела так много времени, что почти подкрались новогодние праздники – ведь попала сюда в середине осени, когда на серых, оголённых ветвях деревьев еще кое-где торчали самые упрямые листья.

«Спасибо этому дому, пойду к другому», только знать бы, где этот «другой дом».

Теоретически, мне было куда ехать сразу после того, как переступлю порог больницы, где мне спасли жизнь. Практически – я ни разу не была в квартире, в которую должна была заселиться пару месяцев назад, но прямо сейчас смысла в этом я не видела.

Я отлично помнила, что мне назначен курс реабилитации. Необходимо посещать врачей, ходить к ним, как на работу, только на всё эту роскошь нужны деньги, у меня же имелись другие потребности, более важные, чем собственное, собранное по крупицам здоровье. Главное – правильно расставить приоритеты. Я свои расставила.

Заглянула старшая медсестра, улыбнулась, протянула несколько листов:

– Смотрю, собралась? – дружелюбно поинтересовалась она. – Больничный не нужен, точно?

– Точно, – кивнула я в ответ.

Зачем? К шрамам прикладывать, как подорожник в детстве?

– Хорошо, – ответила старшая. – Удачи, счастливица! – подмигнула она напоследок, прежде чем скрылась за дверью.

Да уж, «счастливица», такая «счастливица», что хоть волком вой. На какой аспект жизни не посмотри – работа, финансы, здоровье, личная жизнь, на которой я и вовсе поставила большой и жирный крест, – сплошные счастье и удача! Просто бьют шоколадным гейзером, не захлебнуться бы в этой… субстанции.

Я подхватила два объемных пакета, в который раз удивилась, сколько вещей набралось за время пребывания в казенных стенах, и поспешила прочь из надоевшей палаты.

В лифте задержала взгляд на кнопках: почти все светились, лишь несколько этажей не понадобились пассажирам, в том числе и пятый. Протиснулась между бабкой в стоптанных тапках, закутанной в пуховый платок, и двумя молодыми парнями в майках-алкоголичках, шортах и резиновых сланцах. Больничный дресс-код для пациентов во всем разнообразии.

Лифт остановился на первом этаже, вначале выскочили парни, за ними вышли две женщины в тренировочных костюмах, которые живо обсуждали результаты анализа крови одной из них. Выкатилась медсестра, толкая впереди себя тележку с плотно перевязанными пакетами, прошаркала бабка. Я осталась стоять, гипнотизируя цифру «пять» на панели.

– Девушка, вы выходите? – гаркнул мужик с той стороны дверей.

– Нет, я наверх, – поспешила я ответить, в том числе и себе, и уточнила для чего-то, словно хмурому мужику в свитере, покрытым катышками, могло быть интересно. – На пятый.

Выскользнула на нужном этаже, по конфигурации ничем не отличающемся от любого другого в этом двенадцатиэтажном здании. Просторный холл у лифтов, три коридора выходящие из него, широкое окно, диван для ожидающих и посетителей, которых на пятом всегда мало. Операционный блок, ОРИТ и административные кабинеты столпотворению не способствовали.

Сердце колотилось как бешеное, в груди сдавливало до боли, руки вдруг затряслись, дыхание перехватило, спина мгновенно покрылась потом, будто при панической атаке. Я судорожно пыталась ответить себе на вопросы: зачем вернулась, для чего? Переживаний не хватает, проблем пожелала?

Того и другого в моей жизни было в таком избытке, что нестерпимо хотелось поделиться со всем остальным человечеством. И всё равно на мою долю останется.

Осторожно постучала в нужную дверь, заглянула, не дожидаясь ответа. Большой кабинет бы уставлен столами, заваленными бумагами, какими-то папками, ручками. На краю каждой столешницы красовался монитор компьютера, вдоль одной из стен возвышался стеллаж от потолка до пола.

За одним столом сидела женщина, обхватив голову руками, и задумчиво таращилась в широкое, от стены до стены, окно. Она повернулась, взглянула на меня, потом перевела взгляд на того, на кого смотрела я. Его звали Демидов Алексей Викторович, именно это имя я прочитала на вертикальном бейдже, который болтался у него на шее, увидев его в первый раз. Вернее, второй.

Женщина в медицинской форме выразительно фыркнула, встала, проплыла к выходу, вынуждая тем самым меня или выйти из кабинета, или зайти, а не изображать статую на пороге. Я выбрала зайти, раз пришла…

– Я в этот… – Красотка в хирургическом костюме неопределенно взмахнула рукой, якобы вспоминая, куда направилась. – …О! В статистический отдел, – резюмировала она и выпорхнула, прикрыв за собой дверь.

– Садись. – тот, ради кого я вернулась на пятый этаж, указал на стул рядом со столом, за которым сидел. – Чаю?

Я осталась стоять на месте. Не чаи ведь пришла распивать, а поблагодарить Алексея Викторовича, врача, который в прямом смысле спас мне жизнь. Собственными руками, знаниями, умениями, может быть даже душой. Как принято благодарить за подобное? Деньгами? Интересно, сколько стоит жизнь матери-одиночки с дырой в кармане и нулевыми перспективами по всем фронтам?..

– Меня выписали, – выдавила я. – Пришла попрощаться.

– Я понял.

Он улыбнулся, окинул меня взглядом с головы до ног, следом и я мысленно провела инспекцию собственного внешнего вида: свитер крупной вязки, джинсы, которые стали велики, ботинки на высокой, тракторной подошве, добавляющей роста – единственная дорогая вещь на мне, и та купленная не мной. Отросшие волосы собраны в хвост, руки давным-давно без маникюра, лицо без косметики. Наверняка в ярком свете, падавшем из окна, были прекрасно видны синяки и мешки под глазами, как и бледная кожа. Вот шрамы не видно, но для Алексея Викторовича, они, увы, не секрет.

Он резко встал, спешно подошёл ко мне, одной рукой перехватил мою ладонь, второй щёлкнул замком, закрывая дверь. Бережно притянул меня к себе, легко скользнув ладонью под свитер. Мой нос буквально упёрся в грудную клетку, покрытую тёмно-синей хирургичкой – теперь я знала, что «хирургичка» – это медицинская рубашка, верх от хирургического костюма. Я привычно не почувствовала никаких запахов, лишь совсем немного мыла – совершенно нейтральный. От врачей не должно пахнуть парфюмом.

– Молодец, что зашла, – прошептал Алексей Викторович, нагнувшись к моему лицу.

Оставил лёгкий поцелуй на щеке, провёл там пальцем, словно стирал след от помады, а после надавил тем же пальцем на губы, от неожиданности вынуждая их приоткрыться. Сердце колотилось с неимоверной скоростью, в голове с оглушающим звуком бился пульс, ноги подкашивались, когда мои губы обжёг поцелуй, настолько жадный, собственнический, что на секунду я растерялась, забыла, что на самом деле умею целовать в ответ и вообще давно не юная девушка без опыта.

Закинула руки на мужские плечи, почувствовала мышцы, наделённые силой, помимо воли сжала, чувствуя, насколько они твёрдые. И ответила на поцелуй, перешагнула возведённую границу, зная наверняка – это одноразовая акция.

Мы просто с Алексеем Викторовичем больше не увидимся. А значит можно позволить себе слабость – побыть желанной женщиной несколько минут, окунуться в воображаемый мир, где нет проблем, зато есть здоровье, юность и красота.

– Прости, не могу тебя проводить, – оторвавшись от губ, горячо прошептал он, раздражённо взглянув на круглые настенные часы с большими стрелками. – Обязательно сообщи, как доберешься.

– Хорошо. – Я покладисто кивнула и выскользнула из объятий.

Улыбнулась, усилием воли, которой мне было не занимать, сдержала слёзы, нашла рукой защёлку, провернула три раза. Раз. Два. Три. И выскочила за дверь, чтобы быстро пройти по коридору в сторону лифтов. Не оборачиваясь. Тогда я была уверена – не сообщу. Не позвоню. И он не позвонит. Финита ля комедия!

На выходе из больницы перехватила покрепче пакеты, вдохнула морозный, при этом пахнущий сыростью воздух, направилась по узкой асфальтированной дорожке к единственной проходной. Хмурый охранник оглядел меня с ног до головы, будто в двух полиэтиленовых пакетах-майках я пыталась вынести половину дорогостоящего оборудования больницы, в крайнем случае, парочку аппаратов УЗИ. Когда я подошла к турникету, всё-таки посторонился и милостиво нажал на кнопку, выпуская меня на свободу.

На улице я огляделась. Совершенно чужой город, который за время короткого знакомства успел принести боль, страх, отчаяние, ужас, снова боль и бесконечные проблемы, последующие за этим. Причем проблемы не заканчивались, только прибавлялись. Боль проходила на время действия обезболивающих, а страх, кажется, поселился внутри навсегда.

Сейчас бы плюнуть на всё, добраться на вокзал, оттуда домой, к сынишке. Обнять тёплое родное тельце, вдохнуть сладкий запах, увидеть родителей, маму, а не тащиться в неизвестный пригород, где не была никогда в жизни. В чужую квартиру, которую сняли для меня до конца месяца, а дальше «на твое усмотрение» и «по ситуации».

– Любовь Петровна? – услышала я своё имя.

Обернулась. Рядом с автомобилем представительского класса стоял высокий парень, приветливо улыбаясь. Егор, вспомнила я. Он приходил несколько раз по просьбе работодателей, передавал пакеты с едой, одеждой, всем тем, за что мне не расплатиться в ближайшие года три, если не десять. Никто не требовал денег, напротив, неустанно повторяли, что в любой момент мне будет оказана любая помощь, только в благотворительности я не нуждалась. Во всяком случае, изо всех сил старалась в это верить, заставляя себя думать, что обязательно справлюсь со всем сама. С семнадцати лет справлялась, без малого уже одиннадцать лет выходило. Даже когда замужем была – справлялась, теперь тем более обязана.

Егор перехватил пакеты, в ручки которых я зачем-то вцепилась мёртвой хваткой, но он справился, забросил их в багажник, открыл для меня заднюю дверь, помог устроиться, потом бесшумно закрыл дверь, не забыв вежливо улыбнуться, уселся за руль и уточнил адрес, куда меня необходимо было доставить.

Глава 2

На новом месте я спала плохо, вернее сказать, почти не спала, как любой другой ночью в последние месяцы. В голове бродили мысли, одна более упадническая, чем другая, следующая ещё грустней, потом и вовсе на грани отчаяния. При этом никакого понимания, как быть дальше. Как жить? Твёрдо знала лишь одно – жить я должна.

Ходила из угла в угол однокомнатной квартиры, которая оказалась больше и лучше, чем я предполагала. Видно, что накануне моей выписки была сделана тщательная уборка – ни пылинки, ни соринки, хорошая работа клининговой компании. Мои вещи лежали ровными стопками на полке шкафа-купе, не разобранные, деликатно оставленные в том виде, в котором упаковывались в чемодан. Кое-где я нашла пожитки Кирилла – своего трёхлетнего сына, – но основную массу его одежды и игрушек забрал мой отец, когда увозил внука домой.

Холодильник был забит продуктами, в том числе фруктами. На нижней полке красовались три огромных граната, там же стоял литр гранатового сока – средство повышения гемоглобина. На кухонных полках имелся запас круп, макарон, растительное масло, примостился даже кукурузный крахмал – словно без него не прожить и дня.

От всего этого хотелось не радоваться, а выть. Громко. Отчаянно. Со злостью. Хотя на злость, обиду, разочарование я никакого права не имела. Помогали мне от чистого сердца, не требуя ничего взамен, не заикаясь о возврате долга. Мне и отдавать-то нечем, внутренние органы – и те не пойдут на трансплантацию в случае надобности, про деньги заикаться смешно.

И всё-таки я не могла радоваться, получалось лишь не скулить от отчаяния. Я не привыкла быть объектом благотворительности. Конечно, иногда мечтала, что прилетит волшебник в голубом вертолёте, подарит эскимо, оплатит аренду жилья, продукты, косметику, я же буду лежать на кроватке, поплёвывая в потолок. А когда случилось нечто подобное, оказалась совершенно не готова принимать помощь.

С семнадцати лет я заботилась о себе сама. Родители, естественно, помогали. Однако с самого первого дня самостоятельной жизни я твёрдо знала – мне необходимо работать, учиться, откладывать средства на чёрный день. Запасаться не только деньгами, ещё знаниями, умениями, опытом, знакомствами, в конце концов. Я жила своим умом, совершала собственные ошибки и единственное, чего хотела – никогда в жизни ни от кого не зависеть.

Той ночью, сидя в чужой квартире, разбитая в прямом и переносном смысле, сломленная, совершенно несчастная, испуганная будущим, я понимала, что на самом деле всегда была права – независимость важнее всего. Мне предстояло в очередной раз начать жизнь заново, но сил хватало лишь глотать слёзы, уткнувшись взглядом в светлые обои.

Приехала я в этот город полная если не надежд, то планов. Через неделю после приезда должна была выйти на работу. За это время предстояло успеть устроить сынишку в садик, и я заранее подобрала несколько частных на время, пока дождёмся места в муниципальном. Потом осмотреться и обустроиться. Через месяц, убедившись, что всё хорошо, перевезти остатки вещей на новое место жительства. Не такие и грандиозные планы, в общем-то. Осуществимые. Первое время пришлось бы трудно, но не сложней, чем после развода, когда я осталась ни с чем и с ребёнком на руках. Наверняка проще времён, когда я приехала в столицу Сибири из небольшого села, что стояло на берегу реки, среди густой тайги и диких зверей, которые иногда забредали в поисках лёгкой наживы к окраинам деревни.

Всё оборвалось быстро, почти мгновенно, несмотря на то, что тогда казалось – произошедшее тянулось целую вечность. Из моей памяти стёрлись детали. Психологи в один голос твердили, что это защитная реакция психики. Мозг отказывался погружаться в негативные воспоминания, сопротивлялся, замещал странными, сюрреалистичными картинками, которые не имели отношения к случившемуся в тот день.

Однако, я отлично, буквально по миллисекунде могла вспомнить последние колебания воздуха своей нормальной жизни. Миг, когда услышала оглушающий грохот взрыва, почувствовала ломающую боль во всем теле, которая, казалась, раскалывала на миллиарды осколков, и поняла, что крепко держу перед собой сына, развернувшись спиной к источнику опасности.

Позже я узнала, что именно это спасло жизнь моему Кириллу. Если бы я каким-то невероятным чудом не успела закрыть его собой – он бы наверняка не выжил. В итоге он «обошёлся» лёгкой контузией, а я… Я выжила, потому что позволить себе умереть попросту не могла, несмотря на то, что хотела этого сильнее всего на свете.

Следующее моё относительно чёткое воспоминание было о том, как нечто неясное, агрессивное, вытаскивало меня из окружающей темноты, настолько комфортной, удобной, что хотелось остаться там навсегда. Клиническая смерть. Вот только я не летела по длинному коридору, не видела свет в конце туннеля, никто не простирал ко мне руки, я не видела своё тело со стороны. Мне было тепло, спокойно, я не чувствовала ничего, кроме оглушающего желания оставаться там, где находилась.

Резкий искусственный свет, нарушающий мой маленький, уютными мирок, за который я изо всех сил держалась, ужасно раздражал. Я пыталась отмахнуться от него, отбиться, понимая, что не могу ни того, ни другого. Нечто держало меня, хватало с такой отчаянной силой, что хотелось наорать, избить, искусать, чтобы снова очутиться в спасительной темноте, где не было боли, свет не резал глаза, не драло горло, не ломило тело.

– Пожалуйста, – мысленно кричала я. – Пожалуйста! Оставьте меня там!

Вот тогда, резко вынырнув, как из проруби, я очнулась. Первое что увидела – серые глаза в обрамлении пушистых неярких ресниц. Странно, позже я не могла сфокусировать зрение ни на чём, но те глаза рассмотрела в мельчайших подробностях. От разреза, густоты ресниц до расцветки радужки – тёмной, почти чёрной по краю, с расходящимися от зрачка лучиками более светлого оттенка серого.

– Жить не хочешь, значит? – спросил обладатель этих глаз.

Рост, возраст, даже пол я идентифицировать не могла.

В ответ я качнула головой или мне показалось, что качнула. Я не хотела жить. Жить – это чувствовать свет, боль, накатывающий ледяными волнами страх. Нет, я не хотела этого. Мне нужно было в свою комфортную темноту.

– Надо, понимаешь, надо, – продолжило сероглазое нечто. – У тебя сын. Кирилл. Три года. Кирилл. Сын. Три года, – повторил он несколько раз. – Придётся жить. Поняла меня?

Я вспомнила. Поняла. Выжила.

С трудом отогнала воспоминания – совершенно не время сейчас думать о плохом. Нужно собраться и составить хоть какой-нибудь план на обозримое будущее.

Например, купить билет, отправиться к родителям, к сынишке. Им всем необходима моя помощь. У мамы после произошедшего со мной и Кириллом, случился инсульт.

Она быстро восстанавливалась, уверенно шла на поправку, но присматривать в её положении за трёхлеткой сложно. Из отца же помощник плохой.

В семье, где я родилась и выросла, всегда было чёткое, однозначное разделение на мужской и женский труд, строго поделены обязанности. Отец совершенно не умел готовить, даже самые простые блюда, каша или отварные макароны, ставили его в тупик. Он не знал, как стираются вещи, сколько раз в неделю нужно мыть полы, протирать пыль, не имел представления, где в доме находится утюг, о разных режимах глажки тоже не слышал.

В свою очередь, мама не знала, где хранятся столярные и другие инструменты. Ей никогда в жизни не пришло бы в голову забить гвоздь самой, переставить стол, перекопать огород, тем более выйти на работу. Деньгами нашу семью всегда обеспечивал отец, когда-то работой в леспромхозе, потом промысловой охотой.

Такой образ жизни казался мне неправильным, вернее нежизнеспособным. Случись с одним членом семьи несчастье, второй оставался беспомощным. Правда, до этого года я считала, что подобное положение делает уязвимой женщину, ставя в зависимое положение, но как выяснилось – мужчине, не умеющему себе ложку подать, тоже тяжело остаться на старости лет без полноценной опеки жены.

Конечно, я должна была ехать к родителям, брать хозяйство в свои руки. Помогать восстанавливаться маме, ухаживать за отцом, заниматься здоровьем сына. Только на всё это нужны деньги! Прожить вчетвером на две небольшие родительские пенсии невозможно. Если же покупать все лекарства, которые прописали маме, то денег не останется и на скромную еду.

Выходило, что мне срочно нужны были средства, желательно сейчас. Квартира была снята до конца месяца. Средние зарплаты здесь считались больше, чем я смогла бы получать в Новосибирске при самом оптимистичном раскладе. Значит, единственный выход – найти работу в этом регионе. Хорошо бы бухгалтером, по специальности, но тогда я была готова на любую: товароведом, продавцом, разнорабочей. Чего я действительно не боялась никогда – это работы. Как уехала из отчего дома, хваталась за любую. Трудилась официанткой, мерчендайзером, супервайзером, вторым бухгалтером, дошла до главного. Постепенно набиралась опыта, параллельно училась сначала в институте, на одних курсах, других, третьих, пока не вышла замуж.

На этом моё триумфальное покорение карьерных вершин закончилось. С тех пор многое изменилось, мир вокруг меня и внутри стал другим, но одно я знала наверняка – работы я не боялась никакой.

Всю ночь меня бросало из крайности в крайности. Выбрать что-то одно, сосредоточится, составить примерный план хотя бы на завтра, я не могла. Психолог предупреждал, что так и будет, но одно дело – предполагать, какая будет реакция на первую встречу с реальностью, другое – столкнуться. С собственной беспомощностью смириться было сложно, даже страшно.

Сумбур в голове и чувствах заставил меня провалиться в тревожный сон, где один и тот же голос повторял: У тебя сын. Кирилл. Три года. Кирилл. Сын. Три года. У тебя сын. Придётся жить. Поняла меня?

Теперь я знала, кому принадлежал этот голос и серые глаза в обрамлении пушистых ресниц. Второй раз я его увидела, как мне думалось, через несколько часов после первого, но оказалось, что через несколько дней. На болтающемся поверх голубой хирургички бейдже было написано «врач-хирург Демидов Алексей Викторович». Он приветливо улыбался, увидев мой взгляд, и продолжил колдовать над моим телом.

Самой себе я напоминала резиновую куклу со множеством катетеров, дренажей в самых неожиданных местах. О том, как все эти приспособления называются, я узнала позже, тогда же из меня торчали «трубки», как из осьминога щупальца. С одним из таких «щупалец» занимался Алексей Викторович, а я переводила взгляд от бейджа с именем к рукам в перчатках и обратно. В конце он подмигнул мне, уверенно сказав:

– До встречи. – И скрылся из поля зрения.

Может быть, он был рядом, казалось, я слышала его голос, но привстать и оглядеться не могла, да и не хотела. Сон побеждал любые желания.

Третий раз мы встретились, когда Алексей Викторович бесцеремонно заявился в мою палату за час до отбоя, уселся напротив кровати на стуле, вытянув ноги, и просканировал меня взглядом с ног до головы.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

В одно мгновение выражение его лица изменилось, из изучающего превратившись в приветливо-дружелюбное.

– Хорошо, – ответила я.

– Хорошо-хорошо? – уточнил Алексей Викторович, всматриваясь мне в лицо, что почему-то заставило меня покраснеть, несмотря на то, что с моим уровнем гемоглобина я могла бы сыграть без всякого грима труп в любительском театре.

– Д-да, – кивнула я.

– Позволите?

Алексей Викторович поднялся, достал перчатки, показал жестом, что собирается меня осмотреть. Я согласилась, вернее, сделала вид, что даю согласие. Разве у меня был выбор? Потребовать другого врача на основании того, что этот заставил мою, обделённую эритроцитами личность, краснеть? Это было бы верхом наглости и неблагодарности с моей стороны.

Отвела глаза в сторону, смотреть на перевязку почти на весь живот не хотела. Неровные края виднеющихся разводов зелёно-бурого цвета пугали. Мне казалось – там, под белым пластырем, страшная, зияющая рана, которая навсегда изуродовала меня. К тому же я боялась боли. К этому времени я привыкла, что больно было почти всегда, приняла это как должное, но нет на свете существа, которое стремилось бы усилить собственные страдания. Я тоже не хотела.

Зажмурилась, отвернулась в сторону стены, резко выдохнула, замерла, пережидая осмотр.

– Давай спинку посмотрим, – как маленькой сказал он.

Пришлось неуклюже, вздыхая и корячась, менять положение.

– Всё хорошо, – услышала я.

Я готова была поспорить, поскольку хорошо мне не было. Нигде. Никак. Но ничего не ответила. Я выжила благодаря врачам, дышала, могла двигаться, пусть с трудом, но ведь могла. Смотрела на божий свет, видела далёкую иллюминацию города в окне, поговорила по телефону с мамой, обняла отца – разве это не заслуживало характеристики «всё хорошо»?

– Там правда не всё так страшно, как кажется, – сказал Алексей Викторович, укрывая меня одеялом, показывая взглядом в область моего живота, а после вышел.

– До свидания, – сообразила я попрощаться, когда дверь уже закрылась, и добавила в тишину палаты: – Спасибо…

Через час заглянула медсестра, её звали Аня. Славная, добродушная и очень болтливая молоденькая девушка, закончившая колледж в этом году. Кажется, её рот не закрывался ни на минуту.

– Готовим попу, – с порога заявила Аня победным голосом, продемонстрировав два шприца.

– Почему два? – спросила я. Вчера и позавчера был один укол на ночь.

– Алексей Викторович назначил. Не переживайте, Алексей Викторович лучший, лишнего не пропишет. Вам сильно повезло, что его выдернули в выходной день, когда вас привезли, иначе… – Аня замолчала, сообразив, что сказала лишнее. – Он вообще – врач от бога! Только вам дважды жизнь спас, а так – не сосчитаешь скольким. А видели, какой красивый? У нас почти все девочки в него влюблены или были влюблены, и пациентки постоянно влюбляются, только всё без толку. Но это ерунда, главное – руки у него золотые, и голова, и сердце, и… – трещала и трещала Аня, расписывая достоинства человека с золотыми руками, головой, сердцем и другими органами, который, как оказалось, дважды спас мне жизнь – Алексея Викторовича Демидова.

В итоге я всё-таки крепко заснула, провалилась в сон, как в чёрную космическую дыру, из которой никак не могла вынырнуть, кружилась по краю сновидений, словно у горизонта событий.

Выдернул меня настойчивый звонок в дверь вперемешку с настырным стуком. Кое-как собрала мысли, сумела встать с дивана. Оглядела себя – помятая трикотажная пижама, махровые носки из разных пар. По обыкновению бледная, лохматая и такая же мятая, как трикотажный комплект на мне, в синюю мелкую клетку.

– Алексей Викторович? – уставилась я на того, кто стоял на пороге, одновременно соображая, что нужно была спросить, кто за дверью, и не понимая, что он делает здесь…

Глава 3

Я отступила на пару шагов, хотя единственное, что нужно было сделать – быстро рвануться вперед и успеть закрыть дверь перед лицом гостя. Ногу в проём двери он не поставил, это я отметила краем сознания, скорее рефлекторно, но отчего-то отступила. Дура!

– Я зайду? – неверно истолковал мой жест Алексей Викторович.

И действительно зашёл, скинул куртку одним движением, вторым пристроил её на пустующую настенную вешалку, где одиноко висел мой пуховик, на верхней полке устроились мои же вязаная шапка и шарф. Разулся, аккуратно поставил обувь, пробежался взглядом по полу в поисках мужских тапочек, которых, естественно, не нашёл. Рядом с обувницей пристроились мои – розовые с изображением малиновых бантиков, те самые, в которых я ходила в больнице. В квартире я, по привычке, ограничилась носками.

– Проходите, – понуро, с опозданием, кивнула я, тяжело, с физически ощутимым скрипом соображая, что нужно сказать, сделать… – На кухню?

Прозвучало вопросительно, однако, меня поняли и пошли, куда пригласили.

Показавшееся накануне просторным помещение сразу стало меньше, когда туда вошел Алексей Викторович. Я поплелась к столу, нажала кнопку электрочайника. Внимательнейшем образом изучила и сам электроприбор, и двойную розетку, в которую он был подключён, и рисунки на кафельной плитке в стиле пэчворк.

Обернулась от колкого чувства присутствия постороннего человека в своём пространстве. Вроде знала, что здесь, совсем рядом, находится мужчина. Сама же сказала ему: «проходите», но холодные мурашки поднялись на ледяные лапки, заметались в панике вдоль спины.

Алексей Викторович, как остановился в дверном проёме в виде арки, ведущей из небольшого коридора в кухню, так и остался стоять. Прислонился одним плечом к косяку. Совершенно непривычный, непохожий на себя. Внешне тот же: высокий рост, я бы не удивилась, узнай, что он играл за сборную института по баскетболу или волейболу. Длинные ноги, широкие плечи. Про такое телосложение говорят «атлетическое».

Тёмно-русые волосы, скорее каштановые, серые глаза. Светловатые и настолько густые ресницы, что невольно задаёшься вопросом, для чего природа наградила таким богатством мужчину.

Лицо? Приятное лицо, наверное, красивое. Высокие скулы, волевой подбородок. Ямочка на щеке, которая словно заблудилась, случайно прыгнула к взрослому мужчине от беспечного старшеклассника и осталась навсегда. Эта ямочка умело сглаживала любые резкие слова её обладателя, придавая лицу добродушное выражение.

И всё-таки совершенно другой. Скорей всего на меня влиял непривычный вид. До этого утра я видела Алексей Викторовича только в хирургическом костюме, зелёном, бирюзовом или сером. Иногда поверх был накинут белый халат. Обязательный бейдж на груди, медицинская обувь.

Джемпер, подчёркивающий мышцы рук и груди, современные тёмные джинсы, крупная пряжка ремня – всё это дезориентировало. Я словно видела другого человека перед собой. Двойника, брата-близнеца, голограмму, кого или что угодно, но не Алексея Викторовича.

– Неловко получилось, – улыбнулся он. – Первый раз пришёл в гости к девушке – и без вина, цветов и конфеты.

Интересно, существовали ли ситуации, когда он улыбался, а заблудшая ямочка на щеке не заставляла улыбаться в ответ? Я поймала себя на смущённой улыбке, хотя радоваться было нечему.

В моём доме находился мужчина, про которого я почти ничего не знала. Фамилию, имя, отчество, место работы, цвет глаз, то, что он спас мне жизнь. При этом вряд ли хоть один человек на земле знает, что он сейчас находился здесь. Бестолочь…

– Я не пью, – промямлила я. – И не ем. Конфеты.

– Зря, – фыркнул он. – Конфеты – дар богов бестолковому человечеству.

– А… ну да… – ответила я. Дар богов. И опомнилась: – А вы зачем пришли?

Мурашки, дары богов – это всё интересно, но мне не хотелось думать обо всём этом. Лишние, пустые мысли, которые скакали как блохи, раздражали. Позволить себе расслабиться я не могла. Поверить, что этот привлекательный мужчина, спасший мне жизнь, прилетел сюда после бессонной смены только потому, что волновался обо мне, было слишком откровенной роскошью.

Я закрылась на сотни замков. Была твёрдо намерена никого, никогда, в любой, самой фантастической ситуации, не пускать на свою территорию, как бы соблазнительно это ни выглядело в фантазиях. Что греха таить, время от времени я представляла, как бы всё могло выйти у меня с Алексеем Викторовичем, если бы не бесконечные «но» в моей неустроенной жизни.

В моих мечтах, Алексей Викторович был Алексеем или Лёшей. У нас с ним закрутился долгий, страстный роман, телесная близость постепенно переросла в душевную. Все закончилось созданием дружной, счастливой семьи. С тем же успехом можно было мечтать о цветущих вишнёвых садах на Марсе. Жизненный опыт и жестокая реальность бесцеремонно подсказывали, что время розовых единорогов, если оно и было у меня, бесследно прошло.

Я должна была позаботиться о сыне, о родителях. Об их здоровье, благополучии, финансовой стабильности, которые я, и только я могла дать. У меня были и есть братья, но они давно жили обособленно, своими семьями и нуждами. Ничего не просили у родителей, но и давать не спешили. Ограничивались поздравлениями с праздниками и редкими телефонными звонками. Один забрался в Германию, второй в Австралию – с тем же успехом он мог жить на обратной стороне Луны. Мне необходимо было помочь родителям, подумать о Кирюшке.

Помнить, что мечты о прекрасных принцах – удел наивных девушек, которые пока не знают, что принцев нет. Их не мало, они не штучный товар, достающийся хорошим девочкам, их попросту не существует.

И главное – отдавать себе отчёт, что не с моей теперешней внешностью заводить отношения, даже временные и поверхностные. «Для здоровья», как советуют женщинам современные гуру психологии из Инстаграма.

Здоровье… Интересно, перелом двух рёбер или сломанные пальцы кому-нибудь приносили здоровье? Нет! Именно это мне принесли отношения с мужчиной, помимо сына и бесконечных передряг, из которых я несколько лет не могла выбраться. Пока не попала в новый виток, который показал – раньше у меня проблем не было вовсе.

Воспоминания, которые преобразовывались в тягучие, похожие на густой кисель мысли, заставили меня вздрогнуть всем телом и снова покрыться ледяными мурашками.

– Зачем вы пришли? – повторила я свой вопрос, откопав под руинами самооценки и под гнётом страха уверенный тон.

– Ты не догадываешься?

– Нет, – отрезала я.

– Потому что ты не брала трубку и не отвечала на мои сообщения, – просто ответил Алексей Викторович.

Я действительно не брала телефон, не отвечала на сообщения. После того как поговорила с отцом и Кирюшей, отключила сотовый. Нужно было занести человека, который спас мне жизнь, в чёрный список везде, где он мог до меня добраться. Рука предательски дрогнула. Слабость усыпила бдительность, уговорила, что прямо сейчас необязательно. Да и не станет Алексей Викторович звонить, приходить, искать встречи со мной. Что за вздор?! И я точно не стану.

Расплата не заставила себя ждать. Алексей Викторович стоял на моей кухне, вёл светские беседы, по своему обыкновению игнорируя мой непритязательный вид.

– Я отключила телефон, – сказала я.

– Я ждал твоего звонка или сообщения, волновался, – искренне ответил он.

На долю секунды я устыдилась. Иррациональное чувство погибло быстро и без мучений под доводами здравого смысла: стыд за собственное поведение, за мысли, чувства, желания – вот с чего начинались мои отношения с бывшим мужем. Закончились они личным адом. Проходить этот путь второй раз я не собиралась.

К тому же, как бы ни был приятен интерес Алексея Викторовича – молодого, привлекательного, успешного мужчины, – поверить в него я не могла. Искала понятное, простое объяснение происходящему. Ничего, кроме криминала или психиатрических отклонений в голову не приходило. Я хваталась за эти версии, верила им.

Разве я, такая, какой он меня видел, могла заинтересовать? Несчастная неудачница, не знающая, как и на что жить дальше. Бледная немощь, «разукрашенная» шрамами на спине и одним, зато откровенно пугающим, на животе. Я сама еле сдерживала рвотные позывы, когда видела это. Вообразить, что подобное может привлечь мужчину, немыслимо.

– Предвосхищая вопрос об адресе, отвечу, – продолжил Алексей Викторович. – Я не был уверен, что найду тебя по месту жительства, указанному в истории болезни. Действовал на удачу. Ну и запомнил, что ты говорила.

Мысленно я отвесила себе увесистый подзатыльник за беспечность. В больнице всё казалось ненастоящим. Несмотря на боль, первое время невыносимую, не проходящую, я чувствовала себя в безопасности. Пришло время расплаты?..

Посмотрела на Алексея Викторовича, тот не сменил положения, смотрел по сторонам, останавливаясь взглядом на деталях интерьера, но чаще всего его глаза были прикованы ко мне. При этом он не двигался, казался расслабленным, благодушным. Не был похож на человека, который прямо сейчас начнёт распускать руки. Пока не начнёт или никогда – вопрос открытый, ответ на который мне совершенно не хотелось искать.

– Послушай, – вдруг сказал Алексей Викторович. – Честно говоря, я голоден, бизона бы съел. Внизу дома видел бистро с рекламой комплексных завтраков на входе. Сходим? Тебе тоже не помешает подкрепиться, – он подмигнул, сверкнув добродушной ямочкой на щеке. – Кажется, я там видел блинчики, – улыбнулся, как котяра, которому перед мордой поставили миску с любимым лакомством.

Это была отличная возможность выбраться из квартиры в более безопасное место, но, вопреки железным доводам разума, я вдруг, совершенно неожиданно для себя, ответила:

– Я сама могу блинчиков напечь.

Вчера я видела упаковку муки, яйца, молоко, за ночь продукты не могли испариться, если только не были плодом моего воображения.

– Правда? Умеешь? – восторженно, как ребёнок, уточнил Алексей Викторович, чуть в ладоши не захлопал, честное слово.

– Что тут уметь-то? – в свою очередь опешила я.

Блины – самое простое блюдо, которое придумало человечество. Сколько себя помню, я умела печь блины, оладьи, сырники. Лет в пять точно заправски выливала тесто на сковороду и лихо переворачивала прозрачные на свету блинчики.

Женщины любят говорить, что не умеют, не хотят готовить, что это унижающее достоинство занятие, «не их», но по правде умеют все, иначе многие умерли бы от голода. С той зарплатой, которую получает большинство, по ресторанам не находишься, а есть хочется не один раз в день. «Маковые зёрнышки», которыми иногда питаются дамы, и то нужно приготовить.

Я же солнцеедкой никогда не была, становиться ею не собиралась, энергией вселенной питаться не умела. У меня рос сын, поэтому готовить я умела. Блины испечь точно не проблема.

– Могу помочь, – Алексей Викторович сделал шаг вглубь кухни, оторвавшись от косяка. – Я профессионально взбиваю тесто с помощью миксера.

– Не уверена, что здесь есть миксер, – я обвела взглядом кухню.

Вчера не пришло в голову обследовать как следует кухню. Я даже ужинать не стала, ограничилась стаканом йогурта, ближе к ночи вспомнив, что есть всё-таки необходимо. Позволить себе свалиться из-за отсутствия аппетита и жалости к себе, я не могла. Достаточно того, что случившееся уже вывело меня из строя на несколько месяцев. А значит, я нужно запихнуть в себя хоть что-нибудь.

– Я делаю это виртуозно венчиком и даже ложкой, – засиял Алексей Викторович.

– Ладно…

Через десять минут он замешивал тесто. Надо признать, действительно споро, будто делал это каждый день, и между делом рассказывал:

– Меня бабушка научила. До восьми лет я жил у бабушки с маминой стороны, родители были заняты работой. Алевтина по сей день считает, что главное в воспитании ребёнка – не избаловать его. Я с самого раннего детства заправлял за собой кровать, убирался, помогал на кухне.

– А после восьми переехал к родителям? – спросила я.

Стало интересно узнать, как и чем жил Алексей Викторович. В прошлом, настоящем, как представлял своё будущее. На самом деле – давно было, только он редко говорил о себе, так же как и я. Мы беседовали о чём угодно, только не о личном.

Мне не хотелось вспоминать. Хватит и того, что пришлось столкнуться с собственным прошлым нос к носу, когда бывший муж заявился в больницу с перечнем требований, если он возьмёт нашего общего сына на попечение, пока я не поправлюсь. Бывший был послан в заоблачные дали. Элитный частный пансионат в Швейцарии обошелся бы дешевле. Но дело не в этом, а в том, что ему Кирюша был не нужен, как и он сыну. Справимся!

У Алексея Викторовича наверняка тоже были причины отмалчиваться о своей жизни. Может, он женат, поэтому молчит. Кольца не носил, но отсутствие золотого ободка давно не показатель.

– Почти. К отцу, – спокойно ответил он. – Родители развелись, какое-то время я ещё пожил с бабушкой, потом перебрался к отцу.

– Почему не к маме? – я удивилась.

– Честно говоря, никогда не задумывался. Позже мать вышла замуж, я почему-то решил, что буду мешаться. Решил, что мешать отцу веселей, – усмехнулся он, подталкивая ко мне кастрюльку с готовым тестом.

– Мешался?

– Думаю, да, – Алексей издал добродушный смешок. – Он последовал примеру матери, через год создал семью. Уверен, десятилетний шалопай с шилом в заднем месте вряд ли радовал. Им хотелось уединения, а я вечно болтался под ногами, но недовольства в свою сторону не помню. Наоборот, по сравнению с бабушкой, я очутился в раю. Единственное, что от меня требовалось, – хорошая учёба.

– Хорошо учился?

– Конечно, – немного самодовольно ответил он. – А ты?

– Что я? Росла с мамой, папой, братьями. Дедушек с бабушками не помню, рано умерли. Училась нормально. У нас сельская школы была, учителя на многое закрывали глаза. Понимали, что большинство поступит в ближайшую ПТУ, в лучшем случае потом будут жить в райцентре, но скорее всего, станут разнорабочими, грузчиками, если повезёт – вахтовиками. Некоторые в селе останутся.

– Но ты ведь уехала.

– Уехала.

Я не могла и на секунду представить, что останусь в посёлке, спрятанном в густой тайге, где у мужчин чаще всего дорога в охотники. У женщин в лучшем случае – работа на почте, в детском саду, в школе, в продуктовом магазинчике. Большинство же были, как моя мать – домохозяйками при муже.

– Молодец, – похвалил меня собеседник.

Конечно, молодец, жаль, что всё вернулось на круги своя. Вот я – совершенно непонимающая, что делать дальше, как и на что жить. Вот – враждебный мир вокруг.

Потом я пекла блины, преувеличено сосредоточенно следя за слоем теста на сковороде, словно если отвлекусь на мгновение, всё, включая квартиру, сгорит. Алексей Викторович не мешал моему представлению, сидел на стуле, дисциплинированно ждал, время от времени бросая на меня заинтересованные взгляды.

Слишком заинтересованные. Откровенно мужские. Порой раздевающие. От чего перехватывало дыхание, предательски ныло внизу живота, наливалась грудь, превращая соски в твёрдые горошины. Как бы я ни старалась отвлечься, мысли крутились вокруг гостя… Вернее – того, что могло бы произойти здесь и сейчас, не будь он настолько привлекательным мужчиной, а я хотя бы немного подходила ему. Могла бы оправдать ожидания.

Я хотела секса, получить разрядку, не сама с собой, как привыкла в последние годы, а с Алексеем Викторовичем. С Лёшей. Здесь. Сейчас. Не сходя с места. В воображении крутились бесстыжие картинки, за которые мне должно было стать стыдно, но не становилось.

Словно прочитав мои пошлые мысли, Алексей Викторович подошёл ко мне со спины, прижался, провёл рукой по ткани на животе, потом поднялся к груди. Обещающим движением обхватил грудь, громко выдохнул мне в ухо, опалив дыханием.

– Обещай, что дашь мне шанс, – прошептал он, сдавливая пальцами сосок.

– Алексей Викторович… – Я попыталась протестовать, вывернуться.

– Лёша, – поправил он. – Помнится, мы договаривались.

– Лёша, – кивнула я. – Отпусти.

Мои движения противоречили моим же словам. Ртом я отказывалась, бессвязно бубня, что «ни к чему такому не готова». Телом подавала противоположные сигналы, абсолютно читаемые, понятные любому, даже неискушённому мужчине.

– Я не настаиваю сейчас, – отступил он. – Позже, когда будешь готова.

Мысленно я поблагодарила небеса за понятливость Алексея и собственный низкий гемоглобин, только благодаря ему я не раскраснелась как свекла.

«Позже, когда будешь готова»… Чертовски жаль, что я никогда не стану готова к отношениям. Еще хуже, что совсем скоро он потеряет ко мне интерес. Мои погружения в альтернативную реальность, где я юная, беззаботная, пышущая здоровьем привлекательная девушка, завершатся.

Ел Алексей Викторович, вернее Лёша – мне было сложно привыкнуть к тому, что он Лёша, – с аппетитом. Макал свёрнутый блин в сметану или намазывал джемом. Мне было немного жаль, что не могу угостить его вареньем собственного приготовления, из яблок с брусникой, например, или малиновым.

Из мыслей выдернул рингтон телефона. Алексей выхватил аппарат из своего заднего кармана, поднёс к уху, бросив на меня извиняющийся взгляд.

– Прости, задержался, – сказал он в трубку. – Дела.

Женский голос что-то ответил, я не смогла разобрать, специально отошла подальше, чтобы не становиться свидетельницей чужого разговора.

– Через час буду, – резюмировал Алексей, всё-таки Викторович, и встал.

Посмотрел на меня, нахмурился своим мыслям или моему внешнему виду, я не поняла. Направился в прихожую.

– Какие у тебя планы на четверг? – поинтересовался он, стоя в дверях.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Приглашаю тебя в ресторан, – без обиняков заявил он, можно сказать, поставил в известность. – Знаю одно камерное местечко, думаю, тебе понравится.

Посмотрел на меня, нахмурился своим мыслям или моему внешнему виду, я не поняла. Направился в прихожую.

– Какие у тебя планы на четверг? – поинтересовался он, стоя в дверях.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Приглашаю тебя в ресторан, – без обиняков заявил он, можно сказать, поставил в известность. – Знаю одно камерное местечко, думаю, тебе понравится.

Глава 4

Время до четверга тянулось долго и совершенно бесполезно. Я осваивалась в квартире, переставила кое-какие мелочи на свой вкус. Попыталась сдвинуть диван ближе к окну, тем самым освободив пятачок свободной площади для детского столика, поняла, что это мне не под силу. Что ж… пока так.

Выходила на улицу, рефлекторно стараясь не отходить далеко от дома. Шестым, иррациональным чувством боялась удалиться чуть дальше условно обозначенных границ в голове, будто постройка из красного кирпича – моё временное пристанище – гарантирует безопасность. Усилием воли заставляла себя пробираться дальше, обследовать окрестности, заходить по пути в магазины.

С крошечными торговыми точками, больше похожими на лавчонки коробейников, проблем не возникало. Я могла видеть происходящее в магазине почти с любого угла. Одновременно в поле зрения попадали касса, прилавок, выход.

С супермаркетом, который располагался в одной автобусной остановке от дома, дела обстояли намного хуже. Психолог предупреждал о подобном, но я не думала, что всё окажется настолько… пугающим. До дрожи в коленях, до пересохшего рта и холодного пота по спине.

Первый раз я смогла дойти до входа. Увидела ряд тележек, составленных у стены, тут же поспешила на выход. После почти сорок минут гуляла по небольшому скверу напротив, считая шаги и дыхание, чтобы преодолеть внутреннюю панику. Почему я веду себя как истеричка?

Да, случилось. Да, страшно. Но жизнь продолжается. Жить я обязана, и жить полноценной жизнью. Насколько позволит здоровье и финансы. Ради Кирюши. Зачем ему мать, которая не в состоянии зайти в торговый центр с супермаркетом на первом этаже? Которая не сможет элементарно купить молока, масла, каши, хлеба, не говоря уже о менее значимых, но всё-таки важных вещах.

Второй раз продвинулась чуть дальше, до конца овощного отдела. Сразу у холодильников с молочными товарами позорно ретировалась. Как выскакивала на улицу, не вспомнила даже через сутки.

В итоге на третий день, с утра, мне удалось неспешно выбрать полкило ненужного мне картофеля, авокадо, взять литр молока, десяток яиц. Пройти в рыбный отдел, прицениться там. Отстоять очередь из трёх человек, расплатиться и почти неспешной походкой выбраться на улицу.

Правда, кассирша несколько раз озадаченно на меня посмотрела, поинтересовалась, всё ли в порядке, не нужна ли мне – бледной, трясущейся, со струйкой пота, стекающей у виска, – помощь. Я молчаливо отказалась и, довольная собой, вышла на улицу. Маленькая, такая важная для меня победа!

Что ещё? Несколько раз в день звонила родителям. Отец, который всегда был противником новых технологий, тем более интернета, осваивал подаренный соседями смартфон. Не всегда удачно получалось, но с трёхлетним внуком они составляли вполне бодрую команду, готовую к новым открытиям.

Видела маму. На экране она смотрелась неважно, говорила с трудом, растягивала слова, но всё-таки это было значительно лучше ожидаемого. С Кирюшей она лепила снеговика, снежных человечков, крепость, в которой «ни один бандит» их не достанет. Слова о бандите принадлежали Кирюше, они заставляли болезненно сжиматься сердце. Маленький, как же сильно он испугался в тот день, сколько перенёс потом. Мой крошечный, храбрый мальчик.

Отец, естественно, настаивал на том, что мне нужно немедленно возвращаться домой. Нажилась самостоятельно – хватит! Сама чуть не погибла, едва дитя не погубила. Ради чего? Денег? Есть у него деньги! Не миллионы, конечно, но на жизнь довольно. Особенно если ужаться, на ерунду не тратить, лишнего не покупать.

Например, бесконечные игрушки, бестолковые сладости для Кирюши. Наряды для себя. Пара платьев, верхняя одежда по сезону – того и хватит. Не перед кем, а главное – незачем форсить. Нафорсилась, достаточно! Бог же своей милостью не оставит. Поможет.

Я не могла себе позволить полагаться на божью милость. Я выжила, мой ребёнок был цел, здоров, в безопасности. Отец и мать в относительном, но ведь в здравии. Большего не просила и не ждала.

Чтобы не провоцировать лишние волнения, сказала родителям, что попробую найти работу по силам, но усердствовать не стану, если за пару недель не сложится – перееду в родной посёлок. Действительно, если не шиковать, то прожить можно. Не стану больше испытывать судьбу.

Для себя же составила план: ищу работу, неважно, насколько по силам – выдюжу, выстою, выживу. При первой возможности заберу сынишку.

Во-первых, я до боли, до наворачивающихся слёз скучала по родному человечку. Во-вторых, родителям, особенно маме, будет легче без обузы. А дальше… жизнь покажет.

Необходимо маме санаторное лечение устроить, оплатить реабилитацию. Кирюшу на спорт отдать, на карате или гимнастику, неважно, для здоровья, чтобы друзей нашёл. Начал жить обычными для трёхлетки заботами: мультфильмы, игрушки, шумные дни рождения с аниматорами. К логопеду нужно записаться, к психологу походить, чтобы перестал строить «крепость от бандитов».

Вот об этом и решила думать. Простой, незатейливый план. Исполнить бы… Сил не хватало даже на двухчасовую прогулку. Паника охватывала часто, буквально на пустом месте. Любой резкий звук заставлял холодеть, цепенеть, сжиматься. И всё-таки, вопреки собственным страхам, я была твёрдо намерена начать жить полной жизнью.

Деньги сами себя не заработают. Сын сам себя не вырастит. А значит, как поется в нашумевшей песне «Чего ждать? Встала и пошла!»

В простом, как три копейки, плане я оставила огромное слепое пятно в пункте «личная жизнь». С одной стороны, думать об этом аспекте было до боли смешно. С другой – не думать становилось сложно.

Приглашение Алексея Викторовича было в силе. Оно было реальностью, не плодом воображения, не галлюцинацией, как и его сообщения в течение нескольких дней.

Сообщения совсем простые, ненавязчивые. Пожелания доброго утра, спокойной ночи, забавные картинки, мемы. Иногда я ощущала себя старшеклассницей в разгар виртуального романа. Вернее, я думала, что именно так должна себя чувствовать совсем юная девушка, получающая сообщения и комментарии от молодого человека.

У меня такого опыта не было. В пору своей юности я опасалась смотреть в сторону парней, да и они обходили меня стороной. Не помню, чтобы переживала из-за этого. В начальной и средней школе стало не до глупых мальчишек. Умных, по моему тогдашнему убеждению, среди них не встречалось. К старшей я знала одно: мне необходимо вырваться из родного посёлка любыми способами. Поступить учиться в институт или колледж было самым простым вариантом. Родители, несмотря на свои убеждения и воспитание, никогда не возражали против моей учёбы. Бог даст – всё получится.

Можно сказать, что в свои двадцать восемь лет я переживала свой первый школьный роман. Второй роман у меня был, третий тоже, даже брак за плечами имелся, а вот школьного – с глупыми записками, смайликами-сердечками, мечтаниями среди ночи – не случалось.

Я отлично понимала, что Алексей Викторович – не старшеклассник. Точный возраст я не узнавала, он точно был старше меня лет на пять, может быть, больше. Значит, его интерес совершенно понятный и лежит вдалеке от пряничных «валентинок». Как же мне было невыносимо жаль, что я не могла этот интерес поддержать.

Не могла, но ведь поддерживала!

Тем, что отвечала на сообщения. Отправляла голосовые. Наслаждалась каждой секундой общения, не хотела прекращать его, хоть и понимала, что неслась в чёртово никуда. В пропасть… Хотя, ведь я бывала на краю пропасти, заглядывала бездне в глаза. И глаза Алексея Викторовича абсолютно точно не похоже на то, что я видела.

Одно крошечное разочарование совершенно точно меня бы не убьёт – примерно такие мысли я крутила в голове, когда решила принять приглашение в ресторан.

Чем бы ни закончилась эта авантюра, мне было важно выйти из дома, нацепить маску здорового человека, интересной женщины, постараться сделать вид, что моя нормальная жизнь продолжается.

А значит, следовало отыскать, в чём отправиться «на свидание». Становилось неловко от одной мысли, что я позволила себе фривольные мыслишки. С другой стороны я понимала, что это мой осознанный выбор, если хотите – план по спасению утопающего руками самого утопающего.

Единственное платье, подходящее случаю, стало мне безбожно велико, это было видно без примерки. Когда я вздыхала над своим небольшим животом, который принято называть «женским», и мечтала похудеть, обзавестись кубиками пресса, я вовсе не это имела в виду.

Несколько свитеров и блузок, раньше сидевшие на мне безупречно, теперь болтались, как на вешалке. С юбками и брюками из прошлой жизни дела обстояли ничем не лучше.

Пока я собиралась, перекладывала вещи с места на место, откидывая поочерёдно каждую вещь, признавая её не годной для обновленной меня, разглядывала косметичку, понимая, что яркие тона губной помады сейчас мне совершенно не пойдут, рассматривала лицо в зеркало ванной под холодным, бесстрастным светом, настроение менялось, как картинки в быстро крутящемся калейдоскопе.

От истерично-позитивного к совершенно упадническому. От слезливого к необоснованно оптимистичному. Меня швыряло из стороны в сторону, как утлое судёнышко. Я никак не могла собраться с силами, сосредоточиться на одной мысли или действии.

Однако, поставив себе цель, я упорно к ней шла. Выбрала относительно прилично сидящий свитер, который при умелом подходе, смахивал на модель оверсайз, джинсы, нанесла неяркий макияж.

Окинула взглядом себя в зеркале. Что ж, если не знать, какой была до, то и после смотрится пристойно. А если не вспоминать, что скрыто под одеждой, отражение становится и вовсе симпатичным.

Невысокий рост и немного плотное телосложение я никогда не считала проблемой. Если бы я росла в среде, где ориентировались на современное представление о красоте, я бы могла обрасти комплексами по поводу роста, объёма груди и бёдер, но я росла в совершенно другом, закрытом сообществе. Стандарты гламура прошли мимо моего подросткового сознания, во взрослой же, самостоятельной жизни я не могла себе позволить рефлексию из-за мелочей.

Мужчины из моего прошлого не возражали против полной груди, тяжеловесного размера, бёдер и того самого «женского» животика. Напротив, как правило, им нравилась моя фигура. А кому не нравилась… что ж, на изображение Бенджамина Франклина я никогда не была похожа, так что, нравиться всем попросту не могла.

В сегодняшней жизни… места для мужчин не осталось. Была лишь необходимость собраться с силами, схватить себя за шкирку и вытащить если не в светлое, то в безопасное, сытое будущее. В первую очередь для Кирюшки, родителей, лишь потом для себя, если найдутся силы.

В условленное время позвонил Алексей Викторович, сказал, что послал за мной такси, чтобы я ни о чём не переживала, садилась в авто и спокойно отправлялась в ресторан. Заехал бы сам, но задержала работа, неотложные дела.

Я согласилась. Работа у Алексея Викторовича была адская, казалось, почти в любое время суток он находился в стенах клиники. Наверное, мне так только чудилось, ведь у человека обязательно должны быть выходные, праздничные дни, отпуск… Интересно, как его родные относятся к постоянному отсутствию близкого человека?

На минуту я задумалась о том, смогла бы выдержать такой график работы, смириться с тем, что мой мужчина, муж, большую часть времени отдаёт пациентам, становлению себя, как профессионала, а не семье.

В бытность моего замужества, в самом начале, я мечтала, чтобы муж чаще проводил время со мной, спустя недолгое время мечтала об одном: чтобы он не приходил домой никогда. А как бы это было с Алексеем Викторовичем?

Впрочем, все эти ненужные, хаотичные мысли, которые вспыхивали на периферии сознания, не слишком занимали меня. Я смотрела в окно на проплывающий город, иногда думала о том, как хорошо было бы устроиться здесь, преодолеть все преграды, начать новую жизнь.

Таксист остановился в незнакомом мне месте, впрочем, любое место этого бесконечно-огромного мегаполиса было мне неизвестно. Я выглянула в окно, невольно вздрогнула, боязливо сжав плечи.

На первый взгляд обстановка не представляла опасности: вывеска на фасаде дома указывала, что приехали мы по адресу, указанному навигатору в автомобиле. Прямо передо мной светилась вывеска с названием ресторана, который упомянул Алексей Викторович. Улица была оживлена, несмотря на вечер. Сновали пешеходы, спешили домой, по делам. Глазели по сторонам, разглядывая вывески, рекламные баннеры, дома, прохожих, иллюминацию.

– А вот и ты!

Именно с такими словами открыл Алексей Викторович заднюю дверь машины, где я всё ещё собиралась с духом, чтобы выйти наружу. Я взялась за поданную руку, ощутив, насколько она горячая по сравнению с моей, заледеневшей, несмотря на тепло салона.

– Привет, – услышала я, когда выбралась из такси.

Следом почувствовала скользящий, немного вопросительный поцелуй на губах. Меня одновременно спрашивали, как я добралась, и обещали, что всё будет хорошо. Набравшись смелости, я чмокнула в ответ. Получилось нелепо, смазанно, однако я поставила себе зарубку, похвалив: пусть крошечный, но шаг навстречу реальной жизни.

Хватит барахтаться в воспоминаниях, которые и хорошими-то не назвать, и в неосуществимых мечтаниях. Есть только здесь и сейчас. Лишь крошечные шаги, которые я должна сделать во благо своему будущему.

– Здравствуйте, – ответила я, мысленно себя одёрнув.

«Здравствуй», нужно было сказать «здравствуй» и на «ты».

Алексей Викторович приподнял бровь, кинув на меня нечитаемый взгляд, от которого я помимо воли смутилась. Открыл дверь ресторана, пригласив внутрь.

Вошла, огляделась. Не помпезно, чего я опасалась в глубине души. Женщине, большую часть жизни проведшей на периферии, сложно мгновенно перестроиться и не чувствовать себя скованно в шикарных интерьерах. Камерная атмосфера начиналась с гардероба и позволяла настроиться на приятный вечер. Хостес приветливо улыбнулась и прошла вперёд, показывая дорогу.

Столик оказался у окна с деревянными рамами, которые придавали особый уют помещению. Стоял немного обособленно от основной массы столов, был скрыт приглушённым светом от окружающих. Волей-неволей я облегчённо выдохнула. Всё-таки, как бы я ни крепилась, ни уговаривала себя, оказаться в центре внимания, пусть мнимого, под ярким светом электрического освещения интуитивно боялась.

– Подумал, что здесь тебе будет достаточно комфортно, – прокомментировал мою реакцию Алексей Викторович.

– Всё хорошо, – выдавила я вместе с улыбкой в ответ.

Тут же материализовался официант, и мы углубились в изучение меню. Вернее, изучала я, Алексей Викторович, судя по всему, бывал здесь не раз, потому что довольно быстро, не листая страниц, сделал заказ.

Я же понимала только одно – не смогу есть. Кусок в горло не полезет. Почему? Сама не могла понять.

Цены? Завышенные, однако, вполне приемлемые для заведения подобного уровня. Насколько я могла судить, конечно. В последние годы мне не приходилось ходить никуда, кроме работы и детских учреждений.

Пригласивший меня мужчина? Глупости. Алексей Викторович, вопреки здравому смыслу и болезненному опыту, не вызывал у меня опасений. Во всяком случае, в общественном месте с множеством посетителей.

То, что он – мужчина? Да, именно это. Мужчина в самом широком смысле этого слова, с вполне объяснимым, откровенным мужским интересом, который я поддержать никак не могла, даже если бы захотела до чёрных точек в глазах.

Преодолев сотню внутренних барьеров, я всё-таки начала отвечать на осторожные вопросы собеседника. О самочувствии – терпимое. О психологе, к которому должна была обратиться, – пока не дошла. О новом месте жизни – мне определённо нравится, лучше, чем я себе представляла. О ближайших планах – найти работу, забрать Кирилла, помогать финансово родителям, настоять на реабилитации мамы.

– Звучит как хороший план, – улыбнулся Алексей Викторович.

Алексей. За время, пока мы ждали подачу блюд, меня поправили несколько раз: Алексей и на «ты».

– Да, – коротко согласилась я.

– Думала, куда именно хочешь отправить маму?

– Нет… – я неопределённо пожала плечами. – Какой смысл думать о том, на что нет денег?

– Обстоятельная девушка, – улыбнулся Алексей и добавил: – Реабилитация после инсульта в нашей стране бесплатная.

– Кому как, – невольно усмехнулась я.

Конечно, мне лично не на что было жаловаться. Меня вытащили с того света, и это вовсе не фигура речи, а самая настоящая, бьющая наотмашь реальность. Сделали две экстренные операции, одна из которых, по словам врачей, была очень сложной. Провели непростой, дорогостоящий курс лечения, благодаря которому я сидела в хорошем ресторане, позволила себе роскошь прийти туда на своих ногах и наслаждаться пищей.

И ни разу за всё время моего пребывания в больнице не заикнулись об оплате. Только всё это – вряд ли заслуга полиса обязательного медицинского страхования, скорее уж связей моих невольных «покровителей».

– Зря ты так. Перешли мне медицинские документы мамы, посмотрю, что можно сделать.

Алексей Викторович постучал пальцами по столу, быстро перебрав ими, как на пианино. Я же вспомнила, как эти пальцы дотрагивались до моей кожи, какие колкие ощущения умели дарить, наряду с успокоением, в котором я иногда совершенно отчаянно нуждалась.

Нахлынувшее смущение я скрыла ёрничеством:

– Может, и Кирюшку в садик устроишь?

– Вот это легко, – засмеялся он в ответ. – Моя родная тётушка не последний человек в Комитете по образованию. Уверен, проблем не возникнет.

– Сплошные достоинства, – улыбнулась я, не зная, как реагировать.

Нужно было хвататься за эту возможность всеми конечностями, а заодно и зубами, но мысль о помощи Алексея почему-то показалась неудобной. Неловкой.

– Не представляешь, каких именно, – подмигнул он.

А я в который раз поняла, что и при низком гемоглобине могу покраснеть, как девица на выданье.

Глава 5

Лёша проводил меня домой на такси. У дверей машины я замешкалась, никак не ожидала, что он решит ехать со мною вместе.

– Не хочу расставаться, – объяснил он, нырнув на заднее сидение. Устроился рядом со мной.

– Поздно уже, – чтобы сказать хоть что-нибудь, произнесла я. – Тебе завтра на работу.

– Ничего страшного, высплюсь.

Я не стала озвучивать, мол, надеюсь на то, что выспаться он собрался в своём доме, а не в моём, тем более в глубине души не была в этом уверена. Но себе можно было признаться: я смертельно хотела продолжить вечер с Алексеем. Не просто продолжить, а переспать с ним. Жадно, жарко, даже пошло, как в кино для взрослых, что немного удивляло.

Мой измочаленный последними месяцами организм, который перенёс слишком много для обычного женского тела наверняка не должен был чувствовать и сотой части желаний, обуревающих меня.

Но, ожив в буквальном смысле, тело начало посылать однозначные сигналы, требовать своего. Это и радовало – значит, я была жива, шла на поправку, и всё произошедшее со мной осталось позади, во всяком случае, в физическом плане. И огорчало – потому что я привыкла трезво смотреть на мир, не питать иллюзий. Надежда на то, что секс со мной, с моим телом, каким оно теперь стало, окажется хотя бы удовлетворительным, была ничем иным, как иллюзией – именно так я считала тогда.

Лучше бы естественная потребность в близости с мужчиной погибла под теми же руинами, под которыми рухнули мои надежды на новую, счастливую жизнь. Так было бы в сотни, тысячи раз проще. А ещё лучше, если бы моё израненное тело не реагировало настолько остро на конкретного мужчину – обладателя серых глаз в обрамлении густых ресниц и ямочки на щеке, что неизменно придавала ему доброжелательное выражение. Намного лучше, в сотни раз спокойней.

Алексей уверенно положил руку мне на колено, когда такси тронулось с места. Другой рукой придвинул меня ближе, почти вдавив в себя, отчего я, никогда не отличавшаяся субтильностью, почувствовала себя хрупкой. Нагнулся к моей голове, с видимым удовольствием повёл носом у волос, вдохнул полной грудью. Продвинул руку, которая лежала на колене вверх, преодолевая сопротивление тесно сжатых ног, остановил на самом мягком, нежном месте бедра, чувствительно сжал.

Рефлекторно я расслабила ноги, незначительно отодвинув одну в сторону, почти сразу же сжала снова, чем сделала ещё хуже – ладонь Лёши поднялась выше, уткнувшись ребром в промежность. Пришлось замереть, чтобы прийти в себя.

Позволить себе интимные ласки прямо в салоне такси я не могла, впрочем, вне салона тоже. Не сейчас, не сегодня, и, похоже, никогда.

Я уже проходила подобное, жизнь преподала мне хороший урок, который я усвоила со старанием ученицы, окончившей школу с золотой медалью: не стоит слушать собственное тело – обязательно аукнется.

Несколько лет назад я точно так же ехала в такси со своим будущим, теперь уже бывшим, мужем. Мы познакомились случайно, на корпоративе в честь восьмого марта, куда были приглашены сотрудники партнёров компании, в которой я трудилась. По сути, два владельца решили сэкономить и устроили один банкет на две фирмы, столкнув незнакомых людей на совместной пьянке.

Илья мне приглянулся сразу, несмотря на то, что внешность имел самую заурядную. Среднего роста, среднего телосложения, русоволосый, без ярко выраженных черт. Но я и сама не могла причислить себя к сонмам красавиц, хотя никогда не считала себя в чём-то хуже или ущербней остальных.

Он пригласил меня танцевать, я легко согласилась. Мужское внимание тогда мне нравилось, оно льстило, повышало самооценку. Я любила флиртовать, быть в центре мужских взглядов, вызывать определённые мысли, недвусмысленные желания… Не всегда удавалось, потому что, как уже упоминала, я никогда не была жгучей красавицей, при взгляде на которую мужчины сворачивали шеи и забывали собственные имена.

Вниманию со стороны незнакомца не удивилась, приняла как должное. Не только он приглашал меня, пытался развлечь, пригласить для более интимной беседы, а то и продолжения банкета. В тот злополучный вечер я определённо была в ударе.

Как мы оказались в одном такси, впоследствии я вспомнить не могла. Пить алкоголь, в отличие от флирта с противоположным полом, я не научилась. В какой-то момент банально потерялась в мыслях и пространстве, пришла же в себя на заднем сидении машины.

– Куда мы? – задала я вопрос, который всерьёз меня не беспокоил.

– Ко мне, – ответил Илья, сжав мою грудь сквозь ткань платья и бюстгальтер. Пуховик на мне оказался расстёгнутым. – Не возражаешь? – участливо уточнил он.

Я не возражала, несмотря на то, что понимала, зачем меня везёт в свой дом мужчина. Более того, я хотела этого. Так случилось, что с последним своим кавалером, если можно так назвать партнёра для секса с приставкой «для здоровья», мы расстались ещё до Нового года. За три месяца мой организм, привыкший к регулярному, довольно частому сексу, истосковался по мужской ласке. Я не была ханжой, не брезговала достижениями секс-индустрии, в студенческие годы купила вибратор, потом ещё один, но никакие достижения не могут сравниться с живым человеком. Мой организм буквально корёжило от желания близости. Свой темперамент я никогда не считала проблемой, и в тот день, в такси, не стала скрывать, что я не возражаю, напротив – хочу.

Мы провели ночь с Ильёй. Нельзя сказать, что она была фееричной, но мы оба заснули удовлетворёнными. Утром продолжили знакомство, благо был выходной день. Занялись сексом, прогулялись в ближайший магазин за продуктами, опять занялись сексом, вечером отправились в ресторан, а ночью снова…

Так начался наш роман, который закончился браком. Вернее, сначала я забеременела, не имея таких намерений. Попросту «залетела», чем не осчастливила Илью. Поначалу он уговаривал меня сделать аборт, утверждая, что прямо сейчас ребёнок ни к чему.

Он только-только начал карьеру, из простого водителя стал экспедитором – продвинулся по карьерной лестнице. Насколько же смешно это звучало. Стал экспедитором почти в тридцать лет. Головокружительный карьерный рост. Уже тогда нужно было уйти, не впутывать его в жизнь своего ребёнка, которого собиралась родить в любом случае.

Однако, по настоянию родителей Ильи и моих, мы всё-таки поженились. Была ли я счастлива? Пожалуй, да. Выйти замуж, родить ребёнка, лучше двоих, иметь крепкую семью – не этого ли хочет каждая женщина? Естественно, далеко не все считают семью главным приоритетом, многие предпочитают свободу, но тогдашняя я была уверена, что женщине необходима семья, и, что самое главное – ребёнку нужен отец.

Первое, с чем я столкнулась замужем – это требование уйти с работы. В моём положении, при заработной плате, которую я получала – она была в два раза больше заработков Ильи – это было сущим безумием. Илья твердо стоял на своем, его жена должна заниматься семьёй и только семьёй. Интересы мужа и не рождённого ребёнка для меня должны были стать выше пустого желания ходить на работу и «задницей крутить». Чтобы не «крутить задницей» я уволилась за пару месяцев до декретного отпуска. Семья оказалась дороже.

Первый раз Илья ударил меня, когда я ещё была в положении. Пришёл с работы пьяный, в дурном настроении. В то время я почти привыкла, что муж постоянно недоволен миром, главное – мной. Я оказалась не той женой, о которой он мечтал. Нерасторопной, не услужливой, неряшливой, с тысячей других эпитетов с частицей «не».

Привыкла, но всё равно старалась угодить, подстроиться под настроение мужа. В конце концов, ему приходилось нелегко, он тянул на небольшую зарплату семью, в которой вот-вот появится ребёнок. О том, что я могла работать в полную силу до декретного отпуска и получить в итоге хорошие выплаты, я старалась не думать, тем более не упоминать. Семья ведь дороже.

Именно в тот вечер, в тот самый час, минуту, секунду мне нужно было убираться из жизни мужа, но я осталась. Простила. Поверила уверениям, что это случайность. Рок, фатум. К тому же… сама виновата. Ведь прекрасно было известно, что именно раздражало мужа, но всё равно делала.

Примерно к двум годам Кирилла моя жизнь превратилась в аттракцион под названием «угадай, что сегодня будет раздражать Илью». Якобы недожаренная курица, пересушенная рыба, резкий запах моих духов, которые сам же и подарил, тёплый свет светильника в прихожей.

Быть битой, скрывать синяки, передвигаться через боль – вот во что превратилась моя жизнь. Самым же частым упрёком, тем, что неизменно вызывало приступы ярости у Ильи, была та самая первая ночь.

Не хочу вспоминать, какими словами он меня потчевал. Могу сказать, что банальная «шлюха» или «похотливая паскуда» были одними из самых приличных, а со временем перестали казаться обидными. Что ж… в его словах была доля правды. Вряд ли порядочная женщина поедет с первым встречным и будет с пылом отдаваться ему до самого утра.

Всё то, что я отрицала со времён начала самостоятельной жизни. Все постулаты, в которых меня воспитывали и которые казались мне устаревшими, несовременными, нежизнеспособными в сегодняшней реальности, догнали меня и показали, что они живее живых.

Супружеский долг, секс, с которого начались наши отношения, тоже стал камнем преткновения. Бесконечной причиной для недовольства мужа, его побоев. Часто мне не хотелось близости, расслабиться в руках, которые били, я не могла, что естественно вызывало у Ильи недовольство. Более того, служило причиной бесконтрольных сцен ревности – ведь если я не хочу мужа, значит «крутила хвостом» на стороне. Отдавалась первым встречным, едва ли не на улице, чтобы заглушить присущую мне похоть. Кому, как не ему знать, на что я способна.

А если получалось, как бывало до брака, жарко, с откровенным желанием, это значило лишь одно – в отсутствие мужа я точно так же отдамся любому, кто попросит… Кому? Неважно. Сантехнику, участковому врачу сына, как назло, у нас это был мужчина – убелённый сединами милым старичок, которого дети иначе, чем «доктор Айболит», не называли.

Я искренне хотела сохранить брак, ведь семья – самое важное для женщины. Основа основ. Один раз обратилась за помощью к свекрови, но вместо помощи, хотя бы наигранного сочувствия, наткнулась на отповедь о том, что я должна быть благодарна Илье, ведь он взял меня с ребёнком. Именно «взял с ребёнком». И родственники мужа привечают меня, несмотря на то, что всем известны детали нашего бесстыжего знакомства.

В то время, в череде хронического недовольства мужа, его побоев, криков, угроз, слова произнесённые посторонней женщиной, показались мне справедливыми. Привычное уже чувство вины, затопившее всё моё существо, лишь кивнуло в ответ, подтверждая: заслужила.

Ушла я от мужа в одночасье, не раздумывая ни минуты – куда пойду, на что буду жить, где? По мере того как Кирюша рос, претензий к нему со стороны отца становилось больше и больше. Пока малыш лежал в колыбели, плакал, нарушая планы на спокойный сон, Илья проявлял терпение, но чем старше становился сын, тем чаще муж распускал руки. Наказывал.

Скорей всего, в этом не было откровенной крамолы. Именно так воспитывались многие поколения. Доходчиво доносили истину через мягкое место. Я же, вопреки народной мудрости «бей дитя, пока поперёк лавки лежит», считала, что детей бить нельзя. Недопустимо.

Меня ведь никогда не били родители. Может быть от того, что я родилась послушной девочкой. Не обрывала обои, не переворачивала горшки с цветами, не таскала кота за хвост, со мной не приходилось потом нестись в травму, потому что кот подобного обращения не потерпел.

Наказывали строго, не отпускали гулять с подружками, нагружали лишней работой по дому, отчитывали с пристрастием, особенно отец, но никогда не поднимали руку. Илья же решил иначе, несмотря на мой протест.

Кирюша в очередной раз совершил шалость: разбил стеклянный электрочайник. Я была счастлива, что на тот момент вода в нём была холодной, малыш всего лишь испугался. Илья же пришёл в бешенство – чайник был дорогой, – поднял сынишку за шкирку одежды, наорал, а потом отшлёпал по попе. Следующей должна была стать я, за то, что не уследила за ребёнком, и стала. Илья не стал дожидаться вечера, перехватил мою шею, сжал локтём, начав душить, и два раза сильно, с оттягом, чтобы наверняка остались следы, ударил по ягодицам.

В тот миг Кирюша зашёлся истерическим плачем, а я поняла, что не позволю своему сыну расти в настолько скотских условиях. Обманув мужа напускной ласковостью с вечера, ночью я тихонько оделась, закутала полусонного сынишку в плед, захватила с собой наспех собранный рюкзак с вещами и выскочила на улицу. В совершеннейшее никуда. Мне некуда было идти и не на что есть.

А началось всё с точно такой же поздней поездки на такси, в компании симпатичного мне мужчины.

О том, в каких мытарствах прошёл последний год, я вспомнить не успела. Такси остановилось у дома, где я теперь жила.

– Я провожу тебя, – поставил меня в известность Алексей, выбираясь на улицу.

Я вышла следом, опираясь на поданную руку, тёплую, казавшуюся надёжной. От лёгкого прикосновения по спине побежали приятные мурашки, на доли секунды сбилось дыхание, воображение подкинуло картинку, где была я и Лёша, но сказочным образом не было шрамов на моём теле и в душе.

Говорят, каждое знакомство, каждый новый человек появляется в жизни именно тогда, когда суждено. Никогда раньше или позже, всегда точно в тот момент, когда он нужен сильнее всего. Тогда, взглянув на Алексея, я подумала, что он появился в моей жизни до обидного поздно. Опоздал… или я не торопилась навстречу.

Мы молча поднялись в лифте, у меня замирало дыхание, сердце билось о рёбра, грозя проломить грудную клетку и выскочить наружу. Такого сумбура одновременно в душе, уме и сердце я не чувствовала никогда в жизни.

До замужества – лёгкая, как бабочка Дамона, я не слишком опасалась окружающего мира и мужчин, после – была уверена в том, что мир вокруг враждебен, а мужчинам нет места в моей жизни. Я никогда не встречалась с чувствами и желаниями настолько противоречивыми, что голова шла кругом.

Открыла дверь, на автомате приглашая Алексея, отметив про себя, что совершаю необдуманную глупость, который раз за неделю, с одним и тем же человеком.

– Ты ничего никому не обязана, думай о себе в первую очередь, – вдруг сказал Лёша. – Но позволь мне сделать кое-что для тебя прямо сейчас.

Я вскинула взгляд на него. Увидела неприкрытое, совершенно откровенное желание, от которого выбило дух. От самого понимания, что этот здоровый, красивый мужчина хочет меня, вернее то, что от меня осталось, подкосились ноги.

Как заворожённая, я кивнула и в тот же миг оказалась зажата между стеной прихожей и мужским телом. И, вопреки здравому смыслу, который бил звонкими молоточками в голове сигнал тревоги, я откровенно наслаждалась происходящим.

Дни переписки на уровне старших школьников, томительное ожидание свидания, воображение, которое подкидывало то одно изображение, то другое, лёгкие, словно невзначай, прикосновения в течение вечера сделали своё дело. Я таяла, как эскимо на прямых солнечных лучах.

Стекала по стене и телу Лёши, хваталась за его шею, чтобы удержаться. Вдыхала его дыхание, отвечала на безумный, безрассудный поцелуй и чувствовала себя живой, как никогда в жизни.

Я проигнорировала тот момент, когда Лёша расстегнул мои джинсы и скользнул пальцами по горячему, влажному белью. Попросту не захотела останавливать, несмотря на то, что отдавала себе отчёт в происходящем. Кто я, где, с кем, чем чревато моё безрассудное поведение.

К чёрту, всё к чёрту! Я так хотела получить разрядку, кончить здесь, сейчас, немедленно, что не смогла отказать себе. Отставила ногу в сторону – так пальцам Лёши было проще пробраться мне под трусы – качнула бёдрами, нахально демонстрируя собственную похоть, а через несколько секунд забылась.

Осталось лишь моё нестерпимое, несравнимое, похожее на вспышку удовольствие.

Приходила я в себя медленно, словно продиралась сквозь густой кисель. Волнами на меня накатывал стыд, удовольствие, понимание, что нужно ответить взаимностью, а я… Что я могла предложить? Постель – нет. Минет в прихожей – уже нет. Тремя минутами раньше я бы опустилась на колени и сделала это, сейчас – нет.

– Я пойду, – прочитал сомнение на моём лице Лёша, улыбнулся и коротко поцеловал в краешек губ. – Спасибо за вечер.

Глава 6

Неделя прошла в тщетных поисках работы. Я понимала, что быстро ничего не получится, но преодолеть расстройство от собственных неудач, похожее на густой черничный кисель, никак не могла.

Подбирался новый год. Через три недели грянут фейерверки, счастливые граждане поднимут фужеры с шампанским под бой курантов, начнутся каникулы, которые продлятся до середины января, а мне до него еще нужно на что-то жить.

Я понимала, что оставаться в этом городе дальше, без работы, без средств к существованию – роскошь, которую я не могла себе позволить. Самым верным решением в моей ситуации было уехать к родителям, перестать ловить Жар-Птицу за хвост – всё равно в руки не даётся. Но упрямая вера в собственные силы держала меня прикованной к однокомнатной квартирке в высотном доме.

Откуда во мне взялась эта вера в себя, почему теплилась все дни отчаяния, проведённые в больнице, которые остались в прошлом, но продолжали колоть то воспоминаниями, то фантомными болями, а то и реальными, я не знала. Может быть, она была во мне всегда, иначе откуда в семнадцатилетнем возрасте, живя в далёком Сибирском селе, я была убеждена, что уеду, стану самостоятельной. Буду сама править своей жизнью.

Именно эта вера, пусть не подкреплённая ничем, глупая и отчаянная, тоненькая, как огонёк лучины под сквозняком, заставляла меня вставать каждое утро, чтобы снова и снова искать работу. Преодолевать страх, обливаться холодным потом в супермаркете, но медленно проходить отдел за отделом. Разглядывать упаковки, читать надписи, заставлять себя находиться там, где находилась, не поддаваться охватывающей панике.

А может, веру мне внушал Алексей. С самого первого мгновения, когда я увидела, услышала, вернее сказать – почувствовала его, вера в то, что я непременно справлюсь, не покидала меня. Ведь если я выжила благодаря ему – значит, должна продолжать жить. И жить хорошо. Насколько получится, пусть не сказочно прекрасно, но хорошо.

Моё упрямство, отчаянное нежелание прогнуться под обстоятельства, принесло неожиданные плоды. Возвращаясь из магазина, я увидела свет в высоких витринах своего дома. Рабочие устанавливали вывеску с названием крупной сети универсамов, за стеклом расставляли стеллажи для товаров, а на входе, у обновлённых раздвижных дверей, красовалось объявление с предложением работы.

От неожиданности у меня спёрло дыхание. Я быстро забила номер в телефон, посмотрела на время – без пятнадцати пять – рабочий день не закончен, поднялась на лифте в квартиру. Уселась на банкетку в прихожей и там, не снимая пуховика, набрала заветные цифры.

Спросила про работу, любую работу. На руководящую должность я не рассчитывала, была бы рада вакансии продавца, кассира, фасовщицы, кладовщицы. Работа прямо в доме, в котором живу – это даже больше, чем я смела мечтать.

– Сейчас подойти сможете? – спросил уставший женский голос на том конце провода.

– Могу! – мгновенно отозвалась я. – Куда именно?

– В магазин, где видели объявление. Я сейчас здесь.

– Да, конечно! – выпалила я, подрываясь с места.

– Заведующую Галину Акимовну спросите, – с долей раздражения ответили мне и тут же отключились.

Через несколько минут я топталась в просторном, ярко освещённом пустом зале, куда затаскивали стеллажи, в ожидании некой Галины Акимовны.

– Вы по поводу работы? – появилась передо мной женщина.

На вид ей было около пятидесяти лет. С лишним весом, который не портил. В джинсах, обтягивающих плотные бёдра, в свитере и синей жилетке с логотипом супермаркета. Невольно я сморщилась, когда увидела тот самый логотип, но быстро отбросила сомнения прочь.

Я не могла себе позволить упустить свой шанс только потому, что какой-то урод взорвал самодельное устройство в магазине этой сети. Ни за что! Это всего лишь нечаянное воспоминание, ряд ассоциаций. Реакция, о которой предупреждал психолог. Необходимо взять в себя в руки – спешащий человечек на эмблеме не сможет сломать мои планы ни за что на свете!

Мы отошли в сторону от галдящих рабочих, которые забористо выражались, когда что-то шло не так, невзирая на присутствие женщин. Подошли к импровизированному столу, попросту – к куску ламинированного ДСП, что лежал на низких строительных козлах.

– Продавцом, значит? – посмотрела на меня Галина Акимовна, когда внимательно изучила мои документы.

– Кем угодно, – выпалила я.

– Приходят «кем угодно», потом убегают через неделю.

– Я не убегу, – твёрдо ответила я.

– Ребёнку, значит, три года. Болеть будет… Есть, кто будет с ребёнком сидеть?

– Сын у родителей. Пока… хочу место в садике получить, тогда заберу.

– Как всё просто на словах, – кинула Галина Акимовна небрежно. – Ладно, не принимай близко к сердцу. Я такой же была, как иначе? Слабину дашь – жизнь размажет. Согласна?

– Согласна, – кивнула я.

Галина Акимовна произнесла истину, которую я могла выгравировать золотым тиснением на обложке своей жизни. Дорого я заплатила за слабость с бывшим мужем, больше такой ошибки не совершу.

– Так, Барханова Любовь Петровна… – заведующая споткнулась на моём имени, посмотрела на меня внимательно, будто пыталась что-то вспомнить, или мы встречались раньше, но она никак не могла припомнить где именно. – Редкое имя у тебя по нынешним временам, Любовь Петровна.

Я промолчала в ответ. Пожалуй, редкое, хоть и самое обычное.

– Продавцом я тебя не возьму, – проговорила Галина Акимовна, у меня опустилось сердце. – Кассиром тоже, – отрубила она. – Администратором торгового зала тем более. Не выдержишь, уйдёшь через месяц.

– Не уйду!

– Мне виднее, – отрезала она в ответ. – Пойдёшь супервайзером, считай, товароведом. Опыт у тебя, я смотрю, есть. Программы знаешь, а что не знаешь – научим. График с девяти до шести с перерывом на обед. Суббота, воскресенье выходной. Обучение две недели за счёт работодателя, одна неделя стажировки. Завтра поедешь в отдел кадров, вот по этому адресу, там все формальности расскажут. Обязательно скажи, что с Галиной Акимовной уже говорила лично. Я и сама позвоню, но лишним не будет.

– Спасибо! – едва не заверещала я.

– Погоди благодарить. Работа здесь не сахар, сама увидишь.

– Всё равно спасибо!

Не сахар – это когда стоишь среди ночи на продуваемом проспекте, держишь на руках полусонного, капризничающего ребёнка и не знаешь куда идти. Налево ли пойдёшь, направо – родных людей потеряешь. Назад – погибель свою найдёшь. Остаётся только прямо, туда, где кромешная неизвестность.

– И всё-таки, – остановила меня Галина Акимовна, когда я прошла, вернее, пролетела на крыльях счастья несколько шагов. – Фамилия у тебя редкая: Барханова. Где я могла слышать?

– Не знаю, – растерянно пожала плечами я.

– У тебя сына не Кириллом зовут? Как раз три года… – словно про себя пробормотала Галина Акимовна.

– Кириллом.

– Точно! Мы составляли списки пострадавших от взрыва для компенсации от сети, вот я имя и запомнила. Рада, что у тебя всё хорошо. Не рано работать-то собралась? Может, лучше дома отсидеться, подлечить здоровье? Деньги, какие-никакие, заплатили…

– Заплатили, – кивнула я. – Пригодятся. Только отсиживаться, лечиться мне некогда. Кто за меня работать, сына на ноги ставить будет? Пушкин, что ли? – фамильярно ответила я.

– Верно. Сработаемся, – отчеканила Любовь Петровна.

Выйдя на улицу, я готова была визжать от счастья. Грудь распирало от шипучего, как газировка, удовольствия. Даже когда меня приняли на должность главного бухгалтера с реальной перспективой карьерного продвижения – а если бы не моё идиотское убеждение, что семья дороже, именно так бы всё и случилось, – я не радовалась настолько сильно.

Не знаю почему, но первым делом я вытащила телефон и позвонила Алексею. Не отцу, который точно не понял бы моей радости. Не матери, которая держалась, но всё сильнее и сильнее замыкалась в себе и в своей болезни. Тем более не братьям, которых, по большому счёту, мои проблемы не волновали. Подруг же у меня попросту не осталось. Растерялись за время брака, когда Илья не позволял ни с кем из них общаться. Ведь все они были шлюхами, недостойными пересекать порог нашего дома. Потом же мне стало попросту не до дружбы – выжить бы.

Новая работа, почти постоянно болеющий сынишка. Деньги, уходящие на нянь, врачей, лекарства, поиски второй, третьей работы. Попытка наступить на горло своему страху, пониманию, что не все мужчины таковы, как мой бывший муж – я подумывала снова выйти замуж, скинуть с плеч груз, который давил с каждый днём сильнее и сильнее, – вот во что превратилась моя жизнь после развода.

Стоило ли тогда пойти на поводу у своей слабости, скрыться от мира за спиной надёжного мужчины? Родные считают, безусловно стоило. Я же, и после всех треволнений, была убеждена, что нет.

Мужчины все разные, мужья – одинаковые. Пустить в свою жизнь мужчину, который вскоре станет мужем, значило для меня одно – подвергнуть своё благополучие, саму жизнь опасности.

И всё же я позвонила Лёше, седьмым чувством понимая, что он искренне за меня порадуется. Жаль, что он не взял трубку, хоть рабочий день уже был окончен. Впрочем, у хирурга понятие «рабочий день» размазано по суткам, как тонкий слой масла по хлебу. Уйти раньше он не мог, а позже уходил почти через день. Срочная операция, дежурство, сложный больной, бюрократические формальности, на которые уходит масса времени…

Не успела я зайти в квартиру, как Лёша перезвонил сам.

– Первый раз в жизни позвонила сама, а я по локоть в пациенте, – сказал он, я уверена, улыбаясь. Сразу представила ямочку на щеке, серые глаза в обрамлении густых ресниц. – Что-то случилось? – В голосе звучало волнение, что невольно польстило мне.

– Я нашла работу. Товароведом. В своём же доме. Представляешь? – протараторила я.

– Оу, – услышала я в трубке. – Отличная новость. Стоит её отметить, не находишь?

– Как? – немного опешила я.

– Ресторан или… знаешь, можно просто прогуляться. Ты ведь не видела город? А погода сегодня отличная, как раз для прогулок.

На несколько секунд я задумалась. Действительно, погода стояла мягкая и снежная. К тому же город украшали к новому году, даже в нашем микрорайоне стала появляться иллюминация, на днях поставили ёлку, увешанную огромными шарами. Можно только представить насколько красиво в центре… И всё-таки…

– Лёш, я только зашла домой. Была на двух неудачных собеседованиях, заходила в магазин, очень устала. Я не вывезу, честно, – сказала я правду. – Но ты можешь приехать ко мне. В смысле, я приглашаю тебя в гости, – выпалила и зажала рот рукой: что наговорила… зачем?!

Какие гости? Любому понятно, зачем женщина зовёт в гости мужчину, а я…

– Я… – На моё счастье Лёша засомневался.

В тот момент я совершенно не подумала о причинах сомнений, лишь понадеялась, что он откажется. Будний вечер после долгого рабочего дня – не лучшее время для визита на другой край города, а по моим, всё ещё провинциальным меркам, и вовсе за пределы области.

– Люба, я перезвоню, хорошо? – услышала я.

– Хорошо.

Плюхнулась на банкетку, стащила шапку, выдохнула, словно не дышала весь разговор, уставилась на стену в обоях в мелкий голубенький цветочек. Только через несколько минут поняла, что мне безумно жарко. Кромка волос на шее вспотела, спина покрылась испариной. Сняла пуховик, потом тут же толстовку, ещё раз шумно выдохнула. Услышала трель телефона, на автомате сняла трубку.

– Приеду, – отчитался бодрый голос Алексея. – Если ничего непредвиденного не случиться, буду через два часа.

– Ладно, – буркнула я.

И только после того, как связь разъединилась, поняла в полной мере, что пригласила Лёшу в гости. И что гостя нужно чем-то кормить, а у меня из еды в холодильнике только кефир и овощи. Был запас мяса, курицы, рыбы – всё-таки я не зря ежедневно ходила в магазин, только всё это в замороженном виде.

Мгновенно подорвалась, рванула на кухню, по пути соображая, что именно могу приготовить за отведённые два часа, и успею ли принять душ, привести себя в порядок. Вряд ли врача смутил бы светлый пушок на моих ногах, но сама я не была готова предстать в таком виде перед Лёшей. Достаточно того, что скрывает одежда, открытые участки тела должны выглядеть… опрятно. Хотела бы я сказать «безупречно», но это состояние, похоже, не собиралось ко мне возвращаться.

Через два часа я нацепила широкое платье бэби-долл – прошлым летом поддалась моде, позволила себе прихоть, но ни разу не надела. Теперь платье стало мне велико и смотрелось моделью оверсайз. Волосы собрала в низкий хвост, нанесла лёгкий макияж с акцентом на губы.

Я критически осмотрела себя. Что ж, если не знать, что скрывает лёгкая ткань – достойно. И отлично, что на днях я покрасила волосы в привычный, идущий мне пшеничный цвет. При удачном освещении двадцати восьми лет не дашь – польстила я себе.

В духовке томилась говядина – самый простой рецепт, который позволил мне привести себя в порядок. На плите дымились картофель и тушёные овощи, на столе красовались два холодных салата. Получилось по-домашнему, без ресторанных изысков, но пахло и выглядело аппетитно.

После звонка в дверь я несколько секунд смотрела на себя в зеркало в прихожей, уговаривая сердце не грохотать на всю многоэтажку. Приводила в норму дыхание, которое было таким, словно я только что пробежала стометровку.

Наконец, собравшись, распахнула дверь перед гостем.

– Оу! – уставился на меня Лёша. – В смысле – отлично выглядишь. Это тебе, – Он протянул букет красных роз, перевязанный широкой лентой в цвет.

– Спасибо! – Я вдохнула сладко-свежий аромат.

Всегда любила розы, с самого детства. Было время, пыталась выращивать в палисаднике родительского дома. Затея провалилась. Морозостойкие сорта стоили дорого, отец считал, что такие деньги тратить на цветы – блажь, а обычные не успевали порадовать бурным цветением, о котором я мечтала. Приходилось довольствоваться разноцветными флоксами и хризантемами, которых было у нас в избытке.

Теперь розы и вовсе стали для меня роскошью, можно сказать – недостижимой. Когда-то, в далёкой, оставшейся в прошлом жизни, мужчины не скупились на цветы и подарки. Потом муж считал покупку роз расточительством. Для него любые цветы были ненужной тратой, а я – особью, не достойной внимания. Всего лишь нерадивой, во всём виноватой женой. А сейчас… не покупать же цветы себе самой, когда есть сотни других, более важных нужд.

И всё-таки я откровенно млела, вдыхая аромат, и чувствовала себя на седьмом небе от счастья.

– В этот раз я с вином, цветами и конфетами, – улыбаясь, проговорил Лёша.

Я же пригласила его жестом в сторону комнаты, спрятав лицо в букете, чтобы не выдавать собственное, совершенно безбрежное счастье.

Глава 7

Я безумно нервничала, когда Алексей зашёл в комнату и огляделся, несмотря на то, что умом отлично понимала – это съёмное жильё, которое не имело ко мне никакого отношения. Пусть благоустроенное, прилично обставленное, но чуждое мне. По обстановке этой квартиры невозможно было судить о том, какой я человек.

Несколько репродукций на стене не выдавали мой художественный вкус, они закрывали неаккуратные дырки в стене, оставшиеся от прошлых жильцов. Стопки книг на полке не указывали на мой вкус в литературе. Скорей всего, фантастические боевики читал и оставил кто-то из ранее проживающих. Светлые обои с мелкими незабудками ничего не могли сказать о моей личности.

Однако, безликое пространство отражало главное – прямо сейчас я была точно такая же чуждая всему миру и безликая. С неопределённым, неясным будущим.

Без прошлого, которое я отчаянно мечтала забыть, стереть из памяти и жизни, без настоящего. Бледные незабудки и репродукции импрессионистов – это не я, не про меня.

До прихода гостя я успела понять, что скатерти хозяйка квартиры не оставила. Откровенно говоря, я не задумывалась об этой мелочи в интерьере, пока не пришла нужда. Пришлось обойтись салфетками-подставками из бамбука, которые были на кухне. Несколько минут кряду я стояла у стола с этими салфетками в руках, соображая, как лучше их расположить.

Самое очевидное решение, бросавшееся в глаза – устроить бамбуковые коврики вдоль стола со стороны дивана, к которому придвинут стол. Только это смотрелось слишком… провокационно.

Он и я, вдвоём, на одном диване… Пусть это простая формальность, и оказаться в горизонтальной плоскости с мужчиной можно независимо от того, где вы находились минутой раньше, но я цеплялась за эту формальность, искала маячки стабильности, что гарантированно уберегут меня от поступка, о котором впоследствии пожалею.

Устроить салфетки с торцов овального стола, значило обозначить чопорную дистанцию, неуместную, как мне казалось, в нашей ситуации. Я позвала мужчину в гости – глупо устраиваться вдали друг от друга, чтобы степенно вкушать блюда. К тому же посуда, которая нашлась в квартире, не тянула на сервировку английской аристократии. Неполный столовый сервиз вполне приличного производителя, но, естественно, не фарфор. Как и фужеры, что я откопала в самом углу кухонного пенала, были вовсе не хрустальные. Да и я сама, от макушки до пят и происхождения, не могла похвастаться голубой кровью.

В итоге поставила два стула вдоль стола, устроила рядом салфетки. Сервировала, как и из чего смогла. С грустью вспомнила сервизы, белоснежные скатерти, столовые полотенца и салфетки, которые я покупала со времён начала самостоятельной жизни – домашняя утварь и детали интерьера всегда казались мне важными атрибутами, – всё осталось у бывшего мужа. Он не позволил забрать ничего, оставил себе даже моё бельё, которое было в корзине для грязного, и описанные штанишки сына.

Для чего?.. Разбираться у меня не было ни сил, ни желания. Тогда, больше года назад, я не стала об этом думать, сейчас тем более не собиралась. Мне было неуютно от того, что я не могла накрыть стол так, как хотела бы, как накрыла бы всего несколько лет назад, зато я стала самостоятельной. Не зависела ни от мужчин, ни от псевдо-убеждений, которые надевали невидимые кандалы на души и тела женщин.

– Здесь мило, – сделал Лёша комплемент моему пристанищу.

– Это съёмная квартира, – для чего-то напомнила я.

– Помню, – он улыбнулся. – Теперь ты не планируешь уезжать?

Он напомнил о моих рассуждениях на совместном ужине в ресторане, тогда я вслух размышляла о том, чтобы отправиться к родителям и остаться там навсегда.

– Нет, – помимо воли засияла я. – Конечно, нет.

Я нашла работу в своем же доме – это больше, чем я смела мечтать, пока её искала. После завтрашнего посещения отдела кадров, я собиралась позвонить арендодателю, сказать, что продолжу снимать квартиру, оплатить вперёд несколько месяцев проживания. Для этого придётся залезть в запасы, которые отложены на чёрный день, но нам с Кирюшкой была необходима стабильность. Относительно постоянное жильё в первую очередь.

– Хорошо, – ответил Лёша. Посмотрел на меня внимательно, и, не успела я смутиться от пристального взгляда, продолжил: – Тебе идёт улыбка.

От накатившего, совершенно неуместного девичьего смущения, я спрятала лицо в бутоны роз, которые так и держала в руках. Спохватилась – надо поставить цветы в воду, благо подходящая ваза стояла на подоконнике, едва скрытая полупрозрачным тюлем.

Схватила несчастную вазу и рванула с ней на кухню. У раковины, где я набирала воду, отложив в сторону букет, меня догнал Лёша. Встал сзади, на расстоянии дыхания, упёрся двумя руками в края столешницы, так, что я оказалась в его плену, проговорил:

– Постарайся не нервничать. Всё хорошо.

В ответ я молчаливо кивнула.

«Всё хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо», – повторила я про себя как мантру.

– Тебе помочь? – спросил Лёша.

Я резко развернулась и почти уткнулась в грудь Лёши носом. Он отошёл на шаг, убрав руки от столешницы. Забрал у меня протянутую вазу, потом захватил букет и отправился в комнату, предварительно одарив улыбкой, от которой ямочка на щеке стала заметнее.

На стол мы накрывали вместе. Получилось… мило, по-домашнему, хотя разум царапало то, что всё выглядит не так, как могло быть… Не так, как учили меня в родной семье, как следовало бы принимать гостя, если позвала в свой дом.

– Вкусно, – похвалил Лёша мои старания, прожевав кусочек говядины, которая действительно получилась недурно – рассыпчатой, с достаточным количеством соли и приправ.

– Спасибо, – поблагодарила я за комплимент, вдруг вспомнив, насколько приятно, когда твои усилия хвалит мужчина. Твой мужчина. Неуместные мысли, абсолютно ненужные… Лишние.

– Люба, ты почему хлеб не ешь? – вдруг спросил Лёша, показав глазами на корзинку с белым и чёрным хлебом. – Не говори, что на диете.

– Нет, – на мгновение я растерялась и пожала плечами: – Привыкла без хлеба. Это плохо?

В семнадцать-девятнадцать лет, только начиная самостоятельный путь, я решила, что было бы неплохо похудеть. Иллюзий, что я вдруг стану подтянутой высокой красавицей у меня не было, но детскую пухлость, свойственную многим юным девушкам, убрать мечтала. Я села на диету и отправилась в спортзал. Постепенно забросила и то, и другое, а привычка отказываться от хлеба осталась.

– Почему же плохо? Если привыкла не есть – не ешь. Просто прямо сейчас тебе противопоказаны диеты для похудания.

– Хорошо, – кивнула я и добродушно заметила, оглядев себя сверху вниз: – Мне казалось, я не похожа на умирающего лебедя.

Платье меня немного полнило, складки на груди придавали объёма и без того не крохотному размеру. Конечно, я сильно похудела, спали бока, живот, немного сдулись груди, став на полразмера меньше, но тщедушной я точно не стала. Если не учитывать показания крови, конечно, в первую очередь злосчастного гемоглобина, который болтался на уровне значительно ниже нормы. Однако, как выяснилось, низкий гемоглобин сказывается на цвете кожи и общем самочувствии, но не на объёмах моего тела.

– Слава богу, не похожа, – согласился Лёша. – Но мне кажется, тебе не помешало бы немного набрать вес.

Я мысленно поморщилась. Как же всё до боли, до зубного скрежета знакомо: надо похудеть; необходимо набрать вес; ты просто ленишься ходить в зал, поэтому вместе с грудью у тебя растёт пузо.

– Тебе нравятся пышечки? – Я отыскала в себе силы для натянутой улыбки.

– Мне нравится, когда человек здоров и находится в ладах со своей конституцией. Понимаешь, о чём я?

– Примерно…

– Грубо говоря, у тебя нормостеническое телосложение, ты – мезоформ. Даже если ты перестанешь есть вообще, твой тип не станет долихоморфным, – он посмотрел на меня и добавил: – Астеническим.

– Худая корова ещё не газель? – усмехнулась я.

– Можно и так сказать. Это не значит, что нужно махнуть на себя рукой. Сказать, что такой я уродился, довести себя до анорексии или, наоборот, ожирения, но ждать от своего тела того, чего оно не может – не стоит.

– А ты какой уродился?

– Мне от папы достался брахиморфный тип телосложения. – Лёша показал на своё широкое запястье. – Я контролирую своё питание, регулярно занимаюсь спортом и заставляю себя двигаться, чтобы не покрыться неприкосновенным слоем жирка и видеть собственный член, – усмехнулся он. – Но тебе сейчас стоило бы подумать о здоровье, а не эстетике.

– Я думаю, – кивнула я на зёрна граната в пиале и гематоген на углу стола – неизменный презент от Лёши.

Именно с гематогенки в розовой упаковке началось наше неформальное общение с Алексеем Викторовичем. Однажды, после обычного обхода, когда он заглянул ко мне с дежурным вопросом о самочувствии, я нашла на подушке упаковку лакомства. Не шоколад, вино или торт, не цветы, а гематоген с солнышком на обёртке. Это солнышко заставило меня улыбнуться, кажется, первый раз с момента, как я пришла в себя.

Потом он приходил ещё раз и ещё, и каждый раз приносил простую гематогенку. Я принимала с благодарностью, вежливо говоря: «Спасибо», внутри же ликовала, как впервые влюблённая старшеклассница, получившая валентинку на четырнадцатое февраля.

Мы разговаривали обо всём, а по сути, ни о чём, становясь если не друзьями, то близкими людьми. Симбиоз дружбы, увлечения, флирта на грани приличий, взращённый в отдельно взятом госпитале, в палате для одного пациента, на седьмом этаже.

В этот раз, за ужином в моей квартире, мы снова беседовали ни о чём, флиртовали на грани и уже за гранью, словно прощупывали воду, отвечали себе и собеседнику на главный вопрос вечера: нет или да.

Помимо моих убеждений, которые едва ли не истерично визжали: «Нет! Нет! Нет!», ведь стоит пустить в свою постель мужчину, как он окажется в сердце, мыслях и жизни, принеся с собой очередное разрушение, существовал ещё один вопрос, ответ на который я хотела бы знать наверняка. А именно: женат ли Алексей?

Он проводил со мной время, пригласил в ресторан, приехал сам, но показатель ли это свободы от уз брака… Жизненный опыт говорил мне, вернее – орал во всю глотку, что для многих мужчин брак – не причина хранить верность. Мне не довелось быть постоянной любовницей женатого мужчины, однако случались одноразовые связи, после которых хотелось отмыться с хлоркой, а чувство непрекращающейся тошноты не проходило очень долго. Ведь то, что для меня было всего лишь ничего не значащей связью, какой-то женщине могло разбить жизнь.

Мне необходимо было точно знать ответ на вопрос, женат ли Алексей, прежде чем решать хоть что-то… Я отчётливо понимала, что внутреннее моральное давление из-за ещё большего падения не перенесу. Прагматичная часть меня отдавала себе отчёт в том, что я не в том положении, чтобы выбирать, но воспитание, помноженное на суровый опыт, подсказывало – я категорически не хочу вступать в отношения с женатым. Пусть они будут поверхностными и недолгими – других не представляла, – я отказывалась даже думать в направлении адюльтера.

– Лёша, ты женат? – спросила я прямо, посмотрев в упор в серые глаза в обрамлении густых ресниц.

– Нет, – он показал правую ладонь без обручального кольца, – уже нет. Год назад, накануне нового года, мы официально развелись.

«Год назад, почти как я», – подумала я, но вслух, конечно, не сказала. Говорить о собственном браке я не была готова даже с психологом, тем более не собиралась с Лёшей. Откровенность с мужчиной неминуемо оборачивается против тебя – этот урок я запомнила на отлично. Повторение – не мать учения, а злая мачеха.

– Почему? – так же прямо продолжила я.

Мы оба были взрослыми людьми. Мне стало важно узнать, чем дышит человек напротив. Догадываться не было смысла и желания. Если бы Лёша хотел задать такой же вопрос мне, он бы его задал, независимо от того, собираюсь я отвечать или нет.

– Не сошлись характерами, наверное. Просто однажды стали чужими людьми, решили не портить друг другу жизнь и нервы. Скорей всего, это было неизбежно. Она тоже врач, гастроэнтеролог. Пока была студенткой, между нами стояла только моя работа, которая была причиной бесконечных конфликтов. Как ты, наверное, заметила, я чаще бываю на работе, чем дома. Не каждой женщине это по нраву, моей это ужасно не нравилось, и я её понимаю: когда она начала работать в полную силу – не понравилось уже мне.

– Ты против того, чтобы женщина работала? – перебила я.

– Не против. Но мы совсем перестали видеться, иногда не встречались неделями. У неё дежурства, у меня… Стоило сказать себе «стоп», пересмотреть свои приоритеты, поменять графики, вернуть былую близость, но ни мне, ни ей уже этого не хотелось. Какое-то время мы жили под одной крышей по инерции, потом развелись и даже не заметили.

– Понятно… – кивнула я.

– Отвечать, почему ты развелась, ты, конечно, не станешь? – с улыбкой спросил Лёша.

– Может быть, позже.

– Тогда потанцуем?

Я оглядела комнату в недоумении. Танцевать? Музыки не звучало, её и включить было не на чем, кроме телевизора. На мой нечаянный жест Лёша достал телефон, провёл по экрану, положил на стол. Заиграла медленная композиция.

– Прошу? – Он встал, протянул мне руки, я кивнула, пошла за ним в центр комнаты.

Зря я это сделала, очень зря. От первого прикосновения пальцев к пальцам меня пробила внутренняя дрожь, когда же мужская ладонь легла мне на талию, настойчиво прижала к сильному телу, я едва не заскулила от прострелившего внизу живота желания.

Горячая волна окутывала моё тело, вместе с мороком вожделения. Дыхание помимо воли участилось. Внутри вибрировало, звенело, просило. Мы сделали всего несколько шагов в танце, а мне стало физически больно от того, насколько сильное желание охватило меня. Невыносимо! Это было невыносимо!

Лёша прижал меня сильнее, опустил ладонь на ягодицу, чувствительно сжал, заставил вздрогнуть, но уже не внутренне, а всем телом. Второй ладонью провёл вверх по спине, задевая пальцами позвоночник – через лёгкую ткань платья это ощущалась отчётливо и невыносимо чувственно – добрался до шеи, погладил у кромки волос, задел чувствительное место за мочкой уха, отчего я глубоко вздохнула и прикрыла глаза в удовольствии.

Мы продолжали странный танец, который больше был похож на тягучую прелюдию. Он изучал моё тело на ощупь, через слой ткани, и это заводило с каждой минутой сильнее и сильнее. Опускал губы к открытым участкам тела, оставлял поцелуи, порой невесомые, а иногда настырные, жадные, голодные.

Прикоснулся к моим губам своими. Провёл языком по верхней, несильно зажал между зубов нижнюю, огладил её, вызывая чувственный, на грани отчаяния стон. Я хотела продолжения, хотела, чтобы его рот точно так же коснулся моих ноющих сосков, сжал зубами, прикусил, оставил след. Хотела, чтобы тяжёлая ладонь опустилась на грудь, чувствительно надавила, заставила меня окончательно потерять голову.

Всё так и случилось. Широкое платье позволило руке Лёши беспрепятственно пробраться под него, расстегнуть замочек, откинуть бюстгальтер в сторону, обхватить отяжелевшую грудь, сжать костяшками пальцев соски, выкрутить их, заставляя меня задохнуться.

Лёша выставил вперёд колено, позволил опереться на него промежностью. Потереться, чувствуя, как влага проникает сквозь бельё, ткань платья, оставляет следы на мужских брюках.

Больше всего на свете я хотела скинуть платье, прижаться голым телом к голому, позволить гладить, ласкать, целовать, прикусывать, щипать себя везде, где только заблагорассудится Лёше. Широко раздвинуть ноги, разрешив ему выбирать, как именно он хочет взять меня, довериться целиком и полностью. Нестись на волнах откровенной, вязко-острой похоти, пока не взорвусь на пике вожделения.

Но все мои желания разбивались о понимание того, что именно Лёша увидит под платьем. То, что он уже видел эти уродливые шрамы, был причастен к их появлению, меня не останавливало. Этот барьер я не могла преодолеть, скорей всего даже не пыталась, спрятавшись в нём, как в коконе.

– Я знаю, что нам нужно, – шепнул Лёша, повернул меня спиной к себе, подтолкнул в сторону стола.

У торца он уложил меня грудью на прохладную поверхность, подложив под грудь ладонь. Ловко, через ткань, поймал сосок, сжал, заставляя почувствовать горячую влагу между ног, которая окончательно промочила бельё и медленно потекла по внутренней стороне бедра.

Я слышала звук пряжки ремня, расстёгивающейся молнии, шелест упаковки презерватива, и от всего происходящего – звуков, запахов, ощущений, – сходила с ума. Когда Лёша немного поправил мои бёдра, приподняв и расставив ноги в стороны, а потом пальцами начал водить по половым губам, нырять внутрь и обратно, я громко застонала, окончательно потеряв стыд.

Вошёл Лёша вместе с громким шлепком по оттопыренным ягодицам, отчего я едва не кончила, и тут же начала насаживаться на член сама, регулируя глубину и амплитуду. После позволила набрать нужную ему скорость, силу фрикций и едва не лопнула от охватившего меня удовольствия.

Давно, очень давно я не испытывала ничего подобного. Скорей всего, никогда не испытывала, потому что к чувству острого, нестерпимого удовольствия примешивался стыд за это самое удовольствие, собственное поведение и тело. А ещё, невесть откуда взявшееся чувство привязанности к человеку, который в тот момент насаживал меня на свой член.

Безумие! Настоящее безумие, которое закончилось ещё более безумным взаимным оргазмом.

Глава 8

Время обучения пролетело незаметно. Я была рада занять мозги чем-то, помимо бесконечных мыслей о прошлом и неясном настоящем. Дорога в учебный центр сети, где я собиралась работать, занимала почти два часа в одну сторону, что тоже отвлекало.

Первые несколько дней дались тяжело. Поездки в общественном транспорте, внезапные звуки фейерверков, резкие крики, неизвестная местность – всё это выбивало почву из-под ног. Заставляло всё внутри сжиматься от накрывающих эмоций, неясного страха, паники, но отступать я не собиралась. Не могла и не хотела.

Я искала себе занятие – разглядывала город из окон автобуса, прогуливалась по улицам возле входа в метро. Находила интересные уголки, скверы, магазины, торчала на ёлочных базарах. Я совсем не знала города, в который приехала жить и работать. Пришло время познакомиться, пусть пока и не с парадного входа.

Учёба показала, что многого я не знала, что-то стёрлось из памяти за время декрета, в некоторых вопросах изменилось законодательство. Тем интересней было. Приходилось заново вникать в нюансы, запоминать мелочи, многое учить.

А ещё общаться с большим количеством людей. По сравнению с кругом моего общения в последние годы, а особенно – в последний месяц, просто огромным. В основном с женщинами, что не удивительно. Сфера, в которой я собиралась работать, считалась женской, несмотря на то, что работа непростая.

Я не старалась найти себе подруг, понимала, что наше тесное общение временное, но совершенно не чуралась взаимодействия. Становилось приятно перекинуться парой слов с теми, кто не знал обо мне ничего, и не стремился узнавать больше того, что было озвучено сразу: имя, будущая должность и филиал, в котором предполагается работа.

Женщины есть женщины, очень скоро мы выяснили возраст друг друга, семейное положение, имена детей, возраст – всё то, что неизменно всплывает в беседах, если отвлечься от темы погоды.

Оказалось, что я не единственная приезжая. Почти все, кто проходил обучение, были из других регионов. Совпадение это или политика компании, никто не знал. И какая разница? Главным для меня было то, что я нашла работу, проходила обучение. А накануне нового года, в случае, если я хорошо сдам «экзамены», нам полагались несколько выходных дней до момента, когда нужно будет начать стажировку. Значит, я могла поехать домой и забрать Кирюшу раньше, чем планировала.

Правильней было бы обустроиться на новом месте, втянуться в работу, но больше существовать без своего мальчика я не могла. Именно существовать, не жить. Никакие новые впечатления, места, люди, перспективы не могли заменить мне сына.

Эти же две недели у меня ушли на будущее обустройство Кирюши. Необходимо было найти ему частный садик, пока не подойдёт очередь в муниципальном. Няню на первое время, на случай, если задержусь на работе, и болезней – увы, дети болеют, при переезде, при смене климата это неизбежно.

Обошла округу в поисках развивающих занятий для малышей. Чудес я не искала, отдавать сына в дорогостоящие секции, которые требовали постоянного вливания денег и сил родителей, не планировала. Искала кружок для общения Кирюшки с детьми. Тревожилась, что после пережитого и месяцев жизни в далёком таёжном посёлке с дедушкой и бабушкой, сын одичал.

Купила детскую мебель: симпатичный диванчик, который прекрасно поместился в углу комнаты, небольшой столик со стулом, цветные пластиковые ящики для игрушек, что должны были заполонить квартиру. Наконец-то она станет по-настоящему живой, и я окончательно пойму: у меня началась новая жизнь.

Помимо мебели для Кирилла я начала покупать приятные детали интерьера, что придавали временному жилищу налёт жилья постоянного. По которым можно понять, какие люди в нем живут. На крупные, основательные покупки у меня не было денег, я хорошо понимала, что появятся они не скоро – неприкосновенный запас тратился лишь на нужды сына, – но мелочёвку, вроде недорогой посуды, диванных подушек и замену репродукций на стене на изображения, которые мне по вкусу, я могла себе позволить.

Одним словом, я всеми силами старалась вернуться к нормальной жизни. Осторожно, делая лишь робкие, неуклюжие шаги, но впереди маячила надежда на лучшее, и это подбадривало, придавало сил.

Накануне зачётов я плохо спала, вдруг стало страшно провалить, не пройти. Страх этот был необоснованный, точно такой же, как страх громких, неожиданных звуков, однако половину ночи я перечитывала собственный конспект, как это бывало в студенчестве, а потом до утра рисовала в воображении картину, в которой всё, что я с такой любовью наметила, не сбудется.

В положенное время я приехала в учебный центр. Трясясь, как куцый хвост, зашла в кабинет, где сидела «экзаменационная комиссия», состоявшая из тех же преподавателей, что нас учили. Присутствовали несколько заведующих, одна из которых Галина Акимовна.

Я не заметила полчаса, отведенных на моё тестирование и короткий устный экзамен. Ответила на все вопросы без запинки и единой загвоздки. В конце мини-собеседования Галина Акимовна улыбнулась мне и повторила однажды сказанное:

– Сработаемся.

Мне оставалось съездить в отдел кадров для решения бюрократических моментов, и несколько дней до начала стажировки я была свободна в самом лучшем смысле этого слова. Я была при деле, у меня появилось место и время работы, законные выходные и праздничные дни, а часы бесконечной неопределённости уходили в прошлое.

Помимо того, что я хотела как можно скорее закрыть вопрос с трудоустройством, освободить себе дни, которые я могла потратить на поездку домой за сыном, я решила съездить в отдел кадров сразу после экзаменом по ещё одной причине. Алексей. Офис, в котором располагался отдел кадров, находился недалеко от госпиталя, где работал Лёша.

Мне захотелось поделиться с ним радостью, пригласить на ужин. Обязательно за свой счёт – это было важно для меня, как веха, обозначение начала новой жизни. Обязательно самостоятельной и независимой. Я никогда не была воинствующей феминисткой, мне нравилось, когда мужчина приглашал, ухаживал, платил по мере сил и возможностей, но в тот день хотелось пригласить и заплатить самой. Только потому, что я могу это сделать. Наконец-то!

К тому же, назавтра я собиралась улетать, возможно, даже ночью. Алексей должен был отправиться к своим родителям на несколько дней накануне Нового года. Встретить праздник вместе у нас не получалось. Если такие планы можно было считать уместными для наших с ним отношений. Ужин же удобно приурочить к празднованию – хороший повод встретиться, приятно провести время.

А после… что таить, я думала, что мы сможем отправиться ко мне с определёнными планами. За прошедшие две недели Лёша трижды приезжал ко мне, и трижды визиты заканчивались сексом, в котором я нуждалась всё сильнее и сильнее.

Лёша говорил, что это хороший знак, значит, мой организм уверенно идёт на поправку, я же знала: дело в темпераменте, который принёс мне множество проблем. Начиная со смены половых партнёров в юности, заканчивая замужеством и всем, что последовало дальше.

Признаваться в собственной слабости, в том, что секс снова стал мне необходим как постоянный, ежедневный атрибут жизни, я не торопилась. Не хотелось, чтобы Лёша думал обо мне дурно. О, я прекрасно понимала, что мои размышления, комплексы и страхи – всего лишь порождение устаревших догм, навязанных моральных норм, но также знала, что эти нормы оказались живы по сей день. Более того, принимали адские личины и неминуемо выливались дождём женских слёз.

Меня устраивали наши отношения с Лёшей в том виде, в котором они развивались, если подобный формат можно назвать «отношениями». Мы переписывались, подбадривали друг друга, рассказывали о текущих делах.

Постепенно я узнала имена коллег Алексея, некоторых вспоминала, о ком-то слышала впервые. Услышала об его отце и мачехе, которую он искренне считал второй матерью. Они жили относительно недалеко, в Калининградской области, что для меня звучало, как окраина мира. О матери с третьим по счёту мужем и о сестре, рождённой в этом браке. Она только собиралась поступать в медицинский институт и всерьёз рассматривала возможность учиться в Чехии, что для меня звучало ещё более сказочно, чем жизнь в Калининградской области.

В свою очередь я делилась переживаниями и планами, впечатлениями об обучении и новых знакомствах. Говорила о том, что собираюсь за сыном. К слову, Лёша сдержал слово, поговорил с родственницей по поводу детского сада для Кирюши, мне обещали помочь. Не сию минуту, естественно, но в обозримом будущем точно.

Наши отношения не были платоническими. При встрече мы занимались сексом, однажды не дошли до дивана, стола, любой поверхности, которая более или менее для этого предназначена. Взаимно накатило прямо в прихожей, стоило Лёше переступить порог моей квартиры.

Я не знала, сколько женщин было у Алексея с момента развода, не исключала, что кто-то был параллельно мне. Мы встречались не так часто, как можно было бы, и он всегда уезжал домой.

Мысль эта отвращала, была противна даже на уровне подсознания, но разумом я понимала – мы взрослые, свободные люди. Нас не связывает ничего, кроме приятного общения и нечастых встреч.

К тому же, положа руку на сердце, я совершенно не хотела углублять наши отношения, развивать их. Это было бы сродни бережного отращивания хвоста, который потом придётся рубить по кускам с болью и кровью. В то, что Лёша задержится в моей жизни, тем более останется навсегда, я поверить не могла.

Однажды интерес начнёт спадать, пока не исчезнет совсем. Я понятия не имела, чем сумела привлечь такого мужчину, как он. Верить в то, что связь с женщиной, покрытой шрамами на теле и душе, продлится долго, не могла. Здравый смысл лишь усмехался подобным выдумкам.

Лёша не уставал уверять меня, что рубец на животе будет становиться менее заметным, а со временем почти исчезнет, испещрённая же шрамами спина – и вовсе пустяки. Он видел отметины более страшные, чем мои. Только все слова были для меня пустым звуком.

К тому же, меня саму откровенно пугала перспектива долгой и прочной связи. Я не хотела никого пускать в свою с сыном жизнь, даже если это Демидов Алексей Викторович – знаменитый хирург с «волшебными руками», доктор медицинских наук, привлекательный, пожалуй, даже красивый мужчина.

Формат отношений, который складывался у нас, полностью меня устраивал. Я не собиралась ничего менять. Однако, это не сказалось на моём желании пригласить Лёшу в ресторан под предлогом празднования нового года и начала моей трудовой деятельности.

Я освободилась примерно в то же самое время, когда Лёша заканчивал работу. Сделав пару звонков, но не получив ответа, я решила отправиться к нему и подождать у кабинета. Излишняя самоуверенность с моей стороны, даже наглость, но отказать себе в смелости я не смогла.

Скорей всего, на меня подействовала предпраздничная суета. Иллюминация, которая добралась даже до нашего спального микрорайона, в районах ближе к центру и вовсе сияла всеми возможными цветами и фигурами. Спешащие Деды Морозы со Снегурочками, которым я совершенно глупо радовалась, желала счастливого нового года, а они неизменно отвечали взаимностью. Ростовые куклы, раздающие рекламные флаеры, обещающие баснословные скидки на всё на свете. Ароматные ёлки, которые несли прохожие, торопясь украсить свой дом. Атмосфера Нового года во всей красе, которая заставляла верить в чудо вопреки всем доводам разума.

Что могло случиться, если бы я поняла, что у Лёши другие планы на сегодняшний вечер? Ровным счётом ничего. В этом случае я планировала перекинуться парой добрых слов и отправиться домой. Купить по дороге какие-то вкусности, которых обычно не себе позволяла. Устроить крохотный праздник.

Перед тем, как зайти в нужный корпус, я ещё раз позвонила Лёше, и снова без ответа. «По локоть в пациенте», – вспомнила я его слова, улыбнулась и зашла внутрь.

С трудом преодолела волнение. В нос ударили больничные запахи, нахлынули воспоминания, те самые, что я хотела вычеркнуть из памяти навсегда. Я словно снова окунулась в острую боль, которая скручивала тело, и душащее отчаяние.

Быстро стряхнула ненужный морок. Напомнила себе, что я не только жива и практически здорова, начинаю новую, независимую и обязательно счастливую жизнь. У меня были планы на отдалённое будущее – работа, забота о сыне, родителях, особенно маме, которую нужно было уговорить поехать на реабилитацию. И ближайшие – ресторан с Лёшей или маленький праздник для себя самой. То, что случилось в прошлом, должно там и оставаться.

На пятом этаже подошла к знакомой двери, постучала, сразу же заглянула, не дожидаясь ответа. Лёша на привычном месте не сидел, компьютерный монитор глядел на меня чёрным экраном, на углу стола стояла кружка, по центру лежала стопка историй болезней.

– Здравствуйте, – обратилась я к молодой девушке, корпевшей за соседним столом. Если не ошиблась, её звали Ася, она была интерном. – Алексей Викторович скоро будет?

– Рабочий день окончен, – отозвалась Ася, не отводя глаз от монитора, продолжая стучать по клавиатуре. – Алексей Викторович ушёл домой. – Она подняла на меня взгляд, в котором мелькнуло узнавание. – Он только-только вышел, вы буквально на минуту разминулись.

– Спасибо, – ответила я и аккуратно закрыла за собой дверь.

Пошла в сторону лифтов, набрала знакомый номер с тем же результатом, что и предыдущие два раза. Стало неприятно, но никакого вывода я не сделала. Лёша мог поставить телефон на беззвучный режим, мог просто не пожелать с кем-либо разговаривать. У него мог быть сложный день, он мог торопиться купить подарки родственникам или спешить домой, чтобы попросту отоспаться или посмотреть хоккейный матч под бокал пенного. Он имел полное право не взять трубку, даже видя, кто именно ему звонит. По факту я была никем. Временной любовницей, а может, и одной из временных.

Я вышла из корпуса, но вместо того, чтобы направиться к выходу с территории госпиталя, сесть на автобус, на котором я могла добраться до ближайшего метро, а потом отпраздновать в одиночестве своё устройство на работу, я зачем-то побрела в сторону служебной стоянки. Надежда на то, что перехвачу там Лёшу, была минимальной. Я толком не знала, на какой машине он ездит. В марках автомобилей разбиралась плохо. Видела мельком тёмный кроссовер, но надежды, что сумею отличить его от сотни других автомобилей, стоявших на парковке, не возникало.

Тут я наконец заметила знакомую фигуру, ошибиться, несмотря на сумерки, я не могла. Хотела поприветствовать того, кого искала, но отчего-то отвлеклась на девушку в пуховике-одеяле, с накинутым на голову широким капюшоном которая шла по расчищенной дорожке. Лица девушки, а следовательно и возраст, я разглядеть не сумела. Мешала необъятная куртка, которая скрывала всё, вплоть до телосложения. Единственное, что было понятно – рост выше среднего.

Она вела за руку девочку на вид четырёх лет. То, что это девочка, стало ясно по комбинезону малинового цвета и шапочке с меховыми помпонами-ушками. Малышка волокла за длинную розового цвета лапу монстрика, который приводил если не в ужас, то в замешательство взрослых людей, зато прочно занял место в душах детей.

Эти плюшевые игрушки стали настолько популярны, что даже Кирюшка, живущий в сотне километров от ближайшего райцентра, просил купить ему такую же. Я пообещала, но решительно заявила, что позже. Дед категорически не понял бы и не принял такого увлечения внука, а лишнего конфликта с родителями я не хотела совсем.

– Папа! – взвизгнула девочка и понеслась со всех ног в сторону Лёши, волоча за лапы несчастного уродца по земле.

Лёша сделал шаг вперёд, присел, расставил руки и подхватил бегущую кроху, которая умудрилась длинной лапой игрушки вмазать по лицу папе. Он засмеялся, провёл ладонью, стряхивая снег со щеки, расцеловал дочку в обе щеки.

Следом подошла девушка, вблизи стало видно, что это скорее молодая женщина. Примерно моя ровесница.

«Молодая и красивая», – добавила про себя, глянув на ухоженную, с аккуратным макияжем, в модной одежде, с дорогой сумкой через плечо девушку.

Она подождала, пока парочка – папа с дочкой, – намилуется всласть, и лишь когда малышку поставили на ноги, приподнялась на цыпочки и поцеловала Алексея в подставленную щёку. После чего забралась на переднее сидение автомобиля, Лёша же открыл заднюю дверь и устроил дочку в обнимку с лохматым монстром на детском кресле.

За представленной идиллией я наблюдала, отойдя в сторону. Спряталась между углом трансформаторной будки и кузовом припаркованной газели. Оттуда же проводила взглядом осторожно катящийся кроссовер. И только когда он окончательно скрылся из вида, я вышла из своего укрытия и выдохнула, почувствовав ноющую боль в груди.

Глава 9

Стоп-сигналы кроссовера прощально моргнули перед тем, как выехать на проезжую часть с парковочной зоны, и я наконец выдохнула. Боль никуда не ушла, наоборот, начала распространяться по всему телу чернильными потёками.

Однако, уже через минуту после того, как машина скрылась из вида, а я поняла, что именно случайно подглядела, я развернулась и направилась в сторону автобусной остановки. Жалеть себя не собиралась, отлично знала, насколько разрушительно это чувство. Как сильно оно деморализует, выбивает почву из-под ног. У меня же наконец-то появились планы на жизнь, которые я не собиралась спускать в унитаз из-за собственной боли.

Сидя в автобусе, озябшими руками я открыла сайт продажи авиабилетов. Цены на перелёты в предпраздничные дни были завышенными, но вполне посильными. Другого времени забрать сына не предвиделось, поэтому я нажала на ближайший рейс, на который успевала. Оставалось только добраться домой, кинуть в сумку минимум вещей, заранее приготовленные подарки Кирюше и гостинцы родителям.

В аэропорту, когда объявили посадку на мой рейс, пришло сообщение от Лёши с дежурным пожеланием спокойной ночи и припиской-вопросом, как прошёл мой день. Ужасно хотелось написать, что всё прекрасно, имела удовольствие воочию увидеть, что Демидов Алексей Викторович – лжец.

Конечно же не написала. Не посчитала нужным устраивать разборки. Случилось то, что должно было случиться – наши дороги разошлись. Это оказалось больно, но совершенно точно не смертельно. Говорят, всё, что не убивает, делает нас сильнее. Что ж, я стала сильнее на одно разочарование. Крошечное, если отбросить шелуху в виде женских переживаний.

Мы взрослые люди, единственное, что произошло между нами – это секс. Просто секс, ничего личного. Никаких привязанностей, обещаний, планов на жизнь. Секс. Не так и плохо для болезненного уродца.

И всё-таки мне было больно, обидно, к глазам подступали горькие слёзы, которые я сдерживала изо всех сил. Плакать я не собиралась.

«Всё хорошо. Экзамены сдала. Улетаю домой за сыном», – написала я нейтральный ответ. Показывать обиду, на которую не имела права, я не стала. Зачем?

«Когда? Я провожу», – пришел ответ.

«Прямо сейчас», – набрала я быстро, толкнув вперёд сумку ручной клади.

Подошла моя очередь на посадку. Протянула посадочный талон милой стюардессе, молоденькой, красивой, наверное, такой, какой я была когда-то… Жалко, что и это создание неминуемо подстерегают женские разочарования.

Тут же зазвонил телефон, и даже не глядя на экран, я могла уверенно сказать, кто звонит. Прошла в телескопический трап и только тогда, уже после второго звонка, ответила.

– Ты не говорила, что улетаешь сегодня, – с заметным упрёком проговорил Лёша.

– Так получилось, – постаралась я ответить ровным голосом.

Накатившая обида мешала говорить беззаботно. Обида на успевшего каким-то чудом стать родным человека теснила грудь. Подкатившие к горлу слёзы заставили глухо кашлянуть, сдавило горло. Я посмотрела перед собой, подхватила сумку и двинулась по «рукаву» в самолёт. За окнами стелилась позёмка, на фоне ночи кружился крупный, редкий снег в свете ярких софитов аэропорта.

– Люба, что случилось? – обеспокоенно сказал Лёша.

– Ничего. Я лечу домой за сыном, – повторила я, изо всех сил борясь с собственным дрожащим голосом.

– Я думал, ты скажешь заранее, и я провожу тебя.

– А я думала, что ты заранее расскажешь о своей дочери, – отрезала я и нажала сброс.

На повторные звонки я не ответила, хоть и была такая возможность. Пассажиры гудели, переговаривались между собой, кто-то радостно предвкушал полёт, встречу с родственниками, кто-то тревожно озирался по сторонам. Некоторые делали селфи, отправляли близким, друзьям. Я же просто отключила телефон.

У меня не было родных, которые бы интересовались, где я нахожусь, куда и насколько лечу. Кроме родителей и сына, но им звонить было поздно, даже когда я только купила билет. Сейчас же у них время летело к рассвету – самый сон.

Не было друзей. Все мои друзья остались в прошлом. В настоящем я не стремилась обзаводиться новыми. Возможно ли это к тридцати годам? Я сомневалась и проверять собственную теорию совершенно не хотела.

И не было близких… Больше не было. Единственный за последние годы человек, которого я причислила вопреки голосу разума к близким, меня обманул…

Несмотря на усталость, как физическую, так и моральную, я не смогла уснуть. Таращилась воспалёнными глазами в полутьму, освещаемую тусклыми лампами. В основном люди спали, с трудом пристроившись на узких, тесных креслах. Рядом со мной дремал высокий мужчина, держа за руку маленькую девочку, лет четырёх-пяти. Та облокотилась на плечо папы – это был именно папа, я невольно стала свидетельницей их разговора, – и обнимала рукой розового монстра, точно такого же, как несла дочь Лёши. Мирная, идиллическая картина, заставляющая меня снова и снова вспоминать и думать.

На что я обиделась на самом деле? Что обидело меня настолько, что я бросила трубку, подобно истеричной школьнице, которую мальчик не поздравил с первым днём весны.

Алексею за тридцать лет. Он был женат, наличие у него ребёнка логично. Нормально. Когда-то, в прошлой жизни, я не представляла семью без детей, видимо, его жена или сам Лёша думали так же. Ведь это объяснимое желание – родить ребёнка. Почему я не задумалась над этим, когда он рассказал, что был женат?

В самом ребёнке, милой девчушке, которую я видела, не было и не могло быть ничего ужасного, отталкивающего. Просто ребёнок, точно такой же, как спящая рядом девочка или Кирюша, или сотни других ребятишек.

Дело в том, что женщина, которая вела дочку Лёшу, поцеловала его в любезно подставленную щёку? Это могла быть родственница, двоюродная сестра, подруга детства. Кто угодно. Однако, та самая женская интуиция, которую невозможно погасить, подсказывала мне, что женщина в пуховике – бывшая жена… Бывшая ли?

Случается, что люди после развода остаются в хороших отношениях, порой дружеских, но поцелуй при встрече – другой уровень близости, далёкий от понятия «бывшая» или «бывший». Я представить не могла, чтобы увидев Илью, захотела его поцеловать. Моё желание при единственной встрече после развода было убежать, и только невозможность самостоятельно встать с больничной койки и демонстративно маячивший в дверях знакомый не позволили мне скатиться в банальную истерику.

Ревность. Выходит, во мне говорила ревность. Чувство, на которое я не имела никакого права.

Мы свободные люди, между нами был только секс, напомнила я себе, чтобы придушить гадюку, которая продолжала меня душить, подпуская понемногу яд в кровь. Позволить себе страдать из-за мужчины я не могла. Не собиралась это делать. У меня были планы на новую жизнь, ворох нерешённых проблем и желание начать всё с начала.

А Лёша… что ж, я была готова оставить его в прошлом, перешагнуть через собственную обиду, как через нечто неважное, незначительное. Дурное. Именно к такому выводу я пришла сидя в гулкой тишине авиасалона.

Сибирь встретила крепким морозом. Я куталась в свой куцый пуховичок, с тоской вспоминая шубу. Она осталась на хранении у приятельницы, как и другие вещи, за которыми я собиралась приехать, как только устроюсь. Снимать квартиру, даже комнату только для того, чтобы хранить пожитки, было неразумным расточительством. Везти к родителям – значило нарваться на очередной неприятный разговор, а волочь с собой зимние вещи в разгар осени не имело смысла – была вероятность, что ничего бы с моим переездом не вышло… А ведь почти так и случилось.

Отец сказал, что забрал мои коробки. Съездил в неизвестный ему город, спасибо соседям, помогли. Только шуба, припрятанная где-то в шкафу в таёжном посёлке, не могла согреть, как и мысли о ней. Перчатки совсем не защищали пальцы, шапка, даже с накинутым капюшоном, не спасала от пробирающего до костей холода. Как же быстро я привыкла к другому климату.

Зато радовало солнце и высокое, ярко-голубое небо. Утро было настолько ярким, что я опешила с непривычки, поняв вдруг, чего мне невыносимо не хватало на новом месте жительства – солнечного света. Не тепла, климат в который я перебралась, был значительно мягче, а именно света и снега.

Мне повезло с поездом, что должен был довезти меня в райцентр, а там до родного посёлка оставалось каких-то сто километров. Он немного задерживался, поэтому мне удалось заскочить буквально в «последний вагон», и уже после обеда я вышла на перроне знакомой станции. Автобус привычно не ходил, к этому я была готова, добралась на такси прямо к родительскому дому и с замиранием сердца направилась от закрытой на «вертушку» калитки к крыльцу.

Всё привычное, родное с детства. Хруст снега, запах мороза, еле слышимый, но отчётливо знакомый аромат тайги, перебранка дворовых псов, изредка раздающиеся голоса домашнего скота.

Кирпичный, добротный дом с крепкими деревянными рамами – современные стеклопакеты отец не признавал, даже когда у него появилась возможность заменить то, что он сделал своими руками – высокое крыльцо, надёжная дверь.

Тёплые сени, где принято раздеваться перед тем, как войти в дом. Деревянные вешалки для вещей, подставки для обуви. Лавка вдоль стены, где привычно стояли обязательно закрытые крышками вёдра с водой.

Водопровод и прочие удобства в доме были всегда, включая скромную ванную комнату, туалет и даже стиральную машину – подарок старшего брата в единственный приезд домой. Но мама привыкла использовать для приготовления еды колодезную воду, благо он находился на заднем дворе. Отец всю жизнь исправно носил воду вёдрами, скорей всего, будет носить, пока не превратится в совершенно немощного старика. Да и тогда, судя по соседским дедушкам и бабушкам, будет изо всех сил стараться жить, как заведено.

Я распахнула дверь, прошла в дом, окинув взглядом привычный интерьер. Здесь ничего не менялось годами, десятилетиями даже. Несовременная мебель и идеальный порядок в каждом, самом укромном уголке дома – вот что я видела.

– Мама, – завизжал Кирюшка, бросившись мне на шею.

Я же вцепилась со всей силы в собственного ребёнка, кажется, только в тот момент поняв до самого конца, что он жив. Цел и невредим. Маленькие горячие ладошки обхватывали мою шею, а я прижимала к себе маленькое тельце трёхлетнего мальчика и не могла сдержать слёз. Как же невозможно я скучала! В то мгновение все мои заботы, переживания из-за Лёши отлетели с космической скоростью на сто пятый план.

Как мне вообще пришло в голову волноваться из-за Алексея? Насупленно молчать в трубку, когда он перезвонил мне утром. Угрюмо и односложно отвечать на вопросы, только потому, что не знала, что именно сказать. Упорно скрывать слёзы в голосе.

Со мной рядом был человечек. Единственный, кто занимал моё сердце, имел значение, чья ценность была безусловна. Мой сын, любимый мальчик, которого всего несколько месяцев назад я могла потерять навсегда. Вот что было важно, вот о ком я должна была думать, а не о враче с волшебными руками, который спас мне жизнь, а потом несколько раз со мной переспал.

Родители суетились, особенно мама. Она сильно сдала с того времени, когда я видела её последний раз. Инсульт оставил заметные следы во внешности. Мама волочила ногу, неуверенно управляла рукой. Лицо тоже изменилось, помимо того, что заметно осунулось, был виден парез на одну сторону. Пусть лёгкий, но он был, и это необходимо исправить.

Отец же, напротив, выглядел лучше, чем когда приходил последний раз ко мне в больницу. Расправил плечи, немного набрал вес, бледная кожа приобрела здоровый оттенок. Было видно, что былая крепость возвращается к нему.

К моему удивлению, в зале, возле стены, стояла наряженая маленькая ёлка. Постарались ради внука. У нас не принято было отмечать новый год, всегда праздновали Рождество. В детстве, совсем маленькая, я просила устроить праздник, какой устраивали некоторым моим одноклассникам. Став взрослее, поняла, что придётся довольствоваться ёлками в школе и местном доме культуры, когда тот ещё работал. Внуку же пошли навстречу, поставили лесную красавицу и ежедневно подкладывали под неё подарки от Деда Мороза.

Остаток дня Кирюша не слезал с моих рук, родители тоже не отходила от меня. Мама всё время пыталась накормить, поставила на стол сметану для постных щей, что в Рождественский пост удивляло. Не само наличие скоромнойcontentnotes0.html#n_1 пищи – трёхлетний ребёнок не может соблюдать пост в полной мере, – а то, что предложили мне.

С семи лет я держала любой пост вместе с родителями, независимо от того, считала нужным или нет. Поначалу не выдерживала, ела скоромное в школьной столовой. Например, отказ от казавшихся мне неземной пищей сосисок был для меня недостижимым проявлением силы воли.

С возрастом привыкла, принимала как должное. Так жила большая часть моего окружения. Другая часть тысячного посёлка не придерживалась подобных убеждений. Дети этих двух половин не общались тесно, каждый держался своей компании вне школы, а став взрослыми, понимали особенности друг друга. Жить-то приходилось бок о бок, одними заботами и нуждами, которых в скромном сельском быту хватало с избытком.

Уехав в город, к ужасу и осуждению родителей, я быстро забыла заветы предков. Отринула многовековую религию, постулаты, по которым должна была жить. Но каждый раз, возвращаясь домой, я отчётливо понимала, что в доме родителей нужно придерживаться прописанных раз и навсегда правил, введённых нашими пращурами тысячу лет назад.

Отец неодобрительно кашлянул, глядя на сметану, потом вышел куда-то, вернулся же со словами:

– Тама курицу зарубил, приготовь чего, мать.

Мы сидели до ночи, разговаривали, разговаривали, разговаривали и не могли наговориться. В основном спорили о моём дальнейшем житье-бытье, нуждах Кирюши и лечении мамы. Я принимала все доводы родителей, особенно отца. Сущая глупость срывать ребёнка среди зимы, волочь в другой климат, в огромный город, напичканный аллергенами, пестицидами, выхлопными газами, второпях знакомить с няней и буквально на следующей день выходить на стажировку с двенадцатичасовым рабочим днём.

Пусть няня была с отличными рекомендациями, проверенная не одним работодателем, сути, что она посторонний человек для Кирюши, это не меняло. А садик? Садик – всегда болезни. Сдалась мне эта социализация ребёнка. Кирюшке всего три с половиной года, за свою жизнь социализируется по самую макушку. Только-только мальчонка перестал вскакивать ночами, заходиться в истеричном плаче…

Я всё понимала, но… просто не могла больше жить без своего ребёнка. Любые проблемы решаемы, а ждать лета, поступать так, как подсказывает здравый смысл и логика, я не могла. Сын – источник силы, единственное, ради чего я выжила и почему собиралась жить дальше. Представлять его вдалеке от себя ещё на полгода я не могла и не собиралась.

Новый год был на следующий день, отмечать его мы не стали, несмотря на то, что мама начала суетиться с утра. У меня не было настроения праздновать, я хотела побыть в тишине, привести мысли и чувства в порядок.

Каждый раз, когда вспоминала о Лёше, комок подкатывал к горлу. Когда же он успел пробраться в мою жизнь и главное – в сердце? Почему я позволила? И как мне теперь выбираться из этого?

То и дело перед глазами возникала картинка того, как девочка несётся навстречу моему Лёше – приставка «мой» возникла как-то вдруг, сама собой, – потом подходит женщина, в отличие от меня – без внешних изъянов, и целует его. Целует. А дочка крепко обнимает, прижимается детской щёчкой к лицу отца, что-то эмоционально рассказывает, весело размахивая розовым монстром.

Я пережила много разочарований и это должна была пережить. Обязана. У меня не было другого выхода, никакого варианта – только пережить, перешагнуть и отправиться в свою новую самостоятельную жизнь. Не счастливую для меня, как женщины, в этой ипостаси я умерла, меня не существовало, но сытой и довольной для моего ребёнка.

Спать я легла вместе с Кирюшей, в обнимку. В девять вечера мы оба закрыли глаза. Проснулась я позже, от полуденных лучей солнца, которые как в детстве скользили по лицу. Кирюша сидел на вязаном ковре у кровати, играл с новым пластмассовым трактором, стараясь тарахтеть потише, но то и дело срывался на довольный визг.

А потом в мою детскую спальню вошёл отец, потоптался на пороге, крякнул смущённо и сказал:

– Выходи, приехали к тебе.

– Кто? – потянулась я, в уме лениво перебирая, кто мог ко мне заявиться.

Кто-то из бывших одноклассников, решивших в новогодние праздники навестить родителей? Подружка детства, случайно заскочившая на огонёк? Я никому не говорила, что приехала, попросту не хотела терять время на общение с посторонними, давно ставшими мне чужими людьми, но деревня есть деревня. Ничто не останется без внимания, ни одно движение не останется незамеченным. Часто люди знают о тебе то, что ты не ведаешь. Разговоры и сплетни не стоит даже пытаться остановить.

Встала, одёрнула хлопковую ночную сорочку, засунула ноги в войлочные тапочки, закуталась в огромную кружевную шаль и отправилась к выходу, встречать гостью. Если бы это был гость, отец остановил бы меня. Сколько бы ни было мне лет, какой бы мирской жизнью я не жила, показаться перед мужчиной в ночной сорочке и с непокрытой головой я не могла. Во всяком случае, на виду у отца.

– Доктор твой, – сказал отец непонятным тоном, когда я выплыла в зал.

В дверях действительно стоял Алексей Викторович Демидов – мой врач, спасший мне жизнь. В куртке-парке, с непокрытой головой, с интересом оглядывающий жильё моих родителей. Мама сидела на стуле, положив ладони на колени, и во все глаза смотрела на чужака, который вторгся в её пространство.

– Он хоть крещёный? – услышала я материнский озадаченный шёпот за своей спиной и неопределённо пожала плечами.

Глава 10

Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько растерянной, как в ту минуту, когда стояла посередине комнаты и смотрела на Алексея, возникшего на пороге дома моих родителей. Всё, что я могла – моргать. Не знала, что сказать, не понимала, куда деть собственные руки. Вцепилась в шаль, словно та была спасательным кругом, а я – терпящим бедствие моряком…

– Пригласишь? – Лёша прервал моё, становящееся неудобным, молчание.

– Что же это я, – услышала я за спиной голос мамы, и сразу же шаркающие шаги, к которым пока не привыкла. В моей голове продолжал жить образ здоровой матери.

– Проходите, проходите, – спешно проговорила мама.

– Вешалку покажи человеку, – гаркнул отец в мою сторону. – Принимай гостя-то.

Я двинулась в сторону Алексея, ожидая, что он растает как мираж. Я отчётливо понимала, что он – реальный. Живой. Приехал. Стоит у дверей и смотрит внимательно на меня, но всё равно мне не верилось, что происходящее не игра воображения.

– Здравствуй, – сказала я, когда я поравнялась с ним.

– Здравствуй, – ответил он, склонив голову на бок. Ямочка на щеке привычно смягчила выражение его лица.

– Раздеваются здесь. – Я сделала несколько шагов в сени, проскользнув мимо гостя, который посторонился, пропуская меня. – Это вещи? – Глянула на небольшую дорожную сумку, в которую только средства гигиены, да несколько смен белья могли поместиться.

На языке крутились тысячи вопросов, но задавать я не стала. В дверях появилась мама, потом начала суетиться, освобождать вешалку от якобы лишних вещей, искать тапки подходящего размера.

– Григорий, сынок, приезжал, хорошие тапочки, крепкие, – запричитала она.

– Спасибо, не надо, – попытался успокоить Лёша.

– Носки дашь, – раздался голос отца. – Полы крашеные, – пояснил он для гостя, – холодные, стало быть.

После мама бросилась на кухню. Гремела посудой, причитала, окрикивала отца, который поспешил ей на помощь – невиданное дело. Пожалуй, это был первый раз на моей памяти, когда отец помогал матери по хозяйству. Скорей всего, он только мешался, что-то постоянно падало, раздавалось недовольное мамино ворчание, бурчание отца, голосок Кирюши, который то и дело выбегал посмотреть на гостя из кухни, где тоже «помогал» бабушке.

– Кирюша, это… – Я замешкалась, не зная, как представить Лёшу сыну.

Маме я сказала, что это мой хирург Алексей Викторович Демидов, на что она неуклюже вскинула одну руку, посмотрев на приехавшего почти как на божество, если такое уместно сказать в отношении моих родителей. Отец, я была уверена в этом, не один раз называл в беседах с мамой имя моего спасителя. Не удивительно, что первая реакция была именно такой. Я знала, что за ней последует вторая, третья. Придётся отвечать на вопросы, на которые я совершенно не готова была отвечать. Но первая реакция – безусловный восторг от визита дорогого гостя.

– Лёша, – пришёл мне на выручку Алексей.

Присел на корточки, протянул руку Кирюше, предлагая поздороваться по-мужски. Сынишка смерил гостя недоверчивым взглядом, внимательно посмотрел на ладонь, протянул ладошку для приветствия, не забыв, для надёжности, ухватиться за мою шаль, в которую я продолжала кутаться.

– Как тебя зовут? – подсказал Лёша Кириллу, что нужно сказать.

– Кирилл, – немного картавя, ответил Кирюшка.

В три года он говорил полными предложениями, для своего возраста хорошо формулировал мысли, мог поддержать беседу, знал много стихов, сказок, песен и потешек. После произошедшего у Кирюши была недолгая потеря слуха – последствия контузии, – а после выплыли логопедические проблемы. Я опасалась, что не только они.

На этом беседа прервалась, Кирюша молчаливо рассматривал гостя, Лёша позволял ему это, пока малышу не надоело, и он не рванул снова на кухню к бабушке.

Я показала дверь ванной комнаты, щёлкнула выключателем, зажигая там свет, замерла, смотря, как Лёша сделал шаг внутрь, а потом взял меня за запястье и уверенно завёл за собой. И закрыл щеколду, отрезая нас от остального мира.

– Прости, что без приглашения, – тут же заявил он.

– Как ты меня нашёл? – задала я вопрос, поймав себя на мысли, что это уже случалось.

При других обстоятельствах, но было. Можно даже сказать, что становилось традицией, только меня такие традиции скорее пугали, чем радовали. Выходило, что Лёша преследовал меня…

– Я не сумасшедший сталкер, – прочитал он мои мысли.

– Как ты меня нашёл? – Я скрестила руки на груди в защитном жесте, повторяя собственный вопрос.

– Имя Елена Калугина тебе о чём-нибудь говорит?

– Говорит, – вздохнула я.

Как может имя благотворителя ни о чём не говорить? Я была благодарна ей, всей семье Калугиных, которые оказали нам с сыном нереальную поддержку. Если бы не двоякая ситуация, предшествующая нашему знакомству, и бесконечная неловкость от того, что в двадцать восемь лет я неожиданно стала объектом благотворительности, я бы проявила больше энтузиазма, услышав знакомое имя, но я лишь смутилась.

– Ты ведь знаешь, что она организовала фонд «Надежда»?

Я кивнула, о фонде была осведомлена. Помимо прочего мне приходилось общаться с юристом «Надежды», который взялся заставить Илью платить алименты на Кирюшу. Не очень-то я верила, что у него получится, но доверенность на ведение дела подписала. Вдруг… Деньги мне были необходимы.

– Иногда требуется консультация по моей части, нужно найти специалиста или необходимо медицинское сопровождение. Помогаю по мере сил. Я спросил у Елены, она объяснила, как найти Кандалыcontentnotes0.html#n_2.

– Просто объяснила? – удивилась я, скорее возмутилась.

– На самом деле не просто, пришлось честно сказать, что я накосячил и не хочу ждать с объяснениями. Что ты сильно обижена на меня, и мне необходимо поговорить с тобой.

– Исус Христос, – прошептала я, от неожиданности произнеся имя Христа на старый лад – так, как привыкла с детства.

До этого мгновения я была уверена, что давние привычки остались в прошлом.

– Ты мог подождать, – возразила я.

– Не мог, – отрезал Лёша. – Ждать чего? Твоего возвращения? Девятого числа, когда я должен был вернуться от родителей? Люба, у меня уже были отношения, которые заканчивались провалом. У меня за плечами развод. Я понял одну важную вещь: обсуждать проблемы, недоразумения, обиды нужно сразу. В тот же миг, когда произошло. Не откладывать в долгий ящик, не позволять им разрушать то, что важно.

– Ты не понимаешь, – прошипела я. – Мои родители…

Даже в сюрреалистическом сне я не могла представить вместе своих родителей и Лёшу в качестве… в качестве кого? Временного любовника? Мои родители не признавали такие отношения и, как показала жизнь, были правы. Только и у меня имелась своя правда, которую я скрывала от родных людей – я не бесплотный ангел, а женщина из плоти и крови, с потребностями и желаниями грешного тела.

К тому же я совсем не хотела посвящать посторонних людей в особенности быта и вероисповедания родственников. Стыдиться мне было нечего, семью и место рождения не выбирают. Мои родители – честные люди, которые всю жизнь жили по своим принципам и вере. Однако, объяснять что-то кому-то желания не было.

– Я понимаю, – отрезал Лёша. – Твои родители староверы. Нужно быть слепоглухим идиотом, чтобы не понять это, общаясь с Еленой и косвенно со всеми Калугиным. К тому же я видел, как крестится твой отец, – он показал двуперстие, – ничего не понимаю в религии, но по истории и обществознанию у меня были пятёрки, так что кое-что о Никоновской реформе слышал.

– И всё равно приехал… – пробубнила я.

– Не убьют же меня здесь, – снова пожал плечами Лёша. – Или могут?

– Мы не дикари, – фыркнула я, невольно причислив себя к тем, о ком есть пара параграфов в учебнике по обществознанию, и свернула разговор: – У нас даже горячая вода есть в доме.

Решила продолжить беседу позже. Я и без того задержалась в ванной комнате наедине с мужчиной. Достаточно для однозначных выводов родителей. Вряд ли они верили в то, что внебрачный секс мне не знаком, но вот так открыто демонстрировать отношения я не рисковала.

– Погоди. – Лёша остановил меня, когда я потянулась к щеколде. – Скажи, что выслушаешь меня.

– Выслушаю, – кивнула я.

– И позволь кое-что.

– Что? – не поняла я.

– Иначе лопну. Прости, я думаю об этом, как только увидел трещинку на твоей губе.

Он нагнулся, давая понять, что собирается сделать, а я… я не смогла отказать. Вся моя решимость расстаться с ним, вычеркнуть из жизни, полетела в никуда. Привстала на цыпочки, сама потянулась к губам напротив. В то же мгновение провалилась в водоворот свалившейся на меня чувственности. Смаковала поцелуй, который быстро превращался из неспешного в жаркий, а потом и жадный, собственнический, захватнический.

После мы обедали, сидя за одним столом. Мама постоянно подкладывала еду дорогому гостю, старалась угодить, угостить вкуснее. Рассказывала, что боровики собирала сама, жаль только не успела много набрать, инсульт… Но на следующий год обязательно. И насолит, и насушит, и Алексею Викторовичу посылочку передаст. Сейчас, непременно, тоже гостинец соберёт, но разве сравнить запасы, которые обычно делает, с тем, что вышло в этом году? Груздей не набрала толком, клюквы совсем не заготовила…

На столе стояло скоромное, родители воздерживались, гостя угощали, а на меня ворчали, мол, ешь, разрешение дали – не дело это, больным пост держать. Я кивала, молчаливо соглашалась, косилась на Лёшу.

Кирюша поел быстро и убежал играть с новой игрушкой, подарком Лёши – пластмассовым паровозом с прицепными вагонами, что продлилось недолго. Не успели мы выйти из-за стола, как сынишка отнёс паровоз к входной двери, туда же деловито поставил яркую лопатку под свой рост и сообщил, что пора чистить снег во дворе.

– Маму зови, помощник, – грустно улыбнулся дед.

Я понимала – забирая внука, я расстраиваю родителей, но и оставить его попросту не могла. Пообещала себе, что обязательно привезу сына на лето, пусть дышит свежим воздухом, ест домашние овощи, пьёт настоящее молоко – поправляется. Но в течение года сын должен жить со мной и только со мной.

На улицу мы вышли втроём. Я с сомнением посмотрела на парку Лёши, слишком тонкой она казалась.

– Мне тепло, – прокомментировал он мой взгляд и показал серебристую подкладку, которая, видимо, должна была по-особенному греть.

Потоптавшись немного во дворе, мы отправились по главной улице села. Кирюша толкал впереди себя санки, иногда загружал на них снег, потом сгребал, садился сам и просил, чтобы его везли, что Лёша выполнял, не выражая никакого недовольства от суеты непоседливого ребёнка.

– Ты точно разведён? – спросила я в лоб, как только мы вышли на улицу, и нас не могли услышать родители.

Естественно, мне предстоит нелёгкий разговор с ними, но становиться свидетелями нашей беседы с Лёшей им не нужно.

– Точно, – твёрдо ответил он. – Как только приедем в город, я покажу тебе свидетельство о разводе.

– Почему о дочери молчал?

– Если честно, боялся тебя спугнуть…

– Ребёнком?

– Серьёзностью намерений.

– У тебя серьёзные намерения? – опешила я.

– Не буду врать, я не знаю, какие у меня намерения по отношению к тебе. Мы мало времени провели вместе. Пожалуй… я был намерен провести с тобой столько времени, сколько ты позволишь. Попробовать построить что-то… может быть, даже семью, но…

– Но?..

Не знаю, что я испытала в момент злосчастного «но». Спектр чувств метнулся от острого, нестерпимо горького разочарования до радостного облегчения буквально за долю секунды. Семью строить я не собиралась ни с кем. Семья – кабала, в которую попадает женщина, без шанса выбраться без серьёзных последствий. В моём случае это были следы побоев, шрам на пальцах левой руки, последствия переломов, потеря работы, а с ней – хроническое безденежье.

– Но сейчас всё усложнилось. – Он посмотрел перед собой.

Впереди маячил Кирюша, который остановился перекинуться парой слов с соседкой. Наверняка хвастался новым паровозом и тем, что приехала мама и Лёша. Соседка поглядывала на гостя, тщетно стараясь не выдавать нездоровое любопытство. Я понимала её, видела все мысли в прищуренном взгляде: летом за одного собиралась замуж, сейчас, не успела оправиться от несчастья – привечаю гостя в родительском доме. Не нужно обладать богатым словарным запасом, чтобы отыскать в закромах памяти эпитеты, которыми меня потчевали про себя.

– Мою дочь зовут Мила, летом ей исполнится пять лет. Не могу сказать, что она была желанным ребёнком, скорее нежданным. Я был молодым специалистом, полностью погружённым в профессию, её мать только окончила институт, поступила на интернатуру, куда рвалась всеми силами… На аборт не решились, честно говоря, и не рассматривали такой вариант. Первая беременность, большой риск осложнений. Помогали бабушки, особенно моя мать, приходящие няни. После развода делили время с женой пополам. Когда могла – она забирала Милу, когда мог – я. У нас даже график был составлен. Знаю, что это не слишком хорошо для ребёнка. Половину времени с одним родителем, половину с другим, нет даже постоянной своей комнаты. Вернее есть – две, только выходит, обе временные. Но как сложилось, так сложилось. Мы справлялись…

– И? – не выдержала я молчания.

– Тридцать первого числа моя бывшая жена улетела в США. Ей предложили пройти интернатуру в Массачусетской больнице общего профиля – это одна из крупнейших клиник в США. Невероятное предложение на самом деле, она всегда мечтала, и у неё получилось. Так что с Милой остался я… Конечно, есть родственники, садик, няни, но минимум на год я единственный родитель четырёхлетнего ребёнка. Минимум, потому что мать Милы хочет там задержаться на неопределённое время.

– В смысле – уехала в США?! – Меня настолько поразило, что мать может просто взять и уехать от своего ребёнка, что сдержать эмоций я не смогла.

– Уехала, – повторил Лёша эхом.

– Разве это… возможно?..

Я знала, что женщины бывают разные. Для некоторых дети не являются смыслом жизни, кто-то жаждет самовыражения, стремится сделать карьеру, некоторые и вовсе ведут разгульный образ жизни, спиваются, наплевав на родных детей, но воочию с подобным я сталкивалась впервые. Более того, впервые встретила мужчину, не вдовца, который спокойно говорил, что ребёнок остался с ним… Ситуация, которая всегда казалась мне книжной, специально придуманной для голливудской мелодрамы. Всё услышанное казалось мне патологическим бредом сумасшедшего.

– Почему нет? – спокойно ответил Лёша. – Я точно такой же родитель, как и мать. Мила точно такой же мой ребёнок, как и её, значит, не только права у нас равны, но и обязанности.

– Ты справишься с четырёхлетней девочкой? – с сомнением произнесла я.

– До этого справлялся, – напомнил он в ответ.

Я промолчала. Половину времени дочка проводила с отцом, он очевидно справлялся. Вспомнилось, как уверенно Лёша управлялся на кухне, когда бывал у меня, быстро нашёл общий язык с Кирюшей, который успел отвыкнуть от общения с посторонними людьми, более того, относился к ним с подозрением после всего, что пришлось ему пережить. И всё-таки… всё-таки, рассказанное заставило меня нервничать. Причины своего смятения я не понимала.

– Наши отношения только начинались, поэтому я не говорил о дочери. Да и ты, прости, не спешишь откровенничать. Отъезд Алины стал для меня неожиданностью, – я всё-таки услышала имя бывшей жены. – Сейчас я бы хотел, чтобы всё шло своим чередом, но, честно говоря, понятия не имею, что получится в итоге. Знаю одно – времени у меня станет в два раза меньше, – сказал Лёша, прямо посмотрев на меня. – Я не собираюсь навязывать тебе своего ребёнка, не хочу, чтобы ты именно так восприняла мои слова, просто говорю: у меня есть дочь Мила, ей четыре с половиной года, и она будет занимать львиную долю моего времени. Если тебя устроит оставшаяся часть, я бы хотел продолжить с тобой встречаться.

– Мы, выходит, встречаемся? – не зная, что ответить, выдавила я.

– Можно применить жаргонное словечко «трахаемся», но не стоит, согласись.

– Соглашусь.

Внутренне я содрогнулась от того, как это прозвучало в устах Алексея. Наверняка он знал матерные и жаргонные выражения, в некоторых случаях ругался как сапожник, но мне не доводилось слышать ничего подобного от него, кроме случаев, когда мы… трахались. Иное слово для некоторых наших занятий подобрать было невозможно. И всё же в этом месте, в селе, где выросла, в двух проулках от родного дома я физически не могла слышать ничего, похожего на брань.

Неловкий момент случился ближе к вечеру, когда мама затащила меня на кухню пошептаться наедине.

– Вместе я вам не постелю, отец не велит, – выдала она.

Я невольно покраснела, как варёный рак. На самом деле и не думала ложиться в родительском доме в постель с мужчиной, который не был моим мужем. Я могла придерживаться сколь угодно современных взглядов, идти на поводу собственного темперамента, поддаваться настойчивым ласкам и страстным уверениям, однако, под крышей отцовского дома старалась чтить законы, по которым жили родители. Ни к чему расстраивать стариков больше, чем я уже расстраивала их своим образом жизни.

Лёше постелили в зале, на раскладном диване, недалеко от входа в мою комнату. Я пожелала спокойной ночи и нырнула в дверь, закрыла тихо за собой. Стекла по стене, чувствуя, как горят щёки. Жар постепенно перемещался на шею, грудь, оккупировал соски, заставив напрячься. Упал в низ живота, отчего дыхание участилось.

Собралась с силами, встала, дошла до кровати, уговорила себя улечься. Устроила руки поверх одеяла, как выпускница пансиона викторианской эпохи, иначе не смогла бы справиться с искушением и ненароком разбудила дом своими стонами. Перед тем, как провалиться в вязкий сон, успела тысячу раз пожалеть, что не взяла с собой Кирюшу, оставила в комнате родителей, где стояла его кроватка. Сын бы отвлекал от ненужных мыслей и желаний.

Проснулась от того, что тяжёлое тело устраивается на моей кровати, настойчиво подталкивая меня к стене.

– Ты когда-нибудь занималась сексом в пионерском лагере, так, чтобы никого не разбудить? – услышала я голос Лёши.

– Нет. – Я широко, глупо и довольно улыбнулась.

Провела по волосам Лёши, почувствовала их шелковистость и мягкость. Вдохнула глубоко, выдавая собственное желание, почти граничащее с похотью.

– Я тоже. Будем навёрстывать.

Настолько медленного, осторожного, тягуче-острого секса не было в моей жизни никогда. Виной ли тому обстоятельства или мужчина с серыми глазами и абсолютно волшебными руками, ответить я бы не смогла…

Глава 11

На следующее утро я проснулась рано. Предстоял длинный день, ожидало много дел. Необходимо было собраться в дорогу. Приготовить вещи, которые скорей всего понадобятся нам с Кирюшкой в новой жизни, их отправят чуть позже СДЭКом, пункт которого открылся в райцентре. Вещи первой необходимости, те, что планировала повезти с собой, я упаковала в два чемодана. Утащить всё, что нужно, своими силами я попросту не могла.

Большую часть я собрала сразу, как приехала, но постоянно всплывали то одни нужды, то другие, о которых я не подумала или забыла. Аптечка в дорогу увеличивалась, дети имеют особенность заболевать в самые неудачные моменты. Запропастилась куда-то любимая игрушка Кирилла – плюшевый попугай. Он о нём не вспоминал, но я отлично понимала – резкие перемены в жизни спровоцируют требование достать именно этого, жёлто-красного попугая.

Необходимо было всё предусмотреть, предугадать, быть готовой к любой ситуации, а мои мысли блуждали далеко от насущных нужд. Я так и не определилась, как относиться к нежданному визиту Лёши. С одной стороны, мне было лестно, что он пренебрёг праздником и рванул за мной, чтобы поговорить лично. С другой – это казалось нарушением личных границ, причём не только моих, но и родителей.

Ещё, как ни странно это прозвучит, меня мучил жгучий стыд за произошедшее ночью. Все мы родом из детства, вот и я, возвращаясь в родительский дом, окуналась в атмосферу пуританского существования. Я могла перешагнуть через запреты, старалась поступать так, как считала нужным и правильным для себя, но от чувства стыда отделаться не могла. Ночью же я перешла все возможные границы, пустив к себе в постель не мужа, ещё и в разгар поста…

Лёши рядом не было. Лишь примятая соседняя подушка, да лёгкое раздражение в интимной зоне давали понять, что произошедшее мне не приснилось. Я привстала, оглядела залитую утренним светом комнату, прикрыла глаза, позволяя себе забыться на несколько секунд. Вспомнила, как медленно двигался Лёша во мне, зажав между своим горячим телом и немного скрипучим матрасом. Максимально тесный контакт, который сводил с ума. Вспомнила и горячий шёпот, окутывающий тишину комнаты. Глухой смех, когда Лёша бубнил, что понятия не имеет, куда деть использованный презерватив. Не на пол же? Наверняка, когда мы расстанемся, воспоминание об этой стыдной ночи, станет моим любимым.

В итоге я всё-таки выбралась из кровати, сунула ноги в тапочки, накинула халат и вышла в зал, где копошилась мама и играл Кирюшка. Диван, который выделили Алексею, был заправлен. Его самого не было нигде видно.

– С отцом ушёл. На охоту, – ответила мама на мой молчаливый вопрос.

Сезон зимней охоты был в разгаре. Можно было охотиться почти на кого угодно: на лисиц, зайцев, бобров, ондатр, белок, норок, кабанов, косуль, лосей… почти любого зверя, кроме медведей, которые впали в зимнюю спячку, да болотно-полевой дичи. Только отец в этом году даже лицензию получать не стал, не до того было. Да и какая охота на половину дня?

– Понятно, – кивнула я, решив, не вдаваться в подробности.

Поняла, что «охота» – лишь предлог, чтобы уйти подальше от женских ушей. Поговорить «по-мужски». Было бы странно, если бы мой отец не потребовал ответа от залётного молодчика, который примчался вслед за дочерью.

С трудом сдержала раздражение. И на отца, и на Лёшу. Я была двадцативосьмилетней разведённой женщиной. У меня рос сын. Я давно жила по мирским законам, оставляла за собой право решать – с кем мне встречаться, куда ездить, с кем и где трахаться, и в разговорах за своей спиной не нуждалась. Но отец со своими убеждениями, и Лёша своим необдуманным поступком, превращали меня в какую-то девицу на выданье, чью честь нельзя было опозорить. Словно я была не взрослой женщиной, полностью отвечающей за собственную жизнь, а морковью, которая сидела в темнице, выпростав косу на улицу!

– Рассказывай, – заявила мама, когда я умылась, переоделась в спортивный костюм, быстро позавтракала и начала проверять, все ли вещи собрала и упаковала.

– Что рассказывать? – уныло уточнила я.

– Зачем твой доктор приехал.

– В гости, – пожала я плечами.

– Он ко всем пациенткам в гости ездит или только к молодым? – скрыв улыбку, ввернула мама. – Не поедет мужчина в такую даль просто так, значит, чего-то хочет от тебя.

– Мы просто общаемся.

– Слышала я, как вы просто общались нынешней ночью. Стыдоба! Отца бы постеснялась…

Я вскинула ошарашенный взгляд на маму, невольно покраснела, после побледнела. Дыхание болезненно спёрло, горло сдавило как удавкой. С трудом выдавила из себя:

– Он слышал?

– Отец старый, а не глухой или дурной. Слышал. Еле удержала его, чтоб не ворвался к вам посреди ночи-то. Утром, как только увидал Алексея, сразу с собой позвал. Зачем – не знаю, думаю, ответ заставит держать. Но это их дела, мужицкие. Ты мне скажи, что промеж вами с Алексеем? Серьёзно у вас или так… блуд один на уме?

– Не знаю я, что между нами, – честно ответила я.

– Не знаешь, а в койке привечаешь. Отсюда все твои проблемы. Что с мужем схлестнулась до брака, что с Калугиным, теперь с Алексеем. Остановилась бы уже, остепенилась, причалила к одному берегу. Илья тебе не такой оказался, развелась, семью порушила. Летом опозорилась. Нынче Алексей этот… Хороший ведь человек. Видно, хочет серьёзно с тобой, раз приехал в такую-то даль, а ты снова не знаешь, что промеж вами! Раз привечаешь мужчину, то держись за него накрепко.

– У него ребёнок, мам. Девочка, на год старше Кирилла. Жена уехала в Штаты, он один с дочерью остался.

– Вот и хорошо, что уехала, – кивнула мама. – Путёвая мать своего дитя не бросит, а непутёвой нечего под ногами крутиться. Поженитесь как люди. Обласкаешь дитё, пригреешь, сердцем прирастёшь, оно тебе родней родного станет.

– Не хочу я ничьего дитя ласкать и греть, – зашипела я. – У меня свой ребёнок, понимаешь? Кирилла врачам показать надо, логопеду, психологу, внимание ему уделять. Неизвестно, как произошедшее на нём в будущем скажется. А у Милы родная мать есть, чтобы ласкать и сердцем прирастать.

– Мила значит? Хорошее имя. Не мать это, а кукушка! Где это видано, чтобы ребёнка отцу оставляли? Ещё и девочку! Кукушка – она и есть кукушка.

– Она же не развлекаться поехала, а учиться и работать. Она врач, её пригласили в американскую больницу работать. – У меня вылетело из головы название клиники, но для мамы название всё равно бы прозвучало пустым звуком. – Это очень престижно и очень сложно. Почему она должна отказываться от такого шанса? Лёша такой же родитель, как и она. У него точно такие же обязанности, как и у неё, – повторила я услышанное накануне. – Она имеет право думать о своём будущем, карьере, думать о собственных желаниях, – кипятилась я, зачем-то защищая неизвестную мне женщину.

По сути ту, которую понять сердцем никак не могла. Мои слова были пустым звуком для меня же самой. Невольно оставив сына на несколько месяцев, я извелась и истосковалась. Представить, что можно по собственной воле уехать от родного человечка на год и больше я не могла, хоть и понимала, что любая женщина имеет право на подобный поступок. Должна иметь!

– Нет у неё такого права, коли замуж пошла и дитё родила! – отрубила мама. – Мужнина жена – сиди при муже. О будущем пусть муж печётся. Про собственные желания забудь. Семья – вот твоё желание.

– Поэтому я и не хочу ничего серьёзного, – вскипятилась я. На возглас залетел любопытный Киришка, пришлось отвлекать его, а потом перейти на пониженный тон: – Не хочу забывать про собственные желания, не собираюсь больше доверять мужчине своё будущее. Ни за что! Доверила один раз – достаточно.

– Упрямая какая, – заворчала мама. – Потому и не выходит у тебя по-людски жить, что упрямишься как баран.

– По-людски – это как вы с отцом? – прошипела я.

– Мы по слову божьему живём.

– На реабилитацию ты ехать отказываешься тоже по слову божьему? Бог прямо так и сказал: не лечись, жена, ради мужа своего, стань инвалидом, а потом умри раньше времени, главное – подавай ему трижды в день еду, а то помрёт от голода. Так, что ли?

– Что ты такое говоришь?! – возмутилась мама.

Я понимала, что перешла границы, но злость, которая кипела во мне, мешала контролировать собственный язык. Моя мать прожила всю жизнь «при муже», единственное, что интересовало её – нужды семьи. Вряд ли за всю свою жизнь она искренне захотела что-нибудь для себя лично, хотя бы новое платье. И так жили многие и многие женщины, независимо от вероисповедания и места жительства. Набожные и атеистки, городские и деревенские – все кидали на алтарь семьи свою жизнь, а в итоге оставались не у дел. Ненужные никому!

Мама воспитала троих детей, двое из которых забыли дорогу в родной дом, третья же доставляла больше хлопот и стыда, чем радости. Родительница всю жизнь подстраивалась под настроение отца, уступала его желаниям, обслуживала в самом прямом смысле – и всё это под эгидой заботы о семье. Высшем благе для женщины! Даже в тот момент, когда ей была необходима реабилитация после инсульта, она думала не о своих интересах, а о благе семьи.

– Прости, – повинилась я.

– К наставнику бы тебе… поговорила бы, образумилась, – вздохнула мама.

Я лишь закатила глаза. Последний человек, к которому я бы обратилась за помощью – это священнослужитель, неважно какой религии. Я хотела жить своим умом, слушать свою совесть и верить в то, во что мне подсказывал здравый смысл – в собственные силы. Бог, любой бог, не единожды обманывал людей, а я себя – нет. Богу получалось солгать, себе – нет.

– В следующий раз, – попыталась я успокоить маму.

Может быть ей поможет вера в то, что непутёвая дочь встанет на верный путь, вернётся к истинной православной вере предков.

После обеда чемоданы были упакованы, посылочные коробки стояли в углу, дожидались буднего дня – отец договорился с соседом, тот согласился помочь отвезти в райцентр, отправить по месту моего нового проживания. Обещанные гостинцы Лёше собраны; помимо грибов, кедровых орехов, традиционной рыбы и дичи, мать поставила несколько банок варенья из лесной, северной ягоды – специально для дочки.

Пришли с «охоты» отец и Лёша. Оба живые, спокойные, довольные друг другом. Разузнавать, о чём говорили, не стала, решила, что хватит времени в поезде. Благо Лёше удалось купить на тот же самый, что и мне. В аэропорту он сядет на самолёт, который отправится прямиком в Калининград, где его дожидалась дочка, родители и, вероятно точно такой же допрос с пристрастием, который устроила мне мать.

Пообедали, ещё раз проверили вещи, всё ли взяли, ничего ли не забыли. Кирюша уложил в свой рюкзачок блокнот для рисования, толстые фломастеры, засунул новый паровоз, уже без вагонов, и, главное – плюшевого попугая.

Вышли провожать нас не только родители, собрались, кажется, все, кому было не лень выбраться на улицу. Некоторые делали вид, что оказались у нашего дома случайно, якобы по делам пришли на другой край села, многие таращились не стесняясь. Будет потом о чём языками трещать. Мама хотела отправиться с нами на вокзал, но в итоге согласилась, что долгие проводы – лишние слёзы. Расстройство ей совершенно не нужно. Тот же сосед, что должен был на днях отвезти мои посылки в пункт приёма, подогнал УАЗ Патриот, который стоял заведённый, ждал, когда все наговорятся напоследок, простятся.

Я тихо переговаривалась с мамой, иногда с отцом, не выпускала из виду сынишку, старалась изо всех сил не обращать внимания на любопытные взгляды. Было наивно надеяться, что их не будет после новости о приезде Лёши. Кто он, откуда, было неизвестно никому, но, если вести, что это какой-то родственник зарулил на пару дней, не проскочило, выходило – мой «жених». Тем более, уезжали мы вместе.

У штакетного соседского забора стояла Катерина Картузова, моя бывшая одноклассница. Катя после школы предпочла остаться в селе, жила с родителями, работала в почтовом отделении. Зимой и летом разносила корреспонденцию по дворам. После школы мы с ней едва ли перекинулись парой слов. Отчего так, ответить я не могла. Вроде и жили по соседству, через забор, а разошлись пути.

С личной жизнью у Кати не сложилось. Только иначе, не как у меня. Замуж она не вышла, говорили, никто даже не сватал её, ни среди своих, ни среди мирских, несмотря на внешнюю красоту и крепкую верой семью, из которой она происходила. Обходили стороной её парни, в упор не замечали мужчины, вдовцы – и те даже не поглядывали в ту сторону. Может и врали люди, язык у народа без костей, мелет без разбора.

Сама же Катя не уставала повторять, что по сей день девушкой осталась, чем вызывала неизменный смех окружающих. Не невинность двадцативосьмилетней односельчанки вызывало веселье. Среди общинников-старообрядцев секс только после брака далеко не редкость, блуд – грех великий. А то веселило, как гордилась девственностью Катерина. При каждом удобном случае подчёркивала, что по сей день девушка. Так и жила, будто не было у неё других достоинств, кроме одного-единственного – девственной плевы.

«Девушка наша», – с усмешкой говорили о Катерине все, от мала до велика, даже точно такие же не просватанные, до сих пор невинные девушки скалили зубы.

Порой я сочувствовала соседке, которую окружали такие же злые шепотки, как и меня. Причём, меня понятно, за что судила-рядила на все лады общественная мораль, а за что Катерину – не ясно.

– Едешь? – спросила меня Катя, когда я невольно подошла к ней ближе.

Кирюшка попытался залезть на высокий сугроб рядом с соседским забором, потом пришлось бы переодевать. Наверняка набрал бы полные ботинки и варежки снега.

– Еду, – кивнула я.

– А это кто? – показала Катерина подбородком на Алексея, который в это время беседовал с соседом Фёдором Калугиным – родственником той самой Елены, основавшей фонд «Надежда».

– Знакомый, – ответила я.

Отчитываться перед соседями я точно не собиралась. Хватило утреннего разговора с мамой и послеобеденного грозного окрика отца: «Смотри мне, девка!».

– Смотри-ка, – услышала я за спиной шёпот Катерины, обращённый к кому-то рядом с ней. – Не успела развестись, Калугин приехал сватать. Покоцанная вся, Елена рассказывала матери моей, что места в ней живого не осталось, а уже «знакомый» у неё. Что в ней мужики находят?..

– Самое главное место, видать, не сильно покоцали, – ответили ей со смешком. – Мужикам много ли надо? Муж бросил, Игнат покувыркался и отправил восвояси, знакомый тоже, погоди, пропадёт.

– Не знаю я, что мужикам надо, – протянула Катерина. – Я по сей день девушка.

– То ты, а она под каждого стелится, – со смехом ответили Кате.

– Завидуйте молча, – резко обернулась и выдала я.

Пошли все к лешему! Сколько можно языками чесать, в трусах моих копаться? Я ни у кого ничего не просила. Своим умом жила, как получалось, так и жила. Плохо ли, хорошо – моё дело.

– Заговорила-то как, – фыркнула Катерина, окатив меня презрительным взглядом.

– Ну-ка, Катерина, в дом пошла отсель! – раздался грозный окрик отца соседки под дружный хохот любопытствующих.

Я спешно направилась к автомобилю, крепко держа за руку сына. Неужели всего пару недель назад я всерьёз рассматривала вариант вернуться в Кандалы?.. Ни за что! Лучше на трёх работах сгину, но сюда не вернусь.

Домчались до райцентра быстро. Раскатанная, покрытая слоем снега дорога стелилась гладко, словно покрытая новеньким асфальтом. Я сидела сзади, читала Кирюше книжку про приключения Кротика, которую, впрочем, он не слишком слушал. Всё его внимание занимал автомобиль, на котором мы ехали, и тайга за окном, где мелькали следы диких животных, в основном лис и зайцев. Скорее я старалась отвлечься, не думать о сурово кашлянувшем отце, который за внешней строгостью скрывал волнение обо мне и внуке, и о слезах матери, когда Патриот тронулся с места, оставляя позади себя кучку односельчан и стоявшую в стороне пару пожилых людей – моих родителей. Отец в потёртой курке и мать, кутавшуюся в пуховый платок.

На вокзал приехали вовремя, чемоданы к вагону донесли Фёдор с Лёшей, мне оставалось только держать за руку Кирюшу. Попрощались вежливо, я постаралась заглушить собственную неловкость, Фёдор общался приветливо, исключительно по-соседски, Лёша, как я надеялась, не знал о том, что связывало меня с Калугиными, помимо фонда «Надежда».

В вагоне не выдержала, заплакала, перепугала Кирюшку. Вывалила на Лёшу своё недовольство отказом матери пройти реабилитацию. Неужели нельзя оставить на несколько месяцев отца? Не умрёт же он за это время, прокормится как-нибудь! На охоту неделями ходил, никто ему щи с кашами на стол не подавал. Сам справлялся и сейчас бы справился.

– Поедет твоя мама на реабилитацию, не волнуйся, – ответил Лёша. – Я с отцом твоим говорил, он пообещал, что отправит.

– Правда? – улыбнулась я.

– Правда. Я даже созвонился с приятелем, переслал ему фотографии выписок Елены Ивановны. К концу месяца вопрос решим.

– Спасибо, – засияла я.

– Пока не за что, – спокойно ответил Лёша, а ямочка на щеке привычно улыбнулась, а то и приветливо подмигнула мне.

Глава 12

С приездом Кирюши время понеслось с космической скоростью. Я крутилась как белка в колесе. Рано утром уходила на работу, там носилась, как ужаленная в мягкое место. Возвращалась домой поздно вечером, оставшиеся часы посвящала сыну.

За прошедший месяц случились огромные перемены в нашей с ним жизни. Вроде ничего особенного не произошло – всё шло по намеченному плану, и всё же мир вокруг кардинально изменился даже внешне.

В квартире появился ворох игрушек, на сушилке в ванной комнате постоянно висели детские вещички, по телевизору бесконечно шли мультики, на диване валялся вожделенный синий монстр с длинными конечностями и пугающей улыбкой. Возвращаясь домой, я радовалась беспорядку и суете вокруг меня. Как же сильно эта жизнь отличалась от существования, которое я влачила, находясь без родного человечка.

Самым приятным, пожалуй, даже волшебным, стало то, что Кирюше нашлось место в только что открытом муниципальном детском саду на соседней улице. Впрочем, мне было хорошо известно имя колдуна, который похлопотал перед своей высокопоставленной родственницей в комитете образования. Звали доброго волшебника Демидов Алексей Викторович.

С одной стороны мне становилось неловко от мысли, что, возможно, какому-то малышу не досталось место в вожделенном садике из-за того, что отдали место «блатному», с другой – была несказанно рада случившемуся. Садик стал огромным подспорьем для нас с сыном.

Обход врачей перед садом превратился в труднопроходимый квест. Стоило нам с Кириллом переступить порог детской поликлиники, встретить врача в белом халате, как сынишка закатывался в невообразимой истерике: просился уйти домой, кричал, плакал, порой падал на пол, начинал сучить ногами, выгибался в спине.

Родители более «воспитанных» детей косились на меня осуждающе, переговаривались, кто-то лез с непрошенными советами. Я же изо всех сил старалась не обращать внимания на реакцию окружающих. Не станешь каждому встречному объяснять, что ребёнку пришлось одному прожить больше месяца в больнице, куда не пускали родных и близких. Что только чудо и пробивная Елена Калугина спасли Кирюшку от перспективы попасть в приют, когда я боролась за жизнь, а органы опеки не хотели отдавать малыша престарелым, больным дедушке с бабушкой.

Садик же сынишке понравился, туда он ходил с удовольствием. Через три дня с радостью остался на весь день, через неделю обзавёлся друзьями-приятелями. Искренне любил воспитателей, хорошо себя вёл, никогда не капризничал. Показал себя контактным, сообразительным ребёнком, развитым на свой возраст. У меня словно гора с плеч упала.

Один раз в неделю мы ходили к детскому психологу и два раза – по понедельникам и средам, – занимались с логопедом на дому. В кружки я записывать Кирилла не стала, решила, что ему с лихвой хватит общения, которое появилось в последний месяц.

Новые друзья, педагоги, воспитатели, няня, которая проводила с ним время, когда я не успевала или не могла – поначалу это случалось часто, – более чем достаточно для человечка трёх с половиной лет, решила я.

Пройдя стажировку, я окунулась в рабочие будни с головой. Началась подготовка к открытию магазина. Я заказывала товар в отделы, за которые отвечала. Следила за поставками, порой сама принимала, потому что «приёмка» не успевала, и сама же расставляла на полки согласно плану.

После торжественного открытия, в честь которого у нас даже был небольшой банкет в кабинете управляющей, продолжила налаживать контакт с поставщиками. Следила за динамикой продаж, крутилась целыми днями, стараясь успеть везде и всюду, иногда задерживалась на работе, чтобы успеть сделать сегодня то, что будет нужно завтра. Руководство, особенно Галина Акимовна, были мной довольны, а я бесконечно счастлива, что получила это место.

Одним словом, жизнь налаживалась. Я боялась сглазить сама себя, настолько всё удачно складывалось и с сыном, и на работе. Первая полноценная зарплата. Первый поход с Кирюшкой в развлекательный центр в большую игровую зону и кинотеатр. Первый день рождения, куда его пригласили – с аниматорами, воздушными шариками, угощениями.

С личной жизнью дело обстояло хуже, однако, я старалась не заострять на этом внимание, не расстраиваться зря, не гневить бога недовольством. Ведь с самого начала было ясно, что наши отношения начнут сходить на нет, я изначально была готова к подобному повороту. Считала удивительным уже то, что она, эта жизнь, была, пусть и в урезанном виде. Всё общение с Лёшей свелось к эпистолярному жанру – переписке.

У меня банально не находилось сил и времени на встречу, хотя желание близости, что таить, присутствовало. Особенно усиливалось оно ночами, когда Кирюша засыпал на своём диванчике, а я оставалась один на один со своими мыслями и фантазиями. Иногда настолько запредельно откровенными, что я вряд ли бы решилась озвучить их Лёше, а тем более воплотить. Всему виной мой темперамент, который, в отличие от тела, совсем не изменился.

Я не могла толком снять накопившееся сексуальное напряжение, которое увеличивалось с каждой прожитой одинокой ночью. В одной комнате с сыном было невозможно даже обычное самоудовлетворение – я боялась, что Кирюшка проснётся в самый неподходящий момент или, что было бы намного хуже, испугается моих несдержанных стонов. В ванной я тоже не могла рассчитывать на одиночество, в любой момент Кирилл мог отправиться на мои поиски, начать стучаться в дверь, испугаться, что снова остался один.

Приглашать к себе Лёшу стало бессмысленно. Кирюша не отходил от меня ни на шаг, крутился вокруг любопытным хвостиком. Уединиться хотя бы на десять минут не получилось бы. Зная свои потребности и возможности Лёши, я понимала, что несчастные несколько минут не помогут даже сбить охотку.

Сама я ехать к нему не собиралась. Абсолютно не хотела оказаться в месте, где он когда-то жил с женой, а теперь находилась его дочь. Мне казалось, что это какой-то другой уровень отношений, к которому я не стремилась, более того, избегала. Не желала думать в направлении чего-то более серьёзного, чем «мы просто трахаемся».

В итоге за полтора месяца мы встретились всего два раза, оба в гостинице, как тайные любовники. Всего на несколько часов, оставив детей няням. Пролетевшие часы мы провели в горизонтальной плоскости, удовлетворяя потребности тела. Словами Лёши – трахались, как оголодавшие кролики.

Наедине с собой я думала о том, насколько было бы проще, если бы мы с Лёшей жили под одной крышей, спали каждую ночь в одной постели. Мысли о сексе не сводили бы меня с ума ночами, не тянуло бы внизу живота, грудь не наливалась тяжестью каждый раз, когда шов ночной сорочки задевал соски.

Глупые мысли, лишённые всякой логики. Никчёмные желания, которым я старалась не придавать значения. Любой старшекласснице известно, что совместная жизнь с мужчиной – это не только пресловутый секс, но и ведение совместного быта, финансовые, моральные и юридические обязательства. Я отчаянно не хотела ни того, ни другого, ни третьего.

Не хотела сердцем, что боялось влюбиться, допустить душевную близость с кем-либо, ведь это неминуемо приведёт к мечтам, которым не суждено воплотиться в жизнь.

Не хотела умом, который кричал, что я должна держаться всеми силами за собственную самостоятельность, думать о своих, только своих интересах. Кому, как не мне было знать, что стоит поставить на первое место интересы семьи, как моментально становишься заложницей ситуации, жертвой без права выбора.

Не хотела благодаря пресловутому инстинкту самосохранения – по собственному опыту знала, чем может закончиться проживание с мужчиной. Класть на алтарь нелепых фантазий собственное здоровье, благополучие и будущее сына я не собиралась.

К тому же на арену вышла четырёхлетняя девочка по имени Мила – дочь Алексея. Мне совсем не хотелось брать на себя ответственность за чужого ребёнка. Переживать о нём, заботиться. «Обласкать, пригреть, прирасти сердцем» – как сказала мама.

Не желала делить своё внимание между Кириллом и незнакомым ребёнком, у которого была жива и здорова родная мать. Она-то, по идее, и должна была взять на себя эти функции. Впрочем, даже если бы у Милы не было матери, я не уверена, что хотела бы заботиться о посторонней малышке…

Чаще всего у меня не хватало времени на собственного ребёнка. Я эгоистично противилась мысли делить своё внимание между Кириллом и незнакомой мне девочкой.

Благо Алексей никогда не заикался ни о чём подобном. Он мало рассказывал о Миле, лишь когда я интересовалась из вежливости. Постепенно я узнала, что Мила ходила в разновозрастную группу детского сада – Алина решила, что так дочка будет развиваться быстрее, Лёша не возражал. Параллельно занималась в театрально-музыкальной студии и рисованием, последнее ей не слишком нравилось, не хватало усидчивости. А вот танцевала и пела Мила с удовольствием.

У Милы была постоянная няня, которая появилась в полугодовалом возрасте малышки, когда Алина вышла на работу на целый день. Именно няня забирала девочку из садика, отводила на дополнительные занятия, проводила время, когда Лёша был занят.

Ещё Мила, как и всякий ребёнок, просила завести домашнее животное. Лучше всего котёнка, но можно щенка, хомячка или попугая. Лёша возражал, вешать на приходящую няню заботу о несчастном животном, которого завели, а должного внимания не уделяют, не хотел. Зато почти каждую неделю возил дочку в зоопарк и через день заходил в ближайший зоомагазин, где Мила любовалась попугаями, хомяками, морскими свинками и цветными рыбками.

По рассказам дочка Алексея была самым обыкновенным ребёнком. Порой забавным, иногда капризным. Любопытным, разговорчивым, общительным, увлечённым своими нехитрыми интересами: альбомами с наклейками, которые «коллекционировала», раскрасками, куклами, мягкими игрушками, сказками. Она не любила суп с вермишелью, который давали в садике по средам, и обожала блины.

Наверное, мне стоило проявлять большую инициативу в отношении Милы, ведь она была дочерью Алексея, но я ничего не могла с собой поделать, самое главное – не хотела менять своего отношения.

Я искренне не ожидала особенного отношения к Кириллу со стороны Лёши. Мне нравилось, что после расставания в аэропорту они ни разу не виделись – впускать в жизнь сына своего временного любовника не считала нужным. И сама не спешила сближаться с его дочерью. Зачем? Ведь я всего лишь временная женщина на пути её отца, глупо и безответственно вмешивать детей в отношения взрослых.

Зима задерживалась, пролетел февраль, подошло снежное восьмое марта. Местные удивлялись низкой температуре, снегопаду, стелющейся позёмке, я же не понимала их удивления. Знала, что начала жить в другом климате, где в марте ждали капель, первые весенние ручьи, но в душе скорее удивилась бы весне в марте, а не крепкому морозцу.

Побывала на утреннике в детском саду, где Кирилл чётко, громко, с выражением прочел несколько стихотворений и с удовольствием поучаствовал в нескольких сценках. Перед уходом он поздравил воспитателей, нянечек и музыкального руководителя, преподнеся каждой по букету тюльпанов, которые я принесла.

С довольным собой Кириллом мы зашли в детское кафе, где хорошо провели время, а потом отправились в игровую комнату развлекательного центра. Домой попали только поздним вечером.

Высотка встретила нас темнотой во всех окнах. Не горел свет и в витринах универмага, в котором я работала. Оказалось, не было электричества уже половину дня, работал лишь резервный генератор, подключённый к морозильным камерам. Позвонила Галине Акимовне, узнать, не требуется ли моя помощь, оказалось – нет. Меня отправили на праздничные, заслуженные выходные.

Мы с Кириллом поднялись в квартиру по тёмной лестнице, подсвечивая себе путь фонариком на телефоне. По пути я отвлекала его разговорами, зная, что он может испугаться темноты.

О том, что в квартире отключено отопление, я сообразила, когда попыталась включить воду. Вместо ручейка из крана понеслось захлёбывающееся гудение, дважды плюнула ржавая вода, а после воцарилась тишина.

У нас не было воды, отопления и света. И всё это в минусовую температуру на улице. Лишь по календарю была весна, а по факту стояла самая настоящая зима. Тёплая, уютная квартира превратилась в холодные катакомбы без возможности приготовить еду, подогреть воды.

Фонарика у меня не было, зато нашлось несколько свечей – оставшийся атрибут романтической ночи с Лёшей, которую мы когда-то провели.

Кирюшку заинтересовала игра «в древних людей», когда единственным источником света стала свеча, а вот мне совсем не нравилось происходящее. Хотелось знать, когда это пещерное существование закончится. Соседка по лестничной клетке сказала, что аварийная помощь работает, вот-вот должны всё наладить.

В итоге света, воды и отопления не было всю ночь. Утром мы перекусили печеньем с соком, с обедом пришлось сложнее. Выбрались на улицу, где по ощущениям было теплее, чем дома, сходили в ближайшее бистро. Раз уж вышли на улицу, отправились гулять, зашли в торговый центр, посетили контактный зоопарк, снова забрели в кафе, на этот раз для ужина. Вечером нас встретила та же тёмная, холодная квартира. Правда, дали холодную воду, что можно было считать удачей.

Кирюшка играл на моём диване, укутанный в одеяло с головы до макушки. Рядом, на журнальном столике, горели несколько свечей, в углу светился фонарь на батарейках, который пришлось купить для таких случаев. Я уселась на диванчик Кирилла, хорошенечко закуталась в покрывало, открыла сообщение от Лёши: прочитала послание ещё полчаса назад, но за заботами не успела ответить.

«Привет. Дали свет?» – написал он.

«Нет, сижу при свечах. Романтично. Не хватает шампанского и тебя», – ответила я.

«И отопления нет?» – получила ответ на свою попытку флирта.

«Нет», – отправила я.

Поёжилась, накинула плед на голову – смешно, но в квартире у меня мёрзли уши, словно я вздумала гулять в мороз без шапки.

Тут же раздался звонок, не глядя я знала, кто звонит. Мгновенно сняла трубку.

– Привет. Что думаешь делать? – услышала я обеспокоенный голос Лёши.

На заднем плане играла музыка из знакомого мультфильма, невольно я улыбнулась. Нас с Лёшей, окружали одинаковые звуки. Мы жили похожими заботами, одинаково проводили время – в основном под звуки мультфильмов, в компании бесконечных игрушек. В марш-бросках в садик по утрам, в попытках успеть туда же вечером. Наша жизнь, помимо работы, протекала между походами в игровые комнаты, контактные зоопарки, детские магазины.

– Хочу пораньше лечь спать, – призналась я.

Сидеть в темноте и холоде совсем не нравилось. Лучше уснуть, а проснуться уже в тепле, при работающем электричестве. Как в дороге – чем больше спишь, тем быстрее проходит время.

– Приезжайте к нам, – предложил Лёша.

– В смысле? – опешила я.

– В смысле – вызывайте такси и приезжайте. Здесь тепло, светло, есть горячая вода.

– Лёша… – я честно не знала, что ответить.

Не могла прямо сказать, что не горю желанием знакомиться с его дочерью, потому что это намекало на более серьёзные отношения, чем я была готова. Что не хотела видеть квартиру, где он совсем недавно жил с женой, спал с ней в самом полном смысле этого слова. Строил планы на жизнь, любил, радовался, злился.

Не могла позволить себе оказаться на территории мужчины, целиком в его власти. И пусть я понимала, что это вряд ли опасно. Маловероятно, что Лёша закроет меня, применит насилие ко мне или Кирюшке, но опыт упрямо подсказывал, что именно так всё и произойдёт. Ни у одного психопата на лбу не написано, что он психопат…

Илья в своё время производил хорошее впечатление, а потом сломал мне пальцы дверью, когда я попыталась выскочить из его жизни и квартиры. Кто мог дать гарантию, что история не повторится? Известно, что жертвы насилия попадают в травмирующие ситуации снова и снова, с пугающей регулярностью – такова особенность их психики. Вряд ли я была исключением и отчаянно не хотела проходить этот путь снова.

– Понимаю, это неожиданное приглашение, но в нём нет ничего страшного, – будто прочитал мои мысли Лёша. – Если к утру не дадут электричества, так и будете сидеть без света и тепла? За два рабочих дня не сделали, думаешь, на длинных выходных ринуться ремонтировать?..

– Должны. Обещали.

– Обещанного три года ждут, – усмехнулся в трубку Лёша. – Не понимаю, чего именно ты боишься, подозреваю, что даже сама себе объяснить не можешь, почему упрямишься, но подумай-ка о Кирилле, который запросто заболеет в холоде. На улице зима, – напомнил он.

В знак подтверждения слов Лёши Кирюшка громко чихнул, я озабоченно посмотрела на сына. Он действительно мог заболеть, а это, помимо прочего, лишние расходы на няню и больничный, который мне совсем не хотелось брать. Не говоря уже о том, что любая, самая незначительная болезнь Кирюшки пугала меня до трясучки. Слишком живо было воспоминание, что я могла потерять сына… Попросту похоронить его, если бы не моя неосознанная реакция и удача.

– Я поищу гостиницу, – неожиданно нашла я компромисс.

– Удачи, – спокойно ответил Лёша. – Я перезвоню через полчасика.

Гостиницу я найти не смогла. Подходящие по цене номера были заняты гостями города, которые приехали на длинные выходные. Дорогие я даже смотреть не стала – отдавать половину месячного заработка за одну ночь в отеле не могла себе позволить. Дешёвые хостелы, рассчитанные на студентов, не подходили для проживания с ребёнком.

– Нашла? – поинтересовался Алексей, когда перезвонил, как обещал, через полчаса.

– Нет, – сокрушённо качнула я головой, будто собеседник мог меня увидеть.

– Записывай адрес, упрямица, – проговорил он.

А я будто воочию увидела серые глаза в обрамлении ресниц, ямочку на щеке и широкую, заразительную улыбку.

Глава 13

Следующие полтора часа прошли как в тумане. Я собрала необходимые вещи, одела Кирюшу, сказала ему, что едем в гости, где будет маленькая девочка, с которой можно играть, попыталась привести себя в порядок, насколько это возможно в условиях «каменного века», и вызвала такси.

В машине пришлось отвечать на многочисленные вопросы Кирилла, который ёрзал в детском кресле и выпаливал предположения о предстоящем знакомстве с девочкой со скоростью одно в секунду. Я старалась отвлечь сынишку, показывала на «интересные» дома, предлагала отыскивать все синие или все-все зелёные машины, но всё тщетно – место, куда мы ехали, интересовало Кирилла больше, чем все автомобили и дома за окнами движущегося такси.

Переживала ли я? Я была настолько дезориентирована происходящим, что сил на переживания не оставалось. В голове бесконечным потоком проносились сомнения, страхи, желание повернуть назад. Лишь воодушевлённое настроение Кирилла заставляло меня не паниковать сильнее, чем я уже паниковала.

То, что я ехала прямиком к Лёше, ни к чему меня не обязывало. Меня не звали замуж, не настаивали на том, чтобы я заботилась о постороннем ребёнке. Не просили того, что я не могла и не хотела давать. Нет же! Наверное, когда-то это должно было случиться… Все равно не существовало даже гипотетического момента, когда бы это было удобно. Нужно было просто решиться на этот, ни к чему не обязывающий шаг.

Мысленно я проговорила себе это, как мантру, бесконечное количество раз. Меня не зовут замуж. Не просят заботиться о ребёнке. Просто стечение обстоятельств. Случайность, которая ни к чему не обязывает. Ни к чему. Не обя-зы-ва-ет.

Машина остановилась у подъезда многоэтажного дома, я выбралась, помогла выйти Кириллу, оглянулась. Совершенно незнакомый район. Уже обжитая новостройка – об этом говорило здание школы, на которую выходили ряды подъездов. Успевшие вытянуться деревья вдоль школьного двора, несколько детских площадок поодаль, многочисленные магазинчики и кафе, которые я видела, когда объезжала дом.

Позвонила в домофон, дверь тут же отворилась. Прошла мимо хмурой консьержки, которая дежурно поинтересовалась, в какую квартиру мы направляемся, мимо стенда с номерами телефонов экстренных служб, рядов серых почтовых ящиков – всё точно так же, как в любом другом доме, районе, городе. В Новосибирске я жила в похожем подъезде, и даже консьержка внешне походила на ту, что проводила нас хмурым взглядом.

Лёша стоял в дверях квартиры – открыл заранее, не дожидаясь звонка. Я отчего-то растерялась, увидев его в торце длинной лестничной площадки. Мы были знакомы уже несколько месяцев, но каждый новый образ удивлял меня, я словно заново знакомилась с человеком.

Сначала я видела его в только хирургическом костюме, иногда в бирюзовом, иногда в тёмно-синем, порой в белом халате поверх него, с неизменным бейджем, висящем на плотном шнуре. И настолько привыкла к такому образу, что Лёша, одетый в обычные джинсы и свитер, буквально выбил почву из-под ног – я словно видела другого человека перед собой, совсем мне незнакомого.

После адаптировалась к тому, что привычную хирургичку поочерёдно сменяли футболки с разными принтами, рубашки, свитеры, куртки. Да что там, к полностью обнажённому телу я тоже не привыкла мгновенно – уж слишком хорошо оно было. В отличие от меня, Лёша совершенно не стеснялся себя и имел на это все основания.

Теперь же я видела Алексея в однотонной футболке, тренировочных штанах обычного серого цвета и в тапочках. На последних я почему-то заострила внимание сильнее всего. Обычные мягкие домашние тапочки на босых ногах.

– Привет, – сказал Лёша, внимательно посмотрев на меня.

Присел, чтобы оказаться на уровне глаз с Кириллом, который успел подойти к нему и протянул ему руку:

– Привет, Кирилл. Помнишь меня? Я Лёша, – подсказал он.

– Помню, – уверенно отозвался Кирюшка. – А где Мила? – Он отлично запомнил имя будущей подружки, а также цель собственного визита.

– Мила, подойти сюда, пожалуйста, – крикнул Лёша куда-то за дверь.

Почти сразу на пороге появилась девочка, которую я сразу узнала. Поразительно, видела всего один раз, мельком, издалека, но черты лица запомнила хорошо. Светлые хвостики забавно дёрнулись, серые глаза – точь-в-точь как у отца, с такими же опахалами ресниц, – окинули взглядом Кирюшку, меня, посмотрели вопросительно на папу.

– К тебе гость, встречай. Я говорил тебе, помнишь?

– Помню, – бойко и чётко ответила Мила. – Пошли! – Она протянула руку Кириллу, схватила его за рукав куртки, потащила в квартиру. – Я покажу тебе свою комнату и папины домики. Только осторожно-осторожно, там живут сказочные гномики, нельзя их пугать!

Воодушевлённый перспективами, Кирюшка скрылся за дверью, где послышалась возня, детский смех и оживлённая беседа.

– Ну, привет, – проговорил Лёша, одной рукой прикрыл дверь, а второй дёрнул меня на себя, крепко обнял, прошептал в губы: – Соскучился, сил нет.

Он быстро оторвался, потому что с обратной стороны двери возмущённо запричитали, пришлось открывать.

– Папа! – возмутилась Мила, состроив уморительную мордашку. – Нельзя детей оставлять в квартире одних!

– Прости, пожалуйста, сквозняк дверь закрыл. Познакомься с… – он на мгновение споткнулся, я помогла:

– Меня зовут Люба.

Не видела смысла представляться по имени-отчеству. Я не воспитательница в детском саду, не няня или врач – одним словом, не официальное лицо, а приставку «тётя» посчитала лишней. В конце концов, Лёша назвался просто Лёшей, я сочла, что демократичное Люба отлично подойдёт.

– А я – Мила, а это мой папа Алексей Викторович Демидов. Он хирург. У него есть волшебные домики со сказочными гномиками! Правда? – она посмотрела на папу, сощурившись, совсем как он.

Поразительное сходство мимики, при том, что черты лица, кроме глаз, совершенно не походили на Лёшины.

Лёша показал мне квартиру. Трудно сказать, чего именно я ожидала от его жилища, может быть больше следов женской руки – расписных цветочных горшков на подоконниках, фоторамок, картин. Холостяцкого беспорядка, горы неглаженого белья, грязной посуды в раковине, клубящейся пыли по углам. Или наоборот, педантичной чистоты, как в стерильной операционной, где каждый инструмент лежит в строго отведённом месте.

Ни того, ни другого, ни третьего я не увидела. Простая, при этом добротная мебель. Никакого вычурного дизайна, или наоборот, примитивных коробок из некачественного ДСП. На кухне чисто, в гостиной, которую я по привычке про себя назвала «зал», убрано, но стоявшие в хаотичном порядке несколько стульев с рассаженными на них куклами придавали ощущение лёгкого хаоса. Ванная комната с лаконичным дизайном, где на стиральной машине сушились игрушки для купания, а на полочке для геля для душа и шампуня красовались ярко-розовые флакончики.

По-настоящему красивая детская комната с самой настоящей «принцессной» кроватью, обоями соответствующей тематики, шторами и мебелью в цвет. С удобным столиком, доской для мелков, ворохом раскиданных игрушек, пластмассовым замком для кукол в углу. Любая девочка пришла бы в восторг от такой красоты.

Мысленно я вздохнула, вспомнив своё детство – вот уж чего бы не одобрил мой строгий отец, это подобного дизайна, совершенно точно, в его глазах, подобное украшательство приравнивалось к праздности и лени. А ещё подумала, что ужасно хочу подобную комнату для своего сына, в «мальчиковом» стиле, естественно, но чтобы у него был свой маленький, уютный мир, а не крохотный столик со стулом в углу комнаты мамы.

А если хочу – значит, заработаю. Костьми лягу, но у Кирилла будет всё самое лучшее, насколько это вообще возможно в моих силах.

Спальню, которую я рефлекторно не желала видеть, Лёша оставил напоследок. В конечном итоге пришлось подавить в себе иррациональную ревность к бывшей жене. Да, в жизни Алексея были женщины, на одной из них он был женат, доказательство тому бегало по квартире с моим сыном и довольно пищало играя.

У меня ведь тоже были мужчины в жизни, я даже не могу сказать, что один-единственный – муж, а ведь именно подобного ждёт общество от женщины. Глупо было ревновать, особенно с учётом того, что рано или поздно я тоже собиралась стать «бывшей», и не женой, а просто «бывшей».

Ничего особенного в спальне не обнаружилось. Двуспальная кровать с высокой спинкой, с накинутым покрывалом в цвет плотных штор. Продолговатые тумбочки с двух сторон от постели, шкаф-купе на всю стену от пола до потолка, узкая тумба вдоль одной из стен, над которой висел широкоформатный телевизор. Обычная, типовая спальная комната, если бы не…

Пресловутое «не» необходимо было выбросить из головы. Я жила в реальном мире, где следы пребыванию женщины в жизни мужчины не стираются по мановению волшебной палочки.

В какой-нибудь мелодраме герои могли купить новую мебель взамен напоминающей о чём-то или ком-то, сменить место жительства, город или страну. В реальной жизни мы жили от зарплаты до зарплаты, платили кредиты, выкраивали средства на отпуск или дорогую покупку. Расшвыривать нажитое – слишком серьёзная роскошь для почти любого человека в любой части света.

Квартиру Лёша с бывшей женой взяли в ипотеку – не так-то просто молодой семье врачей обзавестись собственным жильём. В своё время помогли родители с двух сторон. Сейчас, благодаря инфляции, платёж значительно уменьшился, но его всё равно нужно было платить, к тому же вопрос дальнейшей судьбы совместного жилья оставался открытым.

В любом случае меня вопрос совместно нажитого имущества бывших супругов не касался, а бессмысленную рефлексию необходимо было отбросить. Спальня и спальня, ничем не отличается от всякой другой, в такой же типовой трёшке.

Правда, была в помещении особенность, поразившая меня до глубины души, которая, откровенно говоря, привела в восторг. Те самые «волшебные домики со сказочными гномиками». Отодвинув одну из дверей шкафа, Лёша показал целый городок из глиняных домиков-подсвечников, расставленный на полках снизу доверху. Прежде я ничего подобного не видела, лишь несколько раз на случайно встреченных фотографиях в интернете. Домишки были копией реально существующих домов в Европе, некоторые производились в Литве, какие-то в ставшей Лёше родной Калининградской области.

Суровый хирург Демидов Алексей Викторович коллекционировал домики-подсвечники, которые действительно напоминали волшебный городок для сказочных гномиков.

Мы сидели в гостиной и делали вид, что смотрим телевизор, кажется, там показывали занимательные истории из жизни сурикатов. Время от времени забегали Кирюшка с Милой, что-то быстро рассказывали и снова мчались по своим делам. Удивительно устроен мир маленького ребёнка, простого предложения «давай дружить» достаточно для того, чтобы действительно начать дружить.

Мне же, несмотря на внешнюю расслабленность, было не по себе. Я отчаянно старалась это скрыть, только получалось у меня откровенно плохо.

– Люб, почему ты нервничаешь? – в лоб спросил Лёша. – Ничего страшного не произошло. Это всего лишь я, квартира находится не в Центральной Африке, в любой момент вы с Кириллом можете уехать.

– Я не нервничаю, – ответила я, уставившись на ладонь Лёши, которая легла на мою ладонь, полностью скрыв её.

– Хорошо, не нервничаешь, – вздохнул он.

– Лёш, я правда не понимаю, что происходит, – нахмурилась я, решив, что лучше озвучить свои сомнения. Хотя бы попытаться, потому что многое я не могла объяснить даже себе. – Не понимаю, что между нами происходит. – Я взмахнула рукой от себя к нему.

– Ты хочешь определённости?

– Нет, я не хочу определённости, на самом деле я ничего не хочу, то есть хочу… но не… – вконец стушевалась я, не зная, как сформулировать, то что хотела сказать.

Более того, я не была уверена в том, что именно хотела сказать. Мне нравилось думать, что наши отношения с Лёшей останутся на уровне «мы просто трахаемся», как говорится, «секс, ничего личного», только наше личное, даже сокровенное, прямо в тот момент врубило мультики, и два голоса подпевало задорной песенке главных героев. Возможно ли оставить отношения на прежнем уровне после… после чего, собственно?

Люди ходят в гости, и это никого ни к чему не обязывает даже в том мире, откуда я родом. Не должно обязывать.

– Я не понимаю, зачем тебе отношения со мной? Что ты нашёл во мне? Для чего тебе всё это?.. Помогать мне, моим родителям. Я не верю, что это только ради секса со мной, – я показала рукой на себя, такую, какая есть: простые джинсы, обтягивающие начавшие поправляться бёдра, белую футболку, сквозь которую просвечивал бюстгальтер, поддерживающий немаленькую грудь, чуть выступающий живот над ремешком джинсов. – Но и в любовь я тоже не верю, прости.

– Секс с тобой, кстати, отличный, – улыбнулся Лёша. – На самом деле мужчины ради годного секса на многое готовы, зря ты списываешь его со счетов, – подмигнул он. – Но дело не только в нём, ты права. Я говорил тебе однажды, возможно, ты забыла – иногда к человеку просто начинает тянуть. Вдруг понимаешь, что это твой человек. Весь, целиком, куском. У меня так было дважды. Первый раз накануне поступления в академию, но тогда я был слишком бестолковый, чтобы понять, насколько редко это встречается, второй – с тобой.

– Помню, – буркнула я.

Это было давно, в больнице. Я была напугана, раздавлена происходящим, и проявляющий интерес молодой, красивый врач скорее раздражал, чем вызывал взаимность. Сродни грациозным движениям танцовщика для человека, прошедшего ампутацию. Изощрённое издевательство.

– С тех пор ничего не изменилось, – пожал одним плечом Лёша.

– Многое изменилось, – возразила я.

Словно в подтверждение моих слов в комнату заскочила Мила, подлетела к папе со словами:

– Достань ваш с мамой свадебный альбом!

– Зачем? – спокойно ответил Лёша, никак не выражая свои эмоции.

– Просто, – привела железный аргумент малышка.

Лёша попытался скрыть недовольный вздох, встал, вышел из комнаты, через минуту вернулся с белым альбом, протянул его дочери:

– Не порви, мама расстроится.

– Не порву, – пообещала Мила, вытянувшись по струнке, тут же схватила альбом и убежала к себе в комнату.

– Каждый день просит посмотреть, – вздохнул Лёша. – Есть цифровые фотографии, очень много, но просит именно этот альбом…

– Она просто скучает по маме, – сказала я. – Фотографии можно потрогать, а картинку на компьютере – нет. Думаю, в этом дело.

Кирюшка никогда не интересовался своим отцом. Он не знал о том, что когда-то у него был папа, который благополучно отказался от него, даже минимальные алименты не платил. Однако, тот день, когда он заинтересуется тем, почему у него нет папы, тогда как почти у каждого ребёнка в группе он есть, был недалёк. На такой случай я приберегла полуправду о том, что папа уехал в другой город и пока не может вернуться, а ещё пару совместных фотографий. Мне оставалось надеяться, что этот день наступит нескоро. Или не наступит вовсе.

Чудеса случаются. Жизнь доказала мне это дважды. Сначала позволив выжить моему сыну, а потом – мне.

– Понимаю. – Лёша скривился, как при зубной боли. – Но это… знаешь, тяжело. Вчера в садике был утренник, все поздравляли мам, а Мила няню, которой пришлось прийти специально для этого. Не обошлось без слёз. В основном из-за доброхотов, которым непременно нужно было уточнить у маленького ребёнка, где её мама и почему не пришла. Конечно, это ерунда, Алина не умерла, а всего лишь уехала по работе, так живут многие, но иногда я просто не нахожу нужных слов для дочери.

Я слушала, почти не дыша. Мы редко говорили на личные темы, особенно о детях. Я закрывалась, осторожничала, откровенность значила для меня одно – самолично дать в руки постороннему человеку инструмент для манипуляции тобой.

Лёша же не форсировал события, скорей всего боялся меня оттолкнуть. Но здесь и сейчас он рассказывал о своих трудностях, проблемах, делился болью, и это стало неожиданной ценностью для меня, словно я нашла самый дорогой бриллиант в мире.

Ужинали мы дружной компанией. Правда, мне пришлось напечь большую стопку блинов. На замечание, что на ночь мучное есть не стоит, Лёша лишь закатил глаза, при случае же шепнул, что ему нравятся мои увеличивающиеся формы.

На самом деле он выразился менее изящно, заявил, что в восторге от моей «знатной жопки», заставив меня засмеяться в голос.

Детей купали по очереди, с огромным трудом угомонили разыгравшийся не на шутку энтузиазм, их бы воля – они бы продолжили играть всю ночь. Естественно, всё бы закончилось слезами усталости, а то и потасовкой – «дружбой» обольщаться не приходилось. Дети на то и дети, чтобы настроение менялось по сто раз на дню, а эмоциональные качели раскачивались с огромной амплитудой.

В итоге после долгих уговоров, Мила отправилась спать к себе, строго напомнив, что папа должен прочитать ей сказку, а мы с Кириллом улеглись на диване в гостиной. Сынишка тоже попросил ему почитать, выбрал книжку с яркими картинками с книжных полок Милы, но уснул раньше, чем коснулся подушки.

Мне же не спалось. Я думать не могла о сне. Игры с детьми, задушевные беседы, совместное приготовление блинов с последующим поеданием и отмыванием кухонной зоны – прекрасно, но стоило мне лечь, немного расслабиться, как мгновенно вспомнила, что у меня были и другие потребности. Куда более серьёзные, чем блины…

– П-с-с, – услышала я от дверей полутёмной комнаты. – Иди сюда, – шепнул Лёша, в то время как Кирюшка выразительно засопел, показывая, что собирается крепко спать первую половину ночи.

Я встала, подошла вплотную к Лёше, настолько близко, что почувствовала лёгкий след парфюма и личный, индивидуальный запах, от которого, если откровенно, у меня всерьёз сносило крышу.

– Пойдём. – Лёша взял меня за запястье и повёл в свою спальню.

Все мысли, которые болтались в моей голове по поводу двоякости ситуации, неприятия того, что именно в этом месте Лёша занимался любовью со своей женой, одномоментно сплелись в тугой клубок, несколько раз истерично взвизгнули и испарились за ненадобностью. Ровно в ту секунду, когда защёлка двери провернулась за моей спиной с выразительным щелчком, и мы остались отрезанными от всего мира.

Лёша сразу нырнул под подол моей ночной сорочки, этим же движением прижал меня к себе.

– Выбрось всё из головы, – прошептал он и подтолкнул к кровати. – Неизвестно, когда такой случай ещё представится.

Я лишь кивнула, выражая полное согласие. На что? На всё!

Проснулась я на диване в гостиной, ночевать в спальне Лёши побоялась. Кирюшка мог проснуться и спросонок испугаться в чужом доме, а Мила, хоть и была малышкой, но весьма сообразительным и современным ребёнком – не стоило рисковать.

Рядом с диваном стоял Лёша и озабоченно смотрел на меня.

– А? Чего? – протянула я, моргнув.

– Проснулась? – спросил он.

– Да, – кивнула я, поднимаясь.

– По плану мы с Кириллом должны были сделать девочкам сюрприз на восьмое марта, – прошептал он, предварительно обернувшись на дверь, я же вспомнила, что сегодня праздник. – Но если ты, проснувшись, не найдёшь сына – это будет очень сомнительный сюрприз.

– Очень сомнительный, – согласилась я.

– Ты не возражаешь, если я возьму Кирилла с собой?

– Не-е-е-ет, – с сомнением протянула я, но всё-таки согласилась.

– Тогда ты останешься с Милой. Мы договаривались с ней, что я утром уйду ненадолго, но если что – позвони мне сразу.

– Ладно.

– Мы пошли?

– Идите, – улыбнулась я и подмигнула. – Обещаю искренне удивиться сюрпризу.

Глава 14

Подбирались майские праздники. Зима окончательно сдала свои права весне, к которой в свою очередь подкрадывалось лето. Ещё дул прохладный ветер, но время от времени в город врывалось самое настоящее тепло.

Я не переставала удивляться и радоваться тому, как складывалась моя новая жизнь. Судьба словно выдавала мне всё, что задолжала. Иначе, как чудом, некоторые события я назвать не могла.

Маме нашлось место в хорошем реабилитационном центре, где она пробыла почти два месяца. Мы с Кириллом навещали бабушку так часто, как только получалось. Не могу сказать, что она окончательно выздоровела – инсульт не отступает в одночасье, а часто не сдаёт свои позиции никогда, – но многое мама преодолела. Главное – поняла, что с последствиями можно и нужно бороться.

Теперь, по возвращении домой, она не игнорировала назначения врачей, уделяла время ЛФК. Не твердила, что всё пустое, что бог послал, с тем и следует жить. Через день по видеосвязи показывала мне свои крохотные успехи, я не уставала её хвалить, как маленького ребёнка.

Отец был доволен происходящим с мамой, правда, успехи списывал на силу молитвы, но главное – не противился и не спорил. «На бога надейся, а сам не плошай», – напомнила я ему при случае.

Кирюша хорошо ладил с новыми друзьями, воспитателями, педагогами. Глядя на него, невозможно было предположить, что долгое время он прожил в глухом сибирском посёлке в компании немолодых, сильно религиозных дедушки и бабушки. Это приносило мне уверенность, что решение забрать сына среди зимы было правильным. Он быстро адаптировался и постепенно забывал прошлое.

Работа тоже радовала меня, начиная с самого факта наличия. Мне искренне нравилось то, что я делала. Расширялся круг общения, помимо коллег я много общалась с поставщиками, старшими менеджерами, покупателями – это держало в форме, не давало расслабляться. Я двигалась вперёд – это стало главным моим достижением.

Я выскочила с работы и поспешила в сторону остановки маршрутки. До закрытия детского сада оставалось каких-то полчаса. Спустя десять минут поняла, что ждать не стоит, ловить такси бессмысленно – пробки. Рванула пешком. Идти минут двадцать быстрым шагом. В новой обуви на высоких каблуках это было не так-то просто, но выбора у меня не оставалось.

Я спешно шагала по тротуару, успевая порадоваться крошечным намёкам приближающейся бурной весны – клейким почкам на деревьях, дымчатой зелени на кустах вдоль тротуаров. Свежей, проклюнувшейся траве. Совсем немного, и глаз начнут радовать яркие одуванчики, новые, ярко-зелёные листья, а нос будет щекотать запах свежести.

На раздавшийся сигнал сообщения я не обратила внимания, но второй и третий кряду сигнал заставил меня нырнуть в сумочку и посмотреть телефон. Сначала решила, что произошла ошибка… неясная, непонятная случайность.

На мой счёт упала круглая сумма денег. Это не могла быть премия – настолько хороших премий нам не платили и даже не обещали. Все компенсации за произошедшее осенью я получила сполна, предварительно пройдя не одну инстанцию.

Нахмурилась, решила позвонить в банк, уточнить происхождение платежа, разобраться с этим. Спасибо, конечно. Деньги были мне нужны, но чужого точно не надо. Тем более, если я даже не знала, чьё конкретно это чужое.

Кирилл оставался последним на детской площадке. Он качал на качелях синего монстра, обиженно надув губы. Поодаль, на скамейке, сидела воспитательница. Она бросила на меня недовольный взгляд, однако, ничего не сказала. Вежливо поздоровалась, коротко рассказала, как прошёл день моего сына, попросила давать с собой пару запасных штанишек, потому что на игровой площадке расстилалась большая лужа, в которую Кириллу непременно нужно залезть, причём так, что непромокаемый комбинезон не помогал.

Я согласно кивнула, дежурно пожурила сынишку, напомнив, что по лужам прыгать нехорошо, поблагодарила воспитательницу, решив не провоцировать разговор о том, что её обязанность – смотреть, чтобы дети не лезли в грязь. Действительно, проще носить запасные штанишки и носки, чем выговаривать ей и сыну за сырые ноги.

Отходя от садика, я ещё раз залезла в телефон, внимательно посмотрела сообщения. Заглянула в интернет банк, никакой ошибки: действительно, на мой счёт упала внушительная сумма денег тремя платежами.

Не успела я нажать вызов службы поддержки, как телефон зазвонил сам. В удивлении я смотрела на имя – «Владислав Валерьевич Широков – адвокат». Я помнила кто это, при каких обстоятельствах мы встречались, но почему-то не сложила пресловутые А и Б, когда приняла звонок.

– Любовь Петровна, – радостно проговорил в трубку Владислав Валерьевич. – Уверен, в ближайшее время вас ждёт приятный сюрприз в виде приличной денежной суммы.

– О, – выдохнула я и с трудом выдавила: – Неужели?

Неужели адвокату удалось отсудить у моего бывшего мужа алименты? Первое время после развода, особенно когда стало совсем плохо с деньгами, настолько, что не хватало на еду сыну, я пыталась требовать у него алименты, но тщетно.

Мне даже удалось выиграть суд, по результатам которого назначили минимальные выплаты – к тому времени Илья уволился и предстал перед судом как безработный, да ещё с проблемами со здоровьем, их он подтвердил липовыми справками.

Но даже эти копейки он не платил, прямо заявив, что шлюхи вроде меня не заслуживают и копейки. Угрожал забрать сына, отдать его своим родителям и их обеспечивать всем необходимым.

В то, что Илья может забрать Кирилла, я не верила. Ему сын был не нужен, бывшим свёкрам тем более. У тех росли свои внуки, от дочери. Чужой мальчишка, после развода сына, им даром не сдался, а вот то, что платить не станет – было ясно с самого начала. Так и случилось.

Походы к судебным приставам ничего не давали, лишь тянули мое время и нервы. Со временем я смирилась с тем, что денег от Ильи на содержание сына не увижу. Сейчас и вовсе имела возможность рассчитывать на себя.

Неужели Вячеславу Валерьевичу удалось выдавить из этого сукиного сына алименты за всё время нашего развода?

– Да, да, – подтвердил адвокат мои мысли. – Более того, удалось взыскать алименты на ваше содержание до достижения ребёнком трёхлетнего возраста. Период небольшой, но сумма высчитана вплоть до последней копейки. Ваш бывший муж официально работает, имеет сбережения, не удивительно, что у него появилось желание оплатить задолженность по алиментам, – ехидно проговорил Вячеслав Валерьевич.

– Спасибо! – выпалила я, зажмурилась и незаметно для окружающих ущипнула себя, чтобы убедиться, что я не сплю.

– Это моя работа. Обращайтесь.

– Обязательно, – не зная, что лучше ответить, проблеяла я.

– Всего хорошего. До свидания.

– До свидания.

Вряд ли мне когда-нибудь представится возможность обратиться к специалисту уровня Широкова. Один из лучших адвокатов по семейному праву, который вёл бракоразводные процессы медиа-звёзд, депутатов, владельцев больших бизнесов. Одним словом, небожителей. И время от времени помогал фонду «Надежда» Елены Калугиной. Неудивительно, что столь влиятельное семейство вышло на адвоката уровня Вячеслава Валерьевича и убедило помогать простым смертным.

Главное, что прямо сейчас он одержал победу, которая ему наверняка ничего не стоила, большую часть работы сделали помощники, зато для меня значила очень много.

В таких мыслях я неспешно шла в сторону дома, крепко держа за руку Кирюшку, слушая вполуха его новости: Даня укусил Машу, на завтрак была противная запеканка, но он всё равно съел, потому что был конкурс чистых тарелок и всем победителям давали медаль из картона – самую настоящую, а из спальни видно гнездо, в котором поселились вороны, скоро там появятся птенцы.

Задумавшись, я не заметила, как кто-то перегородил мне дорогу. Подняла глаза, обомлела. Нехорошие мурашки и леденящий холод прошмыгнули по позвоночнику. Страх осел в желудке, а ведь я успела забыть это чувство!

Передо мной стоял Илья собственной персоной. Точно такой же, каким я его помнила, только слегка похудевший, с впавшими глазами и неопрятной щетиной.

– Что, думала, не найду тебя? – вместо «здравствуй» рявкнул бывший, хватая меня за руку и не обращая никакого внимания на Кирилла. – Деньги мне не хочешь вернуть?

– Не трогай маму! – закричал сынишка, попытался отодвинуть обидчика, навалившись ладошками на ноги в грязных джинсах.

Я не успела отодвинуть крошечные ладошки от джинсов, как Илья отошёл сам, позволив Кириллу упасть.

– Не реви! – гаркнул он на сына, я же тут же подняла Кирилла на руки и выставила вперёд локоть в попытке закрыть ребёнка.

– Что тебе нужно? – прошипела я, спрятав личико заплаканного Кирилла в вороте своего свитера.

– Не слышала? Верни мои деньги! Ты что же думаешь, цепных псов наняла, они меня до нитки разули-раздели? Раздор в мою семью внесла, и ничего тебе за это не будет? Я тебе по-хорошему сказал в больнице: я тебя не трогаю, в жизнь твою не лезу, ты меня тоже не тронь. Плохо поняла? Так я объясню.

– Ничего я тебе возвращать не буду, – твёрдо проговорила я, оглянувшись. Рядом шли люди, пусть немного, пара подростков, старушка, группа молодёжи, Илья не тот человек, который будет нападать прилюдно. – Это алименты на твоего сына.

– Мой сын лежит в люльке, полгода ему нет, а ты его обокрала! Денег тебе мало? Компенсацию получила от государства на себя и ребёнка? Получила? Я на те выплаты претендовал? Нет! Вот и ты на моё, горбом заработанное для своего сына, не разевай рот.

– Как ты меня нашёл? – вдруг поняла я самое важное в происходящем.

Прописка у меня по сей день была Новосибирская… Как Илья смог отыскать моё место жительства?

– В постановлении суда, – выплюнул Илья. – Дальше выследить не составило труда, всё равно тёща из дома выгнала. В машине живу как бомж.

– А чего так? – не выдержав, спросила я.

Внутри меня взорвалась петарда удовольствия от того, что кто-то, неважно кто, выставил Илью из дома.

– Я когда строительство начал, всё на тёщу записал, чтобы с тобой не делиться, но ты всё равно меня достала. Все счета опустошили, до нитки раздели, ещё и должен остался помимо того, что каждый месяц теперь высчитывать будут. А я на каждый гвоздь, на каждый кирпич своим горбом заработал! Вот этими вот руками! – попытался он ткнуть мне в лицо грязные ладони, я увернулась, придерживая Кирилла.

– Не нужно было от алиментов бегать, платил бы честно, ничего бы тебе не было.

– Я ничего платить тебе не собираюсь, так и знай. И всё, что ты получила – мне отдашь. Сама! Лично! В зубах притащишь!

– Отвали, мамкин нагибатор! – воскликнула я. – Подойдёшь ко мне ближе пяти метров – посажу. Так и знай! Думаешь, алименты выбила, а за решётку отправить не смогу? Ошибаешься, – отчеканила я по слогам.

«О-ши-ба-ешься».

Подхватила удобней Кирилла, обогнула Илью и направилась… куда глаза глядят, туда и пошла в слепой надежде, что Илья не рванёт за мной.

Что я реально могла сделать? Написать заявление в полицию, чтобы услышать «убьёт, тогда приходите»?

Или, как говорил дежурный в отделении, куда я пыталась писать заявления в Новосибирске, даже приносила справки о побоях: «Зачем сюда ходишь, чего хочешь? Никто вашими дрязгами заниматься не станет. Закон о декриминализации домашнего насилия вышел, слышала такое? Вот и всё! Не уголовное это нынче преступление. Статистику ради ваших брачных танцев никто портить не станет. Хочешь, вон, к участковому обратись, чтобы беседу провёл».

Участковый действительно пришёл, провёл беседу, после этой беседы я неделю не могла выйти на улицу, так она возмутила Илью…

Поменять квартиру? Но за один день это сделать просто невозможно, даже с деньгами. В любом случае оставалась работа, наверняка Илья выследил, где я тружусь. И самое главное – садик Кирилла. Я покрылась холодным потом, когда поняла, что он встретил нас по дороге из садика, выходит, знал, где тот находится.

Илья в любой момент мог забрать Кирюшу из сада, имел все права – законный отец. Не потому, что сын ему нужен, а как средство манипуляции.

Чем дольше я думала, тем страшнее мне становилось. Кирилл, который стал свидетелем конфликта, сидел у меня на руках притихший и испуганный. Вряд ли он понял, что только что видел родного отца, но сообразить, что мне угрожали, мог.

– Покатаешься на паровозике? – показала я недавно открывшийся небольшой парк аттракционов в сквере, через который мы шли.

– Да, – буркнул Кирилл и завозился, чтобы поскорее слезть с рук.

Я с облегчением поставила его на ноги. Надо же, как сильно вырос за год. Прошлым летом я спокойно могла поднять сынишку, теперь он ощущался увесистым крепышом.

Уселась на лавочку напротив карусели-паровозика. Смотрела, как работник усаживал довольных, взбудораженных малышей по ярким кабинкам. Некоторые ехали с родителями – боялись. Кирилл считал себя взрослым, моей помощи не просил, катался всегда один. И на паровозике, и на машинках, сцепленных друг с другом, и на аттракционе «пожарный».

Не придумав ничего другого, я набрала номер Лёши, трясущимся голосом рассказала о случившемся.

– Приезжайте к нам, – коротко велел он.

– Вещи надо… – растерянно пролепетала я.

– Люба, какие вещи? – повысил голос Лёша, выведя меня из транса.

Невольно я вспомнила чувство, когда нечто сильное агрессивно тащило меня из уютной темноты к яркому свету, приговаривая, что я должна жить, обязана.

– Ключи с собой? – спросил он.

Я посмотрела в сумочке, ключи от Лёшиной квартиры были на месте. Я кивнула в трубку, невнятным звуком выражая согласие.

Лёша дал мне ключи от своего дома в третий раз, когда мы с Кириллом приехали к нему. Без всякой патетики, громких слов и широких жестов. Все вместе мы выбрались на детскую площадку во двор, порадоваться первому весеннему теплу. Кирилл, не успели мы выйти, заявил, что хочет в туалет. Лёша протянул мне ключи, а потом оставил со словами: мало ли, пригодятся.

Пригодились довольно скоро. Мы приехали в гости к обговорённому времени. Лёшу же задержали в больнице на несколько часов. Мила, как часто бывало в таких случаях, осталась у няни дома. Лёша должен был забрать её после работы.

У меня был выбор – честно ждать на улице, стуча зубами от пронзительного ветра, возвращаться домой или воспользоваться ключами… Я выбрала третье. Заодно приготовила блины – любимое лакомство Демидовых.

Лёша воспринял своеволие довольным кивком. Мила счастливо уминала блины, не придав значения тому, что я вошла в их дом в отсутствие хозяев.

Мы с Кириллом часто гостили у Лёши с Милой. Бывало, что они приезжали к нам в гости. Мы то и дело ездили гулять, не только в выходные, но и выкраивая время после рабочего дня. Несколько раз ходили в кино и один раз в зоопарк. У Милы с Кириллом даже появилась общая цель – уговорить родителей купить волнистого попугая.

Не стоит думать, что наше существование было идеалистическим. Вернее, именно таким и были первые полчаса после встречи детей, а так же моменты, когда появлялась возможность поговорить о будущем питомце – попугае. В остальное время дети ругались, скандалили, а то дрались.

Мы с Лёшей бесконечно разнимали ссоры, уговаривали помириться, растаскивали скандалящих по разным комнатам, порой наказывали. На сцену вышла детская ревность, представ во всей красе. Кирилл, поняв, что Лёша занимает много места в моей жизни, тут же решил бороться с захватчиком всеми доступными средствами – в основном капризами и истериками.

Мила не собиралась отставать, терроризировала отца, стоило заикнуться, что мы снова встретимся. В силу возраста малышка понимала больше Кирилла, потому заявила мне в категоричной форме, чтобы я даже не мечтала жениться на её папе. У них есть своя мама, чужая им точно не нужна.

И всё же нам удавалось балансировать, находить общий язык, отвлекать, а то и подкупать детей – они не ругаются целый вечер, а с утра идём в игровой центр. Не лучшая тактика, стоило сесть и поговорить с детьми серьёзно, но мы даже между собой серьёзно не разговаривали.

Замерли в точке, в которой нам обоим было комфортно, и наслаждались. Я слишком долго шла к нормальным отношениям с мужчиной, чтобы всерьёз поверить в происходящее. Психолог, к которому я по настоянию Лёши стала ходить раз в две недели, подвёл к мысли, что я пока не готова к принятию серьёзного решения. Главное на данный момент было – принять себя такой, какой я стала. Шрамы по-прежнему вводили меня в ступор, порой в отчаяние.

Лёша, видимо, тоже всё ещё находился в стадии принятия собственного развода. Я не думала о том, что Алексей по сей день любит бывшую жену Алину. Мысли подобной не допускала, однако, крах планов нужно было пережить, и на это требовалось время.

Нам было хорошо вместе. Хорошо во всех смыслах и плоскостях. Хорошо просыпаться вместе, ещё лучше засыпать после изнуряющего секса, гармония в котором достигла небывалых для меня высот. Никогда и ни с кем мне не было настолько хорошо, как с Лёшей.

Хорошо морально – нам было о чём поговорить и о чём помолчать. И даже в бытовом плане хорошо. Наши привычки вписывались в быт друг друга без сильных притираний. Скорей всего, потому что наши жизни были похожи: бег между работой и домом; прыжки от карьеры к нуждам ребёнка и обратно. А может, из-за того, что мы старались сохранить общую точку комфорта. Знали наверняка – это ненадолго. Жизнь на месте не стоит и всегда щедра на испытания.

– Приезжай, – ещё раз повторил Лёша и тут же распрощался, сказав, что у него срочный пациент.

Делать было нечего, подозвав сынишку, я сказала ему, что мы едем в гости к Лёше с Милой, вызывая недолгую радость и энтузиазм.

За вещами мы, естественно, заходить не стали. Кое-какие вещички Кирилла остались в квартире Лёши – неизбежность, если часто бываешь где-то с ребёнком. У меня там было главное – смена белья, ночная сорочка и зубная щётка.

На город опускались сумерки, когда мы выбрались из такси. Я позвонила Лёше, сообщить, что добрались. Он ожидаемо трубку не взял. Работа есть работа, если мне не всегда удавалось ответить на телефон, хирург тем более не имел такой возможности.

Мы уже зашли в лифт, когда за нами спешно заскочили Мила и… Я не была уверена, кто передо мной. Няню Милы я видела не один раз. Женщину лет тридцати-тридцати пяти, достаточно привлекательной внешности, я встречала. Она оставалась неизменно вежливой, подчёркивая деловые отношения с работодателем. Делала ровно то, что было оговорено с Алексеем Викторовичем, и после, с его позволения, уходила домой, оставив Милу на попечение мне.

Женщина, которая ехала с нами в лифте, была уже немолода. Внешне ей было около семидесяти лет, но она могла быть и старше. Кардиган современного фасона, сумочка через плечо, окрашенные волосы и лёгкий макияж указывали на то, что незнакомка следила за собой и годам сдаваться не собиралась.

Она внимательно смотрела на меня, приподняв одну бровь. Понять выражение её лица было сложно. Смесь удивления, иронии и дружелюбия? Высокомерие? Желание поставить на место? Напротив, проявить симпатию?

Мила и Кирилл вовсю щебетали, выливая друг на друга новости. Кирилл рассказал про злого дядьку, точно бандита, которого он собирался победить, Мила громко возмущалась кружком рисования.

Очень малышке не нравилось это занятие, каждый раз после изостудии она возвращалась нервной, обиженный на весь белый свет. На мой взгляд, попытка приучить Милу к усидчивости посредством рисования терпела поражение. Единственное, что демонстративно рисовала Мила – каляку-маляку. Хаотично выводила круги красками или карандашами, чтобы тут же отбросить в сторону ненавистные листы.

Своё драгоценное мнение я держала при себе. Что я могла понимать по сравнению с Лёшей и его семьёй? По личному опыту судить не получалось. В нашем селе не было никаких кружков, кроме подобия театральной студии, куда мне запрещали ходить, когда я была маленькой. Когда же подросла, поняла, что последнее, что мне нужно – тратить время на бесцельные дополнительные занятия. Мне было необходимо уехать после школы, а для этого поступить в колледж или институт. Дёргание на сцене, умение рисовать или петь мне бы точно не помогло, поэтому всё своё время я тратила на учёбу.

Лёша происходил из академическо-медицинской среды. Его многочисленные родственники имели отношение к медицине, науке, высшей школе. Понимали значительно больше меня, как следует учить и воспитывать детей.

Я не готовила своего ребёнка к поступлению в лучшую гимназию района. Не занималась с ним иностранным языком с двух лет. Не задумывалась о музыкальном образовании или большом спорте для сына. Он ходил в хороший садик, потом должен был пойти в школу рядом с домом, может быть в пару секций недалеко от дома – вот и весь план. Я не загадывала, куда мой ребёнок поступит после школы. Главное – чтобы он получил ремесло и в будущем мог обеспечить себя и свою семью. Миле прочили будущее в медицинской сфере или инязе – бабушка со стороны мамы преподавала в одном из престижных вузов страны по этому профилю.

– Меня зовут Алевтина Осиповна, – отчеканила наша попутчица у дверей квартиры Лёши, когда я замерла в нерешительности, глядя поочерёдно на болтающих детей, Алевтину Осиповну и дверь. – А вы, я так понимаю, Люба. Ключи у вас есть, открывайте, не стесняйтесь.

Глава 15

Я не помнила ситуации, при которой мне было бы так же неловко, как в одном помещении с Алевтиной Осиповной. Я словно стояла на раскалённых углях, жар же поднимался до головы, опаляя мои несчастные, прыгающие, как блохи, мысли.

Первое, что сделала Алевтина Осиповна, когда мы зашли в квартиру – это командным, поставленным голосом отправила Милу, а с ней и Кирилла мыть руки. Конечно, я не возражала против мытья рук, более того, сама бы напомнила детям о правилах гигиены, но тон обращения заставил меня внутренне сжаться.

Я тут же вспомнила рассказ Лёши о своей строгой бабушке, с которой тот жил до десяти лет, благодаря чему научился не только готовить себе завтрак, обязательно заправлять постель и не пренебрегать спортом, но и придерживаться распорядка дня. Прекрасные качества, которые пригодились во взрослой жизни. Однако я сомневалась, что стоило разговаривать с детьми в таком тоне.

– Люба, подогрейте детям ужин, пожалуйста, – обратилась Алевтина Осиповна ко мне.

«Пожалуйста» звучало инородно, как если бы командир отдавал приказ новобранцам, добавляя к каждой команде пресловутое «волшебное слово».

– Хорошо, – только и ответила я, сочтя за благо не спорить и тем более не указывать на тон.

Достаточно было просто дождаться Лёши, а потом держаться подальше от властной бабули.

На ужин нашлись ёжики из фарша с рисом и овощами. Выглядело довольно аппетитно. Кто именно готовил это блюдо, сложно было сказать. Иногда функции повара исполняла няня Милы, порой готовила младшая сестра или мама Лёши, бывало, что он сам становился к плите.

Мила недовольно ковырялась в тарелке, бросая гневные взгляды поочерёдно на меня и бабушку. Время от времени она демонстративно фыркала, глядя на жующего Кирилла, и показывала ему язык.

– Сейчас же прекрати, – нахмурилась Алевтина Осиповна, глядя на внучку.

– Нет, – ответила Мила, повернулась в сторону Кирилла и снова показала язык.

– Мила. – Алевтина Осиповна одёрнула внучку, повернула её светлую головку в свою сторону, вынуждая посмотреть на себя, и строго спросила: – Ты забыла, как нужно вести себя за столом?

– Не хочу есть, – захныкала Мила, отодвигая тарелку с надломленным ёжиком, и добавила громко: – Сосиски с макаронами хочу.

Я поднялась. Точно помнила, что видела в холодильнике пачку вожделенного продукта, а сварить макароны – дело пятнадцати-двадцати минут.

– Люба, сядьте, – одёрнули уже меня.

В это время Мила подскочила со стула, топнула в раздражении ногой, потом отшвырнула стул, отчего он с грохотом влетел в стену. Кирилл, недолго думая, тоже выскочил из-за стола, заявив, что наелся, и попытался точно так же толкнуть стул.

Вместе они выбежали из кухни, через несколько секунд раздался звук телевизора, непонятный шум, а следом слёзный визг обоих бунтарей. Не успела я выскочить из кухни, как Алевтина Осиповна поднялась, ловко обогнула меня и через несколько мгновений привела плачущих драчунов.

Кирилл жаловался на Милу, что она щипается. Мила же говорила, что никого не щипала, а напротив, пострадала от рук Кирилла. Вот-вот гематома появится на лбу. Именно ге-ма-тома, слов «синяк» или «шишка» Мила не признавала.

Виноватого, как обычно, было не найти, да и был ли тот виноват… Кто начал драку, уже не разобрать. Доподлинно установить обидчика и пострадавшего невозможно. Взаимные упрёки, слёзы, визг – и всё это ровно до мига примирения, который мог настать в любой момент.

Алевтины Осиповна внимательно оглядела каждого, потом взяла обоих за руки и развела по разным комнатам. Кирилла в гостиную, где обычно мы с ним ночевали, Милу в спальню. Детская комната с игрушками, телевизором с детскими каналами, другими развлечениями осталась не у дел, дабы никому не было обидно. Детям были предложены по одной игрушке, книжке и альбомы для рисования. На этом «милости» строгой бабушки закончились.

Мне ужасно хотелось забрать обиженного Кирилла из комнаты. Получалось, что на моих глазах моего же ребёнка наказали. Не исключено, что справедливо, он вполне мог толкнуть Милу, ударить, только вряд ли она не давала повод. К тому же, Алевтина Осиповна прабабушка Миле, а для Кирюши – посторонний человек. Я не давала позволения воспитывать своего ребёнка чужим людям.

– Вы считаете, что я слишком строга? – в лоб спросила меня Алевтина Осиповна.

– Считаю, что да, – не стала я юлить, посмотрела прямо на собеседницу.

Алевтина Осиповна изогнула аккуратно накрашенную бровь, чем придала лицу вопросительно-снисходительное выражение.

– Ужин должен быть съеден. Надеюсь, с этим вы спорить не будете?

– Не буду, – согласилась я. – Но человек имеет право не хотеть что-то из еды, может не любить голубцы, рыбу или ёжики.

Вспомнилось детство, когда я была вынуждена блюсти пост наравне со старшими братьями и родителями. Конечно, в четырёх-пятилетнем возрасте никто не накладывал запреты, но в двенадцать я держала пост, как почти всё моё окружение. Кто бы знал, как в те дни я ненавидела тушёную капусту, каши, даже картофель с грибами и кедровые орехи, которыми пыталась унять голод своего растущего организма. У меня не было выбора, более того, я не смела помыслить о нём, но Мила росла в другой обстановке, значит, могла отказываться от невкусной еды.

– Если дать ей волю, она будет есть лишь сосиски с макаронами. Только и только их. Понимаете? – спокойно возразила мне Алевтина Осиповна.

– Понимаю, – я кивнула. – Но всё равно считаю, что нельзя заставлять есть то, что не нравится.

– Лекарства в случае надобности тоже нельзя заставлять принимать? Учить уроки, одеваться по погоде, чистить зубы, наконец?

– Это разные вещи.

– Это вещи одного порядка. В жизни даже самого маленького человека, должны быть не только права, но и обязанности. Должно быть понимание, что что-то делать можно и нужно, а что-то недопустимо. Еда, которую предложили, съедобна, приготовлена из свежих, качественных продуктов. У нас нет возможности исполнять капризы одного взбалмошного члена семьи. Понимаете? Если каждый будет делать только то, что ему хочется – ничего хорошего не выйдет. Если ребёнку с малолетства не объяснять простых вещей, он не поймёт их и будучи взрослым.

– Но ведь это просто ёжики, которые Мила не хотела есть! – опешила я. – Причём здесь права и обязанности? Право не есть то, что не хочется, не предполагается?

– Предполагается. Когда она сама сможет приготовить то, что она хочет. Желательно на свои средства и на всю семью, но достаточно и того, чтобы приготовила сама, а не обесценивала труд родных, которые приготовили эти… ёжики.

Я понимала всё, что говорила Алевтина Осиповна и даже была согласна в чём-то с ней, но не была готова к настолько глобальным выводам. Передо мной была всего лишь четырёхлетняя девочка, которая отказалась от ёжиков. Может быть потому, что искренне не любила варёный фарш, или у неё было плохое настроение. Не проще ли накормить малышку несчастными сосисками, а не усугублять конфликт, доводя аж до наказания. А ребёнок, тем временем, голодный!

Именно это я и высказала Алевтине Осиповне, не обращая внимания на трепещущие ноздри, широко распахнутые глаза и дёргающийся от возмущения нос.

– Ну знаете, что! – возмутилась Алевтина Осиповна, шлёпнув ладонью по столу.

– О чём спор? – вдруг услышала я за спиной и быстро оглянулась.

В дверях кухни стоял Лёша, по лицу стало понятно, что он давно и с интересом наблюдает за нашим спором.

– Привет, – кивнул он мне, подошёл, поцеловал в щёку, немного задержавшись, отчего простой поцелуй стал более интимным.

– Привет, ба, – сделал он два шага к Алевтине Осиповне, так же чмокнул её в щёку. – Бушуешь? Снова «сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь»?

– Ты должен относиться внимательней к воспитанию собственного ребёнка! – вспыхнула Алевтина, опалив внука гневным взглядом. – И думать, кому именно доверяешь дочь!

– Я отношусь, – с улыбкой протянул Лёша. – И думаю. И до-веря-ю, – проговорил он мягко, при этом делая акцент на этом «доверяю» таким образом, что не оставалось сомнений – он действительно доверяет… мне.

– Довольно разговоров. Я домой, – встала Алевтина Осиповна, возмущённо тряхнула головой, подхватила лежащую на стуле сумочку и поспешила к выходу.

Лёша стоял у холодильника, истово изображая из себя провинившегося школьника. Несмотря на напряжение, витающее в воздухе – ещё несколько секунд назад атмосфера вокруг буквально искрила, – я едва не засмеялась в голос. Настолько комично выглядел высокий, статный мужчина, который пытался притвориться школьником младших классов, раскаявшемся в том, что его поймали на воровстве несанкционированной карамельки.

– Весь в отца! – в один голос отчеканили Алевтина Осиповна и Лёша.

Она, похоже, всерьёз, а Лёша – в шутку.

– Тебя проводить? Такси вызвать? – невозмутимо спросил Лёша, пока бабушка метала в него молнии, а на голову насылала гром и все семь египетских казней.

– Я, слава богу, ещё не немощная старуха! – с возмущением отозвалась бабушка, демонстративно вытащила ключи от автомобиля, тряхнула ими перед невозмутимым внуком и отправилась в прихожую.

Не успела дверь за Алевтиной Осиповной закрыться, как на пороге гостиной появилась Мила, крепко держа за руку Кирилла. Хитрая мордашка забавно улыбалась, одна косичка расплелась, на плечи была накинута наволочка – видимо это был плащ, наверняка волшебный. На Кирилле был прицеплен точно такой же «плащ» из постельного белья.

– Почему ты не вышла с бабушкой попрощаться? – якобы строго спросил Лёша.

Мила мгновенно считала эмоции папы, широко улыбнулась и сказала, пожав плечами:

– А я наказана.

– Пойдём на кухню? – обратился Лёша сразу к двум невозмутимым узникам совести.

– Пойдём, – подпрыгнули оба и понеслись вперёд, размахивая наволочками, как крыльями.

В этот раз Мила спокойно поела, правда болтала без умолка, рассказывая события дня. Иногда её перебивал Кирилл, спешил поведать что-нибудь не менее увлекательное, хотя перебить майского жука, который залетел на площадку детского сада Милы, было сложно. К моему удивлению, о «бандите» он не вспомнил, видимо, интересная игра временно перекрыла воспоминания о встрече с отцом.

Наконец-то, оставшись наедине, мы с Лёшей смогли обсудить свои злоключения. В основном, конечно, мои. Со сложным пациентом, из-за которого Лёше пришлось задержаться, всё было хорошо, его жизнь уже вне опасности. На повестке дня оставались мой спор с Алевтиной Осиповной и встреча с Ильёй.

Начали с простого – с Алевтины Осиповны. Мне было неловко из-за того, что я спорила, возможно, грубо, с родной бабушкой Лёши. Парадигма, в которой меня воспитывали, когда необходимо уважать старших, ни в коем случае не перечить, не возражать, всё ещё была сильна во мне.

– Постарайся не обращать внимания, – спокойно сказал Лёша. – Не помню, чтобы она была другой. Дисциплина, дисциплина и ещё раз дисциплина.

– Ты с ней жил до десяти лет?

– Ага, – засмеялся Лёша.

– Бедняжка, – улыбнулась я.

– Зато меня ни армией, ни медицинской академией напугать не удалось. Кто с Алевтиной жил, тот муштры не боится.

– Да уж… Но Мила девочка… вряд ли ей грозит армейская муштра.

– Я всё понимаю, правда. Честно слово, я бы с радостью полагался только на Марину Сергеевну, – назвал он имя няни Милы. – Но у меня нет столько денег, – развёл он руками. – Я простой врач, а не миллионер. Приходится подстраиваться, Миле тоже. Чаще с ней моя мать, поверь, она куда более мягкая и добрая бабушка. Иногда сестра – они с мелкой, кажется, по разуму недалеко друг от друга ушли. Летом отвезу Милу к своим – к отцу и мачехе, – в Калининград.

– А родные Алины? – я впервые назвали бывшую жену Лёши по имени и в первый раз заговорила о ней сама.

– Тестя нет в живых, тёща ведёт активный образ жизни. Много работает, преподаёт. Она хороший человек, но… внучка ей не слишком интересна. Если попросить – никогда не откажет. Живо интересуется, звонит несколько раз в неделю, но рутина, вроде забрать из садика, отвести в театральную студию, накормить ужином – точно не для неё. Это нормально, ведь это мой ребёнок, своего она вырастила, воспитала.

– Да, конечно, – кивнула я.

Я не сумела удержаться от мысли, что не слишком-то хорошо она воспитала своего ребёнка, если та бросила дочь и отправилась покорять карьерные вершины чёрт знает куда. И сама же себя отругала за осуждение.

Во-первых, это не моё дело, а во-вторых, женщина имеет право на реализацию собственных мечтаний и желаний. Хорошо, что понимание этого постепенно входит в наше общество. Своим непрошеным осуждением я словно посылала сигнал вселенной, что всё остаётся по-прежнему: удел женщины – муж, дети, семья, жертвенность.

Разве единственное, чего заслужила девочка Мила, которая росла в безусловной любви папы, бабушек, тёть, нянь, всего окружения, ходила в любимейшую театральную студию, в садик, любила сказки и не любила рисование, – стать чьей-то женой? Кинуть свои мечты к ногам рандомного мужчины во имя семьи?

Я была той, которая бросила все свои знания, умения, желания, амбиции в жертву семье и… получила переломы, побои, угрозы, умершую, а не заниженную самооценку. Необходимо было избавляться от патриархального мироустройства в собственной голове.

Утром мы отправились каждый по своим делам. Лёша на работу, по пути надо было завезти в садик Милу. Я сначала в сад, потом на работу. О том, что будет вечером, старалась не думать.

Лёша строго запретил мне приближаться к квартире без него. У него был короткий день, а значит, он мог подъехать пораньше, проводить меня и снова отвезти к себе.

Мне совершенно не нравился этот план. Если у меня и возникала мысль когда-нибудь сойтись с Лёшей, жить под одной крышей – это должно было быть наше обоюдное, осмысленное решение, а не вынужденная мера.

Я совсем не была готова к серьёзному совместному быту, знакомству с родственниками Лёши – хватило Алевтины Осиповны. Ответственности за чужого ребёнка… Попросту не хотела спасаясь от одного мужчины попасть в кабалу с новым. Кто тогда мне поможет? Дед Мороз?..

После работы я сходила за Кирюшей. Обошлось без эксцессов. Воспитательница заверила, что никто моим сынишкой не интересовался, не пытался забрать или просто заговорить. По дороге тоже ничего не произошло – Илья не появлялся.

Лёша позвонил, сказал, что приедет примерно через час. Погода стояла хорошая, почти летняя, что контрастировало с почти голыми деревьями, хотя весна вступала в свои права семимильными шагами – зелени становилось больше буквально на глазах.

Прошло чуть больше часа, когда Кирюшка закапризничал, стал проситься домой. Уговоры были тщетны, отвлечь упрямца я тоже не смогла. Настойчиво гнуть свою линию он научился у Милы, которая всегда добивалась своего. Исключением стал вожделенный попугай – здесь малышка раз за разом терпела поражение. Однако, отступать не собиралась. Что-то мне подсказывало, что рано или поздно Лёша сдастся, купит питомца.

Нервно оглядываясь, я зашла в подъезд. Меня встретила тишина, приглушённый свет, ряды металлических почтовых ящиков, ступени, ведущие к коричневым дверям лифта. В лифте мы тоже ехали одни. Лестничная площадка встретила спокойствием.

Всё, как всегда: длинный коридор с двух сторон от лифта. Несколько колясок вдоль стен, пара детских велосипедов, в самом дальнем углу видавшие виды кресло и старый книжный шкаф, который приспособили в качестве полок для пустых банок. А ещё еле-еле живущие комнатные растения – их посадила соседка, усердно поливала и удобряла, только насаждениям требовался солнечный свет, которого в бетонной коробке не было.

Прежде чем выйти из лифта я внимательно огляделась по сторонам. Тихо. Пусто. Одни банки да чахлые цветы. Перехватила ключи, подхватила Кирюшу на руки и почти побежала к своей двери. Быстро провернула ключи в замке, каждый щелчок отдавался глухим набатом в голове и животе. Распахнула дверь, поставила Кирилла на пол, выдохнула с облегчением.

В это мгновение что-то, вернее кто-то с силой толкнул меня в квартиру. Я растянулась на пороге, успев крикнуть сыну «беги!»

Конечно, маленький, перепуганный ребёнок не побежал. Куда он мог убежать, где спрятаться? Он даже не доставал до защёлки в ванной комнате или туалете, к тому же, известно, что нельзя прятаться в замкнутом пространстве – ты сам себя загоняешь в ловушку. Под кроватью? Под столом? В шкафу? Что мог сделать почти четырёхлетний ребёнок, чтобы спасти себя? Ровным счётом ни-че-го!

– Телефон доставай, – услышала я на ухо голос Ильи.

Кирюшка в это время заплакал, между всхлипами угрожая родному папаше победить его.

Илья дёрнул меня вверх, сам полез в мою сумочку в поисках телефона, приговаривая:

– Где телефон? Телефон где? Ты мне сейчас всё переведёшь, всё до копеечки… с процентами…

Телефон он всё-таки нашёл, выхватил из кармана моих джинсов. Начал трясти аппаратом перед моим лицом. Требовал перевести всё, что у него высчитали. Восстановить справедливость по его шкале. Вернуть деньги, которые полагались его сыну, а не моему.

Надо ли говорить, что впоследствии я должна была ежемесячно возвращать деньги несчастному, несправедливо обворованному бывшему мужу… В противном случае он за себя не ручался. Я же понимала одно – он прямо здесь и сейчас тоже за себя ручаться не мог.

Трясущимися руками я открыла банковское приложение, послушно набрала номер телефона бывшего, успела ввести сумму, но палец замер над кнопкой «перевести». Лишить Кирилла денег я попросту не могла.

В какой-то ошалелой, ненормальной злобе я откинула телефон в сторону, пихнула Илью в грудь – куда попала, туда попала. Кинулась к Кириллу, подхватила его, попыталась выскочить из квартиры. Убежать. Спрятаться. Скрыться.

Конечно, мне это не удалось. Илья с силой дёрнул меня за волосы, в глазах потемнело. Всё, что я сумела – удержать ревущего во всё горло сынишку, не позволить упасть из моих рук. Через мгновение нечто мягко отставило меня в сторону, приставило к стене со словами:

– Стой здесь, Люба. Стой. Здесь.

Я увидела широкую спину в дверном проёме квартиры, какую-то быструю, совсем не киношную потасовку. Услышала лишь пару глухих ударов, да приглушённые звуки борьбы, которые почти сразу смолкли.

– Дамы, вызовите полицию, – услышала я невозмутимый голос Лёши.

Обернулась. За моей спиной стояли две соседки, которые тут же с готовностью полезли в телефоны, причитая на ходу, что грабители совсем обнаглели. Средь бела дня нападают на женщину с ребёнком… Давно пора поставить консьержа в подъезде, спокойствие дороже денег.

Леша же придавил Илью к стене, заломив ему руку назад. Каким же жалким, по-настоящему мелким казался бывший муж по сравнению с Алексеем Викторовичем Демидовым…

Мелким во всех смыслах этого слова.

Глава 16

Полицию долго ждать не пришлось, или я находилась в настолько взвинченном состоянии, что не заметила, как пролетело время. После поехали в травматологический пункт для снятия побоев. Физически я была цела, небольшие ссадины на коленях не в счёт. Кирюша, слава богу, тоже не пострадал. Однако хмурый сержант, выслушав мою версию происшествия, убедительно заявил, что бумажка лишней не будет.

Кирилл вёл себя пугающе тихо и послушно, я пыталась его разговорить, растормошить, но он лишь кивал головой, как китайский болванчик, да соглашался со всеми предложениями, согласился поехать в больницу, безропотно позволил дать себя осмотреть врачу…

Я готовилась к долгой нотации со стороны Лёши, ведь я ослушалась его, поступила по своему, за что и поплатилась, но ничего подобного не произошло. Он решал вопросы с полицейскими, потом в травмпункте, как во взрослом, так и в детском, поддерживал словом и делом.

Наверное, впервые за долгие годы, а может быть, это был первый раз в жизни, я почувствовала, насколько же хорошо, когда рядом находится надёжный мужчина. Скорей всего именно так ощущала себя моя мать… многие женщины в моём прежнем окружении. Со мной же это случилось впервые.

Можно было просто расслабиться, отключить ту часть мозга, которая находилась начеку круглые сутки и позволить решать проблемы тому, у кого это лучше получалось. Умом я понимала, что это обманчивое чувство, скорей всего – реакция психики на произошедшее, но всё равно позволила себе расслабиться.

– Моя мать ждёт нас с Милой завтра на даче, – сказал Лёша, когда мы ехали в сторону нашей квартиры, чтобы взять вещи. – Поедем с нами?

Я посмотрела вперёд, встречаясь взглядом с Лёшей в зеркале заднего вида. Мы договорились, что поживём у него неопределённое время, пока всё не уляжется. Я согласилась, потому что понимала – это лучший выход из сложившейся ситуации. Далёкий от идеала, не безупречный, но лучший из того, что можно придумать. Но речь шла о квартире Лёши, а не о неизвестной даче и предстоящем знакомстве с его матерью.

– Она только что звонила, – понял Лёша моё смятение. – Вы с Кириллом через проходную больницы шли…

– А, – кивнула я неопределённо.

– Я серьёзно. Поедем. Отдохнёшь, развеешься, сменишь обстановку. У тебя же длинные выходные?

В ответ я кивнула: действительно, выходные длинные, я даже думала слетать к родителям на майские праздники, но потом решила, что не стоит. Всё равно в начале лета везти Кирилла. Ни к чему лишние хлопоты и расходы.

– Кириллу тоже на пользу пойдёт. Кстати, там не только Мила будет, ещё Максим с Егором – внуки Толика, они чуть старше Милы, и спаниель Веник – добрейшее создание. Компания подбирается просто отличная.

– Какого Толи? – из вежливости спросила я.

Ни на какую дачу ехать я не собиралась. Тем более, помимо матери Лёши, там ещё должен быть какой-то Толя, его внуки, а значит, и их родители, спаниель Веник и один бог знает, кто ещё. Единственное, что я хотела на самом деле – завернуться в одеяло с головой и пролежать так часов двадцать, а может быть сто.

Усталость накатывала на меня волнами. Изо всех сил я старалась взять себя в руки, но ничего не выходило. Помимо прочего, на меня давила обида. За себя, за Кирилла, за всё, что происходило со мной в прошлом и произошло сегодня. Ведь я прикладывала максимальные усилия, чтобы начать жить заново, ходить с гордо поднятой головой, но раз за разом сталкивалась с тем, что ничего не могла решить, никак не удавалось противостоять злу. Не могла защитить себя и главное – своего сына. Что ещё мне нужно сделать, сколько знаний, умений, сил приложить, чтобы, наконец, почувствовать себя в безопасности? Моральной, материальной, главное – физической.

Я готова была бороться с целым миром, но по факту не могла себе позволить малости – закрыться на несколько часов в комнате и не вставать с кровати. Не шевелиться. Не открывать глаза. Не силиться стать той, кем я не являлась никогда в жизни – железной леди.

– Толя – Анатолий Владимирович, муж моей матери, – сказал Лёша.

– Понятно. – Я кивнула и уставилась в окно.

Пока поднимались в лифте, вдруг поняла, что у меня совсем не осталось сил. Я попросту не могла больше никуда идти. Решила остаться дома. Закрыться на все замки и просидеть безвылазно выходные – вот такой нехитрый план. Потом? Я понятия не имела, что будет потом. Прямо сейчас я хотела забраться под одеяло. Не шевелиться, не открывать глаза…

– Мы с Кирюшкой останемся дома, – устало буркнула я, падая бесформенным мешком на банкетку в прихожей. – Сил нет.

– Это не дело, – ответил Лёша, сел на корточки рядом со мной, обхватил мои холодные руки тёплыми, большими ладонями, отчего тепло разбежалось по всему телу.

Я посмотрела на него, вздохнула, сосредоточилась, чтобы сдержать подступающие слёзы. Какое всё же заманчивое чувство – понимание, что рядом с тобой настоящий мужчина – стена, защита, опора…

В попытке спрятать глаза, вернее – слёзы в них, перевела взгляд на закрытую дверь, остановилась на Кирилле, который устроился в самом углу, обхватил руками коленки и обиженно сопел.

– Кирюш, подойди сюда, – позвала я.

Он покачал головой, отказываясь.

– Может быть, ты пойдёшь в комнату, включишь мультики? – предложила я то, на что сынишка соглашался всегда.

В ответ получила недовольный отказ.

В этот раз мы посмотрели на маленького, скрюченного мальчика вдвоём.

– Ты обещал показать мне новый трактор, – вставил слово Лёша. – Покажешь?

И снова молчаливое покачивание головы.

Я встала, подошла к Кириллу, взяла его на руки, он проворно обхватил меня за шею, уткнулся в неё носом, довольно вздохнул, расслабился. Стоило же мне сделать шаг в сторону комнаты, как он напрягся, а на втором изогнулся с громким рёвом. На третьем и четвёртом шаге я едва не оглохла от воплей и решила отойти обратно к двери. Там Кирилл перестал орать, хотя всхлипывание, дёргание и недовольное бурчание продолжалось.

– Он там! – заявил Кирилл, когда вроде бы успокоился.

– Кто? – нахмурилась я.

– Бандит.

– Его увезли полицейские, – возразила я и добавила для уверенности: – Его посадят в тюрьму.

– Нет, он прячется под диваном, – твёрдо проговорил Кирилл.

Лёша посмотрел на малыша, встал, отправился в комнату. Под низким диваном не мог поместиться даже ребёнок, но всё же… Он внимательно оглядел каждый угол, вслух отчитывался перед Кирюшей, что бандита нет под диваном, нет под кроваткой, под столом и в шкафу тоже нет. На все заверения Кирилл лишь мотал головой и твердил, как заговорённый, что бандит прячется под диваном, просто он стал невидимым.

В итоге мы нашли компромисс. Кирилл согласился посидеть на руках у Лёши, пока я собирала вещи. Для надёжности и моей безопасности парочка стояла в дверях комнаты. Кирилл напрягался, не шевелился и не сводил с меня глаз. Лёша осторожно покачивал малыша, попутно повторяя, что под кроватью бандита нет и в шкафу тоже.

Втроём мы отправились к Лёше. Речи о том, чтобы остаться в квартире, не было. Стоял вопрос, сможем ли мы вообще продолжать в ней жить, или Кирилл так и будет бояться «бандита»?

У Лёши нас ждала Алевтина Осиповна. В прихожей она недовольно посмотрела на внука, приветливо поговорила с Кириллом, не забыла напомнить помыть руки, а потом внимательно глянула на меня, словно рентгеном просветила, но от комментариев воздержалась. Ограничилась приветствием.

– Если не возражаете, я пойду. Сериал ждёт.

– Конечно, бабуль, – согласился Лёша.

– В любой момент звони, – отдала приказ бабушка и вышла за порог.

На дачу ехать всё-таки пришлось. Мила несколько раз за вечер подскакивала к папе с расспросами, что именно ей взять к бабушке. Кукольный замок можно или нет? А новые резиновые сапожки? Приедут ли Максим с Егором, ждёт ли её Веник? На все вопросы Лёша отвечал, что поездка откладывается, но маленькая упрямица гнула свою линию – расспрашивая то об одном, то о другом, или же начиная собирать рюкзак с самым-самым необходимым на даче. Надувным крокодилом, например, или новым самокатом.

Я не могла позволить, чтобы планы ребёнка ломались из-за моего нерационального упрямства. Ничего страшного не случиться, если мы с Кириллом составим компанию Лёше с Милой. Не съедят же меня, правильно?

Выехали рано утром. В шесть уже устроились в машине и тронулись в путь, который длился ни много ни мало, почти пять часов. Лёша за рулём напомнил мне того Алексея Викторовича Демидова, с которым я познакомилась в больнице – такой же спокойный и сосредоточенный.

Поездка с двумя детьми априори не может быть спокойной. Мы часто останавливались, то поесть, то пописать. Решали возникающие на пустом месте конфликты и споры, на ходу придумывали игры. Большая часть забот легла на меня, и могу сказать, что я справилась вполне успешно. Если дети и ругались, то быстро мирились, а серьёзных ссор не было вовсе.

За время нашего общения с марта по сегодняшний день я почти научилась лавировать в бушующем море под названием «угадай настроение погодок».

Мы свернули с трассы, проехали несколько километров по просёлочной дороге среди леса, который вовсю оживал после зимы, становился зелёным, пышным, шебутным от птичьего гомона. Резко повернули вправо, оказались перед шлагбаумом, за которым начиналась асфальтированная дорога и ряды коттеджей за невысокими заборами. Несколько поворотов, и мы остановились перед воротами одного из домов.

В калитку выглянула женщина, тут же закрыла её, а через мгновение ворота стали разъезжаться, открывая свободную площадку перед отдельно стоящим гаражом и виднеющимися хозяйственными постройками. Трёхэтажный кирпичный дом, добротный, но без архитектурных излишеств в виде эркеров или балюстрад, расположился левее. Вернее сказать, двухэтажный. Третий этаж больше походил на мансарду под покатой крышей. Там виднелась пара окон со светлыми занавесками и небольшой, скорее декоративный балкон.

– Мила! – услышала я женский голос, когда помогла выбраться из машины сначала Миле, а потом Кириллу.

– Бабушка! – ожидаемо запищала малышка и рванула навстречу женщине, которая присела на корточки, чтобы удобней подхватить внучку.

Невысокая, полноватая, в домашних бриджах и однотонной футболке. Следом прибежали два мальчика, чуть повыше и постарше Милы, они пихали другу друга, наперебой что-то рассказывали гостье, хватали за руки и куда-то тащили, явно собираясь тут же включить в свою игру. Под ногами юлой крутился чёрно-белый пёс, по всей видимости, Веник. Последним подошёл мужчина лет пятидесяти пяти, может быть старше. С оставшейся военной выправкой, но с уже плотным животом и боками. Лысый, с удивительно добродушным выражением лица, словно у сказочного волшебника.

– Познакомьтесь, это Люба, а это Кирилл, – представил нас Лёша, вставая между нами.

Меня он притянул к себе за талию, Кириллу же протянул руку, за которую тот уцепился.

– Анатолий Владимирович, – протянул мне руку мужчина. – А впрочем, какой же я Владимирович. Просто Толя! – улыбнулся он. – Правда, Мариш?

– Люба, – сдержанно ответила я.

– А ты, значит, Кирилл? – обратился просто Толя к Кирюше. Не дождавшись ответа, посмотрел в сторону оптимистично скачущего пса и сказал: – Ну что, Вениамин, принимай гостей. Веник – самая настоящая охотничья собака, – доверительно сказал Толя Кириллу и шепнул он заговорщически: – Представляешь?

– Мой дед – охотник, – Кирилл вышел вперёд. – У него есть ружьё. Я возьму его и поубиваю всех бандитов!

– Похвально, – одобрительно кивнул Толя. – Но убивать бандитов нельзя, так ты сам станешь бандитом. Их надо ловить и сажать в тюрьму.

– Тогда поймаю и сажу, – уверенно ответил Кирилл.

– Сработаемся! – протянул руку Толя, Кирилл степенно ответил на рукопожатие.

– Хорошо, что вы приехали, Люба, – быстро заговорила стоявшая рядом женщина. – Правильно сделали. Проходите-проходите, не стесняйтесь. Лёша, что ты стоишь как столб, веди гостей, показывай апартаменты. Ох, что это я?! Меня Марина Валентиновна зовут, я мама вот этого красавца, – она показала рукой на Лёшу, – и жена вот этого чудища, – со лукавым смехом она указала на просто Толю. – В молодости он знаете какой был? У-х-х! Все девчонки отдела ему глазки строили, а он меня выбрал.

За десять минут, пока мы обходили дом в компании Марины Валентиновны, которая почти сразу превратилась в просто Марину, я узнала, что дом этот они строили больше десяти лет и до сих пор работы непочатый край. Альпийскую горку на участке она сделала своими собственными руками – тут же мне с гордостью была продемонстрирована горка с небольшим водоёмом, водопадом и декоративным мостиком. Тюльпаны и нарциссы в этом году ранние, а вот за лилейники Марина волновалась – как перезимовали красавцы.

Заодно узнала, что Анатолий Владимирович полковник МВД в отставке, пенсионер. Большую часть лета он проводил здесь в компании Маши – совместной дочери, – и Веника. Марина приезжала на выходные, внуков привозили и того реже. Лёше вечно некогда, то дежурства у него, то срочные больные, а Максим с Егоркой чаще гостят у другой бабушки – первой жены Толи.

Маша и сейчас здесь, только убежала к подружкам. Нет, чтобы готовиться к экзаменам, носится целыми днями, хорошо – вечерами дома, хотя… всем известно, что глупостей можно и средь бела дня наделать.

Честно говоря, такая безостановочная болтовня дезориентировала, однако именно благодаря ей я внутренне расслабилась, поняла, что нахожусь в гостях у самых обычных людей. Заодно узнала немного о каждом члене семьи, что от кого стоило ожидать.

Внуки – жуткие хулиганы, но Мила их в этом запросто может переплюнуть. За малышнёй нужен глаз да глаз. Толя – душа человек, но стоит принять пятьдесят грамм горячительного – все разговоры только об охоте. Утки, гуси, кабаны… Вот кому это нужно в двадцать первом-то веке, спрашивается, когда прилавки ломятся от продуктов?! Маша же типичный подросток, пора бы уже повзрослеть, восемнадцать исполнилось, но воз и ныне там. Лёша таким, конечно, не был. Но Лёша с отцом жил, старшие классы заканчивал в Калининградской области, так что, точно сказать трудно. Может, Марине просто повезло – получила сразу взрослого сына, курсанта ВМА.

Между делом мне показали дом, в котором царил уют и порядок, даже пахло как-то по-особенному, по-домашнему. Чем-то неуловимо напоминало мой родной дом, несмотря на то, что ничего похожего не было.

Лёша занёс наши вещи в одну из спален на втором этаже, она находилась в торце, в отдалении от других комнат. Пока я оглядывала мебель из натурального дерева, нарочито простые занавески на окне, цветочные горшки с проклюнувшейся лавандой, услышала шёпот Марины, обращённый к сыну:

– Я вам вместе постелила. Правильно?

– Сама-то как думаешь? – усмехнулся Лёша. – Я в монахи не записывался.

– Вот как думаю, так и постелила.

Я предпочла «не услышать» разговор. Попросту не знала, как реагировать, да и нужна ли эта реакция – действительно, монах из Лёши не вышел бы. Уж слишком он… темпераментный, порой откровенно ненасытный.

Позже мы все вместе готовили обед, он же ранний ужин, который, судя по количеству яств, грозил перерасти в позднюю, а то и ночную, трапезу. Лёша и Толя приняли пост у мангала в отдельно стоящей беседке с удобной кухонной зоной, заявив, что мясо должны готовить мужчины, а к плову вообще женскому полу приближаться запрещено. Нам с Мариной достались банальные блюда вроде овощных салатов и картофеля.

Дети носились на только-только позеленевшем газоне, играли с Веником, выслеживали вылезших после спячки лягушек, пытались разжечь костёр, за что получили нагоняй от Марины. Ломились на декоративный мостик через пруд у альпийской горки, катались по очереди на качелях, играли в догонялки, футбол и пейнтбол воображаемыми ружьями.

Когда полукруглый стол в одной из беседок начал ломиться от наготовленного, а по участку стали разливаться ароматы еды и музыка, появилась Маша.

– Я Маша, – просто сказала она, подойдя ко мне.

– Люба, – ответила я.

– А там Кирилл? – показала она на группу носящей малышни.

– Да.

– Ладно, – кивнула Маша и отправилась в дом.

– Матери помочь не хочешь? – бросила ей вслед Марина.

– Не-а, – засмеялась Маша. – Зачем? Вы уже всё сделали, так-то.

– Так-то, – тихо передразнила дочь Марина. – Вот вы, Люба, разве могли так ответить матери в восемнадцать лет?

– Вряд ли, – согласилась я и пожала плечами. – Но сейчас дети другие.

Я не стала говорить о том, что и сейчас не посмела бы в подобном тоне ответить маме, а тем более отцу, как не посмела бы уйти из дома, когда готовятся к празднику. Да и мой отец не стал бы возиться с приготовлением еды. Скажет после трапезы «Спаси Христос» – вот и всё участие…

Плохо ли это, хорошо ли? Я честно не знала ответа. Взамен ни мне, ни моим братьям в детстве не приходилось трястись от страха, воображая бандита под диваном. Отец всегда был нашей безусловной защитой, стеной, крепостью – а это, как выяснилось, не столь уж мало.

Алкоголь на столе был, Марина торжественно вынесла бутылку вина, но после того, как все пригубили по глотку, к нему никто не прикасался. Непринуждённый разговор складывался сам собой, тёк неспешной рекой, виляя от одной темы к другой. Иногда мне задавали вопросы, на которые я не хотела отвечать, тогда Лёша ловко уводил беседу в сторону.

Выяснилось, что семья Лёши многое обо мне знает. Что-то рассказывала Мила, которая по простоте душевной делилась со всеми бабушками, дедушкой и тётей Машей новостями обо мне и Кирилле. Чем-то, оказалось, делился Лёша, причём со времён, когда я лежала в больнице.

Стрельба и взрыв в торговом центре потряс всех. Многие не отходили от экранов телевизора, новость о двух пациентках в ведомственной клинике, где работал Алексей, разлетелась по всем новостным каналам.

Лёша делился новостями с семьёй. Без подробностей, но всё же говорил о сложной пациентке, которая никак не хотела бороться за собственную жизнь, пока не взяла себя в руки. В каких словах и как он донёс до семьи, что непростая пациентка и Люба, появившаяся в его жизни – это одно лицо, я не знала.

Через час обильного ужина в калитку вошла женщина, приветливо махнув рукой.

– Бабушка! – завизжала Мила и рванула в сторону зашедшей.

– Не помешаю? – спросила подошедшая к беседке женщина.

Довольно молодая, на вид не больше пятидесяти лет, но заметно ухоженный вид подсказывал, что могло быть больше.

– Нелли, нет, конечно. Проходи, дорогая, – засуетилась Марина. – Машенька, принеси столовые приборы, – обратилась она к Маше под довольный писк Милы. – Садись. Где тебе удобно? Давай, сюда, – Она показала на свободное место рядом с собой. – Или к Толику поближе?

– Мне везде удобно, – улыбнулась Нелли и устроилась рядом с Мариной, напротив нас с Лёшей.

– Мне Алиночка сказала, что вы на дачу едете, вот я и поспешила навестить внучку. Не возражаешь? – спросила она Лёшу.

– Нет, – спокойно ответил он.

– А это Люба, – громко проговорила Мила, показывая на меня рукой. – Она хочет на папе жениться, только ничего не выйдет. У нас уже есть мама! Правда, бабушка? – обратилась она к пришедшей.

Передо мной за столом оказалась не кто-нибудь, а бывшая тёща Лёши, которая с живым интересом поглядела на меня. Показалось, что она видит все мои недостатки: появившийся жирок на боках, слишком большую грудь, скрытый свободным платьем живот, называемый в народе «женским», а по факту – просто дряблые, обвисшие мышцы, покрытые салом, ссадину на колене, и главное – шрамы, которые в тот момент жгли, пылали, сморщивались сами и тянули меня за собой.

– Взрослые сами разберутся, – назидательно ответила Нелли.

– Взрослые дурачки! – заявила Мила, тут же слезла с колен бабушки и отправилась к будке Веника.

– Не обращайте внимания, Люба, – поспешила сгладить неловкий момент Марина.

– Ох, как нехорошо получилось… – запричитала Нелли. – Простите, – обратилась она к нам с Лёшей. – Алиночка ничего не говорила про… – она неопределённо взмахнула рукой в мою сторону. – Что ты возьмёшь Любу… ох…

– Мне не приходило в голову докладывать бывшей жене о своей личной жизни, – спокойно ответил Лёша. – Вам свинину или, как обычно, рыбу? – перевёл он тему, давая понять, что обсуждать сложившуюся ситуацию больше не собирается.

– Рыбу, спасибо большое.

Глава 17

Несмотря на неловкую ситуацию за столом, остаток вечера прошёл нормально. Я чувствовала себя как на иголках, нервничала, однако постепенно внушила себе, что всё осталось по-прежнему. Ничего не изменилось. Тектонические плиты не сдвинулись. Земля всё так же крутилась вокруг своей оси. А бывшая жена оставалась бывшей и жила на другом континенте.

Ночью… ночью я впервые за всё время нашего общения отказала Лёше в близости, несмотря на то, что предательский организм требовал свою порцию удовольствия. Липкое чувство, что меня сравнивают с Алиной, примеряют на меня чуждый мне наряд, приглядываются в надежде найти различия и находят, не давало покоя. Спрятанная за семью замками ревность поднимала голову и начинала шипеть, подпуская яда в кровь.

– Ладно, хорошо, – только и ответил Лёша на мой нервный отказ.

Я же подумала о том, что ничего хорошего в сложившейся ситуации не было и быть не могло. Мне не стоило приезжать на эту злосчастную дачу, а если совсем откровенно – начинать отношения с собственным врачом. Вообще начинать какие-либо отношения.

Предаваясь самоедству, я отвернулась к стене и долго пыталась уснуть, успокоив себя словами: «утро вечера мудренее».

Утро действительно оказалось мудренее, вернее спокойней, и это было даже не утро, а послеобеденное время. Я просыпалась несколько раз, с трудом открывала глаза, натыкалась на полутьму в комнате, не слышала ничего и никого и снова проваливалась в безмятежный сон. По моим ощущениям стояла глубокая ночь.

Окончательно проснулась, с удовольствием потянулась, посмотрела на шторы, за которыми оказались плотные жалюзи, глянула на телефон и обомлела. Столько времени я не спала уже очень, очень давно. Подскочила, схватила халат, рванула в ванную комнату, спешно привела себя в порядок, быстро переоделась и спустилась вниз.

На первом этаже, в просторной гостиной, которая занимала добрую половину пространства, было пусто, точно так же пусто было в кухне. Я выбралась на улицу и резко сощурилась от яркого солнечного света, ударившего в лицо.

Участок был тих и пустынен. У крыльца крутился неугомонный Веник – точную кличку дали псу, только «электро» нужно было добавить: Электровеник.

Я оглянулась, пошла на противоположную сторону дома, где располагались беседки, альпийская горка и детская площадка – тишина. Собралась было позвонить Лёше, как услышала голос Толи:

– Утра доброго. Лёша с детьми и Мариной ушли на озеро кормить уток.

– Доброе утро, – кивнула я, не зная, что ответить.

– Очень Лёша переживал, чтобы детские крики не разбудили тебя, – довольно продолжил Толя. – Чайку?

На столе в беседке красовался самовар. Огромный, самый настоящий, издающий особенный аромат, который ни с чем не сравнится. Пахло травяными настоями, иван-чаем, чабрецом, мятой и дымком.

– Да, спасибо! – Я решила, что отказываться не стоит.

Через десять минут мы сидели вдвоём, в чашках остывал горячий чай, на столе устроились розетки с вареньем, мёдом, сдобные булочки, фрукты и россыпь печенья, сушек и баранок, как на картине «Купчиха за чаем» Кустодиева. Не хватало лишь арбуза, не сезон.

– Ну, рассказывай, – без всяких вступлений начал Толя. – Каких бандитов постоянно ловит Кирилл?

– Он просто играет… – опешила я, не зная, что ответить.

– Ясно, что играет, а не настоящих ловит, но всё-таки?

Я нервно повозила чашкой по столу, чувствуя, как начинаю краснеть. Рассказывать постороннему человеку о своих трудностях не хотелось, тем более о таких. Признаться, что однажды дала повод для избиения собственному мужу. Позволила повторить это раз, второй, третий… Рассказать, как убежала, снимала сначала квартиру, а потом комнатушку в общежитии…

– Послушай меня, девочка, я не хочу лезть тебе в душу, но твой сын постоянно твердит о бандите, ты сама похожа на человека, которому нужна помощь. И, прости, твои колени красноречивей всяких слов.

Машинально я натянула подол ниже. Действительно на коленях были небольшие ссадины, скорее покраснения, я не думала, что они заметны.

– Синяк у локтя, – продолжил Толя. – И на кисти руки, – он показал пальцем на крошечный синячок, который остался с позапрошлой встречей с бывшим мужем.

Я уставилась на руку, нахмурилась, судорожно соображая, что сказать и стоит ли вообще разговаривать на эту тему. Не лучше ли пойти к озеру, где бы оно ни находилось, забрать Кирилла и уехать домой? Ну… пусть не домой. В гостиницу, хостел, к чёрту на рога, только подальше от настойчивых, припечатывающих интонаций Анатолия Владимировича – в тот момент он не был «просто Толей».

– Отставим в сторону пошлые намёки на стёртые коленки, очевидно, что ты упала, и не просто упала, а тебя толкнули, а судя по синяку на руке – дёрнули. Это вполне могла быть случайность, но обычно в этом случае люди рассказывают, откуда у них синяки и ссадины, ты же – молчишь.

Что я должна была ответить?

– Я много лет проработал в органах, таких дурёх, как ты, перевидал не сотни, а тысячи. Понимаешь, ты-ся-чи! Некоторых из них позже находили мёртвыми, или они сами оказывались на скамье подсудимых. Лёша не сможет круглые сутки находиться с тобой рядом, а тебе и, главное, твоему сыну нужна помощь. Расскажи, кто он, и я подумаю, что можно сделать.

– Эм… – промямлила я, всё ещё сомневаясь.

– Нас никто не слышит, – подбодрил Толя, обводя рукой пространство вокруг беседки.

Собравшись с духом, я всё-таки рассказала. Не всё, самое основное. Не стала уточнять, где и при каких обстоятельствах мы с Ильёй познакомились. Про бесконечные унижения и претензии тоже промолчала. Стыдно. Били меня, и стыдно было тоже мне!

– Что ж, надо посмотреть, что там за человечек… – задумчиво отозвался Анатолий Владимирович. – Что из себя представляет. Если потенциальный уголовник – одна история, можно упаковать далеко и надолго, накуролесил он на приличные статьи. Там, глядишь, и не выйдет на свободу с чистой совестью… А если ссыкун, который только один на один женщину гонять может – другая. В какое, говоришь, отделение его отвезли?

Я назвала номер отделения полиции и даже вспомнила фамилию сержанта, который настаивал на медицинском освидетельствовании.

– Вот и хорошо, вот и умница, – улыбнулся просто Толя. – Ты здесь завтракай, мёд у нас горный, у родственника своя пасека, замечательный мёд… – задумчиво пробурчал он, вставая со стула. – Мне пару звонков нужно сделать.

Я осталась за столом, совершенно ошарашенная и озадаченная, не понимающая, каким образом, почему и зачем выложила всё незнакомому человеку. «Я много лет проработал в органах»… Все-таки звание полковника дают не зря, – единственный вывод, к которому я пришла.

Чуть позже весёлая и довольная компания из четырёх детей и двух взрослых вернулись от озера. Дружно обедали, с аппетитом уплетали всё, что было поставлено на стол. Даже Кирюшка, будучи малоежкой, осилил первое и второе.

Попытка уложить детей спать провалилась, максимум, чего мы добились – ребятня дисциплинированно забралась в кровати, надев пижамы, а уже через несколько минут они с энтузиазмом громили одну из комнат, дружно превратив пространство в поле для битвы в открытом космосе. Пришлось отпускать на улицу в надежде, что вечером лягут спать пораньше.

Катались на велосипедах, Кирюше тоже нашёлся аппарат – велосипед, из которого выросли Максим и Егор. Мальчишки рвались вперёд, только бесконечные окрики и замечания, чтобы не вылетели на перекрёсток, под колёса автомобилей, останавливали их. Водители, как правило, ехали медленно, смотрели в оба. Со всех сторон и обочин, в любой момент мог прилететь мяч, самокат, свалиться под колёса ребёнок или щенок. Много ли надо для серьёзной травмы? Всем приходилось держать ухо востро.

У Кирилла перебирать педалями получалось хуже всех, Максим с Егором посмеивались над ним, особенно над парой дополнительных колёс на велосипеде. Он, конечно, обижался, дулся, но быстро сменял гнев на милость и снова пытался угнаться за товарищами.

Миле тоже доставалось от братьев, той в основном по причине того, что она – девчонка. Что, по мнению двойняшек, было похуже, чем космический слизень. Правда Мила не уступала, обижаться не думала, бросалась обидными кличками, умудрялась обгонять и бесстрашно вступала в драки, которые сразу пресекались взрослыми, но ведь вступала. С полной верой в собственную правоту и силы.

На обратном пути Мила неожиданно свернула в узкий проулок между больших, вычурных домов с высоченными заборами, которые выглядели несколько чужеродно среди коттеджей средней руки, в основном двухэтажных, и невысоких заборчиков.

Лёша спешно пошёл за дочкой, мы всей компанией свернули в тот же проулок. Макс с Егором уверенно покатили вперёд, махая руками и громко вопя приветствия. Вообще, мальчишки были на редкость шумными, шебутными, непоседливыми. Не один раз за вечер у меня мелькала мысль, как же хорошо, что они не мои сыновья.

У следующего за огромным домом строения, у резной калитки стояла вчерашняя гостья, обнимаясь с Милой.

– Я у бабушки останусь! – требовала малышка у папы.

– Может быть, ты для начала спросишь бабушку? – пожурил Лёша дочку.

– Бабушка?! – требовательно произнесла та в ответ.

– Конечно, оставайся, – улыбнулась Нелли, кивнув приветливо в мою сторону. Мы с Кириллом остались в стороне. – Лёша, я приведу вечером Милу, разреши остаться.

– Она точно не помешает?

– Точно, – засияла Нелли.

– Веди себя хорошо, – назидательно сказал Лёша и поцеловал Милу в нос, от чего та сморщилась, воображая, вытерла рукавом кофточки лицо.

– Подождите, я вам сейчас угощения вынесу, – засуетилась Нелли. – Утром, чтобы руки занять, пироги затеяла, напекла целый таз, а куда мне одной? Есть с брусничным вареньем, – сказала она Лёше, отчего тот наиграно потёр руки.

– Ждём, ждём, – сказал он.

– Ждём, ждём! – подхватили Максим с Егором, начав скакать на месте с криками индейцев из старых вестернов.

К вечеру, после бесконечной суеты с неугомонными детьми и одним русским спаниелем, я стояла под душем и бесцельно гоняла воспоминания о прошедшем дне. О том, как всё хорошо и в то же время… странно. Да, пожалуй, странно.

Выбралась из ванной на цыпочках, прислушиваясь к затихшему второму этажу. Макс с Егором крепко спали на двухъярусной кровати в комнате, которая была отведена им с самого рождения. Кирюшку устроили в комнате Милы, притащив откуда-то вторую детскую кровать. Оба посапывали, растянувшись на простынях. Было ясно, что до утра их не разбудишь и из пушки – умаялись за день. Под окном, у батареи, стояла кукольная кроватка, где под пуховым платком «спали» монстры. Один ярко-розовый, второй синий, рядом с ними устроился Кирюшкин плюшевый попугай. Мила постаралась, уложила.

Вышла из полутёмной детской, услышала голос Лёши, он с кем-то разговаривал по телефону, очевидно не в нашей комнате. Оглянулась. Звук шёл из-за одной из дверей. Я прекрасно понимала, что нужно отойти в сторону, что подслушивать плохо, но услышанное: «Алина» остановило меня. Буквально приклеило к полу у едва приоткрытой двери.

Я не слышала то, что бывшая жена говорила Лёше – видимо он был в наушниках, – зато хорошо слышала самого Лёшу.

– Да, всё хорошо.

– Естественно, помню про тонзиллит. Мы промываем, Мила не в восторге, но знает, что надо.

– За кого ты меня принимаешь, конечно, она обедала.

– Не переживай, всё хорошо.

– Не плачь. К пациентам пойдёшь с сопливым носом? Ну-ка, перестань. Хвост пистолетом, грудь колесом. Вперёд!

– Хорошо.

– Хорошо.

– Это было твоё решение, а не моё, давай не будем об этом.

– Ладно…

– Конечно, всем передам привет.

– Завтра позвоним.

– Пока.

Я отскочила от двери, как ошпаренная. Юркнула в комнату, отведённую нам с Лёшей, шлёпнулась на кровать, обхватила пылающее лицо ладонями, молясь только об одном, чтобы Лёша не сразу зашёл ко мне. Сходил попить, поесть, в уборную, на ночную пробежку – куда угодно, но не сюда прямо сейчас, когда моё сердце колотилось как шальное, а щёки пылали, как на костре инквизиции.

Бог или тот, кто сверху, услышал мои просьбы. Шаги Лёши сначала приблизились к двери, потом отступили. Прислушавшись, я поняла, что он спустился на первый этаж. Что ж, у меня появилось время прийти в себе.

Ничего особенного не случилось. Да, очень плохо и некрасиво, что я подслушала разговор своего мужчины с бывшей женой, но… жена бывшая. Бывшая! Быв-ша-я! БЫВ-ША-Я! И я не услышала ничего, от чего стоило бы нервничать. И какого чёрта я вообще должна волноваться, если не собиралась связывать свою жизнь с Лёшей? Вообще, ни с кем не собиралась.

Впрочем, обманывать себя получалось плохо. Несколько месяцев назад я действительно верила, что наши отношения – временные. Всего лишь секс, который необходим моему организму, как бы ни было изувечено тело. Секс. Мягкий, грубый, частый, редкий, откровенный, нежный, но всё-таки просто секс. Несколько месяцев назад мы просто трахались, и я считала это нормальным. Не помышляла ни о чём другом, более того – категорически не хотела.

Сидя в комнате на даче родителей Лёши, я поняла, что хочу стать частью этой семьи. Большой, дружной, шумной, говорливой. Бесцеремонной и тактичной, смешной и серьёзной – сколько людей, столько можно подобрать эпитетов.

Всё происходящее было для меня в новинку, удивительным. Я смотрела по сторонам, как обалдевшая от взрослой жизни старшеклассница. Марина с Толей поздравляли по видеосвязи отца Лёши – Виктора и его жену с праздниками, перекидывались шутливыми репликами, рецептами, обычной болтовнёй от рецептов салатов до комплиментов новой стрижке. Бывшие сваты не плевали друг другу вслед, а радушно приглашали в гости и передавали друг другу гостинцы. И даже легендарная Алевтина Осиповна уже не казалась воплощением солдатской муштры.

Разговор Лёши с Алиной почему-то не вписывался в этот идеальный, утопический мир, созданный потоком моих взбудораженных мыслей.

– Привет, – прервал меня Лёша, заходя в дверь. В руках он держал бутылку вина, два фужера и пластиковый контейнер с лёгкими закусками – сырной нарезкой, ветчиной, виноградом. – Прости, нужно было поставить на поднос, зажечь свечи, но побоялся, что навернусь с лестницы с этим добром, и будет мне вместо уютного междусобойчика пара сломанных рёбер. Не откажешься? – Он показал взглядом на бутылку белого вина.

– Не откажусь, – согласилась я.

– Вот и отлично. – Он нагнулся к тумбочке, покопался там, достал штопор.

Я же заметила, как он отодвинул и перевернул совместную фотографию с Алиной, которую, видимо, спрятали от греха подальше, вернее, от меня, узнав, что Лёша приедет не один.

– Не прячь, – сказала я, открывая контейнер с едой. – Тебе не кажется, что глупо прятать фотографию бывшей жены, когда я второй день гощу в этом доме, виделась с её матерью и занимаюсь с её ребёнком?

– Тебе это неприятно? – в лоб спросил Лёша, протягивая мне фужер вина.

– Мне… странно, – не стала я лукавить. – Ты каждый день общаешься с Алиной? Нелли знала, что вы с Милой приедете сюда, только что ты говорил с ней…

– Подслушивала?

– Случайно услышала.

Я решила, что игра в кошки-мышки хороша в школьном возрасте, а в нашем случае это было слишком большой роскошью. Недопустимой. Если бы я в своё время озвучила свои сомнения Илье и получила на них правдивый ответ, со мной не случилось бы то, что случилось. Как минимум, мои пальцы остались бы целы, а как максимум – я бы не рванула из Новосибирска в неизвестность за лучшей долей и не оказалась бы в злосчастном торговом центре, под обстрелом, рядом с эпицентром взрыва.

Лёша внимательно и как-то удивительно мягко на меня посмотрел. Появилась привычная ямочка на щеке, от чего тёплые, мягкие мурашки пробежались по спине, переместились на живот и осели внизу, свернувшись мурлыкающей кошкой.

– Почти каждый день, иногда несколько раз в день. Она звонит Миле, мы звоним маме. Когда Мила станет постарше, сможет звонить сама, пока она не слишком понимает, что такое разница во времени. Она знает про часовые пояса, может, если попросить, посчитать, сколько сейчас времени в Бостоне, но это не останавливает её, когда она решает поговорить. До конца понять, что у мамы глубокая ночь или напряжённый рабочий день, когда у нас уже отдых, она не может. Если дать ей волю, она будет названивать без перерыва, приходится контролировать.

– Ясно.

– К тому же Алина рассказывает мне об особенностях здравоохранения в США, протоколах лечения – это очень интересно. На самом деле мы можем говорить часами, у нас много общего.

– Зачем тогда развелись? – не удержалась я от колкости.

Ревность… ревность вовсю бушевала во мне, плясала на костях брака Лёши и требовала закопать его поглубже, чтобы не осталось и следа. В то же время умом я понимала, что необходимо отбросить в сторону иррациональные эмоции. Никогда и никуда следы от брака Лёши не денутся, так же как не денутся следы от моего брака, точно так же, как шрамы на моём теле останутся навсегда.

– У меня с коллегами тоже много общего. С Евстигнеевыми особенно, может, помнишь его? Но уж прости, распивать вино в интимной обстановке, спать с ним и тем более жениться на нем у меня желания не возникает, – ухмыльнулся в ответ Лёша.

Глава 18

Я выходила замуж. Это был совершенно осознанный, продуманный и желанный шаг. Я верила, знала – всё получится. У нас всё будет хорошо.

Мы шли к этому решению больше года. Если считать с момента знакомства, то почти два. Какое-то время после майских праздников, проведённых на даче Лёшиных родителей, мы жили отдельно. Я цеплялась за свою самостоятельность, возможность жить только для себя и сына, в итоге нам приходилось разрываться, пытаясь успеть и здесь, и там.

Летом я отвезла Кирилла к родителям, Лёша отвёз Милу к своим в Калининградскую область. Мы, наконец-то, остались наедине. Несмотря на то, что я безумно скучала по сыну, то лето стало по-настоящему волшебным для нас. Мы много гуляли, выбирались за город, ходили в камерные и пафосные рестораны, в кинотеатры, на выставки, иногда попросту не выходили из квартиры, проводя всё время в кровати.

Пожалуй, столько секса в моей жизни не было никогда. Мы не просто трахались, мы любили друг друга – ошеломительная, сногсшибательная разница между этими понятиями впервые предстала передо мной во всей красе. Раньше я попросту не понимала её, не видела. Секс – был сексом. Любовь? Любви в моей жизни не было вовсе.

Тем летом мы вырвались на несколько дней в Калининградскую область, где в городке Светлогорск жил отец Лёши со своей женой, а когда-то рос сам Лёша. Что сказать? Я влюбилась в этот небольшой, словно сошедший со страниц доброй средневековой сказки городок на берегу Балтийского моря.

Там же я поняла, откуда у Лёши увлечение глиняными домиками-подсвечниками. Мало того, что они продавались в каждой сувенирной лавочке, соблазняя туристов, сам город напоминал сувенир среди высоких, важно покачивающихся сосен. Казалось, из домиков в традиционном немецком стиле вот-вот выскочат сказочные герои – те самые гномики, которые, по мнению Милы, жили в коллекционных подсвечниках. Городок на полках московской квартиры был частью малой родины Лёши, именно потому он так дорожил им.

В те выходные произошло два знаковых для меня события. Первое: я перестала болезненно стесняться собственных шрамов. Приняла их частью себя, как светло-русые волосы, объёмную грудь, живот, который, несмотря на занятия спортом и ограничения в еде, становился плоским только после нескольких дней тотального голода.

Я не идеальна, моя внешность не безупречна. Я не стану такой, как в семнадцать, двадцать, двадцать пять лет. Не буду тонкой моделью, не превращусь в звонкую нимфетку, а если такое вдруг случится – это буду уже не я. А значит, всё хорошее, что случилось со мной, тоже исчезнет.

Помог мне в этом Виктор – отец Лёши. Они были удивительно похожи, настолько, что я растерялась в первое мгновение, когда познакомилась с ним и его женой Тамарой. Мы приземлились в аэропорту Калининграда, вышли в терминал, где нас встретили родители Лёши вместе со скачущей, как неугомонная бабочка, Милой.

– Привет, – сказал Лёша, держа одной рукой Милу, а второй обнимая меня. – Это Люба, я вам про неё рассказывал, а это – мой отец Виктор Павлович и мама Тамара Львовна.

Я уже знала, что Лёша называл мачеху «мама Тамара», так повелось лет с десяти-двенадцати, точнее он не помнил. С тех пор у него была мама – уже знакомая мне Марина Валентиновна, – и мама Тамара.

– Господи, ты ещё паспортные данные продиктуй для пущего формализма, – вскинула руки Тамара Львовна. – Тамара, – сделала она шаг вперёд, на секунду замялась, а потом порывисто обняла меня.

– Виктор, можно просто Витя, – просто сказал отец Лёши.

– Мы налегке, на электричке добрались бы. Зачем мотались? – крепко обняв отца, заметил Лёша.

– Это ты у женщин своих спрашивай, – засмеялся Виктор, кивнув на Тамару и пищащую от восторга Милу.

Погода стояла жаркая, перечёркивая все мои представления о Балтийском побережье. Никакого шквального, холодного ветра, суровых волн, высокой влажности. Сразу по приезду, не успели мы занести сумки в комнату, которую нам выделили, Мила запричитала, что хочет на пляж. Сейчас-сейчас.

Лёша посмотрел на меня вопросительно, я согласилась. Дорога заняла немного времени, в Калининграде мы заехали в ресторан, где сытно пообедали, так что ни усталости, ни голода я не чувствовала, лишь нетерпение разглядеть поближе место, куда мы приехали.

Пока автомобиль рулил по камерным улочкам, среди небольших вилл и частных домов в старинном стиле, я не отлипала от окна, не верила своим глазам. Неужели то, что я вижу, существует на самом деле? Не сон, не иллюзия, а реальный городок?..

Я быстро переоделась в закрытый купальник, надела лёгкое платье и босоножки на плоской подошве, захватила шляпу, солнечные очки и яркое парео, чтобы скрыть шрамы на спине.

Сколько бы Лёша ни говорил мне, что рубцы затянулись, многих не видно, а на те, что заметны, не стоит обращать внимания, я не так не считала. Они уродовали меня, мою некогда гладкую, красивую кожу. Даже наедине с ним я старалась прятать следы осеннего происшествия. Очень глупо, ведь к каждому шраму Лёша лично приложил руку, как и к самому факту того, что я осталась жива. Но я продолжала прятать свои шрамы, как нечто постыдное.

Из ванной комнаты выходила всегда в халате, покупала неглиже, прикрывающее спину и живот, старалась лишний раз не показываться обнажённой на глаза. Я чувствовала молчаливое раздражение Лёши от моего поведения, однако ничего с этим не делала, главное – не собиралась.

На пляж решили пойти всей семьёй, заодно показать мне достопримечательности, которые встретятся по пути. Поговорить, познакомиться поближе. Я восхищённо смотрела по сторонам, удивлялась увиденному.

Мне, родившейся в селе среди тайги, росшей в закрытой религиозной общине, после уехавшей в большой сибирский город, архитектура Светлогорска казалось настоящей диковинкой.

На пляже все быстро разоблачились. Мила каждую секунду дёргала папу, требуя сейчас же пойти в море, ей не терпелось показать, как она научилась плавать. Правда в нарукавниках и надувном круге, но никаких сомнений в том, что она плыла сама, возникать не должно.

Тамара тоже поспешила в море, заявив, что не каждый день выпадает столь хорошая погода и нужно пользоваться удачей. Виктор уселся на шезлонг, нацепив на голову кепку.

– Хорошо здесь, – довольно проговорил он. – Когда-то я каждый год ездил на юг. Свозить ребёнка на море было обязательной программой, считалось, что иначе он будет болеть целый год. А увидел побережье Балтийского моря и плюнул на все юга вместе взятые, а ребёнок, – он махнул в сторону Лёши с Милой, – и не думал болеть.

– Меня не возили на море, я тоже не болела, – поддержала я беседу.

– Когда мы познакомились с Тамарой, у неё был рак, а ей страшно хотелось на море. Какой юг при онкологии?.. Мы поехали сюда, в санаторий. Вот здесь-то я и сделал ей предложение, она ответила, что если выживет – обязательно выйдет за меня, и мы переем сюда. Как видите, переехали.

– Рак? – растерялась я.

Как любого человека меня пугало одно слово «рак», онкология в моём сознании была равна приговору. Мучительной смерти.

– Никаких сомнений, я лично ассистировал Бачинскому на её операции. Слышали, наверное, про Бачинского?

– Нет, – призналась я.

– Ну и слава богу, – кивнул Виктор. – Так вот, Бачинский тогда сказал, что у девочки шансов нет. Он на операцию согласился, потому что родителей её знал, не хотел надежды лишать. Но она выжила, говорит, благодаря мне. А я думаю – Балтийскому морю.

Я растерялась, не знала, что ответить.

– Загрузил я тебя своими воспоминаниями, – улыбнулся Виктор. – Ностальгия что-то накатывает, сердце надо проверить, – усмехнувшись, продолжил он. – Сходи лучше, искупайся.

Посмотрела на море. Лёша отошёл далеко от берега, держал за руки довольную Милу, которая отчаянно била ногами по воде, изображая неизвестный стиль плавания. Подтянула парео на плечи и осталась сидеть на месте.

Скинуть кусок яркой ткани прямо посредине людного пляжа, оголить спину, я никак не могла. Тысячи взглядов, ещё не обращённые ко мне, уже прожигали во мне дыру размером с вселенную. На физическом уровне я чувствовала ужас, страх, отвращение, которое вызовет моё уродство. Пусть мнимое, я хорошо понимала это, но сделать с собой ничего не могла.

– Можно посмотреть вашу спину, Люба? – вдруг услышала я. – Чисто профессиональный интерес. Краем глаза я видел следы работы сына, но хотел бы рассмотреть поближе.

– Прямо здесь? – опешила я.

– Почему нет? – ответил Виктор. – Живот – это, пожалуй, слишком интимно, хотя для врача не существует понятия «слишком», но спину можно и здесь посмотреть.

– Хорошо, – неуверенно кивнула я и повернулась спиной к говорящему.

Сначала я почувствовала взгляд, он ощущался настолько явно, что становилось не по себе. Потом несколько лёгких, при этом уверенных прикосновений, вернее сказать пальпаций.

– Здесь след от слепой раны, – услышала я за спиной.

– Да, – кивнула я. – Там осколок остался, при первой операции решили не трогать, опасно, а он через несколько дней сдвинулся…

– Алексей говорил. Задала ты жару врачам, Любовь Петровна Барханова. Три консилиума за сутки – не шуточки. Лёша тогда пару суток не спал точно, а может и больше. Урывками, по полчаса-часу, и то на диване в ординаторской.

– Он не рассказывал…

– А зачем рассказывать, если результат налицо – твоя жизнь. Знаешь что, ты только Лёшке не говори, зазнается, у него действительно волшебные руки. Лучше бы никто не сшил.

– Лучше бы этих шрамов не было вообще, – буркнула я про себя, но Виктор меня услышал и отреагировал:

– Почему это? Мы, хирурги, смотрим на шрамы, как на историю жизни человека. Понимаешь? Это не просто шрамы, которые тебя якобы уродуют, – я попыталась возразить, уж слишком в лоб было сказано, но не успела. – Я не первый год на свете живу, что-то знаю и вижу. Твои шрамы – это история о том, как ты спасла своего сына. Понимаешь? Возможно, это была случайность, возможно, чудо или твой бессознательный выбор, но шрамы – свидетельство тому. Я долгое время работал в онкологии, видел, как уходили совсем молодые люди, иногда дети. Поверь, есть тысячи родителей, которые, не раздумывая, получили бы такие шрамы или вовсе умерли ради своих детей, но жизнь не дала им такого шанса. Тебе же дала – это огромная удача. А ещё свидетельство, что тебя оперировал лучший хирург, – легко добавил Виктор, подмигнув с широкой улыбкой.

В это время подошли Лёша с Милой, последняя цокотала зубами, рьяно доказывая, что вовсе не замёрзла, готова проплавать ещё час, а лучше миллион лет.

– О чём болтаете? – поинтересовался он.

– Рассказываю о янтаре, предлагаю на обратном пути пройтись по магазинам.

– О, да. Быть в Калининграде и не разжиться солнечным камнем – преступление, – засмеялся Лёша.

– Я тоже хочу солнечный камень! – заявила Мила.

– Конечно, – улыбнулся Лёша.

Через десять минут я пошла в море с Лёшей. Скинула парео и пошла. И знаете, никто не смотрел на меня, а если и разглядывал, то я этого не замечала. Я шла босиком по тёплому песку за руку с самым потрясающим мужчиной в мире. В нос ударял непередаваемый запах моря, совершенно новый для меня, незнакомый и удивительный. Тело окутывал тёплый бриз, плечи припекало солнце. Я была жива, здорова, впереди меня ждала целая жизнь, а самое главное – мой сын был жив и невредим! А шрамы? Шрамы всего лишь история моей жизни, такой, какая выпала. Такой, какую я собиралась построить сама. Своими силами, знаниями, умениями, любовью.

Второе событие случилось вечером, после семейного, уютного вечера. Мы вдвоём отправились на прогулку по пряничному городку – почему-то именно такой эпитет крутился в голове. Снова прогуливались по набережной, смотрели на отблеск фонарей в тёмном, немного пугающем море, на яркие, невысокие домики. Любовались луной, которая выплыла из-за единственной тучи и освещала наш путь.

Именно тогда Лёша сделал мне романтичное, как в кино, предложение. Он встал на одно колено при свете луны и протянул кольцо с солнечным камнем. Позже он признался, что у него было припасено другое, более классическое, но видя мою реакцию на окружающую меня красоту, насколько я была очарована городом и всем, что видела в нём, он решил, что янтарь будет выглядеть символичней. Я честно сказала, что пока не готова ответить согласием, но и отказываться у меня желания не было. Просто хотела ухватиться за счастливый миг и держать его крепко-крепко, не отпускать никогда в жизни.

– Вернёмся к этому вопросу через год, – с мягкой улыбкой ответил Лёша.

– Если ты всё так же будешь хотеть жениться на мне, – засмеялась я, на удивление самой себе легко и беззаботно.

Малознакомое чувство щекотало солнечное сплетение, куталось в мурашках, которые разбегались по всему телу на тонких, тёплых лапках, а после устраивались довольной, мурчащей кошкой внизу живота.

– Захочу, – уверенно ответил он.

– Поживём год вместе, посмотрим, – улыбнулась я.

– Почему ты думаешь, что я не смотрел раньше? – задал он вопрос. – Меня потянуло к тебе сразу, со страшной силой, но это не значит, что я не смотрел, какой ты человек, не приглядывался, какая мама, как относишься к детям, людям, животным. Какая хозяйка, в конце концов.

– Ты купился на блины, – глупо засияла я.

– Вообще-то, сначала на задницу, – прыснул Лёша.

И мы продолжили прогулку, крепко сцепив руки замком. Время от времени я поглядывала на кольцо и не верила своим глазам. Синий янтарь настолько меня поразил, что на следующий день Лёша купил мне серьги в комплект.

К осени мы окончательно съехались. Я забрала все свои вещи и вернула хозяйке ключи от квартиры. Стало неудобно добираться на работу, но это незначительное неудобство с лихвой покрывала моя новая жизнь с радостями, приятными волнениями, проблемами, бесконечной спешкой, детской ревностью, моей время от времени вспыхивающей неуверенностью и сладкими воскресными утрами, когда никуда не нужно спешить. Дети отсыпались после активной недели, а у нас с Лёшей выпадала возможность неспешно любить друг друга.

Благостным прошедший год назвать нельзя. Трудности поджидали буквально на каждом шагу. Удалось перевести Кирилла в садик Милы, поначалу в её, разновозрастную группу, в которой сынишке категорически не понравилось.

Он капризничал, устраивал истерики, сидел, насупившись, целый день. Мила не собиралась помогать адаптироваться Кириллу. Группу она считала своей территорией, с трудом смирившись с тем, что в их с папой доме поселилась чужая тётя с ребёнком, потому не собиралась сдавать позиции в садике. В итоге Кирилла перевели в группу по возрасту, и всё постепенно стало налаживаться. Мила сменила гнев на милость, и когда мы приходили их забирать, она довольно щебетала с Кириллом и щедро делилась игрушками.

Мила по-прежнему не уставала подчёркивать, что я собираюсь вероломно жениться на её папе, вот только ничегошеньки у меня не выйдет – у них уже есть мама. В сознании пятилетней девочки «жениться» значило зайти в церковь в белом красивом-прекрасивом платье, где у алтаря невесту ждал жених с шаферами и подружки невесты.

То, что мы жили под одной крышей и ночевали с её папой в одной кровати, не значило ровным счётом ничего. Впрочем, в рассуждениях малышки имелось зерно истины – с точки зрения закона.

Помимо совместных праздников, походов выходного дня в зоопарк, парт аттракционов или игровой центр, ежедневной борьбы со вспыхивающей, как лесные пожары, детской конкуренцией, ревностью, ссорами и драками, мы пережили ветрянку. В садике объявили карантин, не успели мы обдумать план действий, как наша неугомонная парочка покрылась характерной сыпью и выдала температуру.

Кирилл переносил ветрянку легко. Температура не поднималась выше тридцати восьми с половиной. Небольшая вялость, слабость, зуд – вот и всё. Миле досталось намного сильнее. Несколько ночей я не смыкала глаз, при этом мне приходилось ходить из угла комнаты в угол, покачивая Милу, а ведь она была крепенькой пятилетней девочкой, совсем не былиночкой.

Лёша пытался забрать дочку, но малышка цеплялась за меня мёртвой хваткой, начинала отчаянно плакать: «мама, мама, мамочка». Я тут же забирала Милу обратно. Неважно, как сильно я хотела спать, насколько уставала, как у меня болели руки и спина – слышать, что ребёнок плачет, зовёт маму, было невыносимо. Если мои руки хоть как-то скрашивали состояние малышки, я готова была потерпеть.

Несколько дней ветрянки прошли для меня как в аду. На помощь нам пришла Алевтина Осиповна, заявившись без приглашения. Она тут же начала наводить свои порядки, устанавливать режим сна, питания, строго следить за приёмом медикаментов. В последнем она умудрялась поставить на место даже собственного внука, который, на минуточку, был доктором медицины!

На раздражение, тем более борьбу с Алевтиной у меня не оставалось сил, я позволила ей командовать нашим парадом и вскоре обнаружила, что её система работает. Неуклонный режим дня и собранность помогали в экстренной ситуации.

Позже я внедрила некоторые постулаты Алевтины Осиповны в нашу повседневную жизнь и обнаружила, что жизнь по режиму с двумя погодками с совершенно разными интересами и возможностями облегчила всем существование. Мы не опаздывали в садик, на дополнительные занятия и спортивные секции. К слову, от ненавистного рисования для Милы я отказалась, включив на полную катушку авторитаризм собственного отца, который спал где-то в закромах моего характера. Кто бы мог подумать, что из всей доброжелательно настроенной родни Лёши нам поможет именно Алевтина Осиповна, которая после моего решительного заявления, что Мила студию ИЗО больше посещать не станет, посмотрела на меня другими глазами.

Что ещё случилось за прошедший год? Много всего или почти ничего. Мы просто жили одной семьёй, делили трудности и радости поровну.

К весне вопрос о бракосочетании встал второй раз. До этого он был решённым, мы точно знали, что когда-нибудь обязательно поженимся, к весне же стали говорить о том, когда именно. Тогда-то, кинув взгляд на коллекцию Лёши и кольцо с синим янтарём, которое постоянно носила, я подумала о Светлогорске.

– Может быть, поженимся в Светлогорске? – предложила я.

– Отличная идея, – подхватил Лёша. – Просто замечательная! Мама Тамара будет в восторге. Все будут в восторге!

– А ты? – прищурилась я.

– Напрашиваешься на выражение моего восторга в физической, доступной для понимания форме? – засиял в ответ Лёша. – Иди-ка сюда, – он потянул меня за ногу, от чего я проехалась на простыне прямиком в его объятья.

Что сказать? Выражать восторг Лёша умел.

Все в восторге не были. Я имею в виду моих родителей. То, что я жила с мужчиной без брака и родительского благословения, заметно огорчало маму и злило отца, однако, они держали свои мысли и выводы при себе. Напрямую критиковать мой выбор не решались, всё-таки Алексей Викторович Демидов был тем, кто спас жизнь их дочери.

Я считала, что новость о свадьбе заставит их сменить гнев на милость, но ошиблась. Отец ощетинился, заявил, чтобы и не думала возвращаться домой, когда снова разведусь. В том, что я разведусь, у него сомнений не возникало, потому что предками предписано в одном согласии спутника жизни искать, благословения родительского просить, а не блудить, как кошка бестолковая. Припомнил неудавшееся сватовство с единоверцем, от которого я отказалась, опозорив семью на весь белый свет.

Единоверец в итоге счастливо женился, я нашла своё счастье, но отец всё припоминал тот эпизод, словно отказать мужчине было преступлением века!

Лёша, выслушав моё сбивчивое возмущение пополам со слезами, покачал головой и усадил меня на колени. Как же обидно мне было, как обидно! Неужели религия значит больше, чем сам человек? Лёша не только спас меня, заставив вынырнуть из темноты навстречу свету, он сделал столько для нас всех, что я посчитать не могла. Но всё упёрлось в то, что он не был единоверцем. Разве могла я стать по-настоящему счастливой с этим чёртовым полковником ФСБ, если единственное, что чувствовала рядом с ним – томление, вызванное долгим воздержанием, и понимание, что необходимо подстраиваться под новую реальность. А я не могла, не желала ни под кого подстраиваться! Тогда я готова была сдохнуть, но не прогибаться больше никогда под мужчину, будь он мужем, чёртом, единоверцем или ангелом!

Лёша поехал со мной в родные Кандалы в середине мая, взяв с собой Милу. Не просто так, а с твёрдым намерением просить моей руки у отца. Я не верила, что отец даст благословение. Мне было безразлично, за или против родители, но где-то в глубине души скребли кошки, заставляя раз за разом переживать. Я верила, знала, что этот брак станет счастливым, что встретила своего мужчину, мне было важно, чтобы родители были на моей стороне, порадовались за меня. Неужели это настолько много, что родители отказывали мне?

Кандалы встретили проснувшейся зеленью, оглушительным ароматом тайги, где к запаху листвы, первоцветов, реки, присоединяется запах хвои, кедра, зимней прелости. И шепотком любопытных односельчан, которые приходили посмотреть на меня с Лёшей, словно на какую-то невидаль. Не нужно иметь богатое воображение, чтобы знать, что говорили, о чём шушукались кумушки по проулкам. О счастливой Любке Бархановой, которая не иначе как волшебное слово в койке знает, раз мужиков меняет чаще, чем гадюки кожу скидывают.

Отец встретил нас настороженно, однако, в дом пустил, про скверну не заикнулся. Мама была откровенно рада, щебетала над Милой, словно та родная внучка. Время от времени тайком пускала слезу «по сиротке». Доводы о том, что Мила – довольный жизнью, здоровый, ничем не ущемлённый ребёнок, не помогали. В глазах моей мамы Милу вероломно бросила мать, значит, та стала сиротой.

«Без отца полсироты, а без матери – вся сирота», – твердила она.

Тем временем довольная сирота ходила по огороду, снимая для мамы невиданные вещи: старый деревянный сруб в конце огорода – точь-в-точь изба Бабы Яги или лешего. Кур во главе с петухом, которые вытаптывали едва проросшую зелень на заднем дворе. Настоящую корову, телёнка, гусей и даже индюка. Ух и страшного! А ещё россыпь кедровых шишек!

Постелили нам, естественно, порознь. Спорить с родителями я не стала, без толку. Всё равно Лёша приходил ко мне ночами, а утром невозмутимо возвращался на свой диван в зале.

В один из вечеров мы все вместе ужинали. Отец становился лояльней с каждым днём, поглядывал с улыбкой на Милу, иначе чем «внучка» не называл. Это вызывало протест малышки, но отец только хмыкал, приговаривая:

– Дедушка Петя старенький уже, ты уж прости его, внучка.

– Ладно, – милостиво соглашалась Мила, вспомнив, что дед Толя ей тоже не родной дедушка. – У меня больше всех дедушек и бабушек в садике, – гордо добавляла она.

– Эвона, как тебе повезло, – улыбался отец.

Мама старалась положить лучшие кусочки «сиротке», благо Кирилл совершенно не обращал на это внимание. Лучшие кусочки, по его мнению – это точно не куриное мясо или сладкая тыква в каше. Вот сладости – другое дело. Тут Кирилл был бы начеку, как и Мила. Угощения разделяли всегда поровну, справедливо, если оставалась лишняя конфета – несли нам с Лёшей, «чтобы обидно никому не было».

Лёша рассказывал отцу что-то из своей врачебной практики, очень тот любил такие истории. Слушал, как ребёнок сказки на ночь.

– … не иначе бог помог, – услышала я последнюю фразу Лёши, до этого помогала Кириллу почистить яйцо, отвлеклась.

– Разве ты в Бога веришь? Какой Бог в вашей, никонианской церкви может быть? Бесовщина одна!

Мысленно я схватилась за голову, началось… В старообрядчестве строгие устои, сложные отношения с современным православием, которое не принимают, считая лишь свою веру исконно русской, истинно православной. Спорить об этом с отцом бесполезно, только гнев вызовешь. Он стойко терпел моё отступление от веры, образ жизни, любовь к дочери побеждало в нём набожность, но от веры отступиться не мог.

– Зря вы так, Пётр. Любой врач чувствует присутствие бога. Это вам не только хирург скажет. Иногда всё, что возможно и невозможно, делаем, пациент идёт на поправку, но всё равно уходит. А бывает, словно кто-то руководит тобой, направляет, присутствует в операционной, и выживает тот, кто, по всем показателям, не должен… – он коротко глянул на меня. – Что это, если не провидение?

– Правильно говоришь, Лёшенька, божий промысел всегда ко времени, – вставила мама.

Отец ничего не ответил, тему быстро перевели, я с облегчением выдохнула. Вот поэтому я не любила приезжать домой, слишком далеко отошла от образа жизни и мыслей родителей. Не понимала, не принимала и не хотела. Попросту не могла! С юности считала, что я сама хозяйка своей жизни, стоять кому-то сверху я не могла позволить, пусть это и религия.

Погостив неделю, мы уезжали. Такси вызвали на раннее утро, чтобы точно успеть на проходящий поезд. Отец достал икону, поставил нас с Лёшей рядом и благословил. Лёша сдержанно кивнул, не зная, как реагировать на это. Я… если честно, я скорее стерпела этот ритуал, несмотря на то, что на душе стало светло и радостно. Родители искренне приняли мой выбор – разве не об этом я мечтала всю самостоятельную жизнь?

Свадьбу назначили на август – самый тёплый месяц на Балтийском побережье. Должны были приехать родственники Лёши, в основном те, кого я уже хорошо знала, но была и парочка незнакомых мне людей. С моей стороны, увы, никого не было, кроме сынишки. Для родителей поездка в Калининград – серьёзное испытание. Но это ничуть не уменьшало приятного волнения и сладкого мандража перед регистрацией.

Накануне, приехавшая из Штатов на несколько недель Алина, привезла в Светлогорск Милу – они провели вместе две недели и были несказанно довольны друг другом. Настолько, что предстоящая свадьба папы перестала вызывать в Миле протест. Напротив, малышка приехала воодушевлённая, с порога потребовала показать ей свадебное платье, поклявшись, что ни за что не расскажет папе, какое оно – примета-то плохая, оказывается.

Мы с Алиной общались мало, крайне редко. Лишь когда Мила болела ветрянкой, она обеспокоенно звонила прямо мне, минуя сарафанное радио. Не могу сказать, что мне это понравилось, но я хорошо понимала чувства матери, у которой болеет ребёнок, и она не может быть рядом. Алина действительно любила Милу, но… свою работу и мечту она тоже любила. Иногда людям приходится делать сложный выбор, Алина свой сделала.

Бывшая жена пробыла у нас всего час, потом заторопилась на электричку. Лёша с Милой пошли её провожать, я осталась, несмотря на ревность. В этот раз не только к Лёше, но и к девочке, которую воспитывала уже больше года.

– Злишься? – спросил Лёша, когда вернулся, и мы остались наедине.

– Ревную, – честно ответила я.

За год честное проговаривание своих мыслей и эмоций вошло у нас в привычку. Когда Лёша сказал в Кандалах, что намерен решать проблемы «не сходя с места, здесь и сейчас», не лукавил. Он действительно готов был остановиться, отбросить все дела и тут же начать высказывать то, что его волнует, гложет, обижает, со временем я стала поступать так же. В итоге спорных, неоднозначных ситуаций стало меньше, а недосказанности исчезли вовсе. Не нравится? Говори!

– Зря, – спокойно ответил Лёша.

– Мне показалось – Алина расстроена твоей свадьбой. Она до сих пор любит тебя? Тамара проговорилась, что инициатором развода был ты.

– Возможно, но это ничего не меняет. Во-первых, я люблю тебя и только тебя, а во-вторых, все возможные шансы с ней на «долго и счастливо» мы попросту профукали. Даже если бы мы не развелись тогда, ничего бы это не изменило, стало бы только хуже. В итоге кто-нибудь из нас опустился бы до измены. Сама понимаешь, вряд ли бы мы общались на дружеской ноте, пройдя через подобную грязь, а у нас ребёнок. Я даже знаю, кто бы изменил… – Лёша громко выдохнул.

– Кто? – не поняла я.

– Однажды я встретил упрямую, невероятно красивую, притягательную пациентку…

– Особенно хорош был её гемоглобин, – засмеялась я.

– Он дал мне возможность появляться в её палате почти каждый день, под уважительным предлогом – угостить гематогеном, – подмигнул он. – Слу-у-ушай, ты не находишь традицию, что жених должен проводить ночь перед свадьбой отдельно от невесты варварской?

– Нахожу, – засияла я. – Тем более, на месте росписи нам нужно быть ещё ночью.

У нас была назначена выездная церемония. На берегу моря. По задумке обменяться кольцами мы должны были на рассвете. Совершенно безумная идея, приведшая в недоумение работников местного ЗАГСа. Небольшой конверт с вознаграждением заставил сменить замешательство на согласие.

Мне не нужен был сложный макияж и причёска. С платьем и распущенными по плечам волосами, подцепленными парой заколок, я была в состоянии справиться сама. Родственники поддержали нашу затею, особенно Тамара, которая поняла символизм, мною загаданный.

Лёша – рассвет, который вернул меня к свету.

Эпилог

Я прошла по пустой квартире, заглянула на кухню, постояла у закипающего чайника, посмотрела на настенные часы – семь утра – пожурила себя, что подскочила в такую рань в выходной и отправилась в постель. Блаженно растянулась на чистых простынях, вдохнула ещё не выветрившийся запах нового жилища и закрыла глаза, мгновенно проваливаясь в сон.

Проснулась от настырных поглаживаний тёплыми, слегка шершавыми ладонями по моей груди. Постаралась скрыть вздох удовольствия, получилось плохо, меня мгновенно разоблачили.

– Я соскучился, – сообщил мне голос мужа, от которого вдоль позвоночника скользнули сладкие мурашки.

– Мы не виделись всего сутки, – попыталась пошутить я.

– Целые сутки, – поправил меня Лёша, одним ловким движением перевернул на спину и спустил тонкие лямочки шёлковой ночной сорочки по плечам.

Запустил ладони под кружево и мягко сжал грудь, избегая контакта с напрягшимися сосками.

– Твою мать, – простонал муж, закрывая глаза в удовольствии. – Люблю твои сиськи, – вовсе не изящно, в своей манере, выразился он. Я не возражала против такой экспрессии.

– На днях, помнится, ты любил мою задницу, – фыркнула я, рефлекторно выгнув спину, подставляя обожаемый на сегодняшнее утро объект под откровенные ласки.

– Я всю тебя люблю, – совершенно серьёзно ответил Лёша, пробежался взглядом по моему телу, остановился на лице, внимательно разглядывая, словно не видел целую вечность.

Привычная ямочка на щеке заставила моё сердце забиться в шальном ритме, рот приоткрылся сам собой, а глаза в свою очередь закрылись. Я почувствовала дыхание у своих губ, лёгкое скольжение языка, а потом, мгновенно, поцелуй углубился, заставляя и без того несущееся вскачь сердцебиение сорваться в галоп.

Запутала пальцы в густых волосах Лёши на затылке, надавила, требуя прибавить напора, потому что моё напускное спокойствие растаяло, как снежинка на солнцепёке, так же мгновенно.

Губы отрывались от губ только для того, чтобы перевести дыхание и снять мешающую одежду – сорочку с меня, футболку и шорты с Лёши.

Лёша жадно скользнул языком по моей шее, опустился на ключицу, почти оставил там след, в последний момент остановил себя заметным усилием воли, замер у соска, напрочь игнорируя моё требование приласкать, выдохнул со стоном, сжал жаждущую внимания грудь и отправился ниже, к пупку, задевая известные только ему особо чувствительные участки. Развёл мои не сопротивляющиеся ноги и опалил дыханием низ живота.

Через несколько минут я металась в сладкой агонии, забыв собственное имя. Фантастически хорошо – вот как я могла бы охарактеризовать своё состояние. Плохо было лишь то, что Лёша не собирался доводить меня до конца, нарочно растягивал удовольствие, отрывался в последнюю секунду, чем сводил меня с ума.

– Лёша… Лёш, – простонала я, ничуть не стесняясь ни своего тона, ни тела, ни потребности в собственном муже. – Лёша! – потребовала я.

– Хорошо, – буркнул он в ответ.

На пике оргазма я почувствовала, как в меня входит член, заставляя продлевать и продлевать острейшее удовольствие, которое почти разрывало тело. Не позволив остыть, прийти в себя хотя бы на доли секунды, Лёша начал двигаться, постепенно наращивая амплитуду, заставляя отвечать тем же, чем окончательно лишил способности думать.

Единственное, что двигало мной – истовое, нечеловеческое желание раствориться в удовольствии, рассеяться, как дым над рекой. Получить сполна свою долю восторга, щедро поделиться им, взорваться тысячей красочных фейерверков.

После мы тяжело дышали. Я – уткнувшись носом в плечо Лёши, он – в мой вспотевший, взлохмаченный затылок. Приятная, воздушная нега, окутывающая тело и сознание, с лихвой перекрывало лёгкое, саднящее ощущение между ног. Иногда Лёша срывался, давая волю своему и моему темпераменту, сегодня был как раз такой день. Вернее – утро.

Впереди было много дел, начало же дня обещало, что всё будет отлично…

Лёша выскочил из квартиры со словами, что надеется проскочить до основной пробки, я осталась дома. Лениво прошлась по кухне, убрала грязную посуду, которую оставил муж на столе, абсолютно не злясь на него – не успел, был занят чем-то поважнее, чем банальная уборка. Улыбнулась довольно, отправилась в ванную комнату. Как же я не хотела смывать следы сегодняшнего утра с тела, но дела не ждали.

После обеда должен был вернуться Лёша с детьми. Они гостили у Марины на даче который день, и я опасалась, что дружная компания из четырёх непоседливых детей и одного русского спаниеля разнесут дом по кирпичику.

Год выдался трудным, суетным, не щедрым на добрые подарки. Началось всё… с моего повышения, пожалуй, да, с него. Галину Акимовну повысили до должности регионального управляющего, в свою очередь она предложила места управляющей универсама мне. Я тут же ухватилась за предложение, как хваталась за любые внеочередные смены и подработки в желании заработать больше, укрепиться, проявить себя, продвинуться по карьерной лестнице.

Лёша не пришёл в восторг, попытался мягко отговорить, убеждая, что мой организм попросту ещё не готов к подобным нагрузкам. Ежедневная работа, часто до девяти-десяти вечера, иногда без выходных – совершенно точно не то, что мне нужно.

Я беспечно отмахнулась. Да, я пережила теракт, сложные операции и восстановительный период, но когда это было? Три тысячи лет назад, не меньше! Уже давно я не вздрагивала по ночам, не пугалась хлопков, резких звуков, не беспокоилась беспричинно, спокойно спала ночами, легко справлялась с ежедневными нагрузками.

Смогла справиться тогда, сразу после больницы, будучи раздавленной, растерянной, испуганной, теперь тем более смогу – решила я.

Зря. Нагрузка росла день ото дня. Я не успевала ничего. Буквально ничего! Иногда обходилась без полноценного обеда в течение нескольких дней, пока не понимала, что меня начинает шатать от стены к стене. Дом приходил в запустение, дети росли, как трава – сами по себе.

Пришло время выбирать гимназию для Милы, решать, отдавать ли Кирюшу в первый класс со сводной сестрой или стоит подождать годик. В следующем году Мила должна была отправиться в школу в возрасте старше семи с половиной лет, значит, Кирюша сможет пойти в первый класс в разрешённые законом шесть с половиной.

Будучи сообразительной от природы, умненькой девочкой, Мила по-прежнему имела большие проблемы с усидчивостью. Кирюша же, напротив, рос вдумчивым парнем, с упорством постигал непростую науку учёбы, но знания давались ему сложнее. Выучить между делом стихотворение он не мог, как и быстро, но в то же время правильно, решить простые математические примеры.

Я же была поглощена планом продаж, бесконечными ротациями, перестановками, изменениями в законодательстве, проверками, которые сыпались на мою голову, как из рога изобилия.

Не могу сказать, что это останавливало меня от трудового подвига, напротив, я была готова бороться с целым миром, доказывая, что справлюсь с любой должностью, выдюжу любые сложности. Смогу!

Иногда Лёша пытался поговорить со мной, убедить найти в своём организме воображаемую кнопку «стоп», остановиться, однако, я лишь отмахивалась, а то и злилась на мужа. Он словно не был рад моим успехам, а тем временем мой универсам занял второе место в сети за прошедший квартал, обогнав безусловных лидеров продаж.

И всё это благодаря моему руководству! Боже, как я гордилась собой! Стремилась работать больше и больше, доказывая себе и окружающим, что я достойна своего места и денег, которые платили за мой труд.

Проблемы начались неожиданно для меня и ожидаемо для Лёши. В одно совсем не прекрасное утро, он нагнулся над мусорным ведром, чтобы выкинуть фантик от конфеты и застыл в недоумении, глядя вниз. Резко нагнулся, не морщась, вытащил то, что его заинтересовало, положил передо мной на стол.

– Что это? – спросил он, смотря поочерёдно на меня и на выброшенные упаковки обезболивающих таблеток. – Твоё? – уточнил муж, показывая на один из самых сильных препаратов, вернее то, что осталось от него – пустой блистер.

– Да, – кивнула я.

– За какое время ты это приняла?

– За неделю, наверное, – пробормотала я. – У меня постоянно голова болит, – попыталась я оправдаться, искренне не понимая, в чём моя вина.

Головные боли мучили меня часто, ещё до того, как я перешла на новую должность. Какое-то время я справлялась с ними, после свадьбы и вовсе забыла о том, что страдала от них, а в последний год всё вернулась на круги своя, причём в ужасающей прогрессии. Я просыпалась с головной болью, засыпала с ней же. Иногда меня тошнило, я не находила себе места, потом отпускало ненадолго, а после начиналось всё с начала. Дабы не мучиться лишний раз, я принимала таблетку и рвалась в бой. Потом снова принимала, и снова, теша себя надеждой, что после четвёртой-пятой-шестой порции обезболивающих боль точно отступит.

– Сядь, – твёрдо сказал Лёша, указывая на стул.

Пришло понимание, что отмахнуться, рвануть на работу не выйдет. Придётся выслушать всё, что скажет муж, возможно, опоздать на работу.

– Ты знаешь, что такое абузусная головная боль? – спросил он, внимательно глядя на меня.

– Нет, – пожала я плечами, пытаясь придать голосу беспечность.

– Это головная боль, которая развивается в результате чрезмерного приёма анальгетиков, – сказал он коротко, не вдаваясь в детали, отлично понимая, что в медицинских терминах я не сильна, а вот слово «анальгетик» должна понять.

– Глупости, – почти вспылила я. – Я же не на пустом месте начала глотать таблетки.

– Не на пустом, – согласился Лёша. – У тебя были головные боли напряжения, и мы с ними почти справились, – он напомнил, как долго я боролась с последствиями травмы, одним из которых и были эти самые боли, – а ты превратила эти боли в абузусные.

– И что? – фыркнула я, выставляя иголки, готовясь к первому нашему серьёзному конфликту.

Рефлекторно я пробежалась взглядом по поверхностям кухни, отмечая про себя с облегчением, что ножи убраны в стол, а заодно зачем-то просчитала путь побега… Прошлое, как оказалось, не отпускало меня, несмотря на благополучную, счастливую жизнь в новом браке.

– То, что теперь тебе скорей всего придётся принимать антидепрессанты, во всяком случае, я не знаю другого способа справиться с этой проблемой. Прости меня, Люба, – сдавленно прошептал Лёша. – Мне нужно было вовремя остановить тебя, но…

– В смысле? – опешила я и завелась с полуоборота: – Антидепрессанты?! Я даже после того случая не принимала эту дрянь!

– Скорей всего зря…

– Не зря! – отрезала я, не желая ничего слушать.

И ушла на работу, хлопнув дверью. Вечером Лёша заехал за мной, сказал, что с детьми посидит Алевтина Осиповна, а нам необходимо пойти к врачу, никаких возражений он не примет. Свой план продаж, список поставщиков и бесконечную ротацию я могу засунуть себе в одно место, или ему – он не возражает. Но к врачу мы пойдём, и пойдём сегодня, прямо сейчас.

Врач подтвердил диагноз моего мужа, выписал препараты и честно предупредил, что просто не будет. Действительно, не было…

К общей нервозности, а потом накатывающей волнами апатии присоединилась ещё одна внезапная, заставшая меня врасплох проблема: угасшее либидо. Я совершенно не хотела секса, абсолютно. Мой привлекательный муж не вызывал во мне ни толики былого волнения, хотя бы какого-нибудь желания, отголоска былого темперамента.

Лёша говорил, что всё понимает. Я верила, что он понимает, кому, как не врачу знать побочные действия нешуточных препаратов. Но природа есть природа, я видела, как ситуация с моим явным нежеланием заниматься любовью угнетает, утомляет, а то и заставляет его злиться.

Нет, он тщательно скрывал свои чувства, не демонстрировал недовольства, не домогался, заставляя уступить его напору – а я бы скорей всего уступила, ведь отлично всё видела и понимала – однако, тревожиться из-за этой ситуации не переставала.

Господи! Я жила с едва ли не самым привлекательным мужчиной человечества. Вокруг него роем вились молоденькие, симпатичные медсёстры, строили глазки пациентки, с ним флиртовали женщины-коллеги, некоторые из которых были более чем интересные, а я напрочь игнорировала его как мужчину.

Сколько бы Лёша ни проявлял лояльность к ситуации, я отлично понимала, что молодой, полный сил, темпераментный мужчина, которого отсутствие секса в течение нескольких дней могло привести в неистовство, попросту не способен игнорировать моё равнодушие. Он злился, был недоволен, раздражён, и я это видела.

Корила себя, винила. Мой выстраданный брак трещал по швам из-за каких-то таблеток, которые я вынуждена была принимать строго в отведённое время. Бросить препараты я тоже не смела, понимала, что если отсутствие секса Лёша перенесёт пусть и не без потерь для моей самооценки, – то отказ проходить лечение забьёт гвоздь в крышку гроба нашего брака…

Не хочу долго описывать подробности лечения и моего состояния в те бесконечные месяцы, могу сказать лишь, что теперь я не принимаю ни единой таблетки, предварительно не посоветовавшись с Лёшей.

Постепенно всё встало на свои места. Я закончила курс лечения, отголоски боли остались, но я понимала, что это лишь иллюзия, что поможет мне неукоснительный режим работы – в восемнадцать ноль-ноль я стояла на пороге кабинета, даже если на утро меня ждал полный завал, – полноценный сон, занятия спортом, длительные прогулки, а не достижения фармацевтов.

А ещё секс, от которого я наконец-то начала получать истинное удовольствие, кажется, даже более острое, чем раньше.

Помимо этого, постепенно, как-то сам собой стал подниматься вопрос совместного с Лёшей жилья. Конечно, никто ни разу не сказал мне, что мы с Кирюшкой живём на чужой жилплощади, на которую не имеем никакого права, но вопрос с постоянной пропиской, собственностью всё чаще возникал в моей голове. Я думала купить отдельную, пусть самую скромную квартиру для себя, благо накопления были, впоследствии сдавать её в аренду для дополнительного дохода, но это казалось мне несправедливым. Ведь трудности с Лёшей мы делили пополам, значит, и доходы тоже стоило делить.

К тому же дети настойчиво требовали выделить им по отдельной комнате, раз уж есть свободная гостиная, и я понимала, что это правильное решение. Мила и Кирилл, хоть и росли вместе и были ещё маленькими детьми, всё-таки не кровные брат и сестра, а значит, рано или поздно может возникнуть неловкость от проживания на общих квадратных метрах. А если мы с Лёшей родим третьего ребёнка? Нет, прямо здесь и сейчас мы не собирались увеличивать численность нашей шумной семьи, но… разговоры о совместном ребёнке проскакивали.

В конце концов, отвоёванный в долгих спорах волнистый попугай по имени Георгий тоже имел право на свою постоянную территорию, а не кочевой образ жизни из одной комнаты в другую, в зависимости от ситуации и времени суток.

На первый взгляд можно было сказать, что мы бесимся с жиру – трёхкомнатная квартира в приличном районе столицы более чем превосходный вариант для семьи со средним достатком, однако вопрос поднимался вновь и вновь.

Проблема была в том, что Алина имела право на долю в квартире, значит, без её согласия сделать что-либо мы попросту не могли, как бы ни хотели, а кто в своём уме откажется от хорошего куска недвижимости?

Но… Алина с лёгкостью отказалась от своей доли в пользу Милы, сказав, что дочери квадратные метры нужнее, чем ей – карьера Алины живо продвигалась, в ближайшие годы она и не помышляла возвращаться в страну. К тому же, она собиралась замуж за коллегу, а он точно не планировал покидать родные места ради переезда в Россию.

Таким образом, сложив все сбережения, что у нас были, и взяв приличный кредит, мы купили просторную четырёхкомнатную квартиру с большой кухней, которую с лёгкостью можно совмещать с гостиной.

На время ремонта всем нам, включая Георгия, пришлось переехать к Алевтине Осиповне. Наш «табор» превратил скромную двушку в филиал ада, где было мало место и много шума. Как только выпала возможность, мы перебрались в свою квартиру – в двух комнатах ещё не было никакой мебели, в одной не завершён ремонт, но постепенно мы обживались, обустраивались, выкраивали возможность купить то одно, то другое.

И даже умудрились съездить с Лёшей в отпуск. Это случилось, когда в один из дней я просто разрыдалась от усталости, страха, что мои головные боли вернутся, что я не выдержу, схвачусь за обезболивающие, и всё начнётся снова…

В этот момент я была похожа на умную Эльзу, которая сама себе придумывала несчастья, горько оплакивала свою участь, но остановиться попросту не могла.

– А поехали в Тай? – вдруг сказал Лёша.

– Ты рехнулся?! – взвилась я. – На какие шиши?

– Не так всё и плохо, – улыбнулся мой муж, привычная ямочка подтвердила его слова. – Выкрутимся, возьмём горящую путёвку, придумаем что-нибудь.

– А дети? Твоя работа? Моя? – перечисляла я причины, по которым Лёшино предложение звучало утопично.

– У наших детей такое количество бабушек и дедушек, что немудрено запутаться, а жена у меня одна. Поехали? – улыбнулся он мягко.

Я вдруг отпустила мысленно все проблемы. Конечно, наша поездка усложнит жизнь на ближайшие месяцы. Мы не купим мебельный гарнитур, который собирались взять, и бытовую технику, но шкафов в моей жизни будет много, а муж – один.

Мы поехали, сказочно, совершенно бесподобно отдохнули, так, как не отдыхали никогда в жизни. Я действительно побывала в раю во всех смыслах. Вернулись же втроём, правда, узнала я об этом немного позже.

Господи! Как же я испугалась в первое мгновение, когда увидела уже ожидаемые две полоски на тесте. От внутренней паники не могла открыть дверь ванной комнаты, чтобы выбраться наружу. Две, две, чёртовы две полоски! Две вызывающе красные полоски на трёх тестах подряд!

– Иди сюда, – спокойно сказал Лёша, когда я всё-таки вырвалась из душащего помещения и буквально упала в родные объятия. – Всё ведь хорошо?

Трижды я всхлипнула, готовясь выдать тираду о том, что ничего не хорошо, что нам нужно было быть аккуратней, не терять голову несмотря на выпавшую свободу, оглушительно прекрасные пейзажи и морепродукты, которые раззадоривали наше и без того сорвавшееся с цепи либидо.

– Хорошо, – вдруг выдохнула я и счастливо улыбнулась.

Ведь и правда, хорошо. Просто замечательно! Совместный ребёнок, о котором мы украдкой мечтали, решил появиться на свет. Разве может эта новость быть плохой? А трудности… да куда они денутся, как и радости? Главное, что теперь у меня было с кем делить это пополам, только трудностей от этого становилось меньше, а вот радости – больше.

Меня не мучил токсикоз, не было недомоганий, даже малейших. Шёл четвёртый месяц беременности, а я отлично себя чувствовала. Спокойная, здоровая, полная сил. У меня был здоровый аппетит, хороший сон, лишь немного смущало неустанное желание близости, с последним отлично и с заметным удовольствием справлялся мой муж. Акушер-гинеколог не уставал нахваливать меня и малыша, которого я носила под сердцем – пол ещё был неизвестен, в общем-то, мы с Лёшей подумывали о том, чтобы отказаться от этого сакрального знания до родов, если получится.

В блаженных мыслях я отправилась на кухню, решив, что нужно напечь блинов к возвращению Лёши с детьми, приготовить что-нибудь на второе. Сразу по их приезду нужно было забирать школьную форму Милы – наша будущая первоклашка страшно гордилась новым статусом, не уставая дразнить Кирилла, на что тот реагировал с завидным равнодушием.

Мы отказались от идеи отправить детей в один класс. Год разницы – есть год разницы. Ни к чему торопить время, прыгать через собственную голову. К тому же, всё чаще поднимался вопрос, что Кирилл пойдёт в другую школу, не гимназию, куда попала Мила. Через одну остановку находилась школа с кадетскими классами начиная с пятого. Узнав об этом, Кирилл прожужжал нам все уши о том, что ему необходимо пойти именно туда. Туда и только туда. Отказываться от своего плана вырасти и начать ловить бандитов он не собирался.

По этой причине Толя посоветовал не привлекать Илью к уголовной ответственности за то, давнее нападение. Изначально заведённое дело пришлось закрывать – ведь в случае, если Кирилл захочет устроиться служить в силовые структуры, отец-уголовник лишит его малейшего шанса на поступление и дальнейшую службу… А в том, что Кирилл скорей всего захочет пойти именно в такие структуры, сомнений почти не оставалось. В своё время я точно знала, чего хочу от жизни, и твёрдо шла к своей цели, невзирая на то, что судьба мне уготовила. Не верить в характер сына я не могла.

Надо сказать, что перепуганный Илья больше ни разу не появился. Он исправно платил минимальные алименты, всегда дозванивался с извинениями, если не получалось выслать эти несчастные копейки вовремя, просил об отсрочке и почти мгновенно закрывал долг. Сыном, его здоровьем и успехами не интересовался никогда, я тоже ничего не рассказывала. Всё чаще меня посещала мысль лишить Илью родительских прав, но пока откладывала – дело это долгое, непростое, хоть и решаемое. Возможно, в ближайшее время я именно так и поступлю.

Илья – не отец Кириллу. У него теперь был настоящий, полноценный отец, именно такой, какой должен быть у любого ребёнка. В меру строгий, немного балующий, который не скупится на проявления нежности, любви, терпения и понимания.

Кирилл начал называть Лёшу папой не сразу, скорей всего это произошло машинально, вслед за Милой, но очень быстро прижилось, и настолько гармонично легло в уста маленького мальчика, что никто сразу не придал этому значения.

Я же для Милы стала «мамой Любой». Не мама, а именно мама Люба – с уточнением. Решение своё малышка обосновала, сказав, что если у неё намного больше бабушек, чем полагается обычному ребёнку, больше дедушек (моего отца она тоже считала дедушкой, и страшно гордилась тем, что он настоящий охотник, живёт в Сибири и топит печку дровами – последнее приводило её в неописуемый восторг), а у папы есть мама и мама Тамара, то и ей можно иметь две мамы: маму и маму Любу.

Вот такой она счастливый человек!

От приготовления меня отвлёк звонок в дверь. Я поспешила в прихожую, на ходу соображая, кто мог прийти.

На пороге стояла… Алина. Я моргала, как сова, не зная, как реагировать. Мы изредка общались, но всегда в присутствии Лёши, все наши беседы сводились к детям, чаще всего к Миле. Алина, когда приезжала в отпуск, забирала Милу, дочка с удовольствием уезжала с мамой. Иногда они отправлялись в путешествие, иногда гостили у Нелли, два раз Алина брала с собой на дачу к матери и моего Кирилла, просто за компанию, посчитав, что это будет вполне справедливо. Я отпускала со спокойным сердцем, ведь рядом была дача Марины с Толей, значит, сынишка в любой момент мог отправиться к ним, да и Нелли он знал хорошо, не чурался общения.

– Добрый день, – сказала Алина, вопросительно посмотрела на меня, взглядом спрашивая, может ли она войти.

– Лёши с Милой нет, – ответила я, но посторонилась, пропуская незваную гостью.

– Я не к Лёше, – спокойно ответила Алина и прошла в прихожую. – Я бы хотела поговорить с вами, Люба. – С этими словами она повесила ветровку на вешалку и сама себя пригласила на кухню.

– Хорошая квартира, – похвалила она, окинув взглядом помещение.

– Спасибо.

Я встала у кухонного стола, обхватила себя руками в защитной позе, словно всерьёз боялась неожиданную посетительницу, вернее того, что она скажет.

– Вы хотели поговорить, – напомнила я.

– Да, – кивнула Алина в ответ, поёрзала на стуле и начала говорить: – Мила идёт в первый класс, и я думаю, что правильнее это сделать в США.

– Разве там не с пяти лет начальная школа? – для чего-то уточнила я.

– Первых два класса скорее… развлекательные, если судить по нашим меркам, – пояснила Алина. – Она ничего не потеряет, если поступит в этом году. Напротив, быстрее пройдёт адаптацию, привыкнет к новой жизни.

– К новой жизни? – прошептала я, умом отлично понимая, к чему клонит Алина…

А вот сердцем – нет. Сердцем, душой я никак не могла принять эту «новую жизнь» для Милы.

– Люба, но ведь я – мама Милы, – без слов поняла меня бывшая жена моего мужа, женщина, которая родила мне дочь…

Конечно, она мама. Именно она. А я?.. Кто я для светленькой, забавной, непоседливой малышки, с удивительно выразительными серыми глазами в обрамлении пушистых ресниц? Кто?! И как же новая форма, которую мы должны сегодня забрать, портфель, что ждал своего часа, спрятанный на самой верхней полке шкафа, и пенал в цвет этого самого портфеля?

– Поймите, я благодарна Лёше, вам. Особенно вам, Люба. Но необходимо думать о том, что будет лучше для самой Милы, а для неё лучше ассимилироваться в новое общество, как можно раньше. Я не уеду из США в ближайшие пять-семь лет, а потом, если и уеду, то в Европу или Азию. В любом случае не в Россию, а значит и Миле лучше привыкать жить не здесь. Понимаете?

– Почему бы вам не обсудить это с Лёшей? – отвернулась я к окну.

– Он, скорей всего, будет против… Нет, естественно, в конце концов он поступит так, как лучше для дочери, но я бы не хотела конфликта с ним. Возможно, вам удастся уговорить его, убедить в целесообразности этого решения.

– Возможно, – растерянно пробормотала я.

В это время повернулся замок, в прихожей послышалась возня, суета, привычные писки, визги, строгий шёпот Лёши, а после двое детей ворвались в кухню. Мила, увидев маму, радостно завизжала, бросилась к ней на шею. Кирилл степенно встал в стороне, ожидая своей очереди вежливо поздороваться. Лёша вопросительно глянул на меня, нахмурился, потом на Алину, нахмурился ещё сильнее, однако, когда довольная Милина мордашка обернулась к нему с радостным кличем, что приехала мама – мгновенно придал лицу добродушное выражение.

После мы все ели блины, а Мила рассказывала последние новости маме. Что сейчас она поест и пойдёт с мамой Любой забирать школьную форму, а ещё нужно купить тетрадки и дневник – она как раз видела красивый-красивый, в пушистой, розовой обложке. Мама, конечно, пойдёт с ними тоже, но без мамы Любы – никак. У неё все квитанции и список того, что нужно купить к школе. Огромный список! Кошмар просто! Тётя Маша сказала, что к старшей школе понадобится только одна тетрадь и одна ручка, но Мила сомневалась. Видела она конспекты папы из института – побольше, чем список, который выдали маме Любе на родительском собрании, когда пришли списки зачисленных в гимназию. А учительницу, к слову, зовут Антонина Петровна. Петровна – отчество, как у мамы Любы. Вот так совпадение! Но это всё ерунда, главная-то новость – всем новостям новость. Мама сейчас услышит и точно со стула шлёпнется! Закадычная подружка, аж с самого первого садика, Даша, оказывается, поступила в ту же гимназию, что и Мила! И даже в тот же класс! Они сейчас с папой случайно встретились на остановке с её родителями, и вдруг… Вот это да! Бывают же совпадения! С ума сойти можно!

Через час Алина засобиралась домой, вернее, к матери. Оказалось, сразу из аэропорта она поехала к нам, а уж потом планировала отправиться к родным. Мила висла на маме, не давала ей сделать и шагу, потребовала самой страшной клятвы, что завтра она обязательно приедет и свозит их с Кириллом в зоопарк. Было бы славно прямо сегодня, но, во-первых, скоро вечер, всех зверей посмотреть всё равно не получится, а во-вторых, обязательно нужно забрать форму с мамой Любой, и главное – на площадке с кораблём, в восемь вечера, они встречаются с Дашей! Да-да, той самой, с подружкой, которая с ней в одном классе будет учиться!

Лёша вышел провожать Алину, я осталась с детьми. Нужно было привести себя в порядок, попытаться не зареветь белугой, сотрясая стены новой квартиры.

«Прирастёшь сердцем», – говорила мне мама. Приросла! А теперь, теперь что? Вырывать с корнем, с кровью, с мясом?

Лёша зашёл в спальню через пятнадцать минут, от него заметно пахло сигаретами, несмотря на то, что он почти не курил, с того же момента, как узнал, что я в положении, и вовсе выкинул единственную пачку сигарет, которая валялась в бардачке машины не первый год.

– Мила остаётся с нами, – сказал Лёша, усаживаясь рядом со мной, крепко обнимая.

– Ты запретишь выезд? – всхлипнула я, представляя, какой конфликт может разгореться.

– Нет, конечно, нет. Я бы никогда так не поступил.

– Но?..

– Это я тебя хотел спросить, что «но»? Что ты сказала Алине? Она ведь приехала поговорить с тобой наедине, правильно я понял?

– Правильно, – пискнула я. – Только я ничего не говорила. Не знала, что сказать.

– Похоже, за нас всех решила одна семилетняя особа, – улыбнулся Лёша.

– Школьная форма, дневник в розовой, пушистой обложке и Даша, – вдруг отчаянно заревела я. – Что сказала Алина? – сквозь всхлипывания пролепетала я.

– Что за всё в жизни приходится платить, за свой выбор тоже. Она свой сделала, значит, придётся ей с этим жить… Мила остаётся с нами, в ближайшие годы точно, а потом…

Договорить Лёша не успел, в соседней комнате что-то громыхнуло со страшной силой, покатилось, следом раздался отчаянный детский визг. Мы подорвались в одно мгновение, в следующее уже стояли на пороге комнаты, в ужасе смотря на перевёрнутую коробку, откуда высыпались Лёшины «домики для гномиков», вернее то, что от них осталось. С ужасом я поняла, что точно пострадали самые ценные подсвечники коллекции, редкие, один из домиков был едва ли не в единственном экземпляре. Злосчастную коробку убрали специально как можно выше от любопытных детских лапок, но…

– Это я разбил, – сделал шаг вперёд Кирилл, закрывая собой стремянку, на которой стояла Мила, с ужасом в глазах держа портфель, за ним-то, очевидно, она и залезла на верхнюю полку шкафа.

– Кирилл, ты что, дурачок? – возмутилась Мила с высоты и начала спускаться. Лёша молча придержал малышку. – Это я разбила!

– Нет, я, – продолжил настаивать Кирилл.

– Как ты не понимаешь! – взвизгнула Мила. – Сейчас папа тебя накажет, мама Люба расстроится, а ей нельзя! Я сама слышала, как бабушка Марина говорила бабушке Томе, что у Любы скоро родится ребёночек, и сейчас у неё гормоны!

– О, как… – пробормотал Лёша.

Мы не спешили сообщать новость детям, решили отвечать на вопросы по мере появления очевидных признаков будущего пополнения семейства.

– Так что, папа, наказывай меня! – отрапортовала Мила.

– Тебя мне тоже будет жалко, и я расстроюсь, – пряча улыбку, максимально серьёзно заметила я.

– Думаю, наказать стоит вас обоих, – резюмировал Лёша. – За то, что одна полезла на стремянку без взрослых, а второй ей помогал. Сейчас каждый пойдёт в отдельную комнату и как следует подумает о своём поведении, – включил он Алевтину Осиповну.

Провинившееся тяжело вздохнули и посмотрели друг на друга, Кирилл бросил на меня обескураженный, полный интереса взгляд – видимо, новость застала его врасплох, что удивительно с Милиной природной болтливостью.

А я расплакалась, сама не зная от чего. Впрочем, почему же не зная, правильно Мила сказала – у меня гормоны.

Постскриптум

Мила уехала к матери после восьмого класса, это было её осознанное решение, она планирует поступить в медицинский вуз США, и решила, что так будет проще.

Кирилл поступил в кадетский класс, никто не сомневается, какую профессию в будущем он выберет.

У Лёши с Любой родилась девочка, а через три года мальчик. На этом вопрос с деторождением они зарыли навсегда.

Люба почти всё время проработала управляющей того самого универсама, сейчас же, в связи с открытием новой сети, она перешла на должность выше. Работа, естественно, выматывает, но сдавать позиции Люба не собирается. Старается успеть везде… и успевает.

Алексей Викторович Демидов служит хирургом. Его пытались повысить, перевести на административную работу, но он категорически отказался, несмотря на заманчивые перспективы увеличения семейного бюджета. Люба поддержала мужа в его решении.

Родители Любы живы, полны сил, насколько это возможно в почтенном возрасте. Они продолжают жить по правилам старообрядчества в родном селе и не думают уезжать, какими бы интересными предложениями ни сыпала дочь.

Все родные и близкие Лёши тоже живы, включая неугомонную Алевтину Осиповну. Сейчас она не может приезжать и заниматься с правнуками в полную силу, но это не убавляет её энтузиазма. Напомнить о распорядке дня и необходимости заправлять кровать можно и по телефону.

Люба с Лёшей ежегодно бывают в Кандалах и Светлогорске. Пару раз вырывались в дальние, жаркие страны, а сейчас задумали построить загородный дом. Проект долгосрочный, к внукам успеют.

Сноски

Скоромный – это молочная или мясная пища, не употребляемая религиозными людьми во время поста.

content8.html#back_n_1

Кандалы – вымышленное название населённого пункта, которое впервые встречается в книге «Назову своей».

content9.html#back_n_2

Content

Вернувший к свету

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Постскриптум

Сноски