Оливия Хоукер

Неровный край ночи

Посвящается памяти нашего Opa[1]Йозефа Антона Штарцманна, 1904–1988,

а также моему мужу Полу, моей мачехе Рите и тете Анджи, с любовью

Серия «Звезды зарубежной прозы»

Olivia Hawker

THE RAGGED EDGE OF NIGHT

Перевод с английского Евгении Лакеевой

Печатается с разрешения Amazon Publishing, www.apub.com, при содействии Литературного агентства «Synopsis»

© Olivia Hawker, 2018

© Лакеева Е., перевод, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

Примечание автора

В произведении аббревиатура «НСДАП» используется для обозначения Национал-социалистической немецкой рабочей партии (Nationalsozialistische Deutche Arbeiterpartei), которая также упоминается в тексте как «Партия» или «Нацистская партия». Аббревиатурой «СС» обозначаются военизированные формирования НСДАП – Schutzstaffel, «отряды охраны». Некоторые фактические данные, включая время отдельных событий, были изменены в интересах повествования.

Часть 1

Отечество

Сентябрь 1942

1

Поезд набирает скорость, оставляя Штутгарт позади. Здесь он вырос – среди длинных тенистых улиц, вымощенных вековой брусчаткой, и садов, сияющих в полуденном солнце, но теперь это уже не то место, каким Антон знал его в молодости. Штутгарт медленно приходит в упадок, нутро его обнажилось, развалы цементных блоков торчат, как кости, дома и магазины вскрыты и выпотрошены, внутренности валяются на улице. Воздух мутный от пыли, посыпающей город, словно пепел. Сколько бомб упало на город его детства? Он давно сбился со счета. Это не то место, которое он знал мальчишкой, но прежним не остался ни один уголок Германии.

Он прислоняется лбом к окну и смотрит назад. Шнурок от очков постукивает по стеклу. Если постараться и подстроиться под колебания поезда, можно разглядеть длинную черную полосу путей. Прямую, идеально прямую, как дорога на Ригу; вихрь серой и холодной цементной пыли – пыли от бомб – пересекает ее, танцуя, изгибаясь туда-сюда, как будто есть какой-нибудь повод танцевать.

Он непроизвольно ощущает некое родство с этим обилием серого вокруг. Не прошло и года, как он оставил свое монашеское одеяние; серый все еще идет ему, все еще сулит безмолвный покой, даже если это цвет мертвого города. Бывали времена, когда он, облачаясь в одежду светского человека, в брюки и рубашку, говорил себе, что это не навсегда. «Когда война окончится, – говорил он себе, – католические ордена снова будут действовать свободно. Я снова буду монахом, и все восстановится, все вернется на круги своя». Больше он в эту сказку не верит, не может продолжать рассказывать ее себе. Кто-то переиначил этот мир и то место, которое мы, народ Германии, некогда звали домом. Что было, то прошло, минувшего не воротить. Теперь он каждый день носит брюки.

Антон выпрямляется на сиденье поезда. На коленях у него аккуратно сложенная газета, несколько листков трутся друг об друга с сухим шорохом. Он кладет на нее руку ладонью вниз, как ложится на плечо дружеская рука или тихое благословение священника.

Последние маленькие домики на окраинах Штутгарта уплывают вдаль. Шрам города теперь позади, и здесь плоть земли цветет и плодоносит: поля вызревающего ячменя коричнивеют на солнце позднего лета, скот пасется на выгоне, погрузившись в море зеленой травы или замерев в своем и без того медленном движении к доильным стойлам, когда мимо проносится поезд. Вторжение красок и жизни, такое внезапное и повсеместное, откидывает с вагона полог безмолвия. Разговоры возобновляются – напряженные, тихие. Да и кто сейчас станет говорить громко на людях?

На сиденье за ним женщина произносит:

– Интересно, объявится ли «Белая роза» здесь, в Штутгарте?

В ответ на это раздается мужской голос:

– Тише.

– Я всего лишь поинтересовалась, – протестует женщина. – Я ведь не сказала…

– Все равно тише.

Все знают, что говорить вслух о Сопротивлении опасно. Только не в таком месте, не в тесном вагоне поезда, где каждый может услышать и никто не может спрятаться. В этой стране диссиденты расползаются из каждой темной расщелины, как муравьи. Они маленькие и шустрые, и прежде, чем их раздавят, они успеют впиться зубами в опускающуюся на них пяту и оставить болезненный укус. «Белая роза» не единственная партия Сопротивления. Социал-демократическая партия Германии – СДПГ – может, и была запрещена, когда Гитлер пришел к власти, но, несмотря на тюремные заключения и убийства ее лидеров, несмотря на то, что в изгнании ее члены рассеялись по стране, полностью ее они не покинули. Союз свободных рабочих Германии не забыл свою роль в Ноябрьской революции. Их брошюры были объявлены вне закона, – даже просто иметь такую при себе означает смерть, – но их все равно продолжают печатать и продолжают читать. Католики и протестанты, которые никак не могут сойтись во взглядах по поводу доктрины, в этом деле объединили силы. Кажется, не проходит недели, чтобы Антон не услышал о еще одной речи, публично произнесенной каким-нибудь смелым священником на площади, очередном воззвании, составленном проповедником или иезуитом, или отвергнутой, но полной решимости монахиней, в котором заключена мольба к людям Германии прислушаться к здравому смыслу, отринуть ненавистный холод, душащий голоса их сердец.

Сопротивление повсюду, но «Белая роза», пожалуй, воплощает его наиболее полно. Это движение, организованное детьми – по крайней мере, Антон не может думать о них иначе, как о детях. Младше его вдвое и храбрее львов, храбрее, чем он когда-либо был. Молодые студенты Мюнхена вышли на улицы с листовками и ведрам краски. Они взялись за дело в июне и покрыли кирпичные стены надписями с их девизом, призывающим соотечественников сопротивляться: «Widerstand[2]!» Они засыпали улицы листовками, – одному Богу известно, кто печатает эти разрушительные, смертельные бумаги. За три месяца с момента, когда эти дети поднялись и расправили плечи, настроение Антона становилось все мрачнее, а сон все беспокойнее. Как долго продержатся повстанцы? Как только Гитлер обратит свой пустой холодный взгляд на Мюнхен, «Белая роза» увянет и исчезнет. Фюрер оборвет эти хрупкие лепестки один за другим и растопчет сапогами. Антон почти готов был бы с этим смириться, если бы речь шла о взрослых мужчинах и женщинах. Но основатели Белой розы и учащиеся, которые за ними следуют, слишком молоды, слишком драгоценны. Вся их жизнь еще впереди. Или была бы впереди, если бы в Германии у Бога было больше власти, чем у Гитлера.

В былые времена дети перед церковью пели: «Господь всемогущий, помоги мне хранить благочестие, чтобы я попал в Рай». Теперь мы повторяем нараспев в пабах и на улицах, на званых ужинах и во сне: «Господь всемогущий, помоги мне хранить молчание, чтобы я не кончил свои дни в Дахау».

После паузы женщина в поезде говорит:

– Я благодарю Господа за то, что он уберег нас от худшего. В Берлине разрушений куда больше.

– Забавно, что ты благодаришь Господа, – отвечает мужчина подле нее.

– Что ты имеешь в виду?

Антон молча слушает и смотрит, как мимо проплывают сельские пейзажи. Полоса подсолнухов рассекает поле, размеченное стогами сена. Он помнит, как мальчишкой играл среди подсолнухов, – их душистые сухие стебли, идущие частоколом, шепот их листьев. Просеивающийся через листья желтый свет. Его сестра устроила в подсолнухах домик для игр: «Антон, ты должен быть главой дома и говорить детям: “Если не помоете руки перед ужином, мама рассердится!”»

– Я имею в виду, – говорит мужчина, – не стоит впутывать Бога в эту войну. Какое отношение Он имеет к этому? Только не говори мне, что думаешь, будто содеянное фюрером – это часть божественного провидения.

Женщина молчит. Антон тоже. Звук голоса сестры тает вместе с воспоминанием.

Через некоторое время женщина произносит:

– По тому, как ты говоришь, можно подумать, будто ты вовсе не веришь в Бога.

Ее голос звучит так, словно она вот-вот расплачется.

Ее компаньон поспешно отвечает, поспешно защищается:

– Я лишь вот что хочу сказать: я никогда не видел Бога. Почему я должен благодарить Его за благо или винить в бедах? Человек вполне сам справляется с разрушением мира, как мы имеем возможность убедиться. В этом ему не нужна помощь свыше.

Прежде, чем Антон успевает себя остановить или даже подумать, он оборачивается:

– Я тоже никогда не видел Гитлера вживую, – однако я в него верю.

Пара молодая. Они смотрят на него с застывшими от неожиданности и ужаса лицами. С каждой секундой они становятся бледнее и бледнее. Женщина поднимает руку, чтобы прикрыть рот. Ее аккуратно причесанные темные волосы собраны в буклю и заколоты шпильками над гладким прелестным лбом, но страх омрачает ее красоту. Глаза мужчины расширяются, в них сквозит паника, а потом вспышка решимости, которая будто говорит: «Я буду сражаться, так просто ты нас не возьмешь». Но в следующий миг на его лице застывает унылое смирение. Уголки рта опускаются, губы сжаты, крепко, словно вылитые из стали. Парень обхватывает себя руками, готовый принять все, что бы ни последовало. То, что он сказал о фюрере… что сказала его спутница о Белой розе, ее задумчивый тон, в котором сквозит надежда. В эти дни никогда не знаешь, кто слушает и доносит, а кто слушает и соглашается.

Спаси меня Боже, я же напугал их чуть ли не до потери сознания. Антон улыбается. Это дружелюбная, успокаивающая улыбка, такая широкая, что она как будто даже великовата для его узкого лица. Моментально, без какой бы то ни было разумной причины, эта улыбка успокаивает молодую пару. Он может это сделать, не задумываясь: успокоить человека, убедить, что все в порядке, что бояться нечего, что Господь благ и жизнь тоже. Есть у него такой дар. Он свободно им пользуется при всяком случае, когда это необходимо. Когда Бог наделяет тебя даром, разве не должен ты пользоваться им? Господи, дай мне сил использовать мудро и во благо те скромные таланты, что Ты даровал мне. И что бы я ни делал, помоги мне делать это во имя истинной Твоей цели, а не из человеческой прихоти.

Парень скрещивает руки на груди, выдыхает и откидывается на спинку сиденья. Теперь он не смотрит на Антона, а рассматривает, нахмурившись, пробегающий за окном ландшафт. Тем не менее, Антон видит, что весь его вид отражает облегчение. К щекам приливает румянец с каждым быстрым ударом сердца. Женщина издает смешок. Она прикасается губами к кончикам пальцев, посылая Антону воздушный поцелуй. Он встал на ее сторону, а это все равно, что победить в споре. Антон пожимает плечами с извиняющимся видом – простите, что заставил вас поволноваться – и снова отворачивается с твердым намерением впредь не совать нос не в свое дело.

Он никогда не видел Гитлера вживую. Но как он мог не верить? Доказательство присутствует неизменно; память проходит красной нитью сквозь костный мозг, врастая в его состав навсегда.

Страна и весь мир простираются в прошлое. От суровых, бесцветных лет в Штутгарте – месте, которое все состоит из одеревеневших суставов и упрямого сопротивления Томми, – сельская местность Вюртемберга цветет и тянется к мягкой зеленой юности. За фермами и пастбищами темные лесные массивы льнут к холмам, не тронутым плугом, как будто Шварцвальд тоже намеренно пробирается на восток, оставляя разрушения и опустошения позади. Южнее Швабская Юра поднимается и опускается волнами разных оттенков синего, хребты гор теряются в сиянии низких, туманно-белых облаков. Штутгарт тоже сиял когда-то – когда Антон был еще ребенком. Он думает о детях – о тех, что живут сейчас, в ком еще теплится надежда, – его рука соскальзывает в карман пиджака, где лежат его четки. Он молится Деве Марии, перебирая пальцами бледные бусинки. Каждая бусинка, как потерянный год, потерянная жизнь, оставляет отпечаток на его коже. Heilige Maria, Mutter Gottes, bitte für uns Sünder jetzt und in der Stunde unseres Todes.[3]

Поезд трясет на одном из сложных участков пути. Газета дрожит и соскальзывает с коленки, грозясь упасть на пол. Свободной рукой он поправляет ее. Ему кажется, что если бы газета приземлилась на пол, по которому прошли натруженные ноги, оставив грязь и пыль, это было бы почти святотатством. Именно эта газета вернула ему ясность мысли, способность стремиться к чему-то, силу воли, когда он уже думал, что надежда покинула его навсегда. Убаюканный качкой вагона, он дремлет, – четки в одной руке, цель приезда – в другой, – пока поезд не начинает тормозить, шипя, окутываясь облаком пара, и кондуктор не выкрикивает название станции – «Неккар и Унтербойинген».

Он выходит из поезда, вспугивая целое облако пара, напитанного жаром и угольной пылью, и надевает шляпу. Солнце светит ярко в этот полдень, оно простирает свое сияние на поштукатуренное здание станции и дома внизу. Унтербойинген – настоящая деревня из сказки, дома из кирпича и штукатурки, высокие треугольные крыши, темные штрихи деревянных балок, прибитых крест-накрест под отвесными карнизами. Вот она – старая, настоящая, Германия, оставшаяся прежней с незапамятных времен, какой была до нынешних государств или Третьего рейха, до появления гитлеровской коалиции.

Молодой человек в опрятной станционной униформе подходит и останавливается возле купе наготове:

– Есть багаж, mein Herr[4]?

– О, да, – отвечает Антон, поколебавшись, – я боюсь, есть немного.

Станционный служащий открывает дверь багажного отделения.

– Вот этот чемодан, – указывает Антон; работник вытаскивает старый сундук с потрескавшимися кожаными ручками и изношенными ремешками. – И вон тот, у которого крышка привязана веревками.

– Тяжелый, – замечает молодой человек.

– Еще вот этот, здесь, и тот в самом конце.

Служащий подавляет свое раздражение, пока заползает на коленях, опираясь руками об пол, внутрь багажного отделения. Он извлекает оттуда тяжелый сундук и дает ему всем весом шлепнуться на платформу. Антон втискивает ему в руку пару монет за труды. Тогда служащий подает сигнал в сторону кабины водителя, и поезд кашляет, кряхтит и уползает прочь.

Антон стоит возле своего багажа в ожидании. Поезд удаляется, направляясь на восток. Когда он уезжает, увозя с собой свое зловонное горячее дыхания, естественные запахи Унтербойингена начинают струиться вокруг, словно поток: сухая трава, медленно бегущая вода в канавах, резкий, характерно сельский запах навоза. Вдалеке животные на выпасе вторят полому аккомпанементу колокольчиков на их шеях. Мелодия, как и положено звуку в спокойный летний день, разливается на большие расстояния через дымчатый полдень, прерываясь и ломаясь.

Кучка мальчишек вываливает на пути, шаркая и дружно смеясь, волосы прилипли к мокрым лбам. Им лет по тринадцать-четырнадцать, играют в последнее лето их детства. Они ищут под ногами кусочки сплющенного металла. Через год или два, в лучшем случае, три, они будут достаточно взрослыми для вермахта. Их отправят на службу на восточный фронт в отрядах Гитлерюгенда. Служить стране, будто страна не могла придумать ничего лучше, как посылать своих детей ловить пули где-нибудь на полях сражений в России.

– Вы, должно быть, герр Штарцман?

Густой голос принадлежит полному мужчине с маленькими темными усиками – не такими, как у фюрера, – и лысиной, сияющий сквозь клочки волос. Он лениво выходит с тенистой веранды вокзала. Наверное, все движется так же медленно в деревне вроде Унтербойингена – люди, скот, навязчивые мысли, которые следуют за тобой повсюду. Полный мужчина протягивает руку, Антон пожимает ее.

– Бруно Франке, рад знакомству.

– Мой новый домовладелец, – Антон одаривает его одной из своих самых располагающих улыбок, но Франке едва ли ее замечает. – Я очень рад, что вы нашли комнату, в которой мне можно разместиться, герр Франке. Городок такой маленький. Если бы у вас не нашлось свободной комнаты, с наступлением ночи мне бы пришлось ютиться где-нибудь в свинарнике.

– Комната не слишком просторная, – отвечает Франке, искоса поглядывая на четыре дорожных сундука. – Возможно, в свинарнике вам бы больше понравилось.

– Боже правый, да ведь мне нужно будет пожить не больше недели. – Он неосознанно похлопывает по газете, плотной зажатой подмышкой.

– Я подогнал свой грузовичок. В нем достаточно места для ваших вещей, но боюсь, что не смогу помочь вам погрузить их. Мои колени уже не те, что раньше.

– Моя спина тоже оставляет желать лучшего. Ранение во время службы в вермахте. Мы прямо две старые развалины, а?

Герр Франце пожимает плечами и поворачивается к станции.

Что-то мельтешит на железнодорожных путях. Необычное для ленивого Унтербойингена оживление привлекает внимание Антона. Один из мальчиков нагнулся, чтобы поднять какой-то предмет с насыпи, горячий и черный, покрытый слоем пыли. Он поднимает вещицу повыше; маленькое сокровище сверкает в солнечных лучах, и он кричит своим друзьям.

– Одну минуточку, – говорит Антон герру Франке.

Он спускается с платформы и подходит к ребятам.

– Друзья мои, – улыбается он, – как вы смотрите на то, чтобы немножко подзаработать?

Они оставляют свою охоту на сплющенные железки. Теперь они толпятся вокруг него, глаза горят нетерпением.

– У меня тут четыре больших чемодана, которые нужно погрузить в машину, а потом отнести по лестнице в мою комнату. Кто мне поможет?

Пять мальчиков; он быстро посчитал, сколько у него было денег, которые можно спокойно на это потратить.

– Двадцать рейхспфеннигов каждому, кто поучаствует.

Мальчики ликуют. За двадцать рейхспфеннигов можно купить ореховый батончик или даже немного шоколада, если знаешь, где искать. Про себя он молится лишь о том, чтобы мальчишки не потратили деньги на альбомы с наклейками, которыми правительство заполнило полки магазинов от Мюнхена до Кельна. На каждой странице есть рамки и подписи, но нет портретов. Смысл в том, чтобы дети собирали и выторговывали наклейки, которые бы составили полную коллекцию в альбоме. Можно ли эффективнее пробудить в детях любовь к фюреру и ораве его демонов, чем сделав этих подлых созданий частью безобидной игры?

Мальчики следуют за Антоном, как щенята, толкаясь и улюлюкая, раздавая друг другу шуточные тумаки в приятном возбуждении. В миг все четыре чемодана переправлены с платформы и погружены в кузов грузовика Франке.

Франке уже ждет за рулем, выглядывая со сварливым видом из-за знака, нарисованного на двери грузовика: «Мягкая мебель от Франке».

Антон обращается с улыбкой к своему новому домовладельцу:

– Если вы не против, я поеду сзади вместе с мальчиками.

– Как вам удобнее. – Франке заводит двигатель.

Антон забирается в кузов грузовика. На миг он чувствует себя таким же счастливым и энергичным, как в тринадцать-четырнадцать лет, но это было так давно. Как и ребята, он садится на крышку чемодана. Он извлекает из кармана обещанные монетки и раздает их по кругу, а дети шикают друг на друга и вертят рейхспфенниги в черных от грязи пальцах. В этих монетках есть своего рода магия, яркий металлический блеск чего-то неожиданного: чудо, что взрослый сдержал слово, данное ребенку.

– У меня вот еще что есть.

Пока грузовик пробирается по грунтовым дорогам Унтербойингена, Антон достает сверток вощеной бумаги из рюкзака. Он осторожно его разворачивает, и в нем оказываются янтарные куски медовых леденцов.

– Берите, сколько хотите.

Ребята быстро расправляются с леденцами.

– Эти не такие, как медовые конфетки, которые продают у нас, – говорит один, – где вы их достали?

– В Пруссии.

Теперь они смотрят на Антона с еще большим уважением, глаза широко раскрыты, щеки горят восторгом и благоговением.

– Вы военный, mein Herr?

– Был, – отвечает он. – Но дело в моей спине, видите ли. Это не самая страшная жалоба, но все же, – поэтому я и с чемоданами не мог сам справиться.

– Как вы повредили спину?

Они толкают друг друга локтями под ребра, ерзая и нетерпеливо ожидая рассказа. Кто может быть более великим, более мужественным, чем солдат с ружьем и гранатой? Кто может быть достойнее, чем тот, кто сражается за свое Отечество?

Он мог бы назвать тысячи тех, кто был достойнее. Но никакой педагогической пользы не было бы, если бы он начал брюзжать или пытаться бросить тень на их мальчишеские мечты. Пятнадцать лет за учительским столом не прошли даром. Он знает, как провести урок и как сделать так, чтобы он запомнился.

Он отвечает небрежно:

– Выпрыгнул из самолета во время наступления на Ригу.

Двое из мальчишек восклицают хором: «Prima[5]!» Другой кричит: «Cool[6]!» Это словечко Томми, так бы отреагировал британец или австралиец – марионетка в руках Международного жидовства, цитируя Геббельса. Ребята несколько секунд изумленно таращатся на своего товарища, шокированные его дерзостью. Затем приходят в себя и назначают наказание: шлепок по руке, от каждого. Нарушитель принимает взбучку смиренно, лицо его при этом пылает.

Антон смеется незлобиво, когда мальчик потирает саднящую руку. Он находит последний оставшийся кусочек леденца и отдает его пареньку; обиды забыты. Однако смех теперь кажется ему непривычным. Когда он вспоминает о днях вермахта, в героизме не получается найти ни радости, ни гордости. Сердце Антона не принадлежит Отечеству, оно не заслуживает его преданности. Фюрер забрал Антона и удерживал его в армии силой. Гитлер и те несчастные проклятые души, которые следуют за ним, вырвали у него из рук монашеское одеяние и заменили его солдатской униформой. У него до сих пор перехватывает дыхание от такой несправедливости, стоит ему подумать об этом, – так же как от каждого ужасающего поступка, от всех бесчисленных несправедливостей, которые последовали затем. И все же Антону повезло. Он лишь маршировал и палил из ружья в направлении людей, в которых он никогда не намеревался попадать. Ему не пришлось заниматься более жестокими делами, к которым его могли привлечь; никакой иной душераздирающей работы, к которой его могла принудить Партия. У монаха нет жены, нет детей – нет никакой любви, которой его можно было бы шантажировать. Нет того нежного священного оружия, которое можно было бы приставить к его виску. Единственная жизнь, которой он рискует – его собственная, потому он полезен лишь настолько, насколько может человек, невосприимчивый к тактике фюрера.

И все же он видел сожженную Ригу. Он вдыхал густой черный дым, тяжело клубящийся в горячем июльском воздухе. Он вошел в Латвию под знаменем освободителя. Он мог бы вынести потерю монашеской жизни, если бы их кампания освободила людей от гнета советской власти. рейх, однако, такого намерения не имел. Латыши, приветствовавшие немецкое вторжение, попали под гнет нового деспотизма прежде, чем крик радости успел умереть на их губах.

Дело в моей спине, видите ли. Жесткое приземление на черном поле теплой, но ветреной летней ночью. Он кувыркается, запутавшийся в стропах парашюта, а вращающийся мир оглушает его, как раскаты грома. Францисканских послушников не обучали искусству парашютирования. Не самая серьезная жалоба. Он повредил спину во время прыжка, но если бы не это, он мог бы маршировать еще много миль, много дней и лет, без конца. Однако там, в Риге, под стягами дыма, со звучащими в ушах безнадежными криками женщин, он решил: никогда больше он не одолжит ни своей спины, ни своих ног, ни рук, ни сердца никакой цели, которая входила бы в планы Адольфа Гитлера.

Он солгал, чтобы избежать дальнейшей службы в вермахте. Поврежденная спина. Ложь – это грех, но Господь также заповедует: Du sollst nicht toten – не убий. Бог будет ему судьей – Бог, Которого он никогда не видел, но в Которого, тем не менее, верит.

2

Герр Франке не лгал, когда говорил, что комната маленькая. Места едва хватает, чтобы уместить четыре чемодана, про самого Антона уже и говорить нечего. Узкая кровать стоит напротив двери, над ней – маленькое окошко с плотной темно-синей шторой, которая сейчас отдернута, чтобы впустить внутрь немного мирного золотого света. Умывальник с висящим над ним круглым зеркалом, фаянсовый горшок под кроватью. К занавеске прикреплена записка, на которой аккуратным подчерком выведено: Achtung! Halten Sie den Vorhang bei Dunkelheit geschlossen. Задергивайте штору с наступлением темноты.

Мальчики ушли, громко топая по лестнице, – по крайней мере, к комнате ведет отдельная лестница, – и Антон стоит посреди своего нового дома, уперев руки в бока, наклонив голову, чтобы не стукнуться об потолок, идущий под коварным наклоном. Он слышит, как внизу Франке расхаживает по своему мебельному магазину, занимаясь делами и проклятиями, которые он посылает ребенку или собаке.

Он сверяется со своими карманными часами, которые подарил ему отец на восемнадцатилетие, когда он перестал быть Йозефом Антоном Штарцманом. Он надел серую рясу своего ордена и стал братом Назарием. Никогда он не думал, что ему придется вернуть свое старое имя. И никак не мог предвидеть, что произойдет подобное: что католические ордена будут распущены фанатичным правительством. Более сговорчивые шли туда, куда указывали нацисты: монахини и монахи, и священники были вынуждены вернуться в мир, тот скучный мир, который лежал за пределами монастырей. Всех, кто не готов был договориться, ждала иная судьба. Он часто спрашивал себя: «Была ли это трусость, так просто отказаться быть братом Назарием и снова стать Антоном? Должен ли я был сражаться и умереть за мою веру?» Долгие месяцы он был уверен, что он трус, пока не услышал глас Божий, взывающий к нему. После стольких месяцев черного безмолвия уверенность оглушила его, словно гром. Он понял, что Господь сохранил его для нового служения и дал шанс на искупление. Господь пробудил его от долгого забытья и поднял, словно Лазаря. Сражаться и умереть это не та доля, что ему предназначена, – еще нет. Есть еще работа, которую он должен выполнить во имя Бога.

Он открывает один из чемоданов, самый маленький. Он знает, что найдет под крышкой, – он готов к этому зрелищу, – но все равно изгибы меди ранят его в самое сердце. Этот сундук, как и три других, наполнен музыкальными инструментами, которые он бережет уже семь месяцев. Они – его реликвии, последнее напоминание о том, чего он лишился. Словно кости в склепе лежат они, безмолвные и одновременно так много говорящие его памяти. Их трубы хранят эхо дорогих жизней, в отражениях, искаженных, обернутых вокруг металлических изгибов, он видит лица детей, ничего не выражающие.

Сверток одежды втиснут в угол чемодана и утрамбован на самое дно под окружностью французского горна. Он извлекает его. Сверток перевязан жизнерадостной голубой ленточкой. Это работа его сестры Аниты, жившей под именем сестры Бернадетты, пока фюрер не порвал Имперский конкордат и не плюнул в лицо Святому Престолу. Когда их ордена были по очереди разрушены, Антон и Анита побрели в дом их матери на окраине Штутгарта, ошеломленные и опустошенные, и оба не знали, что им делать дальше. Когда он встречал Аниту на станции, она вышла из поезда в зеленом платье, сдержанного оттенка, но скроенном по моде, и туфли на ней были из лакированной кожи с острыми стучащими каблучками. Ее волосы были закручены в буклю и заколоты точно так же, как у той девушки в поезде, которая послала Антону воздушный поцелуй. Он не видел волос Аниты с тех пор, как в шестнадцать лет она отказалась от своего мирского образа. Они уже не были того золотисто-желтого оттенка, как в детстве, светлые, как водопад. Они потемнели и приобрели мягкий бледно-коричневый оттенок, напоминающий бархатистые переливы мышиной шубки, и в ее кудрях мелькали полоски седины, которые отражали свет и поблескивали. Оба они теперь были старше, но Анита сохранила свою прежнюю прелесть. Ему подумалось: «Какой хорошенькой выглядит моя сестра в одежде светской женщины». И тут же он почувствовал стыд, холодный и жесткий. Что за человек будет думать о прелести монахини, которую лишили общества ее сестер?

Анита встретила новую реальность со свойственной ей отвагой и азартом. «Я была невестой Иисуса, – сказала она в тот день, печально смеясь и беря под руку своего младшего брата, – но, сдается мне, Он аннулировал нашу помолвку».

– Тебе не следует так шутить, – заметил Назарий – Антон.

– Не волнуйся, – она подмигнула ему, весело, совсем не как сестра-монахиня.

Он все еще не мог избавиться от своих колебаний и удивления. Он помнил, как она наклонила к нему голову, ее непривычно непокрытую макушку с пепельными завитками.

– Господь наш Иисус Христос и я, мы снова будем вместе, когда вся эта заварушка с фюрером закончится.

Антон развязывает голубую ленточку. Скромная ткань его монашеского облачения разворачивается на кровати. Анита погладила и сложила его лучший костюм, а потом завернула его в рясу, но он откладывает костюм в сторону и проводит рукой по грубой серой шерсти. Узловатая веревка, служившая ему поясом, тоже здесь, лежит, свернувшись, как спящий змей, которому снится потерянный Эдем. Он почти ощущает вес веревки, болтающейся у него на поясе. Облачение все еще пахнет школой, Сент-Йозефсхаймом, на Кирхенштрассе. Лак для дерева и пыль от мела, яблоки из сада, трубка, которую брат Назарий курил каждый вечер, когда дети уже были уложены в постели. Он чувствовал запах сладкой мирры из раскачивающейся кадильницы и еще более сладкий запах ладошек малышей, которым он приносил конфеты из города дважды в неделю, если они были хорошими. Они всегда были хорошими.

Наверное, он тогда был слишком наивным. Совсем молодой монах, которого переполняло желание исцелить мир и непоколебимая вера в то, что он способен это сделать. Из его рук придет благословение Христа и разольется по миру, как кровь из Его священных ран. А потом это неожиданное возрождение: Антон восстал из могилы, в которую бросили брата Назария. Не так он представлял себе свою жизнь, когда впервые облачался в рясу. Но о такой жизни вообще не мечтают. Даже Гитлер, быть может, удивлен, что продвинулся так далеко – что так просто оказалось все захватить, все уничтожить. В моменты отчаяния – а таких немало – Антон задается вопросом, думал ли Сам Господь Бог, что дело дойдет до этого?

Он разворачивает костюм. Анита, благослови ее Боже, сложила его идеально и надушила лавандой и кедром, чтобы моль не ела. Он опускает синюю занавеску, оставляя записку на прежнем месте. Полоска желтого света тянется абрисом по краю шторы. Он аккуратно переодевается в этом тусклом свете, скатывает старый костюм и заворачивает в монашескую рясу, затем убирает сверток к молчащим трубам. Неуклюжие руки силятся вспомнить, как отец учил завязывать галстук, когда Антон был еще мальчишкой. Уже почти год миновал с тех пор, как орден был распущен; за это время мужчина мог бы уже запомнить, как вязать узлы. Он хмурится на свое отражение в маленьком круглом зеркале, стараясь ориентироваться по движениям: скрестить и подоткнуть с обратной стороны, придержать верхнюю часть, пока тянешь за нижнюю. Когда он уже причесал волосы и выровнял очки на своем длинном тонком носу, он с удивлением обнаруживает, что, вопреки костюму и галстуку, из зеркала на него смотрит брат Назарий. Возможно, его предыдущая личность не мертва, как ему поначалу думалось. Не говорил ли святой Франциск: «Мир – мой монастырь, тело мое – моя келья, а душа – монах в ней»?

Здесь, в этой маленькой деревушке Унтербойинген, есть работа, которую нужно сделать, – хорошая работа, честная. После многих месяцев молчания и отдаления, Господь заговорил. Он призвал монаха, который не был уже монахом; он пробудил Антона ради миссии, которую Он на него возложил. Отец всех, кто лишился отца, и защитник вдов есть Господь в святой Его сути.

3

Он узнает ее сразу, как только видит, хотя они никогда раньше не встречались. Она такая же подтянутая и строгая, как ее почерк, ее манера держаться отличается тем же самоконтролем, какой можно было от нее ожидать по ее письмам. Она сидит на краю железного кресла возле небольшого стола у пекарни. Безупречный полуденный свет, золотой и насыщенный, окружает ее нимбом. В этом совершенном сиянии она выглядит опрятной и собранной – даже жесткой, ни одна складка или пуговица не выбивается. Ее платье такого глубокого синего оттенка, что кажется почти угольно-серым, линия выреза начинается высоко, украшений нет. Ее коричневые волосы блеклые, но собраны в идеально симметричную прическу, которая обрамляет и подчеркивает круглое лицо без тени улыбки. Во всем ее облике сквозит ощущение порядка, стоического контроля, которое улавливается даже с противоположной стороны улицы. Это суровая решимость не дать развалиться миру, который с каждым днем рассыпается все сильнее.

Когда она замечает Антона, переходящего через грунтовую дорогу от мебельного магазинчика Франке, она, похоже, тоже его узнает. Взгляд женщины и его взгляд встречаются; она поднимает чашку, но забывает отпить. Она наблюдает за ним без тени эмоции, ни одна ее мысль не обнаруживает себя, пока он приближается к ней, улыбаясь. На полпути он вдруг видит себя в перевернутой перспективе, глазами этой женщины; видение, как вспышка, проносится в его сознании, и время дает крен, возвращая его к тому моменту в прошлом, когда он принял обет своего ордена, и к тому образу мышления, которое он так с тех пор и не освоил. Он тогда был молод, а когда люди молоды, они представляются себе прекраснейшими творениями Бога. Сейчас, когда ему тридцать восемь и эти глупые убеждения остались позади, он испытывает содрогание от осознания того, что ему, пожалуй, немножко не хватает привлекательности. Очень высокий, с самыми светлыми волосами и самыми голубыми глазами, какие фюрер мог бы пожелать, сам он теперь находит эти характеристики своей внешности воплощенным укором; они – ежедневное напоминание о том, что его сочли достойным жизни, в то время как других осудили как неподходящих для этого. Его лицо такое же узкое и вытянутое, как его тело. Его глаза слишком близко посажены; это впечатление чуть смягчают круглые очки, однако, вместе с тем, они привлекают внимание к носу, на котором громоздятся: большой и изогнутый, он явно великоват для такого узкого лица с деликатными в остальном чертами. Но его глаза…покажутся ли они ей отталкивающими? Анита, бывало, дразнила его: «Давай-ка я втисну палец между твоими глазами, малыш Антон, и оттолкну их подальше друг от друга?» Когда он сглатывает комок этого неожиданного страха, его сильно выступающий кадык неприятно упирается в узел галстука. По крайней мере, у него в запасе есть его обычная обезоруживающая улыбка. Хотя бы такое небольшое утешение.

Когда ему удается дойти – вернее, доковылять через поток этих пугающих опасений, которые словно путами обматывают его лодыжки, – до ее столика, Антон приветственно приподнимает шляпу: «Добрый день, meine Dame[7]. Вы, случаем, не Элизабет Гансйостен?»

Она моргает один раз.

– Я Элизабет Гансйостен Гертер. – Голос у нее чудесный, ровный и глубокий, пусть даже она пользуется им как мечом. Она наклоняется, чтобы пожать руку Антону. – Вы Йозеф Штарцман?

– Да, но, пожалуйста, зовите меня Антоном.

Она жестом приглашает его присесть на другое кованное железное кресло. Онемевший, с колотящимся сердцем, он садится.

– Еще раз спасибо, что откликнулись на мое объявление.

Она поднимает чашечку, перемещает ее из одной руки в другую и снова ставит на стол. Он никогда прежде не видел женщину, которая так владела бы собой, но чашка выдает ее затаенное беспокойство, – тем, как она переходит из руки в руку, а количество содержимого не уменьшается.

Он снова улыбается, изо всех сил стараясь успокоить Элизабет.

– Не стоит. Я, кстати, взял с собой ту самую газету.

Он извлекает ее из-под пиджака и кладет на стол между ними – католическое издание «Esprit», которое он вез с собой из Штутгарта. Газета заметно тоньше, чем в предыдущие годы, – экономия бумаги, не говоря уже о подавлении голосов католиков, – но, по крайней мере, аккуратно сложена.

– Просто на случай, если бы я вас тут не нашел, и мне пришлось бы доказывать, что я не сумасшедший, всем тем женщинам, к которым бы я обращался. «Простите, вы не Элизабет? А вы не Элизабет?» – он смеется.

Ее плотно сжатые губы дают понять, что повода для шуток нет.

– Почему бы вам не найти меня здесь?

Он перестает смеяться; он почти благодарен за повод прекратить.

– Не важно. – Он предпринимает еще одну попытку обаять ее своей улыбкой. Рано или поздно это сработает. Он в этом убежден. – Я рад, что вы согласились встретиться со мной.

– Это я рада, – отвечает она скорее деловым тоном, нежели благодарным, – вы проделали такой путь.

– Поездка на поезде была приятной. Деревня прекрасная. Чудесный сельский уголок. Вы, конечно, упоминали это в тех двух или трех письмах, которыми мы обменялись, но я не мог оценить прелесть этого места, пока не увидел его сам.

– И вы нашли, где остановиться?

«На случай, если я все-таки приму решение не в вашу пользу», – говорит ее резкая манера вести разговор.

– Да, господин Франке сдал мне комнатку над магазином.

Только теперь наконец выражение ее лица смягчается – лишь на миг, когда один уголок ее рта слегка поднимается. Это очень неопределенная улыбка, и в ней есть какая-то болезненная веселость. Но даже она показывает крошечный просвет в сплошной броне, и даже столь слабая разрядка напряжения успокаивает Антона.

– Бруно Франке? – уточняет она. – Бруно Möbelbauer. Так его зовут дети.

Прозвище означает «Мебельщик» и располагает к себе своей простотой.

– Ваши дети… Расскажите мне что-нибудь о них, пожалуйста. Вы, конечно, упоминали их в письмах, но мне хотелось бы знать больше.

Он уже принял решение полюбить этих Lieblinge[8], оставшихся без отца, несмотря на то, что почти ничего ему не было известно об их характерах.

Большинство женщин оживляются, когда речь заходит о детях – неважно, их собственных или чужих. С Элизабет этого не произошло. Она бесцветным голосом перечисляет их характеристики, будто читает список предметов для погрузки. «Альберт, одиннадцать лет, умный и любознательный, всегда ко всему подходит вдумчиво и с добротой. Полу девять лет. Он очень милый и помогает мне, даже если я его не прошу, но он часто попадает в неприятности, поскольку еще очень мал и не все понимает. Марии шесть, как я уже говорила. Но я, кажется, не сказала вам, что она самая озорная девочка, какую когда-либо создавал Господь». Ни тени материнской гордости, хотя она, должно быть, любит детей без всякой меры. Только любовь могла толкнуть ее на то, чтобы дать объявление. Женщина, лишившаяся всякой радости, почти лишившаяся надежды. Она исчерпала идеи и силы. Все происходящее вымотало ее: война, бомбежки, длинная полоса тягот без единой передышки. И эти истории, которые все мы слышали, о переводах из лагерей для интернированных в места более мрачные. Места истребления – Хелмно и Треблинка, Собибор и Освенцим. Боже милостивый, как будто айнзацгруппы недостаточный позор для народа.

Элизабет нуждается в его помощи. Эти дети нуждаются в его помощи – Альберт, и Пол, и маленькая Мария. Антон никогда не отворачивался от нуждающегося ребенка, кроме как под прицелом ружей эсэсовцев. Кроме как когда СС довели его до непростительной трусости.

– Их отец, – спрашивает Антон осторожно. – Это война..?

Ее лицо становится пустым, как побеленная стена. Она распрямляется на кресле, плечи расправлены под прямым углом, руки сложены на столе с подчеркнутой точностью.

– Нет, не война. Заражение крови унесло его жизнь.

– Мне жаль это слышать.

Он ждет, чтобы она могла сказать больше, но она лишь смотрит на него, молчаливо и строго. Очевидно, что она ни слова больше не скажет о герре Гертере, ее первом муже. Антону придется довольствоваться ее молчанием.

– У вас есть ко мне какие-нибудь вопросы?

– Да, – говорит Элизабет.

Теперь, когда они преодолели неудобный факт вдовства, она снова поднимает чашку. В этот раз она пьет, долго, утоляя жажду; чай остыл достаточно, чтобы допить его за раз.

– В письме вы говорили, что были братом францисканского ордена.

– Так и есть.

– И вы покинули орден, потому что…

Он улыбается.

– Это было не мое решение.

– Конечно.

Она вспыхивает, и румянец на ее щеках не оставляет и следа от прожитых лет и пережитых тягот, проявляя яркий, но хрупкий портрет девушки, которой она когда-то была. Она как мягкий белый срез древесины, обнаженный ножом резчика – жесткие верхние слои спилены, шрамы и оставленные непогодой отметины на миг исчезли. Внутри лишь нежность, трепетная и прелестная.

Она говорит:

– Простите, mein Herr. Я спросила это, не подумав.

Он отвечает беззаботным смехом. Звук смеха заставляет ее удивленно приподнять брови и, быть может, поднять ее дух.

– Вы не расстроили меня, Элизабет. Если нам суждено пожениться, надо, чтобы нам было комфортно друг с другом. Мы должны говорить свободно.

– Если так. Да.

Она берет в руки газету, открывает ее на страницах с объявлениями. Антон наблюдает за тем, как она читает текст, который разместила там три недели назад. Это мольба о милосердии и облегчении, вырвавшаяся в момент, когда отчаяние взяло верх, и отправленная в мир, слишком истерзанный, чтобы проявить заботу. Она снова краснеет, как будто впервые видит свое бедственное положение чужими глазами – глазами Антона и других мужчин, которые случайно наткнулись на ее обращение, но не были им тронуты.

Что касается Антона, то он перечитал объявление Элизабет столько раз, что запомнил его на зубок, как святое писание.

Честная христианка, вдова, мать троих детей. Ищет скромного, терпеливого мужчину, который хотел бы стать отцом ее детям. Только законный брак. Денег у меня нет, так что тем, кто надеется извлечь выгоду, просьба не беспокоить. Должен быть готов переехать в Унтербойинген, Вюртемберг, поскольку нам противопоказан переезд по причине здоровья.

Она откладывает газету и смотрит на него – пристально смотрит, оценивая его пригодность к наначенной роли, стараясь угадать его мотивы. Пауза затягивается, беззвучная, если не считать лязга сковородок где-то внутри пекарни и отдаленного приглушенного кудахтанья из двора, по которому бродят куры. Элизабет совершенно спокойна, она мыслит ясно и критически. Она мысленно задает себе вопросы, о которых ей стоит подумать; Антон почти слышит ее мысли. Сделала ли я глупость? Привела в движение что-то, что не смогу остановить? Он мне чужой; что за мать отдаст судьбу своих детей в незнакомые руки? Но, Пресвятая дева, у меня едва ли есть выбор.

Когда она вновь решается заговорить, то задает Антону вопрос, который он не ожидал:

– Буду ли я наказана за это, интересно?

– Наказана? Я не понимаю.

Она опускает взгляд и вертит чашку на блюдце.

– Это же что-то вроде проституции, вам так не кажется?

Пораженный, он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– Определенно, мне так не кажется. В объявлении вы ясно указываете, что вас интересует законный брак. Бог не считает женитьбу грехом, meine Dame[9].

– Но он может счесть грехом этот брак.

Она говорит так тихо, что Антон едва улавливает слова. Он думает, что, быть может, они ему и не предназначались. Он говорит мягко:

– Что вы имеете в виду?

Элизабет решительно выпрямляется. Она поднимает лицо и встречается взглядом с Антоном, она смотрит открыто и прямо.

– Я не скрываю, что ищу мужа только ради его денег.

– Времена тяжелые, Элизабет. Мы все делаем то, что должны.

– Даже такое? Не захожу ли я слишком далеко, предлагая… то, что дает каждая жена… ради денег? Да и потом, я все еще…

Она резко замолкает и опускает взгляд, но Антон успевает заметить быстрое мерцание капельки на ее ресницах.

– Вы все еще любите мужа, – догадывается он.

Элизабет не вздрагивает от его слов. Она лишь кивает, спокойно, стоически.

– Да. И поэтому я задумываюсь, не совершаю ли я грех, не распутство ли это – выходить замуж под ложным предлогом.

Антон улыбается, ее слова развеяли его беспокойство или развеселили его – или и то, и другое. Он сразу понимает, как успокоить ее метущийся ум, и только сейчас, когда он находит решение, как разрешить тревоги Элизабет, он различает свой собственный смутный бесформенный страх, который проник в его душу в самом начале переписки со вдовой. Гитлер мог отнять у него рясу монаха, но брат Назарий все еще живет в сердце Антона. С восемнадцати лет он жил согласно обету целомудрия. Возможно, если бы он покинул орден по своему желанию, ему легче было бы представить, чем занимаются мужья и жены. Он мог бы представить, как сам вовлекает сколько угодно женщин во всевозможные варианты распутства и проституции. Но это был не его выбор, и он не хочет расставаться с образом жизни, который он вел среди братьев францисканцев.

– Вам не о чем беспокоиться, – говорит он поспешно. – По правде, я… я не способен к…

Он откашливается. Элизабет снова приподнимает бровь. Она смотрит на него молча, ожидая объяснений, но страх уступает место любопытству.

Антон предпринимает еще одну попытку:

– Я не могу иметь детей.

Технически это правда. Раз у него нет желания вступать в связь – раз в душе он все еще монах, связанный обетом – то это не считается ложью.

– Понимаете, я был ранен во время вермахта.

Пусть думает, что ранение сделало его недееспособным в этой области, если так ей будет легче. От этого ничего не изменится; она никогда не узнает правды. Элизабет нужен партнер и защитник, а не любовник. Антону нужно искупление грехов. Каждый из них может дать другому то, что тот ищет; нет нужды усложнять их соглашение обстоятельствами, которые для обычных мужа и жены присутствуют как сами собой разумеющиеся.

– Понимаю, – к Элизабет вернулась ее деловая манера разговора, и часть краски вернулась на ее щеки. Перспектива делить дом и постель с бывшим солдатом импотентом кажется ей привлекательной.

– Потому я и искал такого рода союз, – поясняет Антон. – Вдова, честная женщина с несколькими собственными детьми – больше детей она не будет ожидать от меня, так ведь? Девушка, которая никогда не была замужем и не знает радостей материнства, не захочет иметь мужа с моими… ограничениями.

– Но если вы, – ее щеки снова покрываются краской, когда она пытается подыскать подходящее слово, – не можете… то зачем вообще жениться?

– Я уверен, что брак может дать куда больше, чем это, – отвечает он со смехом. – Я ищу то же, что и все люди: цель. Я хочу быть полезным – хочу сделать что-то хорошее, прежде чем Господь призовет меня.

Элизабет кивает. Похоже, она понимает. Она говорит еле слышно:

– Святые заступники знают, сейчас огромный дисбаланс хорошего и плохого, – затем она неожиданно выпрямляется и меряет Антона тяжелым взглядом. – В одном из писем вы сообщаете, что не являетесь членом Партии.

Он слегка кивает в знак согласия, положив руку на сердце.

– А были когда-нибудь? Можете стать в будущем?

Он говорит тихо:

– НСДАП лишили меня моего места в мире. Они распустили мой орден, закрыли мою школу – и многое чего еще совершили, помимо этого. Я никогда не буду верен Партии. Если вас это беспокоит…

– Это не беспокоит меня, – мгновенно отвечает Элизабет.

И потом она улыбается – это первая ее улыбка. Она не очень широкая, задумчивая и скованная, но она так идет ее круглому личику.

– Похоже, в вопросах политики мы с вами совпадаем.

– Похоже на то.

– Я не эксперт в вопросах брака, но мне думается, что это даст нам небольшое преимущество – шанс на успех.

– Если вы удовлетворитесь тем, чтобы быть…ну, скажем, компаньоном…

– Это меня совершенно устраивает, пока я могу приносить пользу.

Пока я могу найти прощение. Шанс сделать все правильно – защитить тех, кто не может защитить себя сам, как я должен был сделать, когда Господь впервые дал мне такую возможность.

– В таком случае, я… я…

Элизабет делает глубокий вдох, прижимает руку к животу, как будто пытается подавить приступ тошноты. Она не готова произнести это, еще нет. Она не может так легко отпустить прошлое. Да и кто из нас мог бы? Все, что с нами было, следует за нами попятам. Пока мы движемся сквозь наши жизни, наши будничные привычные дела, мы также следуем призрачными тропами нашего прошлого.

Он вежливо предоставляет ей время и молчание, чтобы она могла собраться с мыслями, могла дать своему сердцу принять выбранный путь. Он изображает интерес к нескольким мужчинам через дорогу, которые медленно идут мимо текстильного магазина (он уже давно закрыт, краска на вывеске шелушится), их плащи накинуты на плечи, под мышками темные круги пота. Антон не может удержаться, чтобы не прищуриться, как будто это поможет ему заглянуть сквозь плоть и кости, сквозь нейтральный фасад, которым мы все вынуждены прикрываться, в их сердца и души. Кто эти мужчины на самом деле? Если уж на то пошло, кто Элизабет? Даже в тихом Унтербойингене нельзя быть до конца уверенным или излишне осторожным. Нет ни одного места, которое не затронула бы болезнь. Гитлер распространил ненависть в воздухе над всей Германией; невозможно определить, у кого гниль внутри, кто поддался черной лихорадке.

Краем глаза, пока он рассматривает тех мужчин, он продолжает видеть Элизабет. Она заполняет весь мир. Ее присутствие неотступное, довлеющее надо всем – требовательное, поскольку связано с крайней нуждой. Его внимание концентрируется на бледной окружности ее лица, тщательно причесанных волосах, ровной полосе пробора, розовеющей в солнечных лучах. То, что она привлекла его внимание и удерживает, для него легкий сюрприз. Сколько времени прошло с тех пор, когда он последний раз так смотрел на женщину? Двадцать лет? Даже будучи монахом, он оставался мужчиной; воздавать должное тому, что создал Бог, не грех. Но в те дни романтике не было места. Ни одна женщина не могла лишить брата Назария сна, – подобные терзания не сочетались с укладом его жизни, – и если образы женской красоты и преследовали его в мыслях, когда он должен был бы вместо этого сосредоточиться на четках или Крестном пути, то не чаще, чем воспоминании о розовом саде или особенно волнительном музыкальном отрывке. Двадцать лет целибата оставили его не подготовленным для встречи со своим сердцем. Элизабет по-своему привлекательна. Немного моложе него. Особенной красотой она не отличается, но если бы ее глаза не были бы такими опустошенными, а рот не был бы так плотно сжат, она была бы почти прекрасна. Внешняя красота, однако, не обладает истинной ценностью – ни для Бога, ни для Антона. Пусть он знает ее совсем мало, он не может не восхищаться ее мужеством, ее волей, ее несокрушимой верой, крепкой, как замковые стены. Он жаждет сделать так, чтобы этот брак сработал, при условии, что и она жаждет этого. При условии, что Бог простит ему его ложь – уже вторую за этот день. С этой женщиной с тяжелым взглядом он сумеет обрести искупление. В этом он уверен. И ей он может принести благо; в одной упряжи им легче будет продвигаться по колее жизни.

Но Элизабет все же колеблется. Ее рука лежит неподвижно подле чашки, пальцы сжаты в кулак с такой силой, что аккуратно подстриженные ногти впиваются в кожу ладони, оставляя белые следы там, где отливает кровь.

– Вы не обязаны давать ответ прямо сейчас, – говорит Антон.

– Мне следует принять решение. Вы проделали большой путь, чтобы встретиться со мной. – Снова пауза. Она смотрит в чашку, задумчиво или смущенно. – Но вам сначала нужно встретиться с детьми. Если они не примут вас, смысла продолжать не будет.

На миг эта мысль потрясает его, – снова встретиться с детьми, – но он отгоняет от себя страх. В конце концов, это то, ради чего он и приехал в Унтербойинген.

– Я очень хочу познакомиться с детьми. Когда я еще был монахом-францисканцем, я был учителем, – кажется, я говорил об этом в письмах. Дети дороги мне, и я льщу себе надеждой, что я был им полезен.

В пекарне он покупает коробочку печенья «Hausfreunde». Медленно идя рядом, Антон и Элизабет пересекают центр Унтербойингена, разговаривая и откусывая от масляных печений на ходу. С каждым кусочком печенья Элизабет смягчается. Говорят, пусть к сердцу мужчины лежит через желудок, но это так же верно и для женщины. Она медленно слизывает шоколадную заливку со своей порции «Hausfreunde», растягивая удовольствие.

– Я так давно не ела шоколада.

– И я тоже.

– У меня такое ощущение, что я и так ем слишком быстро, а мне хотелось бы запихнуть печенье целиком в рот и проглотить разом. Кто знает, когда нам снова выпадет шанс угоститься шоколадом? Просто чудо, что он был сегодня у нас в пекарне. Поставки здесь, в Унтербойингене, нерегулярные вот уже несколько лет, – не только сладостей, а вообще всего, с тех самых пор, как война началась.

– Полагаю, в Берлине сейчас найти шоколад проще, но ненамного.

Она откусывает маленький кусочек:

– Вы слишком много заплатили за них.

– Может быть, – отвечает Антон со смехом, – но оно того стоило, вы не считаете? Как бы то ни было, дети будут рады небольшому угощению.

Она некоторое время разглядывает печенье, критически и строго, с таким же выражением лица, с каким там, возле пекарни, она оценивающе рассматривала герра Штарцмана.

– Абрикосовый джем в начинке… он сейчас не такой, как был раньше. В этой пекарне его готовили иначе, когда мы только переехали в деревню.

– Я предполагаю, что они добавили в него мед, – говорит Антон. – У них, должно быть, закончились белые талончики на получение сахара.

– Уверена, что вы правы. В Унтербойингене, по крайней мере, много ульев, там, в полях. К зиме у нас могут истощиться запасы угля, но пить несладкий чай нам не грозит.

Ему нравится ее голос. Он полнозвучный и уверенный; густые, но сдерживаемые нотки тонкого юмора добавляют вариаций предсказуемой мелодии убежденного здравомыслия. Музыка всегда была его родным языком, с тех самых пор, как в десять лет он самостоятельно научился играть на церковном органе. Пятничным вечером он давил ногами на огромные педали, руки неуклюже перебирали по пожелтевшим клавишам слоновой кости, а священник в это время снимал паутину по углам нефа и выкрикивал: «Отлично, Антон! Милость и суд буду петь; Тебе, Господи, буду петь!» У его родителей не было денег, чтобы оплатить уроки, но Бог всегда откроет путь тому, кто тверд в сердце своем.

– Похоже, эта деревушка неплохо держится, – говорит он. – Настолько, насколько можно надеяться в такие времена. По сравнению с городами, которые я видел, – Штутгартом, Мюнхеном.

– Да, – она издает короткий, неуверенный смешок. – Мне всегда нравилась городская жизнь, и мне казалось, что застрять здесь, в Унтербойингене, будет тяжким испытанием – настоящим проклятием. Но, видите ли, у Пола слабые легкие; городской воздух не для него. А с тех пор, как началась война, жизнь в деревне видится мне благословением. Никогда не думала, что буду так это воспринимать.

Сомнительные чудеса, произведенные войной.

Она продолжает:

– Есть нечто прекрасное в этой деревне и в общине, которую мы создали. Нечто богоугодное. В городе на нашу долю выпало бы больше бед – постоянно нечего есть, постоянно бомбежки. Мои дети голодали бы. Во всей Германии не нашлось бы достаточно продуктовых талонов, чтобы у Альберта не было пусто в желудке, не нашлось бы достаточно пайков, чтобы накормить растущего мальчика. Но здесь у нас есть коровы и козы, дающие молоко, и много яиц. В полях полно картофеля и лука. А то, что мы не можем вырастить сами, мы выторговываем. Здесь каждый выращивает чуть больше, чем необходимо семье, печет немного больше хлеба и режет на одну курицу больше, чем требуется. Нашими скромными излишками мы обмениваемся друг с другом. Таким образом, никто не страдает.

– Я понимаю, о чем вы, – говорит он.

Нечто богоугодное. Несомненно, такой Господь и предполагал жизнь для человечества: соседи любят друг друга, все братья, и каждый в безопасности.

– Странно думать, что мы здесь бережем друг друга, тогда как остальной мир…

Ее фраза обрывается на полуслове. Она забыла о недоеденном печенье, которое продолжает держать в руке. Странно, что любовь вообще способна давать ростки в мире, погрузившимся во тьму и наполнившимся парами ненависти. Неохотно Антон позволяет себе произвести подсчеты. Пятьдесят четыре тысячи мертвых лишь за прошлый месяц – и это лишь количество немецких солдат. Бесчувственные цифры, холодные и неумолимые, лишенные эмоционального заряда настолько, что почти простительным кажется проглотить их за утренним чаем с тостом так же спокойно, как, скажем, сводки о состоянии акций, которыми не владеешь. Подсчетов смертей гражданских нет, – по крайней мере, нет надежных цифр. Само собой, нет и никаких отчетов о том, что творится в концентрационных лагерях, как будто эти удобные опущения способны скрыть от граждан и от Бога грехи, совершаемые Партией. Пресса почти не сообщает о потерях со стороны противника, но когда читаешь очередной кричащий заголовок вроде «Блитцкриг! 5 500 тонн сброшены на Лондон, британцы поставлены на колени!», можно себе представить.

Но британцы не сломлены, не так ли? А теперь, после бомбежек флота в Перл-Харбор в прошлом декабре, даже осмотрительные американцы оказались вовлечены в военные действия. Вот новость доходит до Мюнхена. Какой-нибудь мужчина ниже надвигает шляпу на лицо, прячась под ее полями. Он бормочет: «Начнем с того, что никто и не собирался бомбить Лондон. Этот идиот фюрер ничего нормально сделать не может». Потом слышишь новости в Штутгарте, когда они передаются из уст в уста среди развалин церкви, вокруг которых дым и пыль еще поднимаются, как фимиам, к Небесам. рейх подавляет и порабощает истину. Рейх открыто лжет, но что нам с этим делать? Газеты, как побитые собаки, готовы в любой момент обдуться и съежиться. Репортеры, чуть что, делают стойку и ждут подачек. Хозяин требует по щелчку пальцев демонстрации верности. Но чего мы ожидали? Все представители прессы, не подконтрольные Партии, испарились уже к 34-му. Редакторы и журналисты, которые не прошли проверку на расовую чистоту, были объявлены врагами государства. Те из них, кто не сумел предугадать, что надвигается, и не сбежал во Францию или Канаду, встретили свой конец в Дахау, волоча скованные кандалами ноги по предрассветному снегу. Правдой не накормишь детей. От полноты картины не согреешься.

Они минуют ферму. Пегие и крапчатые куры бродят, почесываясь, во дворе и кудахчут, когда затевается свара из-за найденного червячка. Элизабет смотрит на птиц, пока ферма не остается позади. Потом она снова переводит взгляд на дорогу, которая расстилается перед ними.

– До весны, – говорит она, – я работала в центре снабжения продовольствием. Там, кроме меня, было еще пятьдесят женщин или около того; они съехались изо всех деревень в Неккаре. Каждая из нас отвечала за сбор коробочек с еженедельным рационом, распределяясь по видам продуктов. Одна резала засоленную свинину на куски нужного размера, другая раскладывала солонину по коробкам, третья клала в них масло, четвертая – сыр, джем, муку, сахар и так далее. Я отвечала за яйца. Для каждой из нас была определенная квота на случайно загубленные продукты. С этим ничего не поделать: изредка даже самый аккуратный человек может уронить немного сыра или горшочек с вареньем. Но я ни разу не уронила ни единого яйца; я просто не могла себе такого позволить. Эти яйца были слишком ценны. Но я каждый день отмечала их в своем бланке – те единицы продукта, который по статистическим ожиданиям я могла уронить, яйца, которые мне позволено было потерять. Когда никто не видел, я прятала лишние яйца в карманы юбки.

– Для ваших детей? – догадывается Антон.

Она награждает его взглядом, который мог бы убить на месте.

– Матерь Божья, нет. Надеюсь, вы не считаете меня эгоисткой, господин Штарцман. В конце дня, до того, как приезжали водители и грузили коробки в свои грузовики для доставки, я прятала лишние яйца в пайки семей, которые особенно нуждались. Тем, у кого были маленькие дети и которые остались без отцов, или где были больные малыши, или матери, которые были доведены до такого отчаяния, что не имели сил продолжать действовать так, как должно – как должно действовать всем нам.

Она резко переводит взгляд и смотрит себе под ноги, не произнося больше ни слова. Он удивляется ее внезапному молчанию, но потом видит, как покраснели ее щеки, а полные решимости глаза сузились. Она рассказала слишком много этому незнакомцу, человеку, с которым она познакомилась лично всего час назад, но за которого собирается выйти замуж, если на то будет воля Божья. Она впустила его в свое сердце. Такую ошибку она нескоро повторит.

Она ведет его вперед по дороге, изборожденной колеями. Розовые алтеи клонятся вдоль плодородных канав, покачивая колосьями отцветающих цветов, последняя милость лета. Среди алтеев раскинулся старый сад, кривые ветви гнуться под тяжестью плодов, а за деревьями белеет оштукатуренный фермерский дом, нижняя половина которого сложена из кирпича.

– Это ваш дом? – спрашивает Антон, приятно удивленный.

– Нет, – отвечает она извиняющимся тоном. – Здесь живет фрау Гертц, наша домовладелица. Она сдает нам старый дом на задах участка – тот фермерский домик, который был построен изначально и которому уже, по крайней мере, сто лет – там-то мы и живем.

Теперь за блестящей листвой яблонь он различает старый дом. Возраст и традиция сквозят в его практичной простоте. Острая крыша, слишком маленькие окошки, дерево, потемневшее за годы почти до черноты. Дом возвышается над поверхностью земли, так как стоит на толстых деревянных сваях. Первый этаж окружает стена из камня и извести; голубой дневной свет и тень цвета умбры делят пространство между верхом стены и низом дома.

Элизабет проводит его под потрескивающими, полными сладости ветвями яблонь. Трава, доходящая до икр, щекочет край ее юбки, а когда она наклоняет голову, чтобы пройти под низко висящими ветками, движение получается неосознанно грациозным. Воздух вокруг нее приправлен солнцем, и влагой, и насыщенными ароматами спелых фруктов. Они приближаются к старому дому. Что-то тяжелое движется среди теней от свай под домом, и в дыхании легкого ветерка доносится медленное ритмичное тяжеловесное копошение – звук отдыхающих, жующих животных. Он вглядывается в прохладную темень за каменной стеной. Две белые козочки смотрят на него в ответ и обнадежено блеют. Принадлежащая семье дойная корова, бледная и с мягким взглядом, дремлет, полулежа.

Элизабет, смущенная этой деревенской безыскусностью, нетерпеливо стряхивает семена трав, прицепившиеся к юбке.

– Понимаете теперь, что я имела в виду, говоря, что сельская жизнь казалась мне адом. Так жили крестьяне, не правда ли? В стародавние времена. Сейчас это кажется нам смешным. Сейчас ведь двадцатый век, а не Средневековье. Но на самом деле, грязи меньше, чем может показаться. Навоз из хлева стекает по желобу с пола в Misthaufen, навозную яму, вон туда.

Канава идет по периметру с внутренней стороны постройки, прикрытая наскоро сколоченной крышкой из планок. В северном углу дома, где у Misthaufen имеется слив, цветущие растение густо разрослись и перемешались. Запах, конечно, чувствуется, но, как ни странно, он не вызывает неприятных ощущений. Котловина с навозом и животные, густая зелень разросшихся трав – вместе они создают запах времен, которые давно прошли, миновали века назад. Стародавние времена, как выразилась Элизабет. Этот запах пробуждает в нем приступ Sehnsucht[10], сладкую боль тоски по временам, которых он никогда не знал. Были времена, когда не было войны. Были времена, когда немцы могли гордиться тем, кто мы есть.

– Мне нравится ваш дом.

Элизабет торопливо отзывается:

– В зимнее время животные дают немало тепла. Думаю, поэтому дома так и устраивали раньше, когда еще не было угольных печей.

– Это хитроумная система.

– Мы жжем уголь только в самые холодные ночи. Благодаря этому остается достаточно, чтобы еще и торговать. Бог дарует всевозможные неожиданные милости.

Она улыбается. Антон не может определить, есть ли в улыбке горечь. Элизабет складывает ладони рупором и выкрикивает:

– Дети, я дома! Спускайтесь!

В следующий миг раздается топот ног по невидимой лестнице. Этот сбивчивый, нетерпеливый, радостный грохот потрясает Антона до глубины души. Последний раз, когда он слышал, как дети бегут просто ради удовольствия, был, когда он еще преподавал в Сент-Йозефсхайме, сидел в тенечке и покуривал трубку. Мальчики носились круг за кругом, преследуя друг друга, задыхаясь и хохоча. Мяч медленно откатился в сторону в пыли, забытый вместе с правилами игры, которой брат Маттиас пытался научить ребят. «Не принимай это близко к сердцу, – говорит Антон Маттиасу. – Некоторые из этих мальчишек мало что понимают, кроме любви. Но любовь – это все, что им нужно».

Дети – настоящие живые дети – появляются из-за угла дома. В их движениях чувствуется свобода и веселость, которая принадлежит по праву всем детям, но в их улыбках сквозит неясное напряжение. Дело в войне, которая подавляет всех нас, или они все еще не оправились от потери отца? Он пока ничего не знает об их горе – ни насколько оно недавнее, ни как долго они страдали.

У маленькой девчушки, Марии, на щеке размазано красное варенье, а ее желтые волосы спутаны. Она бежит к маме, но старший из мальчиков ловит ее за руку и останавливает. Он вытирает ей щеку своим платком, пока Мария хнычет и отбивается. У Альберта лицо такое же серьезное, как у его матери. Он наклоняется к сестре, нахмурившись. Пол маячит у них за спинами, пинает носком ноги камушки и разглядывает Антона с любопытством и настороженностью. Колени у него костлявые и розовые, его шортики слишком коротки, они явно не успевают за девятилетним мальчиком, который растет так быстро.

– Этой мой Альберт, – говорит Элизабет формальным тоном, – а за ним – Пол. И моя дочь Мария.

Альберт разворачивает Марию так, чтобы она стояла лицом к матери и Антону. Девочка капризно вертится, стараясь высвободиться из хватки брата, пока он не отпускает ее плечи, но она тут же отрывисто поворачивается к нему, обхватывает его шею руками и встает на цыпочки, чтобы чмокнуть его в щеку. Альберт улыбается ей, смущенный, но довольный.

– Это герр Штарцман, – говорит Элизабет детям, затем колеблется. – Он, как бы сказать… мой новый друг.

Антон садится на корточки и открывает коробку с печеньем:

– Смотрите, что у меня тут. Хотите?

Мария тут же подбегает к печенью, хватает по одному в каждую руку и начинает хрустеть. Шоколад немедленно оказывается на щеках, как варенье, которое ее брат только что оттер. Мальчики не так торопятся – может, из вежливости, может, из опаски, – но при виде «Hausfreunde» их глаза тоже загораются. Пол сразу отходит назад, как только берет печенье, но при этом широко и открыто улыбается.

– Я очень рад с вами всеми познакомиться, – говорит Антон.

– Я тоже счастлив с вами познакомиться, герр Штарцман. – Альберт протягивает ему руку для рукопожатия, как научила мама.

– Можешь звать меня Антоном, если хочешь.

Альберт бросает взгляд на мать. Такой спокойный ум в его глазах, в напряжении скул и веснушчатых щек. Он не спеша откусывает от печенья, потом произносит:

– Но вы ведь не из Унтербойингена, герр Антон.

– Ты имеешь в виду, что ни разу меня здесь не видел?

Пол кричит в ответ:

– Мы знаем всех в Унтербойингене! Можно мне еще печенье? Мария взяла два.

Антон снова открывает коробку.

– Вы правы, я здесь новенький. Я вырос в Штутгарте, но много лет работал в Мюнхене, так что и этот город стал моим домом, так же, как Штутгарт.

– Но почему вы приехали сюда? – допытывается Альберт.

Элизабет тихонько на него шикает. Вопрос сам по себе не грубый; возможно, она опасается ответа, который может дать Антон.

– Из-за войны, – предполагает Альберт рассудительно.

– Именно так.

Уперев руки в бока, Мария кричит Антону, глядя снизу вверх:

– Дайте мне померить ваши очки, герр!

– Нет. – Элизабет ловит дочь за руку. Похоже, победа долго не продлится: Мария не из тех, кто может устоять на месте.

Альберт не задумываясь подходит к матери и принимает у нее малышку под свою опеку. Его рука скользит в руку Элизабет, он кивает ей один раз, глядя на нее снизу, как будто хочет сказать, что сразу понял, что происходит – что должно произойти, если они рассчитывают продержаться до конца войны.

Только теперь, когда одобрение Альберта получено, Элизабет прямо смотрит на Антона:

– Хорошо, – ее голос звучит тихо, как будто она боится, что дети услышат, боится, что могут сказать младшие, когда сообразят. – Если вы все еще согласны, я выйду за вас, герр Штарцман.

Антон нежно кладет руку на теплую от солнца макушку Пола, когда мальчик подбирается бочком поближе к коробке с печеньем. Конечно, он согласен.

4

Антон снимает шляпу, когда заходит в мебельный магазин Франке. За спиной у него звякает колокольчик, подпрыгивая на пружинке у входа. Все внутри сияет от полуденного солнца, которое льется через окно и отскакивает в разные стороны от полированных изгибов спинок кресел и от ножек столов. Франке поднимает на него взгляд, стоя возле серванта; тряпка у него в руке коричневая от воска, а комнату наполняет характерный запах, в котором минеральная теплота смешивается с едкой примесью химических паров. Лицо Франке розовое и потное от прилива крови, разогнанной усердной работой.

Антон подходит к нему. Он улыбается при виде наполовину навощенного серванта, край которого украшает вырезанная в древесине гирлянда виноградных листьев.

– Тонкая работа. Я режу по дереву немного – или, по крайней мере, резал. Уже несколько лет не брался за это.

Франце хмыкает. Он возвращается к работе, с усилием втирая круговыми движениями темно-коричневый воск в свежую дубовую древесину.

– Я оплатил комнату за неделю вперед, – начинает Антон.

– Верно.

– Я хотел бы заплатить за еще одну неделю, если можно, но после этого срока я перестану просыпаться по вашему будильнику.

Элизабет попросила о двух неделях – четырнадцати днях, которые ей нужны, чтобы помолиться и подумать, и чтобы подготовить семью к переменам. Она ясно понимает, что этот союз пойдет на пользу трем маленьким душам, полностью от нее зависящим, но, похоже, она все еще не может внутренне примириться с принятым решением. В другое время и в другом месте – в более мягком и здравомыслящем мире – она, быть может, сочла бы нетрудным продолжать жить вдовой. В другое время и в другом месте Господь, может быть, и не забрал бы ее мужа.

– Так скоро уезжаете? – интересуется Франке, продолжая полировать. Он кашляет со смешком. – Унтербойинген пришелся вам не по вкусу?

– Напротив, я собираюсь задержаться здесь надолго. Видите ли, я женюсь.

– Что? – Франке роняет тряпку и удивленно таращится. – Женитесь? На ком?

– На Элизабет Гансйостен Гертер.

– Вдове? – Франке снова смеется. – Она ледышка, поверьте мне.

– Она не ледышка, просто напугана. – Удивительно, как скоро он начал вступаться за нее. Неужели это в нем уже говорит инстинкт супруга? – Да и не все ли мы сейчас напуганы?

– Нет, – взгляд Франке мрачнеет. Антон вдруг начинает чувствовать запах его пота, резкий и едкий, как полироль в его зубчатой банке. – Я не напуган. Не понимаю, чего мне бояться – чего бояться любому преданному Германии гражданину.

Вспомни того мужчину в поезде. Он был, скорее, готов биться, чем сдаваться – но почувствовал облегчение, что Антон не один из них, не националист. Всем сейчас нужно быть осторожнее и следить за своими словами. В Германии найдутся те, – даже здесь, в этом идиллическом райке, – кто любит фюрера и радуется его власти.

– Конечно, – говорит Антон, улыбаясь как будто искренне, – нам с вами бояться нечего. Мы хорошие честные немцы – преданные. Но женщины и дети, вы же понимаете. Они боятся Томми, боятся бомб.

– Томми. – Франке делает вид, что хочет сплюнуть – и так бы и сделал, если б не стоял в своем собственном магазине. – Этих трусов нечего бояться. Эти Inselaffen[11] в своих картонных самолетиках.

А между тем, Штутгарт лежит в руинах возможно с перебитым хребтом, и это менее чем в тридцати километрах отсюда.

– Как бы то и было, через две недели.

Антон передает рейхсмарки домовладельцу. Он убирается из магазина так быстро, как позволяет планировка помещения, прежде чем Франке вынудит его сказать что-то еще. Повернувшись к мужчине спиной, Антон незаметно осеняет себя крестным знамением, не разбираясь, просит он благословения для себя или для герра Франке. Отец наш, прости этого человека. Прости его, Господи, ибо он не ведает, что творит.

Когда он выходит из магазина на сухую проселочную дорогу, церковный колокол начинает звонить. Звук круглый, огромный и сочный, он катится по земле, перекатывается через пастбища и поля, через улицу и тихий переулок. Он всегда любил звуки колоколов, но эти особенно его тронули. Музыка кажется больше, чем сам Унтербойинген, и намного старше; в бронзе резонирует время, память бессчетных лет. Эти колокола пели во времена мира и войны. Они помнят Землю, когда на ней царил мир; каждый удар язычка по изгибу темного металла отзывается радостью, которая еще не забыта. На минуту, пока звонят колокола, его охватывает вера в то, что все каким-то образом будет хорошо, и где-то в грудной клетке, в пустоте, в которой страх сворачивается тугими кольцами среди собственных теней, вздрагивает отзывчивая надежда.

Мелодия возвращает его к жизни и влечет в церковь. Низко над входом в темном дереве вырезано: «Св. Колумбан». Здание без украшений, суровое и квадратное, с простыми темными остроконечными окнами, глубоко посаженными в стенах, штукатурка на которых от времени приобрела цвет свежего масла. Вдоль всей длины черепичной крыши тянется ребром единственная балка. Даже на контрфорсах нет резьбы, они примыкают к неглубоким крыльям церкви, выполняя ответственную функцию. Колокольня массивная, квадратная, на стенах ничего нет. Она напоминает ему египетские обелиски, правда, сам он никогда в Египте не был.

Пока он стоит и рассматривает колокольню, – финальные раскаты иссякают и сужаются до тонкого гула в бронзовом горле, – две маленькие фигурки выкарабкиваются из канавы у него под ногами: это Альберт и Пол, ноги у них забрызганы грязью.

– О небеса, – говорит Антон, – что это стряслось с вами двумя?

Альберт отвечает:

– Ничего. Мама разрешила нам играть остаток полудня.

– А вы всегда играете в сточных канавах?

– В них веселье, что надо, – заверяет Пол, топчась на месте без всякой цели, просто чтобы дать выход естественной мальчишеской энергии. – Мы играем в солдат.

– Мама сказала, вы были солдатом.

– Совсем недолго, Альберт.

Мальчик ненадолго погружается в напряженное раздумье, его веснушчатые губы плотно сжаты, а взгляд блуждает вдалеке. Через некоторое время он говорит:

– Друзья зовут меня Ал, вы тоже можете, если вы находите это подходящим.

– Как по мне, то очень даже, если и тебе это подходит.

– Как нам вас звать?

Пол сразу вставляет:

– Папой вас звать не буду.

Он тут же краснеет, удивленный собственной дерзостью, и утыкается лицом в спину Ала.

– Я этого и не потребую от вас, – он мягко улыбается, – обещаю. Можете звать меня Антоном, если хотите.

– Мама может потребовать. – Ал крутится на месте, словно не зная, куда себя деть от смущения и противоречивых чувств, обуревающих его.

– В таком случае я поговорю с ней. И мы вместе все решим. Договорились?

– Да, наверное.

За колокольней, где крыша встречается с монолитной стеной, Антон замечает неряшливую кучу палок и листьев и несколько прилипших белых перьев. Мальчики на миг вдруг оставляют свою возню и замирают. Что-то приковало их взгляд к небу – тень, ползущая по траве и дороге или свист жестких крыльев, прорезающих небо. Огромная птица лениво пролетает у них над головами: белое тело, крылья с черным абрисом, долговязые красные лапы с узловатыми суставами. В клюве она несет длинный изящный прут. Аист делает один круг, затем второй и опускается на крышу церкви, неуклюже сложив крылья.

– Они никогда не перестают трудиться над своими гнездами – даже в это время года, когда их птенцы уже выросли и улетели, – объясняет Антон мальчикам. Его будущим приемным сыновьям.

Ал замечает:

– Отец Эмиль говорит, что гнездо к удаче.

– Он священник в этой церкви?

Ал кивает.

– Аисты на колокольне оберегают от зла, – так сказал святой отец. Но я этому не верю. Не до конца.

– Священник, конечно же, никогда не солжет тебе.

Антон снова переводит взгляд на аиста, чтобы мальчики не заметили веселой искорки в его глазах.

– Я не думаю, что он прям солгал. Но только Бог может уберечь от зла.

Пол вмешивается в порыве неожиданного возбуждения:

– Бог создал аистов и говорит им, куда лететь!

– Это так, – соглашается Антон. – Бог создал все хорошие вещи.

– А плохие вещи тоже создал Бог? – Ал произносит свой вопрос тихо, почти шепотом.

– Какие плохие вещи ты имеешь в виду?

Пол снова выкрикивает:

– Пауков и ядовитых змей!

Ал качает головой, снисходительно реагируя на возгласы младшего брата.

– Я имею в виду людей, который причиняют боль другим.

Для своего возраста он уже слишком взрослый, но таков уж удел детей, растущих среди страданий. Как семена, давшие всходы в темном уголке, они растут тонкими и длинными, цепкими и бледными. Да и у кого могли бы развиться сильные корни, когда сама земля в опасности, когда света почти не осталось?

– Ты слышал рассказы о людях, которые причиняют боль другим?

Он молится про себя, чтобы не оказалось, что эти дети видели жестокость своими глазами, в их-то возрасте.

– Да, – говорит Ал. – Мне эти рассказы не нравятся. Я хотел бы, чтобы они не были правдой, но это же все правда, верно? Мальчики в школе рассказывали мне о…

Он запинается и осторожно оглядывается по сторонам. Этот мальчонка уже знает, что некоторые мысли слишком опасны, чтобы произносить их вслух. Отец небесный и Творец всего сущего, почему Ты заставил нас жить в такие времена? Почему ребенок боится говорить правду?

– Мальчики рассказывали о плохих вещах, которые делают солдаты.

Он практично не уточняет, о каких именно солдатах идет речь – немцах или Томми.

– Нет, парень, – говорит Антон, – Бог не толкает людей на то, чтобы причинять зло друг другу. Но Бог дал нам право делать выбор. Творим ли мы добро или зло – это только наше собственное решение и наша ответственность.

Ал посматривает искоса на аиста. Наблюдает, как тот вплетает прут в свое приносящее удачу гнездо.

– Я не понимаю, как кто-то может выбрать творить зло.

Антон кладет руку на плечо Ала. Мальчик сам хрупкий, как птица, костлявый и легонький.

– Я тоже этого не понимаю. – Он заставляет себя улыбнуться. – Я услышал колокола и решил взглянуть на церковь. Но мне пора возвращаться в комнату. Нужно переодеться к ужину. Хотите пойти со мной?

– Мама не возражала бы, – говорит Ал, все взвесив.

Они бредут назад через Унтербойинген. Антон такой высокий, что ему приходится специально замедлять шаг, чтобы идти в ногу с мальчиками. Уже давно он не сопровождал детей куда-либо. Они прыгают, и скачут, и вечно мельтешат там и тут, даже Альберт; никакой одиннадцатилетний мальчуган не может быть таким рассудительным маленьким человечком постоянно. Между ними пропасть – она существует лишь в сознании Антона, в этом он не сомневается, но от этого расстояние между ними не становится меньше. Так много лет разделяют нас. Пусть я когда-то и был так же молод и беззаботен, сейчас мне уже не вспомнить, каково это.

– Я все хотел вам сказать, – начинает он после долгого молчания, аккуратно подбирая правильные слова. – Я не собираюсь пытаться заменить вам отца. В ваших сердцах, я имею в виду. Если вы даже близко не будете любить меня так, как любили его, это совершенно нормально. Я здесь, чтобы помочь вам, ребята, – вам, вашей сестре, вашей матери. Это все, чего я хочу, – помочь.

– Почему? – спрашивает Пол.

Он понимает вопрос. Почему тебе есть дело до нас? Мы тебе чужие.

Антон отвечает:

– Потому что Господь велел нам любить друг друга.

– Даже евреев и цыган?

Ал хватает Пола за шиворот, будто собирается встряхнуть, чтобы тот молчал. Но Ал только обводит улицу взглядом, нервно и напряженно.

Я уже не помню, каково быть столь юным, но помню, что в детстве я никогда не был так напуган.

– Да, – продолжает Антон. – Все мы Божьи дети, что бы вам кто ни наплел. Но, – он бросает взгляд на Ала. – Об этом лучше говорить там, где нас никто не услышит. Не все думают так же, как мы, а иногда, когда люди не согласны, они могут разозлиться.

Все мы Божьи дети, одни руки создали нас – евреев и цыган, сильных и слабых, тех, чье сознание цельно, и тех, у кого оно расколото. Пол и Ал не слишком отличаются от детей, которых он учил в Сент-Йозефсхайме. Мальчики Элизабет умны. Едва ли кого-то из учеников Антона можно было назвать умными, но их невинность была дорога Господу – их внутренняя доброта, такая великая, какую не найти в человеке с цельным рассудком, и данная более щедро. Вправду ли ты призвал меня, о милосердный Боже, сюда, чтобы я играл роль отца для детей этой вдовы? Или все это лишь мои измышления?

Он послушен создателю всех законов, но он также знает, что действует по своей воле, надеясь искупить то, что искупить невозможно. С молитвой он сможет воскресить в этих счастливых живущих детях тех, кого он спасти не смог, найти облегчение от тяжести своих грехов. Каковы его грехи? Он мысленно перечисляет их – в каждой мысли, в каждом биении сердца. Трусость, слабость, подчинение режиму, который противен Отцу всего сущего в каждом своем проявлении, в каждом движении через континент к мировому господству.

Когда они заворачивают за угол пекарни, прямо на них несется Мария, решительно сжав кулачки и так энергично вскидывая колени, что юбка струится волнами и надувается. Она наскакивает на ноги Антона и от неожиданности останавливается, широко раскрыв глаза. Она раздумывает, не зареветь ли.

– Что это ты тут делаешь? – интересуется Ал ворчливо. – Тебе нельзя уходить дальше переулка! И платье у тебя порвалось. Мама рассердится. У нее и без того работы хватает, а ты ей еще добавляешь!

Мария, тем временем, решает не плакать. Она поясняет Антону:

– Мама очень устала.

Она произносит это как простой общеизвестный факт – небо голубое, у кошек есть усы.

Антон говорит:

– Ступай-ка прямиком домой, Мария, а то мама будет волноваться. Когда будешь дома, переоденься в другое платье, а это отдай братьям. Они принесут его мне в комнату над магазином Франке.

– Ладно. – Мария беспечно шагает под надзором братьев, явно мало обеспокоенная тем, что мама может разозлиться, равно как и рваным платьем.

Вечером, пока Антон ест свой простой ужин, состоящий из хлеба, масла и холодных консервированных бобов, – как он привык в Сент-Йозефсхайме, – приходят Ал и Пол, топая по лестнице наверх. Пол несет зеленое платье Марии, скомканное в руке.

– Мама все-таки разозлилась. Мы ей сказали, что вы велели принести его вам, тогда она только взмахнула руками и сказала: «Делайте, как сказал отец!» Вы теперь наш папа?

– Я стану им, когда мы с вашей мамой поженимся.

Он берет платье и расправляет его на коленях, чтобы оценить ущерб.

– Почему вы хотите на ней жениться?

Антон издает смешок:

– А есть какие-нибудь причины, почему мне бы этого не делать?

– Нет, – отвечает Пол, пока Ал постепенно заливается краской, раздосадованный тем, как несдержанно ведет беседу брат. – Вы мне нравитесь как друг, так что, наверное, как папа понравитесь тоже.

Ал быстро поправляет его:

– Как отчим.

– Надеюсь, я не разозлил вашу маму, попросив принести мне платье. – Он поднимается с краешка кровати и открывает один из чемоданов, чтобы найти там свой маленький швейный набор, свернутый в валик и спрятанный в кожаный чехол. Сияние дня, готового перейти в вечер, на гладкой латуни привлекает внимание мальчиков; они оба спешат к чемодану и заглядывают внутрь.

– Prima[12], – вырывается у Ала шепотом.

Антон говорит:

– Можете достать инструменты, если хотите их поближе рассмотреть. Но играть лучше не пробуйте. Не будем беспокоить герра Франке, он там, внизу.

– Хорошо, что вы не расстраиваете Мебельщка, – говорит Ал, пока любуется корнетом, очарованный его трубами и изгибами, его гладкой прохладной поверхностью. Белоснежные клапаны замкнуты в раковине-жемчужнице.

– Почему? У него такой плохой характер?

– Да. А еще он наш местный гауляйтер.

От неожиданности у Антона перехватывает дыхание, пока он разворачивает швейный набор. Он делает вид, что ничего не произошло, – не хочет расстраивать детей, – но его горло болезненно сжалось. Здесь, в Унтербойингине, есть гауляйтер? Они глаза и уши рейха, управляющие округами от имени Национал-социалистов – и все до одного под каблуком у Гитлера и его высших чиновников.

– Забавно, – произносит он ровным голосом, пробуя кончик иглы, – никогда бы не подумал, что такое место как Унтербойинген нуждается в гауляйтере.

– Мы не нуждаемся, – говорит Ал тихо. – Так говорят многие мои друзья – и так говорят им их отцы. Никому нет до нас дела здесь, в этой маленькой деревушке. Мы не важны.

Он немного расслабляется, пока говорит, его тонкая шея сгибается над корнетом. Мальчик находит некоторое облегчение в простом факте: тут, в Унтербойингене, мы практически ничто. Теперь, когда он об этом задумывается, Антону тоже кажется это успокаивающим.

– Но у Мебельщика, – говорит Ал, – есть амбиции.

Мальчик изрекает это с такой важностью, что Антон едва сдерживается, чтобы не рассмеяться, хотя в этом, по существу, мало забавного. Он живо представляет себе, как школьники в своих коротких штанишках, с костлявыми коленями шепчутся, передавая по цепочке: «Берегись Мебельщика. У него есть амбиции». Слова родителей, которые повторяются, как заговор от бородавок. Но человек с амбициями опасен в это время и в этом месте. Ал и его друзья, похоже, знают это.

– Не вздумай сболтнуть это кому-нибудь, – обращается Ал к Полу.

Пол поднимает на него взгляд, удивленный, что его окликнули. Он все это время был полностью поглощен содержимым сундука Антона – рожками и флейтами, маленькими литаврами, онемевшими из-за фетровых подушечек.

– Он все равно меня не слышал, – говорит Ал. – Это удача. А то Пол может говорить и говорить не замолкая.

– На тебе лежит большая ответственность – присматривать за младшим братом и сестрой.

Зеленая нитка в швейном наборе Антона не совсем того же оттенка, что платье Марии, но ближе все равно не найти. В нынешние дни с текстилем туго.

Ал не отвечает, и Антон принимается делать стежки. Пока он работает, краешком глаза он наблюдает за Алом. Мальчик надавливает на клапаны корнета, медленно и осторожно, один за другим. Они издают тихий пустой звук, слабые приглушенные пощелкивания, когда прилипают и отлипают.

Через некоторое время Антон произносит:

– Я заметил, что ты отлично справляешься с тем, чтобы оберегать свою семью. Это достойное дело – мужское дело.

– Вы не показались обеспокоенным, услышав, что у нашего городка есть гауляйтер.

Он слышит не произнесенный вслух вопрос мальчика. Почему вы не испугались? Вы настолько преданы партии, что вам нечего бояться?

– Жизнь и прежде сводила меня с гауляйтерами, – его голос звучит заговорщицки. – И еще с кое-какими людьми похуже.

Намного хуже. Но эсэсовцы победили в этой стычке, не так ли? При воспоминании о мальчиках с музыкальными инструментами в руках, боль снова пронзает Антона. Он смотрел, как детей, которые последними держали эти инструменты в руках, грузили в серые автобусы. Они проходили, доверчивые и улыбающиеся, как заложено в их природе – скакали мимо мужчин с ружьями. Мужчин, которые гнали их, как стадо, в нутро катафалка. Доверчивые и улыбающиеся, в то время как брат Назарий и другие монахи лишь тихо умоляли или мягко преграждали путь, чтобы в следующий миг быть отброшенными дулом карабинера. Еще раз встанешь у меня на пути, и мое терпение лопнет. Холодная сталь, с нажимом упирающаяся Антону в грудь.

Иголка вонзается в кожу, и он щиплет большой палец и ждет, пока перестанет выступать кровь.

– Тебе не нужно волноваться, – шепчет Алу Антон. – Герр Мебельщик держит ответ перед своими амбициями, но я отвечаю только перед Богом.

Ал выпячивает грудь. Он такой же узкогрудый, как и его сухопарый отчим.

– И я тоже – только перед Богом.

– Ты хороший мальчик. Для меня будет большой честью войти в вашу семью.

Он поднимает платье Марии и Ал и Пол рассматривают заплатку. За исключением цвета нити, оно починено идеально.

Пораженный, Пол восклицает:

– Но мужчины не шьют!

– Мужчина, которого вы видите перед собой, шьет. Когда я был монахом, я сам все делал. Мне приходилось; у монаха нет жены, которая могла бы починить одежду.

У младшего из мальчиков удивленно округляются глаза. От него как-то во всех этих семейных разговорах об Антоне и намечающейся свадьбе, ускользнул тот факт что Антон когда-то был монахом.

– Ты тоже мог бы научиться шить, Пол, – продолжает Антон. – Тогда ты смог бы помогать маме и Алу, и они не были бы настолько уставшими все время. Такой большой сильный мальчик, как ты, думаю, мог бы быть огромной поддержкой семье. Разве ты не хотел бы этого, помогать как взрослый?

– Я сделаю это, если вы меня научите.

Антон взъерошивает свои тусклые волосы.

– В какой-нибудь из ближайших дней устроим урок шитья – только для нас. Это не так сложно, как кажется.

Пол пристально смотрит некоторое время на корнет, все еще зажатый в руке старшего брата.

– А вы научите меня еще и играть музыку?

Антон бережно складывает платье и передает его Полу.

– Может быть, и научу, парень.

5

За дорогой, в тенистых пределах церковного кладбища, ветер клонит траву, выросшую по колено между надгробными камнями. Надгробия такие древние, что прочесть высеченные на них слова уже невозможно. «Священна память» и «В Его воле – наш мир» – лишайник испещрил и разъел каждую поверхность. Если бы Антон прикоснулся к камню, провел рукой по лицевой стороне, где когда-то было написано имя, он бы почувствовал, как гранит крошится под его пальцами в пыль. Во дворе надо бы покосить, но сейчас никто этим заниматься не будет. Уже поздно. Сумерки опустились, тревожный фиолетовый полумрак под застенчивым белым серпом луны. Ветер пытается стащить с него шляпу и раскачивает аистово гнездо со звуком, с каким о ровный бесцветный камень колокольни могли бы биться кости. Сутана Отца Эмиля путается в ногах на ветру. Священник работает до темноты. За церковным двором возвышается отлогий склон холма, возносящий к небесам древнюю черную громаду леса. У подножия холма стоит стена – не сосчитать, сколько ей лет, нет уже тех, кто вспомнил бы ее возраст – вниз по стене ползет тяжелый занавес плюща. Ветер колеблет листья и переворачивает их, обнажая оборотную серебристую сторону. Священник срезает плющ, высвобождая из него пространство вокруг стальной двери, которая врезана в стену, утопающую в холме. Он продвигается резкими жесткими движениями, в которых сквозит неохота.

Несмотря на дымчатые тени сумерек, Антон определяет, что стена, и холм, и плющ слишком стары, слишком срослись с этим местом, чтобы быть реакцией на текущие сложности – на Томми с их картонными самолетиками. Но дверь – дверь новая. Стальные заклепки сияют даже в бледных лучах лунного света. Ждет ли за ней пещера или туннель, врытый в холм и пахнущий древней землей, по сторонам полки с одеялами, маслом для ламп, консервными банками с едой – оплот против британского возмездия? Здесь, в сельской местности, туннели идут от городка к городку, сеть скрытых ходов, по которым, столетия назад, пилигримы или посланцы в средневековых туниках ползли, освещая путь желтоватым светом факелов. Из этих туннелей получатся хорошие укрытия, когда будут падать бомбы.

Случайно священник отрывается от работы и смотрит вверх. Он видит Антона, стоящего там, тонкого и вытянутого, бледного, словно приведение среди могил. Его тело автоматически совершает скачок; секатор выпадает из рук в высокую траву под ногами. Но затем со смехом и обаятельной самоиронией он приветственно машет.

Антон проходит через двор и ищет секатор в траве.

– Вы тот, кто приехал, чтобы жениться на Элизабет? – спрашивает святой отец. – Герр Штарцман?

– Все так. Вы уже знаете меня? Я тут пробыл всего два дня.

– Маленький городок, видите ли. – Снова смешок, печальный и извиняющийся. – Наша жизнь, должно быть, кажется странной человеку, привыкшему к большому городу. А даже если не странной, то слишком старомодной, чтобы быть удобной. – Он пожимает плечами. – К тому же я видел вас вчера на службе, вы все время сидели в самом конце нефа.

Антон передает ему секатор.

– Извините, что не представился тогда. Я собирался, но потом, ну…

Элизабет была там, все дети отмыты до розовости и наряжены в лучшую воскресную одежку. Маленькая Мария всем показывала починенный подол своего платья. Элизабет попросила о двух неделях наедине с собой – двух неделях, чтобы помолиться, подумать, прийти к согласию со своими воспоминаниями. Две недели, чтобы решиться и принять то, что она должна сделать. Антон дал слово: он оставит ее полностью наедине с собой, если только она сама не пришлет за ним. Учтивость – не великое одолжение, и он из тех, кто уважает чужую скорбь. Он мог ее понять, потому что он и сам знал слишком хорошо.

Добродушно и с улыбкой Антон говорит:

– Много ли уже известно Унтербойингену на предмет личности герра Штарцмана? Вы знали, например, что я был монахом?

Отец Эмиль не знал. Он делает шаг назад, закладывает большие пальцы за широкий пояс своей сутаны, в его позе чувствуется уважение и восхищение. Антон желал бы, чтобы на его собственной талии сейчас был веревочный пояс. Он был как якорная цепь, державшая его в часы шторма. С некоторых пор он ощущает себя как судно без якоря и без ветрил.

– Они распустили ваш орден? – догадывается Эмиль.

– Да, и закрыли мою школу.

– Вы были учителем?

– Был.

Он обнаруживает, что не может скрыть свою радость и гордость, равно как и свою печаль. Он хотел бы больше об этом рассказать, но не может выдавить из себя ни слова. Боль, словно тяжелая рука, сдавливает его горло. Потеря малышей еще слишком свежа, слишком близка. Все эти милые личики навсегда оцепенели; рты, некогда готовые в любой миг рассмеяться, теперь застыли в улыбке смерти, празднующей свой вечную победу. В сером лагере, за серой стеной гора из сваленных в кучу маленьких тел, шесть футов высотой. Их всегда так легко было рассмешить. Любое привычное нам чудо трогало их и делало счастливыми – бабочка, марионеточное представление, дождь, бьющий в окно классной комнаты.

Священник дотрагивается до руки Антона в коротком безмолвном жесте утешения. Затем благословляет его крестным знамением. Осененный святым знаком, Антон не чувствует ничего, кроме благодарности святому отцу за заботу. Он сам не знает, когда это произошло, когда он перестал чувствовать силу креста. Но это случилось задолго до прихода СС. Он предполагает, что, на самом деле, это случилось в ночь, когда сгорел Рейхстаг.

– Когда вы с Элизабет планируете пожениться?

– Второго октября.

Эмиль кивает. Он взвешивает секатор в руке, балансируя; его взгляд направлен вниз и задумчив.

– Бог ей тебя послал. Она хорошая женщина, преданная своим детям и Господу.

Смысл, который скрывается в его словах: «Бог дает лучшее лучшим. Ты – ее награда за веру, даже перед лицом несчастья».

– Я почувствовал это, – говорит Антон, – то, что она хорошая, хотя я едва ее знаю. Но я обнаружил, что напуган. Нет, даже не напуган, отец. В сомнениях. Видите ли, я не знаю, как… – он запинается и замолкает.

Доброта и терпение священника делают свое дело и окутывают Антона мягкими чарами, клонят его, как ветер траву.

– Я не знаю, как правильно это сделать. Я явился, чтобы помочь ей, но как? Что я сделаю? Я никогда не был ни мужем, ни отцом.

– Конечно, не был.

– Я не знаю, как это делается.

Эмиль мягко успокаивает его:

– Я тоже никогда не был мужем, друг мой. Не был я и отцом – таким, каким собираешься стать ты. Но мне кажется, что это не может так уж сильно отличаться от того, чтобы быть духовным лицом. Ты должен руководствоваться честностью, милосердием и справедливостью. Ты должен позволить себе руководствоваться во всех своих решениях и словах любовью. Это то, чего требует от нас Бог, в какой бы роли мы ни выступали: отца, матери, брата, ребенка. Соседа и друга – монахини и монаха. Это все, чего хочет от нас Бог – чтобы мы жили по заповедям Христа.

Как может сейчас человек рассчитывать на обладание этими качествами – честностью, милосердием, справедливостью? Все, что сотворил рейх, все жестокости и смерти, погребение наших прав в безымянной могиле – ничто из этого не было сделано по воле Антона или с его одобрения. И тем не менее, он не может перестать чувствовать своей вины. Да и не виновны ли мы все? Что привело нас сюда, как не небрежность или осознанное желание игнорировать происходящее? Мы забыли важный урок, которому наши предки выучились давно, но невежество это не оправдание; цену нужно платить. Каким образом мы так ошиблись, так согрешили, что позволили рейху захватить столько власти? Как далеко назад должны мы – как народ – вернуться, чтобы исправить каждый маленький шажок, приведший нас к бесчестию? Первые тонкие ростки этого зла пробиваются через почву истории. Но откуда они растут? Сказать, что из 1934-го, когда канцлер Адольф Гитлер провозгласил себя фюрером, мы не можем. Это была лишь кульминация долгой черной линии разлада. Кайзер подписал перемирие, и мы неожиданно стали республикой, шаткой и растерянной. Тогда ли мы изменили курс? Или первый след этого пути обнаруживается в 1918-м – один след, положившей начало этой тропе, застывший и хрустящий в ноябрьском снегу? Заглянуть ли еще дальше назад – ко временам Вильгельма I, отнимающего власть у государств, назад к Вене 1814 года, конфедерации, все еще шатающейся после удара Наполеона? Заглянем в еще более отдаленное прошлое, во времена Тридцатилетней войны. Аугсбургского мира, а за сорок лет до того – Мартина Лютера, протаптывающего свой путь во тьму, отвернувшись с пустым лицом от дверей старой церкви. В 1348 году треть нас умерла, испещренная подтекающими черными нарывами, и не было никого, кто помог бы нам, кто похоронил бы нас, кто утешил бы умирающих. Еще дальше в прошлое, к Видукинду, преклоняющемуся, подчиняющемуся Карлу Великому в золотых одеждах. Вода крещения смывает с его сурового германского лица краску, сделанную из медвежьей крови. Она стекает в черный мех его одежды, а оттуда – на чистый каменный пол. Она смывает запах и незримое присутствие его дубовых языческих рощ. Мы врачевали этот рак с незапамятных времен. Как глубоко в сердце Германии распространилась опухоль? Или она возникла здесь, в горячем красном волокне и льющейся крови, в потайных карманах тьмы, которые мы прячем, отворачиваясь от соседей? Где бы ни крылся источник нашей ярости, он завел нас слишком далеко. Мы не можем преодолеть эту болезнь, пока вся наша нация не истечет кровью.

– Твои мысли мрачны, – замечает Эмиль.

– В последнее время мои мысли всегда мрачны.

Эмиль кивает. Можно обойтись без уточнений, каждый сейчас понимает. Все эти годы, начиная с Польши. И еще до того, хаос лета 1930 года, когда не было парламента, чтобы взять под наблюдение подъем Национал-социалистической рабочей партии Германии. К тому времени, когда пришла осень, и температуры снизились, как полагается в сезон, герр Гитлер завоевал сердца людей – или, по крайней мере, достаточного числа людей, чтобы войти в Рейхстаг, собрать кучу для растопки и разжечь пожар. Отчаявшиеся сердца легко завоевать. Когда дети умирают от голода, мать поверит любому пустому обещанию, которое прошепчешь ей на ухо. Когда мужчина загнан в угол, он поверит, если ему сказать, что так он не может согрешить.

– Но ты не виноват, – говорит священник, – во всех этих мрачных вещах, в мировом зле.

– Мне хотелось бы верить, что это правда. Но бывают дни, когда я не могу себя в этом убедить.

– Я знаю, – отвечает священник со смешком, который лишь звук, лишенный какой бы то ни было веселости. В его открытой улыбке сквозит разочарование. Взгляни, где мы оказались, Германия шатается, ее лицо горит позором. Мы даже не заметили, как подкралась опасность. – Большую часть дней я и сам не могу себя убедить.

– Как я с этим справлюсь? – размышляет Антон. – Как я смогу стать хорошим отцом этим трем малышам – как я смогу стать хорошим мужем этой несчастной вдове – когда я даже не могу..?

То, что он не может сделать, не облекается в слова и не поддается описанию. И самое главное, это не может быть прощено. Я не могу повернуть время вспять. Я не могу определить, в какой момент мы оступились – мы, этот народ, эта нация, к которой я принадлежу. А если бы я и смог, то все равно не в силах был бы остановить это движение, приведшее нас сюда. Я слишком слаб, я лишь человек.

– Зайдем внутрь.

Антон идет вслед за священником в церковь. Ее красота снова поражает его, как это было на воскресной службе. Снаружи здания все простое и функциональное. Внутри – святой Колумбан, освещенный несколькими старомодными масляными лампами, парящий среди арок цвета слоновой кости, обрамленных темным кирпичом, белые углы пересекаются и взбираются вверх, уводя взгляд за собой, выше и выше, к самым Небесам. Эта церковь прекраснее, чем можно ожидать от церкви в такой маленькой деревушке – в месте, не имеющем значения. Вместе Антон и Эмиль погружают пальцы в святую воду. Они кланяются, проходя мимо алтаря, и присаживаются на скамью в первом ряду. Священник вздыхает и кладет ноги на скамеечку для молитв, стоящую перед ним. Этот фамильярный жест заставляет Антона почувствовать еще большую симпатию к этому человеку, полную и лишенную логических оснований.

– Много лет назад, – начинает Эмиль, – когда я только-только дал обет, меня призвали, чтобы провести обряд экзорцизма. В других обстоятельствах, думаю, это поручение дали бы священнику постарше – более опытному. Но, видите ли, дело было в очень небольшом поселении – не в Унтербойингене, но примерно таком же – и кроме меня священника там не было. Там была женщина, которая считала себя одержимой злым духом. Мать четверых. Ей было, может, лет тридцать пять.

– Считала себя одержимой? Вы не верите в одержимость демонами?

Отец Эмиль отвечает неопределенным жестом, будто пожимая плечами. Антон понимает. В Библии говорится о демонах, и что за христиане мы будем, если не станем верить Божьему слову? Но в такие времена, могут ли нас напугать обычные угрозы Ада? Есть старая-престарая поговорка: человек человеку дьявол. У Томми она звучит немного иначе, но смысл тот же: человек человеку волк. В этом мире одно зло громоздится на другое, и спираль неконтролируемой власти разворачивается все дальше и дальше ввысь с каждым днем. Эту башню человек строит сам. У ее подножия рыскают волки, жадные и ухмыляющиеся – белые холодные клыки обнажены, бесчисленные, как звезды.

– Я работал с этой женщиной и ее семьей пять дней, – продолжал Эмиль, – но ни одна из моих молитв не возымела ни малейшего действия. Она стонала и тряслась в постели, кричала, как животное, пойменное в ловушку. Она плакала, Антон, – плакала часами, но ее слезы, казалось, были неиссякаемы. Они катились и катились из ее глаз – я до сих пор их вижу, этот далекий невидящий взгляд. Весь ее дух, казалось, был сосредоточен на какой-то ужасной печали, которую я не мог понять и до которой не мог добраться. Что бы ни воздействовало на нее – скорбь, боль, страдания, – наверное, все же это был демон, – я не мог закрыть эту дверь. У меня не хватало сил прекратить это, заставить злое влияние оставить бедную душу в покое.

Священник умолкает. Его взгляд прикован к Деве Марии, написанной широкими голубыми мазками за кафедрой. Его ноги постукивают по молельной скамеечке, слегка раскачивают ее взад и вперед.

После паузы Антон спрашивает:

– Что было дальше? Женщина выздоровела?

– Выздоровела, – скамеечка возвращается в состояние покоя, ровно становясь на свои древние резные ножки, уверенная в своем месте. – Похоже, она сама себя исцелила. В крайнем случае, к моим действиям это точно не имело отношения. Просто на шестой день она почувствовала себя лучше. Как будто повышенная температура спала или зимняя метель улеглась. Семья благодарила меня и хвалила, словно я это сделал, но я знал правду. Я никак не повлиял на произошедшее, хотя и старался изо всех сил. Я продолжил, Антон, – продолжил дело всей своей жизни. Так все в жизни и происходит, правда? Мы такими созданы – мы все равно продолжаем. Но этот опыт долго еще волновал меня. Меня куда сильнее потрясло мое поражение – моя беспомощность – чем страдания женщины. Ее ужасающие крики, те безумные вещи, которые она говорила в приступах мучений – они были ничто по сравнению с моим страхом и сомнениями. Снова и снова я спрашивал себя: «Эмиль, как ты можешь продолжать заведовать приходом?» Почти каждую ночь я лежал без сна, томясь своей слабостью, страхом ошибок и зная, что даже если Бог на моей стороне, я, без сомнения, снова потерплю поражение.

В этот момент колокол звонит, отбивая час. Звук наполняет церковь, сотрясает старые кости мира. Ноты, массивные и спелые, расшатывают оковы, сдерживающие его сердце. Он закрывает глаза, и чистота музыки наполняет его; песня льется, переливается внутрь. В его сердце не остается больше места для сомнений и страха. Он думает: «Эти колокола звонили задолго до существования рейха. И они будут звонить после его падения».

Когда звучит последний удар, Антон задерживает дыхание, ощущая затихающее гудение ноты. Оно вибрирует в его груди и потом, еще долго после того, как звук тает. Он медленно выдыхает, сосредотачивая свое внимание на тишине, ее полноте, ее наполненности надеждой.

– Они прекрасны, не так ли? – обращается к нему отец Эмиль. – Колокола. Они висели в этой башне сотни лет, представьте себе, сколько они видели, сколько слышали. Когда мои мысли особенно мрачны, я слушаю колокола и вспоминаю, что Германия не всегда была такой. Эти колокола помнят, как было раньше, – он поворачивается к Антону с застенчивой улыбкой, и скамеечка снова начинает покачиваться. – Я знаю, что говорю, как дурак, – может, я им и являюсь. Они лишь колокола, но я не могу перестать думать о них как о чем-то большем. Старые друзья – вот как я о них думаю.

– То, что вы говорите, отнюдь не глупо, Отец. Я только что думал то же.

Эмиль поворачивается на скамейке и всматривается вверх, в потолок святого Колумбана, как если бы мог видеть за сводчатыми арками темнеющую в ночи колокольню.

– Если бы я имел несчастье оказаться в какой-нибудь другой церкви – в такой, где нет колоколов, – думаю, мне тяжелее было бы переносить войну. Я был бы более несчастным человеком. Но каждый раз, как я их слышу, вместе с ними я слышу, как поет прошлое. Не могу перестать вспоминать людей, которые были до нас. Сейчас звонарные механизмы автоматизированы, конечно, как часы, – я как-нибудь покажу вам, как работают шестеренки, – но давным-давно ни кто иной, как священник этой церкви заставлял колокола петь. Он знал все, что творилось в его приходе. Каждое рождение и каждую смерть, каждое крещение, каждую свадьбу. Каждую причину для радости и для скорби. Я думаю о них всех – целых поколениях людей – о семьях, друзьях, возлюбленных. Тогда мир был другим. Они не боялись того, чего мы боимся теперь.

– Но и тогда колокола звонили во времена страха, как и во времена радости. На колокольни, полагаю, били тревогу, когда деревне грозил пожар или наводнение.

– Да, – соглашается Эмиль со смешком, – или – как знать? – когда стая волков наступала из леса. Тогда времена были проще. Наводнения, пожары и волки не сравнятся с английскими бомбардировщиками. Однако те опасности, с которыми люди сталкивались во времена минувшие, были для них не менее ужасающими. Сейчас среди живых уже нет тех, кто помнил бы ту пору. Но колокола помнят – они хранят воспоминания для нас, чтобы мы никогда полностью не забыли эпохи, когда мы все были братьями.

Антон мягко спрашивает:

– А та женщина – и экзорцизм. Чему вас это научило? Как вы сумели продолжить руководить приходом после стольких тревог и сомнений?

– Я просто принимал каждый новый день. И я поступаю так до сих пор, – что еще может сделать человек? Я не могу беспокоиться о том, что будет в будущем, я могу лишь заботиться о маленьком клочке времени здесь и сейчас, сегодня, час за часом, и молиться о том, чтобы мои действия отвечали Божьей воле.

– Вера в то, что все в руках Божьих.

Эмиль снова делает этот странный уклончивый жест – не то чтобы пожимает плечами, но нечто наподобие. Он оставляет мысли невысказанными, зависшими в тишине, где незадолго до того прокатывался звон колоколов. Антон слышит слова, которые Эмиль не произносит вслух. Все в твоих собственных руках настолько же, насколько и в руках Бога. И все, что ты можешь сделать своими руками, делай изо всех сил и со всей своей волей.

– Становится поздно. Я должен окончить свою работу и отдохнуть. Завтра будет новый день,

Священник поднимается и улыбается, глядя сверху вниз, с загадочным выражением лица. Он протягивает руку и помогает Антону встать. Положив руку Антону на плечо, он говорит:

– Второе октября. Тогда начнется твоя новая жизнь.

6

Колокола будут звонить, даже когда рейх падет. Все, что во мне есть разумного, рационального, не может поверить, что это правда. Рейх никогда не падет; он теперь слишком силен, слишком глубоко пустил корни, укрепился в повседневной жизни. Мы приняли его. Мы просто продолжили двигаться дальше, заниматься делами нашей обычной жизни, и вот что с нашими жизнями стало. Мои дни такие же долгие и темные, как ночи; эта война никогда не закончится. Столп зла будет стоять до скончания веков, до тех пор, пока ангел не забудет протрубить в трубу, и все сущее не увянет, как виноград на возделанной лозе. Но когда в моменты затишья, в моменты моего замирания в отчаянии, я осмеливаюсь задаться вопросом, что еще может произойти, и тогда темный занавес раскрывается и внутрь льется свет. Он ослепляет меня своим великолепием. Он омывает мою душу слезами.

О Господи, Отец наш небесный, зачем ты делаешь это со мной? Разве не можешь ты оставить меня в успокоенной уверенности несчастья? Ты обнажил хрупкие кости моего горя; ты усмирил меня пред самим собой и доказал, что я трус, не годный для жизни. Но я все-таки упорствую. Я продолжаю жить. Я буду цепляться за надежду, даже будучи уверенным, как я уверен и теперь, что она более чем тщетна.

Откуда этот неустанный, тайный оптимизм – эта решимость, твердая и горячая в моем позвоночнике, и не так глубоко похороненная в моей груди? Рак, который нас разъедает, слишком голодный, чтобы когда-либо насытиться. А я лишь один человек – всего один человек. Иисус Христос, я верил, что ты милосерден, но это такая чудовищная жестокость, заставлять меня мечтать о временах, когда зло может пасть. Какие бы грехи не привели нас к этому, они все еще в нашей крови, и будут там до третьего и четвертого колена. Однако как молвил Ты в своей безграничной любви и мудрости, «всю ночь может длиться плач, но утром приходит радость».

Вопреки всему, я знаю это. Вопреки здравому смыслу, я верую. Где-то, за рваным краем ночи, свет струит свою сияющую кровь в этот мир.

Часть 2

Пусть все твои слова будут проникнуты любовью

Октябрь – декабрь 1942

7

Второе октября. Воздух похрустывает. В полях, где скошенные стебли овса и ржи лежат на бороздах жнива, поднимается еле различимый дымок от костра. Птицы, которые были здесь летом, покинули эти края, большая часть из них подалась в места поприветливее. Антон идет к церкви со своей новой семьей – с теми, кто станет его новой семьей сегодня. Мальчики скачут рядом, пиная камушки на дорогу. Элизабет держится чуть в стороне, ведя Марию за руку. Спина у нее очень прямая, глаза ясные и полные решимости, губы сжаты плотнее обычного. Она выглядит так, словно марширует на Ригу. Она в том же синем платье, в котором он увидел ее впервые, и она похожа на поникшую Мадонну – лицо опущено в смирении, за решительным взглядом кроется любовь к ее детям, такая же несгибаемая, как сейчас ее тело и дух. Меру ее усталости, кажется, не смог бы определить даже Господь Бог.

Этим утром, в маленькой комнатке над магазином герра Франке, Антон стоял в пятне бледного солнечного света, разглядывая свое узкое лицо в мутном продолговатом зеркале. Тогда ему показалось, что лучше всего будет надеть свою униформу Вермахта на свадьбу – но сейчас он не мог понять, почему. Униформа, скучная и пропитанная вынужденной открытой свирепостью, – самый формальный комплект одежды, что у него есть. Должно быть, поэтому он предпочел ее костюму, свернутому вместе с веточками лаванды, тому, к которому Анита привязала голубую ленточку. Но в униформе ему явно не по себе, и не только потому, что куртка и рубашка стали слишком тесны в талии. Каким-то чудом, в это время продовольственных талонов и лишений, он умудрился начать отращивать брюшко. Слишком много времени прошло без движения и размышлениях, слишком много медлительного времени, спотыкающегося о выступающие там и тут воспоминания. Эта униформа не что иное, как напоминание о временах, о которых лучше забыть. В этом, наверное, дело? Было ли его целью вспомнить – как он только сейчас понял – когда он вытащил старую униформу из сундука и стряхнул пылинки с бронзовато-зеленой шерсти? Это его власяница, его терновый пояс, такой же, как носили в прошлом монахи – предостережение никогда не поддаваться комфорту, никогда не забывать о том, как страдал Спаситель. Монахи-затворники носили власяницы, но члены орденов никогда – до второго октября.

Когда они только встретились тем утром в переулке за фермой, мальчики, казалось, были не в настроении. Ал было тихим, слишком спокойным даже для такого вдумчивого парнишки. Несколько раз краем глаза Антон замечал, что парнишка уже открыл было рот, но потом опять закрывал, краснея, словно хотел что-то сказать, но понимал, что у ребенка нет на это права. Пол следовал за Альбертом, как полагается младшему брату. Но когда мальчики подняли на него глаза и увидели, что он в форме, их глаза засияли. Они хотели историй – солдатских историй. Он одарил их лишь одной, имевшейся у него в запасе.

– Когда я оставил орден – (когда его отняли у меня) – они сгребли меня в охапку и бросили в гущу вермахта.

– Зачем? – поинтересовался Пол.

В надежде убить меня, несомненно. Я же не дал им ясного повода переехать меня или пристрелить, когда они подошли в Сент-Йозефсхайму. Что еще им было делать с католической угрозой, как не бросить ее на Прусский фронт?

– Россия к тому времени давно уже занимала Латвию, и латвийцы были недовольны и напуганы. Поэтому мы, Германия, сказали: «Мы придем вам на помощь». Но идти было бы действительно очень далеко, из Германии в Латвию. Так что вместо этого нас погрузили в самолеты – огромные, длинные, как два железнодорожных вагона, а может, и больше. Мы летели над Пруссией в ночной темноте.

– Как бомбардировщики, – проговорил Ал.

– Примерно как бомбардировщики, да. Только вместо бомб мы скидывали солдат. Когда они открыли дверь самолета, ветер был таким холодным и быстрым, что у меня в легких тут же не осталось воздуха. Ветер ревел громче двигателей. Но командир стоял у двери и, словно не замечая ужасного шума, считал – eins, zwei, drei, vier, funf[13] – и каждые пять секунду один из нас прыгал.

По правде говоря, Антон точно не знал, прыгнул ли он сам или его толкнули, не появилась ли из ревущей темноты чья-то непоколебимая тяжелая рука, чтобы сбить его с ног и сбросить в воющую пасть свинцового неба. Спрыгнул он или упал – результат был тот же. Жесткая сила притяжения, беснующийся ветер, крики самолетных двигателей, где-то в высоте неподалеку от него, кувыркавшегося в воздухе. Звезды и необратимая черная толща – земля – вертелись вокруг него. Периодически он, как бы в замедленном движении, в моменты финальной ясности, замечал конечности и тела других людей, похожих на плоские вырезанные из бумаги силуэты на фоне едва подсвеченного неба. А потом, словно чудо, недолгие минуты тренировок вернулись к нему. Его сознание и дух решили: «Мы это переживем». Он почувствовал, как его тянет вниз, ощутил силу испуга и отчаяния где-то в животе и сделал этот страх точкой опоры, чтобы по нему ориентироваться. Его конечности раскрылись, как у падающей кошки, он, наверное, смотрелся почти грациозно, и вид земли далеко внизу – то немногое, что он мог различить в темноте, – был почти прекрасен, темный и аскетичный. Он обнаружил, что все это время считал – его сознание забилось в какой-то угол, укрывшись подальше от паники, пока он скрупулезно отмерял секунды. В нужный момент и не мигом раньше, он потянул за шнур, и парашют раскрылся над ним, ширясь и трепеща, как крылья ангела.

В приземлении не было ни грации, ни стройности. Мужчина тридцати восьми лет не думает, что он слишком стар, пока его не вытолкнут из самолета в непроглядную ночь. Когда приземляешься, даже с открытым парашютом, этого достаточно, чтобы выбить сгустки крови из твоего носа или дух из твоего тела.

Мальчики ликуют, представляя своего приемного Vati[14] парашютистом. Одноклассники с ума сойдут от зависти.

– Что вы сделали потом?

– Мы срезали с себя парашюты и построились в шеренги. Мы маршировали до восхода солнца – и еще долго после этого. Когда рассвело, я мог лучше разглядеть земли вокруг. И знаете, дорога перед нами была абсолютно прямой и ровной. Я никогда раньше не видел ничего похожего на эту дорогу. Сомневаюсь, что когда-либо увижу, – безупречно, зловеще прямая дорога на Ригу. – Она не делала ни малейшей попытки дать кривизну – ни вправо, ни влево. Ни разу не поднималась и не спускалась даже с самого малюсенького холма. Так они делают дороги у себя там, в Пруссии. Очень странные люди.

Мальчики смеются. Антон нет. Его что-то ужасно нервировало тогда в этой неизменной прямоте дороге. Он много месяцев не думал об этом марше, но теперь обнаруживает, что дорога преследует его, пробивает жесткий, темный, монотонный путь сквозь его мысли. Мы неумолимо маршируем к нашей судьбе. Нет ни поворота, ни мягкого завитка, который принес бы нам облегчение; прямо перед нами лежит итог нашего национального безумия, ужасного механизма, который мы запустили в неизвестный момент во времени. Позади долгий узкий путь нашего прошлого, мощеный тяжелой историей и тянущийся во тьму.

Но вот и церковь, высокая и прочная, бледная, как осенние поля. И вон отец Эмиль, выходит во двор встретить горстку друзей и соседей. Женщины и дети несут букеты полевых ромашек, собранных у зеленых ограждений и словно бы улыбающихся с надеждой в их руках. Люди машут и выкрикивают: «Alles Gute zur Hochzeit[15]!» Все рады поводу для праздника.

Вслед за своими школьными друзьями дети вбегают в церковь, а Элизабет и Антон медлят в церковном дворе, бок о бок. Когда они войдут в церковь Святого Колумбана, они должны будут торжественно приблизиться к алтарю. Там уже не будет времени для бесед, переговоров в последнюю минуту, шанса признаться в сожалении.

Она поворачивается к нему. Она напряженно улыбается, ее взгляд ускользает.

– Ты проделал прекрасную работу, чиня платье Марии.

– Я был рад помочь.

Она смотрит на свои туфли, сбитые до серого цвета, но вместе с тем все равно натертые до блеска. Она краснеет, пойманная врасплох каким-то чувством, какой-то мыслью, которой она никогда не поделится с Антоном.

Он предлагает ей руку.

– Пойдем внутрь?

* * *

Когда церемония завершена и церковные колокола радостно звонят, Антон ощущает себя таким же усталым, как и Элизабет. Они произнесли священные слова перед Господом; они приняли причастие и дали клятву. Теперь пути назад нет. Их путь расстилается прямо перед ними, прямой и ясный, устремляющийся в бесконечность.

8

День задался; мягкий и сияющий лазурью, один из тех ранних осенних полдней, когда октябрь, кажется, хочет впечатлить тебя теплом и позволить с довольной ленцой подумать о том, каким, в действительности, коротким было лето. Жители близлежащих ферм расставили в саду столы и стулья; Элизабет и Антон сидят на почетном месте, на ней венок из цветов, как на юной непорочной невесте. Ее маленькие чистые руки чопорно сложены на белой скатерти, которую кто-то давным-давно вышил нитками турецкого красного цвета. Нитки теперь поблекли, а стежки в некоторых буквах повытащены, оставляя лишь дырки от иглы. Но Антон без труда читает: «Wer seine Arbeit gut vollbringt, auch manches Andere oft gelingt!» Трудись прилежно, и успех придет.

С тихим восторгом неожиданного открытия он замечает, что ему нравится наблюдать, как Элизабет приветствует каждого соседа. У нее очаровательная манера общения с хорошо знакомыми людьми – теплое рукопожатие, поцелуй в щеку и небольшой комплимент для каждого, который она сопровождает тихим дружелюбным смешком. Очень хорошо сегодня выглядите, герр Эггер. Похоже, вы преодолели свою болезнь. Рада, что вы принесли картофельный салат, фрау Герхард. Все знают, что у вас лучший в Унтербойингене рецепт. С ним Элизабет напряженная и формальная, но это просто сказывается неловкость ситуации. Она не понимает, как быть ему женой, точно так же, как он не понимает, как быть ей мужем. С теми людьми, которых она знает – теми, кому за много лет она научилась доверять, – Элизабет нежная и мягкая, любезная и добрая. Он размышляет: «Когда-нибудь мы будет хорошо знать друг друга и тогда будем дарить друг другу те же простые радости: дружбу и поддержку». Когда-нибудь. Но одному Богу известно, сколько на это уйдет времени.

Фрау Гертц, владелица фермы, – та самая, у которой Элизабет снимает старый коттедж, – торопливо выскакивает из своего кирпичного и оштукатуренного дома, неся пирог, водруженный на розовый пьедестал тортницы. Она без умолку говорит, пока идет по саду, хотя рядом нет никого, кто бы ее расслышал; она перемещается быстрыми шажками и сопровождает все отрывистыми жестами, она напоминает нервную наседку или пухленькую седовласую Oma[16], милую и успокаивающую, легко отвлекающуюся, пахнущую корицей и ванильным кремом. У этой фрау темные волосы, не тронутые сединой, хотя она, по крайней мере, лет на двадцать старше Антона. Он, однако, замечает, что пухленькой она таки была, и не так давно: кожа обвисла складками на шее – напоминание о втором подбородке, который убрали скудные рационы военного времени.

Когда она приближается к почетному столу, за которым во всем величии восседает коронованная венком невеста и утопает в кресле жених, не очень понимающий, кому и что говорить, – фрау Гертц мобилизует свою бесцельную болтовню, руководит ей и направляет ее. «На свадебной церемонии нужен пирог, – заявляет она, достаточно громко, чтобы весь городок ее слышал. – Без него совсем не то. Ты, Элизабет, не позволила нам ничего больше организовать, ай-яй тебе! Но пирог у тебя будет, я настаиваю, я настаиваю!» Она водружает пирог перед ними – перед невестой и женихом. Торт без претензии: три золотистых коржа с изюмом и тонкими слоями масляного крема и джема между ними. «Он, однако, скромный, – продолжает фрау Гертц, – тут бы нужен пирог покрасивее, но, сами знаете, сейчас все экономят. Я сделала все, что было в моих силах, из того, что было под рукой».

– Он прекрасен, – говорит Элизабет, беря руки домовладелицы в свои.

– На всех тут не хватит, но вы двое должны отрезать себе по хорошему большому куску. На счастье.

Фрау Гертц отрезает для Антона и Элизабет куски, действительно, от души и кладет на изящные китайские тарелочки. Параллельно она бормочет: «Кто это слыхивал о свадьбе без танцев, без веселья?»

– Разве не славно мы все проводим время? – спрашивает Антон.

Соседи кружат по саду, смех мерцает вместе с осенним солнцем в золотых листьях. Тарелки гостей нагружены с горочкой простой пищей: квашеной капустой и салатами, шариками хлеба из пресного теста, кусками печени с луком. Ничего такого, что могло бы заинтересовать берлинского гурмана, но все рады празднику. Любой повод сгодится, если можно на час забыть обо всех бедах.

Элизабет тихо говорит Антону:

– Я бы не позволила фрау Гертц или кому бы то ни было еще превратить нашу свадьбу в большое представление. Она собиралась устроить, чтобы меня похитили и спрятали – ну, знаешь, та дурацкая игра, которую затевают молодые девушки на свадьбах, – и потом послать тебя на поиски.

Она обращается к своей домовладелице:

– Герр Штарцман не хочет весь день скакать по полям и изгородям в поисках своей жены. Смешно даже вообразить, как я сижу на стуле где-нибудь в чаще, съедаемая живьем насекомыми, и жду, чтобы он пришел и спас меня.

Антон на секундочку представляет, как одной рукой отодвигает сухие кусты изгороди и находит за ней Элизабет, смотрящую на него снизу вверх, белую, как полотно, и вцепившуюся нетерпеливой жесткой хваткой в сиденье. Мертвые ветки обрамляют ее лицо, сердитое и растерянное.

– Это традиция, – сухо отвечает фрау Гертц. – А тут даже никакого риса.

– Было бы преступление разбрасывать рис сейчас, когда столько людей голодают. К тому же, фрау, это мой второй муж. Такие игры еще можно устраивать для девушек, которые никогда не были замужем, но для меня…

– А для герра Штарцмана это первая свадьба. К тому же, mein Liebste[17], если это вторая свадьба, это еще не значит, что нельзя ею наслаждаться. Я-то знаю.

Фрау Гертц наклоняется к Элизабет и целует ее в щеку. Элизабет улыбается подруге, но в уголках ее губ читается легкое напряжение.

Когда женщина спешит в другой конец сада, Элизабет поворачивается к своему куску пирога со вздохом, скидывая с плеч бремя долга.

– Нам лучше съесть все до последней крошки. Ничто другое ее не утешит. Она совершенно чудесная, но обращается со мной как мать, а не как домовладелица.

В воздухе вдруг повисает неожиданное затишье, некое изменение в атмосфере. Антон поднимает взгляд. Что привлекло его внимание? И тут он видит детей, собравшихся под самым большим яблоневым деревом, – там не только Альберт, и Пол, и Мария, но и их друзья тоже: полдюжины мальчиков и девочек в своих праздничных воскресных нарядах. Они плотно сбились в кучку, как будто только что перешептывались. И их взгляды прикованы к пирогу. Он подает им знак: ну, подходите же. Они бегут через сад, смеясь и улюлюкая с новым приливом энтузиазма, и сад снова оживает и шумит – шумит и веселится.

– Постройтесь в очередь, – командует он, – и подходите по одному.

Он аккуратно делит свой кусок пирога ребром вилки на равные части, чтобы хватило каждому ребенку на укус. Они склоняются над своими маленькими порциями, смакуя вкус меда и изюма, прикрыв глаза.

– Ну вот, раздал весь свой пирог, – говорит Элизабет. Она разрезает свой кусок пополам и перекладывает часть на тарелку Антона. – Не говори фрау Гертц, а то она заставит меня съесть еще один целый кусок. На счастье.

Дети разбегаются врассыпную. Они принимаются играть в кошки-мышки, даже не сговариваясь, просто следуя природной склонности к игре, которой обладают все юные создания. От невеселого утреннего настроения Альберта и Пола не осталось и следа. А Марию и так никогда не беспокоил Антон, равно как не трогала ее и церемония. Слава Богу, она вела себя тихо; Элизабет на время свадьбы препоручила заботу о девочке фрау Гертц – единственному, судя по всему, человеку на земле, способному призвать этого ребенка к порядку. Сегодня не воскресенье, те мне менее, Мария в своем лучшем платье, – это единственное, что в данный момент имеет значение для девочки. Молодежь умеет приспосабливаться, и дети Элизабет уже приняли новую реальность: у них теперь есть отчим. У Антона есть семья. Он думает: «Я должен написать сестре и сообщить ей новость. Она ни за что не поверит – чтобы я сделал такое – невозможно».

Он пробует свой кусок свадебного пирога. Его первая свадьба – и единственная. Пусть пирог и самый простой, но насыщенная сладость меда и коньячного винограда поет у него на языке. Когда последний раз он ел что-то настолько вкусное? Годами сладость жизни омрачалась и подсаливалась пеплом войны, но больше так не будет. Он закрывает глаза.

– Фрау Гертц знает толк в выпечке, – говорит Элизабет, – даже если мне кажется, что она поступает неразумно, расходуя на нас масло и муку.

В ее тоне слышна веселость по поводу реакции Антона – и еще теплота. Оторвав взгляды от тарелок, они улыбаются друг другу. Это миг неожиданной связи – близости, какую он не ждал от своей жены. Жены. Он краснеет – еще один волнующий сюрприз – потому что вдруг он осознает и поражается, что разделил этот момент с Элизабет на глазах у стольких людей, фактически, ему не знакомых. Его это смущает, поскольку такая интимность, неожиданная и откровенная, кажется почти плотской. Это выше его понимания; когда последний раз ему приходилось лично иметь дело с женщиной, вот так, наедине? Когда Антон был монахом, между ним и знакомыми ему женщинами – теми, которых он встречал в школе, или во время каждодневных дел, или когда бродил по улицам Мюнхена, – всегда был барьер, грань невозможного. Серое одеяние и веревочный пояс обеспечивали надежную защиту, служили видимым напоминанием о том, что он не такой, как прочие мужчины, не стоит принимать его в расчет. Да и сам он никогда не смотрел на женщин иначе, чем смотрел на всех людей – как на братьев и сестер во Христе. Эта военная форма, так плотно прилегающая к талии и становящаяся все теснее, делает его видимым. Она делает его уязвимым, делает его мужчиной. Ощущая легкое головокружение, он словно смотрит на себя издалека, наблюдает за своими движениями, за каждым своим действием здесь, в этом саду, и там, в деревне. Когда он стоял у алтаря с Элизабет, повторяя за отцом Эмилем клятву, – и позднее, стоя на коленях подле своей новой жены, – он не чувствовал эмоций, достойных особого внимания. Ничего, кроме уверенности и спокойствия от того, что он выполнял Божью волю; это лишь следующая его миссия. Но сейчас, под яблонями в этом солнечном свете начала октября, в звенящем вокруг смехе соседей и детей, реальность опускается на него всем своим весом и сдавливает ему грудь. Клятва, которую он дал сегодня, не может быть расторгнута.

Ему не хватает его монашеского облачения, его серых доспехов. Он не знает, как быть собой в светской одежде. Он не знал, кем был, когда на нем была военная форма, так же он не знает себя и теперь. Дети, играя, проносятся мимо. Они поскальзываются на сгнивших яблоках, незаметных в траве, падают с веселыми возгласами, снова вскакивают, разворачиваются и бегут. Они забираются на деревья и растягиваются на теплых ветках, как кошки, и лежат там, пока матери не стаскивают их вниз и не надирают им уши за то, что ребята испортили свои лучшие рубашки. Как они свободны, как чужды долгу и ответственности. Они не давали клятв. Иногда в Сент-Йозефсхайме, когда трубки было мало, чтобы занять все его внимание, он присоединялся к детям и играл с ними в саду. В дни, когда из-за особенно хорошей погоды он раньше завершал уроки, он убегал вместе со своими учениками в поле за школой. Сейчас он уже не может бегать так же хорошо – это цена прожитых лет, – но жажда свободы и невинности игры все так же сильна в нем. Он думает: «Господи, я сделал то, чего ты просил. Я пошел туда, куда ты послал меня. Теперь помоги мне справиться с делом, которое я принял на себя, – помоги справиться лучше, чем с защитой моих учеников от беды».

Трое молодых людей подходят с опозданием, они жмут всем руки по пути, продвигаясь по аллее сада. Элизабет наклоняется близко – недостаточно близко, чтобы дотронуться, но он все равно ощущает ее близость и прикосновение, которое не произошло и не произойдет, фантомную теплоту в районе плеча. Она кивает в сторону новоприбывших: «Братья Копп. Они владеют тем большим картофельным полем; ну тем, ты знаешь. На окраине деревни с восточной части». Она рассказывает ему, что дети дали всем троим братьям собирательное прозвище «Kartoffelbauer»[18]. Еще одна их общая шутка, их привычка называть каждого горожанина в Унтербойингене по профессии.

Картофелеводы подходят к невесте с женихом. Нужно как следует присмотреться, чтобы найти различия между ними – у одного брата нос чуть острее, у другого более массивный подбородок, а у третьего в уголках глаз уже наметились первые возрастные морщинки. Они почти тройняшки: одинаковые пепельные блондины, говорящие похожими тенорами. Их три молодых и сильных, коричневых от солнца тела делают в унисон вежливый поклон в сторону почетного стола. Они распрямляются тоже в точности одновременно. Под столом, так, чтобы Картофелеводы не увидели, Антон щиплет себя за кожу между большим и указательным пальцами, чтобы сдержать смех.

– Герр Штарцман, – говорит один из братьев, – мы остановились у дома Франке и погрузили ваши вещи.

– Как это предусмотрительно! Спасибо, друзья мои.

– Мы перевезли все ваши сундуки к сараю возле дома, – говорит другой, указывая большим пальцем в сторону коттеджа на сваях Элизабет, – не хотели заходить внутрь без вашего разрешения.

– Вы же знаете, вам всегда рады, – говорит Элизабет. – Вы очень добры, что подумали о перевозе вещей герра Штарцмана. Я совершенно забыла об этом позаботиться.

– И я тоже, – признается Антон.

Он жмет руки всем троим Картофелеводам.

– В любое время, если вам понадобится помощь, – говорит старший, – я надеюсь, вы обратитесь к нам, mein Herr.

В такие времена, как сейчас, все стараются держаться вместе, даже в городах. Мы протягиваем руку нашим товарищам. Мы угадываем, если кому-то что-то нужно, и дарим немного утешения. Мы разливаем молоко человеческой доброты, чтобы можно было пить, сколько захочется, пока вся другая пища поделена на рационы и талоны и никогда не бывает в достаточном количестве.

Братья растворяются в толпе, спеша присоединиться к празднику, пока он не закончился. Антон смотрит, как они удаляются. Он думает: «Если бы мы обрели эту привычку к доброте давно, до того, как погрузились во тьму, сколько страданий можно было бы избежать – меньше для мира и для нас самих?»

Его смущает то, как открыто он погружается в размышления; снова его лицо вспыхивает. Человек должен думать о хорошем на своей свадьбе. Но Антон никогда этого раньше не делал.

9

С началом осени сумерки опускаются все раньше. Они так быстро крадут свет из мира, что вот уже и свадебное празднество почти завершилось, столы и стулья несут обратно к фрау Гертц, встряхивают белую вышитую скатерть и аккуратно складывают квадратом, – а потом тьма становится полной. Антон и Элизабет ведут сонных детей в дом. Лестница скрипит и ворчит, когда они взбираются наверх все вместе – новообразованная семья.

Внутри, пока дети копошатся кучкой в темноте, Элизабет медленно и осторожно идет через комнату, вытянув вперед руки, чтобы на ощупь найти свечи. Их запас она держит в маленьком шкафчике возле импровизированной кухни: фаянсовая раковина, снабженная краником, снятым с фермерской цистерны, и дровяная печка в углу, выложенном по обеим стенкам терракотовой плиткой. Спичка чиркает в темной комнате – быстрое шипение, вспышка пламени, из которого распускается оранжевый цветок света. Запах серы, острый и едкий. Она прикрывает огонь свободной рукой, сложив ее чашечкой, – изгиб янтарного оберега.

– В этом старом доме электричества отродясь не бывало, – говорит она извиняющимся тоном, – так что мы привыкли к свечам. Хорошая новость: мы не страдаем от светомаскировок – у нас нет никакого электрического света, чтобы его лишиться.

Одинокая свеча сияет, являя себя в старомодном подсвечнике из плакированной латуни, с зубчатой ручкой. За свечой, за шкафчиком, на котором она стоит, штукатурка на стене вся в пятнах и трещинах. Элизабет извлекает еще одну свечу из какого-то потайного уголка и загибает ее фитиль огарком свечи. Второе пламя вспыхивает. Интерьер старого дома показывается, смущенно выступая из своего укрытия. Антон впервые видит дом Элизабет изнутри – свой дом, с этого дня. Он с любопытством осматривается, хотя и чувствует комок в горле. Сидячие места, занимающие лучшую часть комнаты, опрятные и чистые. Швейная работа лежит, сложенная в корзине, которая стоит прямо рядом с креслом, ни одной нитки не торчит и не свешивается с края. Все книги убраны на полку под окном и все в идеальном порядке, корешки тщательно выровнены в ряд. У стены стоит старомодный диван, темно-зеленый цвет подушек вытерся до белого, но на покрывале ни пылинки. Все такое же опрятное и упорядоченное, как сама Элизабет. С детьми такого порядка не бывает; видимо, их мать проводит в работе по дому каждый час, когда не шьет рубашки для тех немногих заказчиков, которые еще могут себе это позволить. Непрерывная уборка, бесконечное наведение порядка – делает ли она все это, потому что это заложено в ее натуре? Или это помогает ее забыть об окружающем мире, о тех вещах, которые творятся там, за стенами ее дома?

Даже при зажженных свечах дом кажется темным. Занавески на окнах, и без того небольших, наглухо задернуты, – плотные шерстяные шторы, призванные гасить любой случайный всполох света. Антон подходит к ближайшему окну и отодвигает занавеску не более чем на ширину ладони. Он охвачен страстным желанием увидеть звезды этой ночью, как будто это позволит зафиксировать ему в сознании дату и время, небесную карту момента, когда его жизнь изменилась навсегда. Запечатлеть звезды, идущие своими путями.

Элизабет пересекает комнату, без спешки, но решительно. Она вырывает занавеску из его руки.

Мария говорит:

– Мы держим шторы закрытыми, чтобы они не могли увидеть нас и сбросить на нас бомбы.

– Не говори о таких вещах, – сразу прерывает ее Элизабет, а затем весело хлопает в ладоши. – Ну-ка все трое начинайте готовиться ко сну. Вперед, марш.

Система защиты проста и элегантна. Ночью, когда падают бомбы, маленькая деревня вроде Унтербойингена не будет видна с воздуха. Пока никто не оставит по рассеянности занавеску отдернутой, читая в постели или бредя к туалету, город останется незамеченным. Штутгарт слишком велик для такой практичной защиты, и все еще слишком наполнен жизнью, вопреки всем стараниям Томми. То же с Берлином и Мюнхеном. Вот так-то маленькая деревенька и избежала разрушений, в то время как Штутгарт, в каких-нибудь тридцати километрах к северо-западу от нее, терпел одну ужасающую бомбардировку за другой.

Дети не пошевелились. Они просто молча глазели на Антона, пораженные теперь его присутствием – самим тем фактом, что какой-то мужчина сейчас здесь, среди них. Его присутствие в новинку, оно кажется почти вторжением. Он смотрит на них в ответ, неуверенно, борясь с желанием начать переминаться с ноги на ногу, как нашкодивший мальчишка. Должен ли он что-то сказать? Проводить их в комнаты? Где вообще их комнаты?

– Вы меня слышали, – произносит Элизабет. – Все марш; переодевайтесь ко сну. Я скоро приду, чтобы послушать, как вы молитесь.

– Я хочу, чтобы новый Vati подоткнул мне одеяло, – заявляет Мария.

Антон в нерешительности смотрит на Элизабет, ожидая ее разрешения, – кто знает, вдруг она еще не готова к этому; вдруг за те две недели размышлений она ни разу не спросила себя: «Что я буду делать, что буду думать, если мои дети слишком привяжутся к новому отцу? Если за утешением они обратятся к нему – этому чужаку, которого я привела в наш такой упорядоченный дом, – вместо меня?» Но Элизабет кивает, не колеблясь. Для нее это не сюрприз. Она отвечает Марии охотно, разумно и спокойно:

– Надень свою ночную сорочку и умойся. Когда ты последний раз чистила зубы? Мария пожимает плечами.

– Альберт, возьми с собой эту свечу в ее комнату, чтобы она переоделась. А потом отправь-ка ее в ванную; я проверю, чтобы она почистила зубы.

Мария сопротивляется. У зубной пасты неприятный вкус. Ей не нравится, как она пенится на зубной щетке. Ей не нравится зубная щетка: она щекочет рот. Но мальчики с чувством долга тащат сестру к ее комнате, а Элизабет исчезает в задней части дома, и вот в какие-то секунды Антон остается один в тускло освещенной гостиной.

Он медленно опускается в кресло, морщась. Он боится, что оно заскрипит, издаст какой-то звук, который выдаст его – выдаст? Выдаст его растерянность. Его смущение. Он смотрит на пустой просевший диван. Смотрит на шитье в корзинке. Так Элизабет добывает свой скудный заработок – чиня рубашки и брюки. Неудивительно, что ей нужен еще один источник дохода. Дело не в том, что она некудышняя швея. Антон немногое смог разглядеть в мутном свете единственной свечи (да еще и стоявшей на другом конце комнаты), но по точным ровным стежкам он мог понять достаточно, чтобы убедиться, что ее работа превосходна, как и можно было ожидать от женщины настолько собранной и волевой. Но кто сейчас может позволить себе портниху? Даже в крупных городах люди начали сами чинить и шить себе одежду, чтобы сберечь деньги. Старьевщики быстро нажились, продавая пригодную для использования ткань из взорванных домов и Бог знает каких еще немыслимых источников. В Мюнхене молодые дамы уже превратили это в модную тенденцию. Они сами шьют себе наряды из всего, что находят на улице или покупают у мальчишек, расхаживающих с ранцами за плечами и зазывающих покупателей, выкрикивающих наименования своих товаров. Сейчас нанять швею считалось бы недостаточно стильным.

Он слышит, как в ванной дети препираются из-за чего-то, – вечерняя рутина, привычная, как дыхание. Элизабет молча и со знанием дела подходит к детям. Она расталкивает их, встает между ними, и ребята согласно успокаиваются. Даже Мария перестает канючить и чистит зубы. Он слышит, как под половицами, в прохладном осеннем воздухе, животные копошатся, укладываясь спать. Тепло поднимается от их тел, от их напитанных домашними запахами стойл. Мутное пространство вокруг него наполняется сладкими ароматами сена и сухой земли.

– Хорошо. – Элизабет высовывается из-за двери ванной. – Мария готова, теперь она может получить свою сказку, если ты готов ей рассказывать.

На девочке просторная белая ночная сорочка из мягкой фланели. Скача на цыпочках сквозь ночь, с развевающимися золотыми кудряшками, она выглядит как херувим, сошедший с витража. Для нее все это приключение. Он заходит следом за ней в крошечную комнатку, которая полностью принадлежит ей. Закуток лишь немногим больше кладовки; Антон даже не может вообразить, зачем ее использовали тогда, когда ферма еще была новой. Кладовая или камера для вызревания сыра? От стенки к стенки тянется кровать, рядом кто-то приставил стул со сломанной ножкой, который вполне годится для ночника. Антон ставит свечу на стул, когда Мария запрыгивает в постель и зарывается в одеяло. Он сползает на ковер с бахромой и кое-как скрючивается, упираясь спиной в стену. Он умещается, только подтянув колени к подбородку так близко, как только возможно.

– Ты смешно выглядишь, – замечает Мария, складывая вместе краешек одеяла и простыни.

Он натягивает покрывало ей до самого подбородка.

– Эта комнатка не предусмотрена для меня.

В свете свечи он видит, что глаза у нее красные. Она все-таки всплакнула из-за зубной пасты.

– Я хочу услышать историю, – напоминает она.

– Сначала молитвы, потом история.

Она закрывает глаза и складывает маленькие ручки лодочкой, пальцы почти упираются в губы. Она шепчет: «Дорогой Боже, спасибо за то, что послал нам нового хорошего Vati. Я постараюсь быть добра к нему. И, пожалуйста, сделай так, чтобы Mutti[19] теперь меньше грустила, раз у нее есть кто-то, кто поможет.

Она открывает глаза:

– Так нормально?

– Это очень славная молитва. А теперь надо сказать…

– Аминь.

– Молодчина, Мария. Если сегодня я расскажу тебе историю, завтра вечером будешь хорошей и не станешь заставлять маму следить, чтобы ты почистила зубы?

Надо полагать, что-то в этом роде отец должен говорить дочери.

Поскольку Мария выражает свое полное согласие, он рассказывает ей отличную историю – сказку о забавной старой ведьме, которая живет в избушке на курьих ножках. Где он впервые ее услышал? В Сент-Йозефсхайме от одного из монахов? Или он подхватил ее где-то в Вермахте, в долгом марше на Ригу? Теперь он не может вспомнить.

Девочка начинает дремать, глазки слипаются. Она говорит:

– Я думала, ты расскажешь историю из Библии, раз ты был монахом.

– Я был братом в ордене, это немного другое. Хочешь библиейскую историю в следующий раз?

– Нет, – быстро отзывается она, – истории братьев в ордене мне нравятся больше.

Прежде, чем он успевает подумать, что делает, он наклоняется и целует ее в лоб. Сам жест удивляет его, но еще сильнее удивляет, то, как счастливо замирает при этом сердце, – как быстро он полюбил этих троих детей, с какой готовностью принял на себя свою новую роль. Марию поцелуй не расстраивает и не удивляет. Она тут же погружается в сон, ее дыхание ровное и медленное.

Чувствуя себя неудобно в таком стесненном пространстве, он поднимается и придвигается вплотную к крошечному окну. Прежде, чем открыть занавеску, он вспоминает задуть свечу. Там, в мире за пределами этого маленького святилища, ночь сгущается над сельской местностью. Поля и холмы перетекают друг в друга, а чернота перетекает в мутное темное серебро. Осенние звезды бледные, но многочисленные, ни одного всплеска света от далекого города. На западном горизонте, на месте, где должен быть Штутгарт, темнота. Сегодня город в затемнении, – взорвали электросеть или вывели ее из строя одной из предыдущих атак, не слышных здесь, в нашей тайной деревушке. Мы невидимы с небес. А может, в Штутгарте закончились свечи. Сегодня, когда мир черен и тих, ни одна бомба не упадет. Некого видеть, не в кого целиться, и мы можем спать спокойно.

Он задергивает штору, пряча свою новую маленькую дочь от беды.

Когда он возвращается в гостиную, Элизабет ждет, сидя в кресле. На ее коленях лежит мужская сорочка; она смотрит на нее с таким видом, будто ждет, что та сейчас вскочит и пустится в пляс. Но Элизабет не шьет – только смотрит. Мальчики уже улеглись. Они так устали за этот день, что, наверное, уже спят.

Элизабет разворачивает сорочку и бережно кладет ее на корзину с шитьем. Она встает; на расстоянии полкомнаты друг от друга они стоят в неловком молчании, ни один толком не глядя на другого, не зная, как подойти к вопросу о том, где будет спать Антон.

После продолжительной паузы она говорит:

– Ты можешь зайти и спать на моей кровати, поскольку кроме нее у нас есть только диван, а он не очень-то удобный. Но не думай…

– Я не думаю, – прерывает он ее, улыбаясь, чтобы успокоить ее. – Я имел в виду в точности то, что сказал, – наша договоренность, ты понимаешь. Я дам тебе время переодеться. Я только на минутку выйду наружу покурить трубку.

С чувством облегчения, что все так легко разрешилось, Элизабет исчезает в комнате, той, что в конце старой части дома. Антон выскальзывает из дома и спускается по лестнице так тихо, как только может.

Уже на улице он осознает, что света от звезд меньше, чем ему сперва показалось. Ночь темна, как дно колодца, а ступенька у него под ногами кажется шаткой и ненадежной. К тому времени, как ему удается спуститься по незнакомой лестнице, у него пропадает всякое желание курить. В тенях под домом вздыхают животные. Нащупывая путь одной рукой, он пробирается вдоль каменного фундамента и находит небольшой сарай, в котором Картофелеводы оставили его вещи. Дверь царапает о старый камень порога. Он открывает один сундук, затем другой, шаря в совершенной темноте, пытаясь на ощупь найти свои вещи. Мир совсем лишен света, ночь так холодна, что в миг его охватывает инстинктивный ужас. Волоски у него на загривке поднимаются, позвоночник обжигает волной трепета. Когда он был ребенком, приступы страха темноты постоянно охватывали его, внезапные и сильные.

В такие моменты, когда он замирал в приступе паники, он часто воображал тигра, ползущего где-то там, где его не разглядеть, тело гибкое и мускулистое, пасть приоткрыта, и он голоден. А иногда он представлял себе Nachzehrer, кровопийцу, в костюме какого-нибудь давно почившего дядюшки или кузена, которых Антон и не знал, он тащит за собой погребальный саван и впивается зубами в собственные кости. То были детские страхи. Сейчас он страшится совершенно иного. Штыков, ружей, серого автобуса, извергающего дым из своего сгнившего нутра. И там, в Риге, в свете горящей церкви, женщин, когда-то изнасилованных русскими солдатами, и теперь снова изнасилованных немецкими освободителями.

Он нащупывает свой сверток с одеждой, оборачивается лицом к темноте и дает крышке сундука упасть и захлопнуться у него за спиной. Он ожидал увидеть тень, ползущую через старый порог сарая, вытягивающую вперед черную руку, чтобы схватить его. Но за открытой дверью нет ничего, ничего нет за плечом, кроме воспоминаний.

Когда он заходит в коттедж, в котором горит благословенный свет свечи, Элизабет все еще скрывается за дверью. Свеча догорела до крошечного пенька, почти исчезла. Ему надо выяснить, есть ли у жены еще свечи. Если нет, то он должен их достать, должен купить. Так поступают мужья – мужья и отцы. Они знают, что нужно, еще до того, как об этом попросят.

В своей ночной сорочке он стоит и ждет, прислушиваясь – но чего? Дом тих и спокоен, но воздух густ от другого воспоминания, тяжелого и вызревающего вокруг жестокой сердцевины. Антон почти может видеть его – первого мужа, того, кто никогда уже не купит свечей и не поцелует Марию в лоб, не поделит кусок пирога с Элизабет. Этому человеку нет покоя, собственное сердце подгоняет его, неоконченные дела злят его. Его тень меряет комнату шагами среди темно-коричневой мути теней.

Памяти герра Гертера Антон шепчет:

– Я лишь хочу проявить доброту к Элизабет и вашим детям. Это Божья воля, друг мой.

Он надеется, что этого довольно, чтобы рассеять холод в воздухе.

Он осторожно прокрадывается в комнату. Она поставила свою вечу на гардероб и стоит перед ней – перед высоко висящим квадратным зеркалом, – убирая волосы под сетчатую шапочку для сна. Она отходит в сторону, снимает тапочки и ставит их друг рядом с другом возле края кровати, и Антон, поколебавшись, приближается к месту, которое отвела ему Элизабет. Он ставит свою почти догоревшую свечу на комод возле ее свечи. Пламя истоньшается, тая в лужице расплавленного воска, собравшегося в чашечке огарка. Словно воспоминание о пламени. Он представляет себе герра Гертера, который лежит на стороже в своей могиле, прижав большой палец к доскам, левый глаз открыт.

– Ты задернул занавеску в комнате Марии?

– Да.

– Спасибо.

Такой формальный разговор с супругом.

Элизабет залезает в кровать. Она так точна в своих движениях, так четко их контролирует, что он едва их замечает. Вот она стоит, и вот уже лежит ничком под одеялом. Но почему бы ей и не действовать уверенно здесь? Это ее дом, ее спальня, ее семья.

Он задувает огонь на том, что осталось от его свечи. Затем двумя пальцами тушит фитиль свечи Элизабет. Он забирается в ее постель, желудок завязан узлом, плечи ломит. На пальце осталось покалывание в том месте, которым он загасил пламя. Через матрас он чувствует напряжение Элизабет, то, как она очень прямо держит спину, как дрожат ее члены.

Ему не следует думать, и он не думает. Он переворачивается на другой бок, забиваясь на край матраса, где он может дать своей новой жене возможность расслабиться.

10

Утром Антон отправляется вслед за детьми собирать яйца. Они рады, что есть кому нести корзину; это дает им свободу играть по всему сараю для кур. Они поднимают камни и разворашивают гору деревяшек, чтобы добраться до саламандр; они скачут через канаву к изгороди, где в пятнистой тени на ежевике еще висят несколько ягод, благоухающих медом, – последняя сладость лета. Несмотря на то, что они постоянно находятся в движении, в неугомонном странствовании по двору фермы, примечательно, как хорошо дети справляются со своей работой; корзина быстро наполняется. Антон устраивает ее на сгибе локтя, чтобы легче было выдерживать вес.

Когда Ал решает, что они набрали достаточно яиц, он ведет компанию под яблоневыми деревьями, вниз по переулку, где еще реют остатки алтея, по направлению к деревенскому рынку. Младшие ребятишки бегут впереди. Они молотят палками по высоким травам, растущим вдоль дороги, сбивая с них семена и поднимая пыль в слабом свете осеннего солнце. Ал держится рядом с Антоном. Взгляд мальчика скачет и скользит вдоль изрезанной колеями дороги. У Ала напряженный вид, словно он хочет сказать что-то важное.

Антон ждет, пока тот заговорит. Наконец, мальчик произносит:

– Мы обычно получаем хорошую плату за наши яйца – в это время года можно выручить муку. И еще будут овощи, и, быть может, варенье или желе из яблочных очисток.

– Твоя мама рассказывала мне, как в городе устроена торговля. Мне эта система кажется очень разумной.

– Да, но я вот думаю… – пауза. Ал запихивает руки глубоко в карманы, как будто хочет на их дне найти среди камушков и мраморных шариков немного храбрости. – Я думаю, как ты собираешься поддерживать нас? Теперь, когда ты мой отчим?

– То, что ты думаешь о таких вещах, делает тебе честь, – что же это за мир, в котором одиннадцатилетний мальчик должен беспокоиться о том, о чем должны заботиться взрослые мужчины.

Антон и сам часто спрашивал себя, как ему следует поступить, теперь, когда он отец большого семейства. Монашеский паек из хлеба и консервированных бобов здесь не подходит, разве что в самом крайнем случае, – да и при любом раскладе скромной суммы, которую он тянет еще со времен вермахта, не может хватить навечно. Как ты собираешься поддерживать их, теперь, когда ты отчим? Две недели, которые он провел в ожидании свадьбы, квартируясь над мебельным магазинчиком Франке, пригибая голову, чтобы не биться о балки потолка, он задавал себе тот же вопрос больше раз, чем мог бы сосчитать.

– Я думал, – говорит Антон мальчику, – что мог бы стать учителем. Я раньше преподавал, в моей прежней жизни.

– Но в Унтербойингене уже достаточно учителей. Школ всего две, одна для детей старших классов, другая для малышей, – в обеих никто не требуется.

– Понимаю. Возможно, я мог бы преподавать музыку, если ты считаешь, что есть спрос.

В Унтербойингене, похоже, нет преподавателя музыки. Во время его шатаний по деревне, когда он прогуливался наедине со своими мыслями, он ни разу не встречал никаких признаков музыкальных занятий – ни бесконечных переборов по клавишам пианино, ни пыточного скрежета скрипки.

– Что скажешь, Ал?

Мальчик застенчиво улыбается, глядя снизу вверх, благодарный за то, что с ним советуются, как со взрослым.

– Я думаю, это хорошая мысль. В любом случае, попытаться стоит.

На секунду его губы сжимаются плотнее, и он внимательно смотрит за братом и сестрой, которые, далеко впереди на дороге начали кричать и дразнить соседскую собаку, чтобы она ответила им лаем. В молчании Альберта Антон обнаруживает отчетливое и неуютное впечатление, что он уже сделался некоторым разочарованием для новой семьи. Хороший отец разобрался бы с трудоустройством до свадьбы – нашел бы приличную работу с установленными часами, которая уже ждала бы его. Хороший отец не стал бы спрашивать у сына: «Как по-твоему, что мне делать?»

* * *

Суббота, рыночный день. Площадь в центре деревне шумит и кипит от оживленной деятельности. Мальчишки и девчонки приходят с каждой фермы, приходят жены и старики, принося с собой последние дары урожая, чтобы предложить их для торгового обмена. Система бартера – причудливая традиция, сейчас такая не смогла бы существовать, в нашем современном мире автомобилей и радиовещаний, консервированной пищи и электрического света. Только из-за войны был воскрешен этот необычный старинный метод; нужда не дает прошлому умереть. Но если война и принесла что-то хорошее, то точно эту бартерную систему. По всей площади люди встречаются, пожимая друг другу руки и обмениваясь накопившимися за неделю новостями. Они с нескрываемой гордостью демонстрируют свои тыквы и мешки зерна. В импровизированном веревочном загоне семимесячные ягнята блеют и брыкаются, приготовленные к убою, а две молодые женщины смотрят на них с гордостью, расправив плечи и уперев кулаки в бока. Ели бы не война, они могли бы быть секретаршами или портнихами, изящно одетыми, восседающими за рабочим столом где-нибудь в Мюнхене. Теперь они пастушки, с испачканными грязью коленями. Работа, которую они делают, позволяет детям деревни расти сильными и здоровыми, сытыми и готовыми к зиме.

Одна из пастушек машет Алу, когда он заходит на рыночную площадь, а кто-то другой кричит: «Кому яйца? Молодой герр Гертер пришел?»

В каждом доме в Унтербойингене есть свои куры, конечно, но птички Ала особенные. Будучи прилежным хозяином, он с большой заботой взрастил их, особое внимание уделяя производительным способностям и родословной. У яиц от его кур здесь уже устойчивая репутация: самые лучшие и самые большие в Унтербойингене, такие же большие, как утиные яйца, такие крупные и питательные, что двух на завтрак будет достаточно, чтобы накормить взрослого мужчину и поддерживать сытым до ужина. Антон наблюдает, как мальчик уверенно перемещается по рынку; ему не нужно никаких наставлений ни от Антона, ни от кого-либо другого. Ал снял корзину с яйцами с руки Антона. Он разговаривает с каждым покупателем по очереди, проворачивая свои сделки, одна рука прикрывает корзину и оберегает товар. Ал дорожит каждым яйцом и держит высокие ставки. Только лучшие тыквы выиграют сделку в дюжину яиц от молодого герра Гертера – крупные, круглые, полосатые тыквы, со шкуркой такого темного зеленого оттенка, что она кажется почти черной, и с мякотью сладкой, как мед. Ал дает указание парню с тыквами сгрузить плоды Антону в руки. В сарае за лестницей коттеджа, поясняет Ал, тыквы останутся свежими несколько месяцев, прекрасно продержатся в холоде и осенью, и зимой. Мать сделает из них жаркое. Она будет кипятить их на печи несколько дней к ряду; одной тыквой мы сможем набивать животы, по крайней мере, неделю. За три других яйца Ал выменивает два букета свекольной ботвы. Мария ее не жалует, но мать все равно заставляет есть зелень. За восемь яиц ему достается настоящий приз: жирный треугольник спелого сыра, запечатанного в желтый воск.

– Не многие мальчики твоих лет стали бы выторговывать зелень, вместо сладостей, – говорит ему Антон.

– Серьезно? – Ал выглядит удивленным.

– Сколько яиц осталось?

– Десять. Пожалуй, могу прикупить еще немного меда, если у фрау Вернер что-нибудь осталось из ее ульев. А у Картофелеводов могло заваляться немного старого картофеля.

– Боюсь, все остальное тебе придется запихивать в корзину. У меня на большее не хватит рук.

Ал кивает, улыбаясь. Он прокладывает себе путь через толпу с остатками яиц, оставляя Антона наедине с собой, на одиноком островке в море друзей и соседей.

Антон прижимает продукты к груди. Он медленно поворачивается, разглядывая толпу, силясь разыскать знакомое лицо, надеясь, что вспомнит кого-то по имени. Уже давно пора бы ему познакомиться с жителями его деревни. Его взгляд скользит по лицам, которые с таким же успехом могли бы быть вообще пусты и лишены каких-либо черт; он не узнает никого, хотя наверняка кто-то из этих людей присутствовал на свадьбе. Но потом, с удивлением и замиранием, он замечает в толпе знакомое лицо. На другой стороне площади он видит Элизабет, с выражением лица еще более серьезным, чем обычно. За веревочную ручку она несет плоскую корзину. Что бы в ней ни было, оно прикрыто клетчатой тканью, тщательно подоткнутой по краям. Она близко наклоняется к высокой светловолосой женщине, что-то шепча ей на ухо. Светловолосая женщина кивает, потом кивает опять; ее глаза полны той же задумчивости, что у Элизабет, губы плотно сжаты. Плоская корзинка переходит в другие руки. Светловолосая женщина ретируется через рыночную площадь, передвигаясь поспешно и бросая взгляды по сторонам. Элизабет наблюдает, как та уходит.

– Элизабет!

Когда Антон кричит ей, она подскакивает, краснеет и выглядит виноватой. Ее брови хмурятся, когда она видит его, быстрое выражение раздражения, от которого она тут же избавляется. Она кивает, – «Идем со мной», похоже, говорит этот жест, – и начинает прокладывать себе путь через толпу еще до того, как Антон успевает перейти на ее сторону площади

Когда он нагоняет ее, Элизабет уже миновала рыночную площадь и медленно идет вниз по пустой улице в одиночестве. Рокот толпы и низкое настойчивое блеяние ягнят остаются позади.

– Не ожидал встретить тебя на рынке, – замечает Антон.

Она бросает взгляд на приобретения у него в руках, пучок свекольной ботвы разметался по глубоким ребрам тыкв.

– Альберт хорошо выбрал.

– Уверена, что это не я выбирал? – поддразнивает он.

Ее улыбка короткая, снисходительная.

– Что-то мне подсказывает, что ты не умеешь как следует торговаться. Еще нет.

– Это так, не могу отрицать. Когда я был монахом, Сент-Йозефсхайм обеспечивал меня всем необходимым – да и в вермахте еда хоть и не была особенно хороша, но мне не приходилось беспокоиться, чтобы ее раздобыть.

– Ты научишься со временем. – Она рассеянная, взгляд и мысли где-то далеко.

Они бредут некоторое время в тишине. Потом Элизабет вдруг поворачивается к нему, всплеснув руками:

– Я не знаю, правильно ли я поступила, Антон. И я ужасно боюсь, что я совершила что-то скверное – что-то непростительное.

– Элизабет, – должен ли он звать ее как-то иначе? Дорогая, милая, meine Liebste[20]? – О чем ты говоришь?

Она переводит дыхание, затем крепко сжимает губы. Он мигом замечает взгляд, который она бросает на него, – испытующий, обеспокоенный, недоверчивый.

– Что бы там ни было, ты можешь мне сказать, – говорит он, – в конце концов, я твой муж.

– Да, но… – она тяжело сглатывает.

Но ты все еще чужой мне. Но кто в действительности знает, кому вообще можно доверять, в этом мире, в Германии. Пока она колеблется, борясь с неизвестностью, Антон почти ощущает ее сердцебиение, гулкое и учащенное, прямо у нее в горле. Он уже готов сказать что-нибудь вроде: «Я никогда не выдам твоих секретов» или, допустим, «Что бы ты ни сделала, мы можем все исправить, если понадобится», – когда Элизабет поворачивается к нему снова в том же порыве отчаяния:

– Там была свинина, Антон. В корзине. Я велела Клаудии сказать, что это говядина. Она копченая, так что, думаю, они не разберут. Но что если они заметят?

Он медленно выдыхает, с пониманием.

– Та светловолосая женщина, Клаудиа, прячет у себя семью?

Нет нужды уточнять, какую именно семью. Большая часть нежелательных в нации людей уже распределена и рассеяна по концентрационным лагерям – цыгане, журналисты, люди с психическими отклонениями. Мужчины, которые любят мужчин, женщины, которые любят женщин. Евреи оказались самой многострадальной кастой – те, кто отказался или не смог уехать, несчастные души. Более удачливые, те, у кого теплится слабая надежда выжить, скрываются в гетто или живут, как крысы, в темноте, ютясь в подвалах наших домов.

– Не Клаудиа, – тихо отвечает Элизабет. – Я не знаю, кто из Унтербойингена открыл им свои двери. Может быть, они и вовсе не в Унтербойингене, а где-то в другой деревне по реке. Лучше бы мне и не знать, конечно, потому что если когда-нибудь придет беда, то накажут всякого, кто знал и не сообщил гауляйтеру.

Если когда-нибудь придет беда. Если придет СС.

– Но Клаудиа знает, кто.

Ее глаза наполняются слезами.

– Ты ж не расскажешь ничего. Антон, пожалуйста…Я знаю, мы не должны их прятать, но я не могу. Я просто не могу продолжать жить, как будто ничего не происходит, когда я знаю, что они делают, куда они отсылают евреев, ели поймают их…

– Ну же, ну, – мягко говорит он, как если бы утешал испуганного ребенка. Если бы его руки не было заняты, он взял бы ее за руку. – Тебе нечего страшиться, только не со мной. Я никогда ни одной душе не расскажу, Элизабет. Я обещаю. И уж конечно, я никогда не расскажу этому гауляйтеру.

Она кивает. Вздыхает – долгий, дрожащий звук, с которым выходит и большая часть ее страха.

– Но ты дала им свинину? – Антон сдерживается, чтобы не рассмеяться.

Не то чтоб это очень смешно, но все-таки в этом мире есть место редкому и оттого более ценному юмору.

– Это все, что у меня было, – она качает головой, застигнутая врасплох, и тоже едва сдерживается, чтобы не улыбнуться. – Немного свинины, которую мы с фрау Гертц накоптили этой весной. Я планировала приберечь ее на зиму, но когда Клаудиа рассказала мне об этой бедной семье, о том, как они нуждаются в пище… Ничто не поддержит их так хорошо, как свинина, которую я им отправила, это лучше, чем, скажем, картофель или яйца. Я еще могла бы выделить им немного овсянки, но им же, наверное, негде ее готовить, в подвале-то или на чердаке.

– Ты все сделала правильно, – говорит Антон. – Ты поступила хорошо. Щедро. Эта еда с тарелок твоих детей, и все же ты отдала ее с готовностью.

– Мы справимся, с яйцами, которые раздобывает Альберт. – Она прижимает руки к щекам, как будто старается охладить их от жара смущения. – Но что если они поймут, что это свинина, Антон? Что если Клаудиа забудет сказать, что это говядина или баранина? Они решат, что я сделала это из жестоких побуждений – чтобы посмеяться над ними.

– Они так не подумают. Даже если они поймут, что это не говядина и не ягненок, они будут благодарны. Они не станут воротить носы, я уверен.

– Если они поймут и все равно съедят, значит, в любом случае, я подтолкнула их нарушить их законы. Божьи законы.

– Бог простит. В этом я уверен.

В отчаянной ситуации Бог не станет проявлять себя педантом. Создатель всего сущего не таков – по крайней мере, Антон в это верит.

– Давай-ка мне парочку вот этих. – Элизабет забирает у него из рук две тыквы. – Ты не должен тащить на себе все.

– Так же, как и ты. Пойдем домой?

– Альберт приведет маленьких, когда разберется с яйцами.

Дома, когда тыквы и сыр убраны в сарай ожидать своего часа ровными рядками на полке над сундуками Антона, Элизабет стоит на утоптанной земле во дворе в снопе утреннего света. Свекольная ботва свешивается у нее из рук, подметая темно-зелеными листьями землю. Она смотрит вверх на коттедж, высящийся на сваях, ее голова запрокинута назад так, чтобы видеть самое верхнее окно и угол крыши над ним, и небольшое чердачное помещение, которое там скрывается.

11

При свете дня задергивать шторы не нужно. Элизабет отдернула длинные куски шерстяной ткани в сторону и подвязала их веревками из мешковины с кисточками, спелый полуденный свет льется в коттедж, обогревая каждый угол, сверкая на гладком древнем и потертом деревянном полу. Старая мебель, омытая ярким солнечным светом, теряет свою аскетичность. Она теперь выглядит удобной и изящной, особенно когда Элизабет опускается в одно из кресел и достает свою корзину с шитьем, одна нога закинута на другую, темноволосая макушка клонится над подушечкой с иглами и нитками. Дети вышли на улицу поиграть.

Антон приник к окну. Это одно из тех простых наслаждений, которые ему доступны – купаться в лучах солнца; тепло уносит темные мысли, зачумляющие сознание, преследующие Антона со времен Сент-Йозефсхайма. С высоты коттеджа он видит верхушки яблонь, на самых верхних ветках еще висит несколько золотых плодов.

– Может быть, мне следует оставить шитье тебе, – говорит Элизабет уютно. – Платье Марии пока не расходится в том месте, где ты его заштопал. Никогда не думала, что мой муж будет уметь шить.

– Я не портной, но в ордене я научился шить достаточно хорошо, чтобы мое облачение не рассыпалось в лохмотья.

– Я могу научить тебя кроить, если хочешь, – она не поднимает на него взгляда, и ее тон не меняется, но Антон вполне понимает, что она имеет в виду: «Чем ты будешь зарабатывать?»

– Я думал, что смогу преподавать, – говорит он, – но Альберт сказал, что в Унтербойингене нет нужды в учителях.

– Думаю, он прав. Те две школы, что у нас есть, совсем небольшие.

– Само собой. Над чем ты работаешь?

Элизабет поднимает свою работу из корзинки – это пара мальчишеских брюк из серо-коричневого твида.

– Альберт, – говорит она. – Я могу выпустить отвороты еще на пару сантиметров, но это все, с ними больше ничего не сделать. А он так быстро растет. Конечно, их еще Пол может поносить, когда Альберт из них вырастет, но мне придется поставить заплатки на коленки и сзади. Они уже протираются. Я бы предпочла не выпускать Пола на улицу в штанах сплошь в заплатках, но нам надо как-то жить, я полагаю. – Она вздыхает и возвращается к работе. – Заплатки для Пола это еще ничего, но Альберту скоро надо будет шить новую пару брюк. Мне понадобится хорошая плотная шерсть, чтобы они продержались еще несколько последующих зим.

– Хорошую шерсть сейчас непросто найти. Не думаю, что старьевщики могут отыскать дорогу в Унтербойинген, – Антон щупает одну из занавесок, оценивает ее вес и складки.

– Старьевщиков здесь нет, это точно, – и я не расстанусь с моими занавесками, герр, даже не предлагайте. Только дурак оставит свои окна не закрытыми. Говоря откровенно, Антон, нам нужно купить новую ткань.

– Это ужасно дорого.

Она хмурится, склоняясь над стежками.

– Конечно, это дорого. Но без этого не обойтись. В городе я, может, и обошлась бы обносками, но здесь мне нечего надеяться что-то наскрести. Я уже и выпрашивала, и торговалась с соседями на счет их старой одежды – что угодно, что могло бы подойти детям. Но Унтербойинген израсходовал свои запасы ношенной одежды уже несколько лет назад. Если в ближайшее время мы не раздобудем несколько метров шерсти, то я даже боюсь подумать, как мы переживем следующую зиму.

Теперь, по крайней мере, она поднимает на него взгляд, смотрит Антону в глаза с выражением, которое говорит: «Ты теперь мой муж. Что ты собираешься предпринять по этому поводу?»

Он робко отзывается:

– Утром Альберт прочитал мне лекцию примерно того же содержания. Я должен был основательнее продумать, что я могу сделать, чтобы поддержать семью.

– У тебя есть что-нибудь, что можно продать?

– Ничего, я боюсь. Монахи ведут не очень шикарный образ жизни. Ты говоришь, в школах учителей достаточно, но с моим опытом я, пожалуй, мог бы заниматься со студентами по вечерам.

– Мы не в Мюнхене или Штутгарте. Ни у кого сейчас нет свободных денег на такие фривольности, как частные занятия.

– Фривольности? – улыбается он.

Но Элизабет серьезна.

– Частные уроки – фривольность в такие времена, как сейчас. Ни один родитель не предпочтет историю или геометрию еде, которая не оставит их ребенка с пустым животом. Или одежде, которая не оставит ребенка голым, – добавляет она с ударением.

Он надеялся учить детей музыке, а не геометрии, но, вероятно, от частных уроков музыки родителям будет еще меньше проку. Теперь его очередь вздыхать.

– Ты права. Пожалуй, мне стоит сходить в церковь и поговорить с отцом Эмилем.

Проконсультироваться со священником это, кажется, лучшее, что Антон может сейчас сделать. В любом случае, святой отец с большой вероятностью знает, может ли Унтербойинген позволить себе учителя музыки. Обычно местный духовник лучше других разбирается в интимных обстоятельствах каждой семьи, каждой овцы в его стаде.

В церкви Святого Колумбана он заходит в притвор, – его дверь никогда не заперта, – погружает руку в святую воду и осеняет себя крестным знамением. Эмиль появляется откуда-то из-за кафедры, из невидимого прохода за резным экраном. Священник останавливается, не ожидая увидеть Антона, все еще окунающего пальцы в святую воду. Но Эмиль быстро собирается и приветственно улыбается, его стареющее лицо все в трещинках и морщинках. Он еще не стар, но уже в летах, – хотя его возраст уже солидный, он еще сохранил заметную силу, решительную прямую осанку и квадратные плечи, стать неустрашимого человека. И уж конечно, энтузиазму отца Эмиля позавидовали бы и куда более молодые люди.

– Герр Штарцман, друг мой, – он кладет руку Антону на плечо. – Как вы находите женатую жизнь?

– Трудно сказать. Я женат всего лишь день.

– Но даже и так.

Он пожимает плечами.

– Все так, как и можно ожидать от человека вроде меня.

Человека в неразрешимой для него ситуации, растерянного и, впервые в жизни, не имеющего понятия, что делать дальше.

Эмиль добродушно смеется. Вместе они садятся, как прежде, на скамейку в первом ряду.

Священник говорит:

– Знаете, что я думаю? Мне кажется, отцовство подходит вам. В вас появилась некая радость, которую я не замечал ранее, некая легкость духа. Я уже вижу это в вас.

– Я радуюсь детям – даже очень. Они такие славные честные маленькие человечки, особенно Альберт. Мария наоборот, но это не ее вина, она просто еще маленькая. Со временем она повзрослеет. А Пол – каждую минуту, что я с ним, он заставляет меня улыбаться.

– Мне всегда очень нравились дети Гертеров. Или теперь мы должны звать их детьми Штарцманов?

Антон рассеянно отвечает:

– Они могут называться любым именем, каким захотят. Я буду заботиться о них в любом случае. – Он делает паузу, а затем продолжает. – Да, дети делают меня вполне счастливым. Я лишь надеюсь, что смогу обрести такую же радость и в том, чтобы быть мужем, – боюсь, однако, до этого еще далеко.

Монахи живут не по тем же правилам, что другие люди, но даже и так, он понимает, что стыдно мужу и отцу признавать свой провал. Как может мужчину до такой степени сбивать с толку его собственная жена?

– Элизабет… сложная женщина, – говорит Эмиль аккуратно. – У нее есть свои недостатки. Но у кого их нет?

Но подпустит ли она когда-нибудь меня к себе, за эти стены, которые она возвела вокруг себя? И есть ли у меня право ожидать этого? Но вместо этого он только говорит:

– Времена тяжелые, знаете ли. Я беспокоюсь за детей и Элизабет.

– Времена поистине непростые. Но потому Господь и привел тебя сюда – чтобы беспокоиться об этой драгоценной семье.

– Я должен найти способ зарабатывать на жизнь, отец. Это вполне ясно. Мальчики растут слишком быстро; Элизабет нужно шить новую одежду для них обоих, но у нас недостаточно денег на ткань. Вы же знаете, как она сейчас дорого стоит. Если бы здесь были старьевщики, как в Мюнхене, мы еще могли бы надеяться найти хорошую ткань, которую мы могли бы себе позволить. Но ни один старьевщик не побеспокоиться заехать в Унтербойинген.

– И Элизабет, я полагаю, уже расспросила других матерей в деревне на этот счет?

– Да, но ни у кого нет лишней одежды – ничего такого, что могло бы подойти мальчикам. Ситуация неудачная, а зима приближается. Если бы у меня был небольшой доход, я поехал бы в город и раздобыл все, что могло бы понадобиться Элизабет. Но что нам делать? Никто не станет обменивать шерсть или полотно на яйца. Мне нужна работа.

Эмиль кивает задумчиво, взгляд прикован к алтарю. Он чешет подбородок, ожидая, что Антон продолжит.

– Сначала я думал, что смогу наняться в одну из местных школ. Но Альберт и Элизабет оба дали мне ясно понять: учителей там уже достаточно.

– Это так.

– Потом я думал, что я мог бы предложить уроки музыки, – но мы уже сошлись на том, что времена сейчас тяжелые для всех. Кто сейчас может позволить себе платить учителю музыки?

Отец Эмиль хмурится, устремив взгляд на крест, позолоченный, но маленький, висящий над алтарем. Его взгляд блуждает, пока священник ищет выход из ситуации и возвращается из длинного коридора мыслей. Через довольно продолжительное время он говорит:

– Я думаю, у вас все же есть шанс немного заработать, преподавая музыку, Антон. Состояние вы не добудете, это уж точно, – но, я думаю, получите достаточно, чтобы прожить. Даже небольшой доход поможет добавить заработка к тем приобретениям, которые юный Альберт делает на рынке – а это, я уверен, устранит некоторые из страхов Элизабет. Скажите мне, вы умеете играть на органе?

Антон расцветает:

– Умею.

– Ну, в таком случае, – священник поднимается с места, довольный и энергичный. Он указывает на крестовую перегородку за подиумом и темное место за ней. – Ступайте и продемонстрируйте мне.

Вместе они взбираются к алтарю и заходят за экран. Орган стоит там, погруженный в тень, почти такой же старый, как сама церковь Святого Колумбана. Он весь – сияние полированной дубовой обшивки и гладкость клавиш из слоновой кости, лес стройных труб с остроугольными горлами, резко очерченными, готовыми запеть.

Антон восхищенно качает головой:

– Я и подумать не мог, что он здесь, прячется за решеткой. Он прекрасен.

– Прекрасен, – соглашается Эмиль. – Но я уже много лет не слышал его звучания. Здесь прежде жила женщина, которая умела на нем играть, но она переехала, и никто не смог занять ее место. Я совершенно беспомощен, когда дело доходит до музыки, – это никогда не было моей сильной стороной, – но даже если бы я что-нибудь и умел, я все равно не смог бы играть во время службы.

– Да, думаю, не смогли бы. – Он не может отвести взгляда от инструмента.

– Не смущайтесь, – подбадривает его Эмиль, хлопая по плечу, почти подталкивая к скамеечке.

Замирая от священного ужаса, Антон направляется к органу. Его пульс подскакивает, а в груди нарастает давление, тикающее, как счетчик, острое желание охватывает его, по мере того, как он приближается инструменту, словно к святой реликвии. Он гладит клавиши одной рукой. Они гладкие и прохладные, отшлифованные бесчисленными годами. Потом он касается черных клавиш, позволяя пальцам скользнуть в просветы между ними. Он едва осмеливается это сделать.

Задолго до того, как Антон впервые прикоснулся к корнету или флейте, он начинал с игры на органе. Это было так давно, что кажется, будто целая жизнь миновала с тех пор, – как будто это происходило с другим человеком, который жил задолго до Антона. Когда он был еще мальчишкой, даже младше Пола, он научился разбираться в органных клавишах и педалях. Его ноги как будто специально росли для того, чтобы играть на органе, открывая ему доступ к большему количеству вариаций тех глубоких, темных, раскатистых басовых нот. Он вырос высоким и худощавым, с руками такими длинными, что они могли бы посоперничать с крыльями аиста, – все затем, чтобы он мог дальше дотянуться влево и вправо и найти новые частоты и октавы, только того и ждущие. Задолго до того, как он осознал, что размеры и сложность инструмента должны были бы привести его в замешательство, орган стал его другом. Это была его первая любовь, первая дверь, которая открылась ему, – но когда последний раз он играл что-нибудь на клавишах? С тех пор прошли месяцы, если не целый год. А может, и больше года, – да и было то старое пианино в музыкальной комнате в Сент-Йозефсхайме, которое постоянно расстраивалось.

– Я очень надеюсь, что вы сыграете что-нибудь, – говорит Эмиль. – Милости прошу. Я бы с большим удовольствием вновь услышал, как эта старая дама поет. Полагаю, ей нужна настройка, а то и починка, – словом, то, что нужно проделать, когда к органу несколько лет не прикасались, кроме как изредка смахивали с него пыль.

Антон присаживается на скамеечку; она скрипит под ним – старый, ржавый звук. Преодолевая мучительное стеснение, он нащупывает ногами педали; они с готовностью подаются, отзываясь давлением на пальцы. С этого угла трубы громоздятся над ним, когда он отклоняется назад, чтобы взглянуть на них. Они кажутся высокими, как колокольня церкви Святого Колумбана, и изящными, как своды собора. Смиренно, отдавая себе отчет в своем несовершенстве, Антон начинает играть. В первый момент музыка наполняет церковь, занимает весь неф, неожиданно всколыхнувшись к жизни. А еще через один удар сердца она наполняет и его самого, – всего лишь простой аккорд, чтобы проверить звук, но он потрясает Антона до основания, как рев, как раскат самого сладостного грома. Он удерживает ноту. Она длится и длится, окружая его, звуча в нем; его сердце трепещет вместе со звуком, с ощущением музыки, и затем, когда объем счастья в груди становится невыносимым, его руки начинают двигаться по собственному почину. Он извлекает ноты с инстинктивной уверенностью и вступает с первой пришедшей ему на ум музыкальной композицией: «Боже, славим мы тебя».

Органу требуется настройка, но все равно звук сладостен, мягок. Музыка смягчает любую боль, даже ту, о наличии которой мы и не ведаем. Она отторгает страх, который сейчас так обычен, что мы воспитали устойчивость к его тени и холоду. Антон отдается простому удовольствию не сдерживаемого поклонения:

Глас апостолов святых И пророков вдохновенных, Изъяснителей Твоих Слов премудрых, драгоценных, С ними мучеников ряд, – Все Тебя благодарят.

Аккорды поднимают его ввысь, уносят его дух выше медных труб органа, торчащих, как пики, выше сводов церкви Святого Колумбана в мирные спокойные голубые Небеса. Земля, наполненная печалями, которые создает человек, вертится где-то далеко внизу.

Дай тебе, Господь, отдать Сердца каждое биенье, Дай Тобою лишь дышать, Жить Тебе на прославленье. Сам Ты душу нам согрей Пламенем любви Твоей[21].

Он не замечает, что поет вслух, пока не оканчивает гимн. Когда последний аккорд эхом отзывается в нефе, он слышит, как финальные слова песни вылетают из его горла, тонкие в сравнении с уверенными гармониями органа. Он замолкает и нехотя убирает руки с клавиш. Он ждет, сидя на скамеечке, смиренный и притихший, но переполненный удовлетворением от испытанного экстаза, неожиданного приближения к Богу.

Когда в церкви снова воцаряется тишина, Эмиль говорит:

– Вы прекрасно поете.

– Спасибо. – Лицо Антона пылает; ему редко доводилось петь перед кем-либо, разве что направлять учеников, чтобы брали верные ноты своими рожками, а это едва ли можно считать пением.

– И играете так, словно были рождены для этого.

Он скромно смеется:

– Я не был для этого рожден, уверяю вас. Но священник моей церкви – я имею в виду, той церкви, которую посещала моя семья, когда я был ребенком, – позволил мне экспериментировать, пока я не научился, как это делается, более-менее.

– Более-менее? – переспрашивает Эмиль, состроив гримасу. – Я буду платить вам десять рейхсмарок в неделю, если вы будете играть во время службы. Это немного, я знаю – и в те недели, когда пожертвования будут невелики, я буду вынужден платить вам и того меньше. Это лучшее, что я могу сейчас предложить. Но если вы согласитесь, герр Штарцман, я уверен, вся деревня будет вам благодарна. Нам необходимо снова слышать звуки нашей музыки.

– Я буду рад, – отвечает он. – И пожалуйста, зовите меня Антоном.

Эмиль потирает руки с деловым видом.

– Что до уроков музыки – в Унтербойингене есть две семьи, которые владеют пианино.

– Так много? Здесь? Кто бы мог подумать, что в этой причудливой старой деревушке найдется такая роскошь как пианино.

– Это представляется маловероятным, я понимаю, но Шнайдеры и Абты довольно зажиточные. Так всегда было. Они благословлены – как это говорится? – старинным состоянием, старыми деньгами, Altgelt. Похоже, война лишь слегка их затронула, счастливчики. Должен отметить, что они были безупречно щедры ко всем вокруг и делились своим состоянием с теми, кто был в нужде. Мне совершенно не в чем их упрекнуть. Священник не может ждать от своего прихода большего, чем доброты и щедрости.

– И вы считаете, они станут платить за уроки музыки?

– Спросить стоит. Обе семьи, похоже, особое внимание уделяют культурному воспитанию своих малышей. Честно говоря, я недоумеваю, почему они не переехали в Мюнхен или Берлин еще несколько поколений назад. Но, может, они просто считают, что Унтербойинген слишком красив, чтобы покидать его.

Место прелестное. С новой перспективой небольшого заработка Антону нравится деревушка еще сильнее.

– Я поговорю с ними, – подхватывает он с энтузиазмом. – Сегодня же нанесу визит обеим семьям, если только вы не считаете, что лучше подождать.

Отец Эмиль сжимает плечо Антона.

– Дайте-ка я найду карандаш и клочок бумаги. Напишу вам их адреса. Но если вы придете и сыграете на службе завтра, у вас будет шанс сперва впечатлить их демонстрацией ваших способностей.

Антон проводит остаток субботы, копаясь в органе, среди старых теней, пахнущих древним деревом и темной смазкой. Он настраивает, подгоняет, тестирует ноты, пока звук не становится совершенным и чистым, пока он не скользит по пространству церкви Святого Колумбана гладко, как шелковая лента между пальцами.

На следующий день он входит в церковь в окружении своей семьи, он похлопывает Элизабет по руке – она смотрит на него, удивленная этим проявлением привязанности. Он говорит:

– Извини меня, пожалуйста.

– Ты ведь не собираешься снова садиться сзади, – говорит она, – теперь, когда мы женаты.

– Нет. – Он подмигивает детям, а потом, поскольку его переполняет уверенность, подмигивает и жене тоже. – Я буду сидеть впереди всех.

– Антон? Что ты имеешь в виду?

Но он устремляется вперед, оставляя ее вопрос без ответа, прямо по проходу между скамьей к самому сердцу церкви. Он уже проработал с отцом Эмилем все детали: когда ему вступать, какие песни исполнить – и вот, когда настает момент, и неф наполовину заполнен прихожанами, он касается клавиш и поднимает из инструмента каскады и раскаты, хор яркой полнозвучной хвалы Богу. Он не слышит, как у прихожан вырывается восторженный возглас, но он чувствует это, – их разрастающееся удивление и радость, их священный трепет, который он делит с ними в своем согревающемся сердце.

Когда утренняя музыка завершается, и отец Эмиль берет слово с кафедры, он обращается к пастве:

– Мы благословлены тем, что среди нас снова есть музыкант – наш новый сосед, Антон Штарцман, супруг нашей возлюбленной сестры Элизабет.

А в конце службы, когда окончен последний гимн, Антон поднимается со скамейки у органа и находит Элизабет стоящей у подножия ступенек к алтарю. Она держит их детей за руки. Она улыбается ему снизу вверх, с одобрением, с нескрываемой гордостью, и свет ее счастья – самое прекрасное, что он видел с того самого момента, когда повернулся к Риге спиной и отправился маршировать назад.

Он размышляет: «Может быть, я все-таки сумею построить мою новую жизнь. Возможно, я даже справлюсь с ролью мужа – кто знает?»

Две другие женщины присоединяются к Элизабет у подножия алтаря. Они одеты скромно, как и все в церкви, – ни ярких цветов, ни мехов или бриллиантов, – но их платья явно новые, их выделяет свежий стиль и очевидное качество. Значит, это могут быть только фрау Абт и фрау Шнайдер, матери из семей Унтербойингена, хранящих старые деньги, Altgeld.

– Отец Эмиль сказал мне, что вы готовы учить детей музыке, – говорит одна из них.

Из них двоих она выше, у нее темные волосы и темные глаза. В ее лице как будто запечатлена естественная радость жизни, так как уголки ее рта слегка приподняты, даже когда она не улыбается. Она, вероятно, одних лет с Элизабет, но вокруг ее глаз и губ нет тревожных морщинок, никакие следы постоянного беспокойства не пересекают ее лба. Она, несомненно, хорошенькая, но почему-то Антон не перестает ощущать, что его жена все равно красивее.

Женщина складывает вместе руки, с энтузиазмом и надеждой.

– Я фрау Абт. Мне жаль, что у нас не было случая познакомиться раньше, mein Herr. У меня имеется пианино, и я была бы признательна, если бы вы могли приходить и учить моих детей играть. Раз или два в неделю было бы идеально – ну или когда вам будет удобно.

– И у меня, – добавляет фрау Шнайдер, – тоже есть пианино. По средам подошло бы вам?

12

Новая шерстяная ткань обошлась Антону недешево – восемьсот рейхсмарок, куда больше, чем могла бы стоить пара хороших ботинок, купленная на черном рынке в Берлине. Но за эту баснословную цену он заимел целый рулон ровного коричневого твида – достаточно для семьи на две зимы, как он надеялся.

Элизабет взбудоражена приобретением. Она отправляет Альберта в его комнату, чтобы он примерил новые брюки, и когда он возвращается, она опускается возле сына на колени, чтобы посуетиться с отворотами, улыбаясь удовлетворенно.

– Они смотрятся на тебе потрясающе, Альберт. Стой спокойно, пока я подколю все, как следует. Если повезет, из этих ты не вырастешь так быстро.

– Я постараюсь, – заверяет ее Альберт.

– Ну вот, готово. Так, сейчас снимешь и принеси мне их обратно. Осторожнее, не уколись о булавки, когда будешь снимать.

Когда Альберт возвращается с брюками в руках, Элизабет подвигает две свечи поближе к креслу, в котором она шьет, и начинает фиксировать подвернутые брючины.

– Ты делаешь самые ровные стежки, какие я когда-либо видел, – говорит Антон, заглядывая ей через плечо.

– Льстец.

– Это не лесть, это правда.

– Мне никогда не приходилось работать, пока мой муж был жив, конечно. Но после его смерти у меня были некоторые надежды, что я сумею обеспечивать детей, занимаясь только лишь швейным делом.

Ей это могло бы удастся, не затянись война так надолго.

– Я уверен, если бы у людей были деньги, ты была бы самой востребованной швеей во всем Вюртемберге.

– Ну, вот это точно лесть, – ее улыбка постепенно гаснет, пока она делает еще несколько стежков. – Если бы у нас было больше свободных денег… – она замолкает, щеки заливает краска.

– Не бойся говорить, – отзывается Антон не без болезненного укола беспокойства.

– Мы могли бы разобраться еще с парой вещей. Но когда таких вещей не нашлось бы? Я не хочу показаться неблагодарной, Антон. Я знаю, что эта ткань дорого обошлась.

Так и было. Абты и Шнайдеры платили щедро, но даже так, Антону пришлось соскрести весь свой худой заработок, чтобы осилить покупку шерсти. Этот рулон ткани – чудо, которое он не сможет повторить. Но зачем еще он здесь, как не для того, чтобы обеспечивать семью?

– Скажи мне, Элизабет.

– Полу нужны ботинки. Его старая пара ему ужасно жмет. Он старается скрывать это от меня, – у него такое доброе маленькое сердечко, – но я же все равно вижу.

– Каждый ребенок получает ботинки в рамках пайка.

– Но лишь раз в год, а Пол растет почти так же быстро, как Альберт.

– Понятно. И в городе ты уже у всех спросила, я полагаю…

– Конечно.

Она не поднимает взгляда от иголки с ниткой, не желая казаться враждебной, но Антон чувствует нетерпение в ее словах. Было глупо об этом спрашивать. Кто не пытается найти возможности обмена, прежде чем тратить драгоценные деньги?

– Я могла бы найти для Пола ботинки побольше, – говорит Элизабет, – как на взрослого мужчину или около того. Но тогда мне пришлось бы набивать их тряпками, и он не смог бы бегать и играть. Это все равно, что стреножить его. Прости, Антон, я знаю, что это бремя для тебя. Но что же нам делать?

– Не извиняйся. Раз мальчику что-то нужно, значит, нужно.

И что это за отец, если он не может дать детям все, что нужно? Он чувствует тяжесть в груди. Уроков для двух семей будет недостаточно. Ему понадобится оплатить билет до Штутгарта и еще достаточно рейхсмарок, чтобы убедить черных скупщиков расстаться с хорошей парой обуви – достаточно большой мальчику на вырост, но не слишком большой – чтобы не мешать ему бегать. Антон должен найти еще заработок, и как можно скорее.

Он подходит к вбитому в дверь крючку и выуживает трубку из кармана куртки. Только сейчас он замечает, какой тонкой и потертой она стала. Он не будет привлекать к этому внимание Элизабет, пусть сохранит драгоценную шерсть детям на одежду.

– Куда ты идешь?

Антон помахивает в воздухе трубкой.

– Паек табака все еще приносят пользу, по крайней мере.

– Ты не сердишься?

– Нет, Элизабет, нет, – просто обеспокоен. Что же еще? – Мужчине просто порой нужно немного времени наедине со своей трубкой и со своими мыслями.

Немного времени, чтобы составить план. Немного времени, чтобы потерзать себя, пока никто не видит, как черты его лица отягощаются отчаянием. Он выходит на улицу и спускается в сумрачный двор.

Удивительно, как быстро тепло покидает мир, с какой готовностью природа погружается во тьму. Каждый год это застает его врасплох – уменьшение светлых дневных часов. Со временем это начинает казаться естественным состоянием мира, он снова таков, каким был при его сотворении – сумерки или момент прямо перед ними, мягкая серая хмарь заката, теряющаяся за стеной облаков, и запах подступающего дождя.

Он проработал уже две недели, но чем он может похвастаться, на самом деле? Уже две недели он может называться себя учителем – тем, кем, как он думал, ему не суждено стать больше никогда. Работа поднимает его дух, когда это вообще возможно, но тьма все равно обступает его периодически. Такова природа тьмы. Она приходит в конце каждого дня, предсказуемая, как удары часов, даже в разгар лета, когда свет обильный и долгий. Выбраться из ночи до конца невозможно. Вероятно, такова Божья воля; это, должно быть, Его устроение. Откуда бы нам было знать, когда наши жизни хороши и мы счастливы, не будь скорби и лишений – для сравнения. Такова, считает он, цель всех распределений Создателя. Но ум и сердце Бога вне человеческого понимания. Ты можешь лишь знать, что твои страдания служат какой-то цели – что страдания других играют какую-то непостижимую роль в великой драме Творения. Но такое знание приносит мало утешения. Когда ночь опускает свой тяжелый занавес над миром, темнота жестока и бескомпромиссна. То, как все твое счастье может в один миг сдуть, словно пламя свечи, которое зажимают между послюнявленным указательным и большим пальцами, – это способно пошатнуть твою веру или даже уничтожить ее полностью, если ты это допустишь.

На долгом пути на Ригу мужчины часто пели. Всякий раз, как прямая, монотонная дорога шла вдоль пустых полей или лесов, а не поселений, – всякий раз, как они могли быть уверены, что никто не слушает, – они тянули нить какой-нибудь старинной мелодии. Они держались за музыку, цеплялись за нее потрескавшимися и дрожащими руками, – и, как путеводная нить, она вытаскивала их из холода и темноты. Песни были простыми. Народная музыка, напоминания о временах, давно минувших, когда страна еще была чем-то иным, нежели то, чем она стала теперь. Когда мы могли по-настоящему гордиться тем, что мы немцы. А иногда они пели гимны, католические и протестантские, и каждый подпевал. Они пели песни, написанные тем лютеранским сочинителем гимнов, и «Warum sollt’ich mich den grämen[22]». Они пели «В Христе нет востока и запада». У лютеран такая чудесная музыка, что Антон готов простить им их ересь.

Но петь, пока ты тащишься по бесконечной дороге, только лишь для того, чтобы согреваться, – в то время, как твоя шерстяная форма промокла от росы, а зубы отбивают дробь в прусской ночи, – это не то же, что играть музыку. Он не играл так – ни как на органе в церкви Святого Колумбана, ни даже на пианино подле своих юных учеников – уже давно, дольше, чем был распущен его орден. В вермахте времени на игру не было, пусть даже, видит Бог, он провел так мало времени в служении Партии, как только сумел. Когда играешь музыку, когда подносишь инструмент к губам или касаешься пальцами слоновой кости клавиш, все преображается. Ты становишься посланцем между Небом и Землей.

Есть такие чувства, такие состояния сознания, которые нельзя описать словами. Трансцендентная красота луны, восходящей над полем, когда душа успокаивается на время, лишь настолько, чтобы напомнить тебе, что ты все еще жив, все еще человек, в мире, который, кажется, поработили бесчеловечные звери. И глубокая, неотвязная песнь потери, с ее перекрещенными гармониями и острыми контрапунктами; то, как она проникает в тебя и выворачивает твой дух наизнанку, выворачивает наружу все твое существо через сердце или рот и оставляет висеть, нагое и уязвимое. Есть некоторые припевы, которые поселились в его сердце и разуме и стали постоянной частью его – и порой ему нравится представлять, что мужчины и женщины, сочинившие эти произведения, чувствовали в точности то же, что он, когда слушает или играет их. Каждая его мысль – их мыль, и через заклинание ритма он чувствует, сквозь невозможность времени и пространства, каждое содрогание и каждую боль сердца композитора. Музыка – способ передавать эмоцию от одной груди к другой. Это способ постигать непостижимое, чувствовать то, с чем мы не позволили бы себе соприкоснуться никаким иным способом. Эти агонии и экстазы – они могу сломать нас, использовать нас, сжечь нас дотла, если мы не будем прикрывать наши сердца музыкой, как щитом.

Даже если мы говорим на разных языках, музыка в своей милости дарует нам взаимопонимание. Сострадательная дрожь сердца, когда гармония перекатывается третями или седьмыми частями и разрешается в октаве – величайшее чудо, какое Господь когда-либо являл, ибо оно показывает нам, что мы едины. Среди нас нет ни одного человека, будь то немец или Томми, ариец или еврей, умник или простак, кто бы не чувствовал то же, что и ты, что и мы все. В моменты наивысшей наивности он думал: «Если бы я только мог сыграть для фюрера, я, быть может, дал бы ему увидеть единство Божественного творения. А если бы он увидел, разве мог бы он продолжать творить то же зло?»

Он дрожит. Вечер холодный; зима уже здесь, хотя снег еще не выпал. В голых ветках яблонь двигается какое-то живое существо, слышны подскоки и скользящий скрежет птичьих лап по суку. Но он не видит птицу, а птица уже не поет песен. Он раскуривает трубку и выдыхает дым в направлении птицы. Дым тает и исчезает среди темных ветвей.

В час самой глубокой ночи или даже в бледности сумерек тот факт, что он все еще жив, часто вызывает у Антона унылое удивление. Он ничем не заслужил право на существование, он это понимает, и любое счастье, которое приносит ему новая жизнь, ничем не заслужено. Но такова жизнь, не так ли? Ты просто продолжаешь. Ты живешь. Даже когда горе наливает твое нутро свинцом, и черное безликое море поднимается в душе. Говорят, мужчины не плачут, даже если они монахи, но кто здесь и сейчас не всхлипывает, когда думает, что никто не смотрит? По краю ноздрей всегда идет красная каемка и постоянно горит солью. И глаза всегда полны, как колодец глубиной до центра Земли. Сожаления легко вызовут потоп слез – сожаления о словах, которые ты мог сказать, но не сказал, о делах, которые мог сделать, о прикосновении, полном доброты, к плечу или к маленькой нагретой солнцем макушки. И сожаления о небольших жестах внимания, которые тебе были доступны, – завязать развязавшийся шнурок или застегнуть зимнее пальто повыше к подбородку. Все, что ты мог сделать, но не сделал. Все, что могло быть, но никогда больше не будет. Столько тел лежат в могилах, но среди них нет твоего. Даже когда представляешь себя без движения, когда пытаешься заключить сделку: «Господи, если я поменяюсь местами с ними, с теми, кому Ты позволил умереть, – если я останусь здесь, такой же неподвижный, как они – будет ли этого достаточно, чтобы умилостивить Тебя? Вернешь ли ты их снова к жизни?» Но как бы усиленно ты не концентрировался на небытии, на огромной и голодной пустоте, ты никогда не достигнешь той неподвижности, какая есть в смерти. Пульс вызывает дрожь в твоих членах. Он шепчет в твоих ушах, надоедливый и неустанный. Он кивает – легчайшее движение, вынужденное признание: «Да, я все еще здесь. Да, я продолжаю жить. Бог мой, почему ты пощадил меня?»

Он вытряхивает трубку, сильно стучит ей по каблуку. Красные искры умирают на голой земле. Неожиданное движение заставляет его замереть, хотя это его собственное тело двигается. Он все-таки не ожидает этого. Птица в саду взлетает; он слышит ее резкий бросок в темноту, слабый свист ее крыльев в застывшем воздухе. Он думает: «Надо идти обратно внутрь, поговорить с Элизабет, сказать ей, что я буду делать. Как я заработаю еще денег на все, что нам нужно». Но он понятия не имеет, как ему это сделать, он не может встретиться лицом к лицу с осторожным молчанием Элизабет, ее манерой не смотреть на него и решительными движениями ее иглы. Вместо этого, он идет в старый сарай и открывает разбухшую от влаги дверь.

В его дыхании холодная дымка, и только эту дымку он и может разглядеть, пока ждет, чтобы его глаза привыкли к темноте. Он находит один из своих сундуков на ощупь и поднимает крышку. Первое, что он нащупывает, это корнет – его инструмент, после пианино и органа. Металл холодный, ранняя зима и ранняя ночь вторглись сюда. Он подносит чашечку мундштука к губам и дует, оживляя инструмент теплом своего тела. Невозможно отстроить холодную медь. Она сопротивляется, пока не отдашь ей достаточно себя, чтобы уверить ее в своей преданности, в том, что не оставишь ее замерзать. Его дыхание струится по компактным элегантным изгибам корнета. В его руках тепло металла, и три сверкающие, как жемчужины, клапана охотно поднимаются и опускаются под его пальцами.

Шаги на пороге. Антон оборачивается, виноватый, опуская корнет, держа его неуклюже, как нашкодивший ребенок. Он ожидал увидеть одного из детей в дверном проеме, но там Элизабет, темный силуэт на фоне серого воспоминания о закате.

Моргая в сумерках, она движется дальше внутрь.

– Это… труба? – В ее голосе удивление и беспокойство.

– Да.

Более-менее. Застигнутый в неожиданном приступе собственничества, он сопротивляется желанию встать между женой и открытым чемоданом. Это инструменты его сердца, его память. Они – реликвии, дышащие хрупким и священным прошлым. Почему он должен позволять ей их видеть, когда она сама так мало показала ему своего сердца? Он подается вперед, чтобы закрыть крышку сундука, но Элизабет быстро пересекает пространство между ними, слишком быстро, чтобы Антон мог ее остановить, и удерживает крышку открытой. Она смотрит в изумление на содержимое сундука. Еще один корнет, валторна, баритон, все разобранные. Есть там и кларнет, аккуратно завернутый в плотный войлок и перевязанный бечевкой, чтобы защитить его хрупкие клапаны и пружины. Она не может рассмотреть кларнет в складках, но того, что она видит, достаточно.

– Антон! Я слышала, как мальчики болтали о музыкальных инструментах, еще в тот день, когда ты починил платье Марии, но я думала, это что-то из твоего прошлого. Что в других сундуках?

Он не хочет признавать этого, пытаясь уберечь места, в которых таится боль. Но она теперь его жена. Он понимает, что должен быть с Элизабет честным.

– Примерно то же самое.

Она поднимает на него взгляд, пораженная и радостная.

– Я слышала, Партия платит хорошие деньги за медь. СС нужно это для обмундирования – для амуниции.

Одного такого предположения достаточно, чтобы нанести ему удар, оставить глубокую и тяжелую рану, которая полностью его обескровит. Он силится сдержать свою боль и злость, чтобы не показать их. Ему это не удается, он сам знает. Он сжимает пальцы на клапанах корнета, опуская их один за другим, стараясь совладать с собой.

– Я не могу продать их нацистам, Элизабет.

– Почему нет? Нам нужны деньги, Антон. Да, я знаю, отец Эмиль платит тебе за воскресные службы, и ты играешь прекрасно – но ты знаешь, что нам нужно больше.

– Я… – он запинается, сердце подскакивает.

Вот, к чему его это привело, да? Помогать тем, кто в нужде, защищать тех, кто беспомощен. Но он и представить себе не мог, что Бог будет настолько жесток, чтобы потребовать такой жертвы.

– Я не могу, Элизабет. Не могу продать эти вещи.

– Почему?

Потому что они – память. И чудо. Они мое последнее доказательство, что Бог существует, что Он когда-либо существовал в этом холодном черном мире. Он говорит:

– Это не тот вид меди. Она тонкая и не переплавляется с другими металлами. Она будет бесполезна для СС. Они ее не купят.

Сжатые губы, прищуренные глаза – она настроена решительно, и еще она обеспокоена. И более прочего, она разочарована в Антоне. Она сделала на него ставку – поверила ему. Она дала священную клятву, которая не может быть расторгнута. И все же этот человек упрямо отказывается обеспечивать их.

– Металлолом всегда полезен, – говорит она. – СС заплатят что-нибудь за это. Что-то лучше, чем ничего.

– Черт возьми, Элизабет, это не металлолом! – он делает резкое движение в сторону от сундука, кулак крепче сжимается на корнете, который он все еще держит в руке. Внезапное движение пугает ее – и почему бы и нет? Он все еще в большой степени незнакомец; она не знает его, не знает, на что он способен. Не способен ли он и на это – на насилие. Никогда; только не он. Но его гнев закипел, и сдерживать его уже не получается. По незнанию она осмелилась слишком близко подойти к источнику его боли, а любое животное, которое испытывает боль, реагирует на провокацию – бросается, или скалит зубы, или воет в агонии. Часть его отдает себе отчет в том, что значит выражение лица Элизабет и то, как она отшатывается, поднимает руки, прикрывая ими горло. Страх. Он тут же жалеет о своей порывистости. Он ненавидит себя за то, что напугал ее. Но он еще более напуган, чем она. Он делает над собой усилие, чтобы стоять спокойно и дать ей достаточно пространства выскользнуть прочь, если она захочет. С усилием, голосом, все еще сдавленным от страдания, он говорит с ней спокойнее:

– Это не хлам, Элизабет, и это не для продажи. И никогда не будет. Тебе придется смириться с этим фактом, потому что я не продам эти инструменты.

Видя, что он не собирается причинить ей вреда – кроме того, который уже нанес ее гордости и чувствам – Элизабет берет себя в руки, становясь снова спокойной и холодной:

– Отлично. Если ты не хочешь делать то, что в интересах семьи, пусть это остается на твоей совести, не на моей. Тебе придется отвечать за это перед Богом, Йозеф Антон Штарцман, не мне.

Она разворачивается и устремляется в сумеречный двор, мимо кур Альберта, которые маленькими круглыми тенями роются в грязи. Антон делает несколько бесполезных шагов вслед за ней, но понимает, что ей не нужно его утешение – да и какое утешение он может предложить? Он так же непривычен к примирению с женщиной, как и к ссоре. Он наблюдает, как она идет жесткой походкой через сад, среди голых деревьев, полностью лишенных листвы, стоящих серыми скелетами на фоне темнеющего неба. Она стучит в дверь фрау Гертц. В следующий миг дверь открывается, и Элизабет впускают в обитель сочувствия. Только ангелы ведают, когда теперь она может появиться снова.

Антон поворачивается спиной к ферме. Он проходит мимо курятника, мимо каменной стены, за которой иногда бродят козы, когда позволяют загнать себя. Он идет, ничего перед собой не видя, двигаясь вне своего нынешнего местонахождения, вне этой точки во времени; он чувствует, как его тянет назад, или, скорее, подхватывает и бросает в неприветливое прошлое.

Он стоит во дворе перед Сент-Йозефсхаймом. Воспоминания стекаются, поднимаются приливом, который грозит скрыть его с головой – утопить его. И все же он не хочет отпускать воспоминания, вопреки опасности. Как будто если он даст волю своей боли, он сможет что-то понять. Как будто если он по своему почину погрузится в черную воду, позволяя потоку нести его, он сумеет расшифровать свое прошлое. Инструменты так на него повлияли. Он прикоснулся к ним и вспомнил. Он впитал то, что в них заключено, как яд через кожу. Если он поступит так, как хочет Элизабет, и избавится от этих предметов, может быть, воспоминания больше не будут преследовать его. Но забыть – это тоже будет боль, и еще больший позор, чем тот, что уже покрывает его.

Здесь, посреди широкого поля, освобожденного от урожая, вдали от фермы, он так одинок, как это только возможно в маленьком городке. Теперь, когда он один, для боли освобождается еще место. Он снова поднимает корнет. Он играет долгую, низкую, меланхоличную мелодию и молится, чтобы звуки унесли прочь воспоминания. Но воспоминания сжимают его в своих острых, как ножи, тисках, с еще большей силой, чем до того.

Автобус. Дети, строящиеся в очередь, улыбающиеся и смеющиеся – большая часть из них – уверенные, что их ждет большое приключение. Несколько – лишь несколько – были достаточно сообразительны и понимали, что что-то не так. Они оглядывались по сторонам с потерянным видом, заламывали руки или хватали себя за запястья, чтобы унять страх. Для некоторых из них это срабатывало; ничто другое не могло облегчить их тревогу, кроме как цепляться за свои мягкие маленькие ручки в успокаивающем ритме и причитать без слов, хрупкие птенчики. Один из эсэсовцев, в своей жесткой черной униформе, смотрел некоторое время на девочку, которая махала руками в воздухе – это была Рилли Эннс, одна из ее крысиных косичек развязалась и распустилась. Она что-то выкрикивала, некую нечленораздельную мольбу, на высокой ноте, переполненную страхом. Сказать она едва ли что-то могла, она способна была только кричать. Но у кого в такое время нашлись бы слова?

Лицо мужчины потемнело от отвращения. Он пробурчал: «Действительно, жизнь, не достойная жизни».

Мы должны были это предвидеть. Мы знали; мы слышали. С 1939-ом Гитлер рыскал по землям, которые уже держал в своих руках, разыскивая болезненных, надломленных, кротких и невинных. Он начал с того, что выскреб заведения для взрослых, где медсестры заботились о тех, кто не мог позаботиться о себе сам – тех, которые оставались детьми всю свою жизнь. В те дни практиковались принудительные стерилизации, чтобы любой, кто был признан недостаточно здоровым, не мог размножаться и засорять пул совершенного населения; Германия Гитлера должна была сформироваться за счет несовершенства нашего единства, если бы мы позволили. И мы позволили. Мы сидели, сложа руки, согласные или не верящие своим глазам или чувствующие облегчение от того, что это случилось с кем-то другим, а не с нами – не с теми, кого мы любим.

Началось со стерилизаций, за которыми последовало черное крещендо, срывающееся на крик. Все стало еще хуже. Мы читали истории в газетах, и буклеты переходили из рук в руки с подачи Белой Розы. Опекуны и няни открывали двери на стук, и на пороге оказывались эсэсовцы в униформе, пришедшие забрать беспомощных подопечных. Перераспределение. «Мы поместим их в учреждения, где уход за ними будет лучше, – вот, что говорили эсэсовцы. – Мы снимем это бремя с вас; вам больше нет необходимости утруждаться». Но все знают, все видят (даже во всеобщей слепоте), что так называемые «жизни, не достойные жизни» распределяются только по могилам.

Мы знали, мы слышали – но каким-то образом мы думали, что с нами этого ни за что не случится. Или, возможно, мы осознанно закрывали на все глаза, предпочитая неведение и фантазии ужасу реальности. Но однажды ты выглядываешь в окно классной комнаты, чтобы увидеть, как подъезжает серый автобус, на его стеклах отпечатки рук призраков, ты видишь грузовики, помеченные свастикой, и людей с ружьями и мертвыми глазами.

Рилли Эннс посмотрела снизу вверх на брата Назария. Слов она найти не могла, но она была не настолько проста, чтобы ничего не видеть и не понимать. Ее щеки раскраснелись от страха. Ее выразительный рот открылся, и она издала стон, потом снова и снова.

Антон, в его сером монашеском облачении, бросился мимо злобно бормотавшего эсэсовца к другому, чье лицо на миг выдало ужасную тоску и отчаяние.

– Пожалуйста, – обратился он к человеку, который позволил себе чувствовать. – Пожалуйста, не делайте этого.

С порога школы кто-то рявкнул:

– Пакуйте их в автобус. Всех детей, всех до единого. Проверьте в здании кто-нибудь. Обыщите подвал. Убедитесь, что никто не прячется. Убедитесь, что никто из этих серых католических крыс не укрыл кого-нибудь.

Мужчина с тоскующим лицом держал карабин наперевес. Но он не мог смотреть Антону в глаза – Антону, монаху, вооруженному лишь четками.

– Это не мой выбор, – сказал он тихо, голосом хриплым от стыда. – Это не мое решение.

– Но вы знаете, что это неправильно. Это невинные дети. Родители доверили их нашей заботе. Кто позаботится об этих несчастных, если не мы?

– Их всего лишь отсылают в другое учреждение, – произнес мужчина, и больше он ничего не мог вымолвить. Он дрожал.

– Вы знаете, что это неправда. Мы все знаем.

– Отойдите в сторону, брат. Мы все должны делать то, что нам велят.

Антон покачал головой. Идя, как в невесомости, покачиваясь, едва веря в то, что делает, он встал между эсэсовцами и детьми.

– Я не могу. Я просто не могу… позволить вам. Вы знаете, что это неправильно. Вы знаете, что это грех. Вы знаете, что однажды ответите за это перед Богом.

В приступе ярости, неожиданной и резкой, мужчина приставил дуло к груди Антона. Кто-то закричал в панике – один из монахов: «Брат Назарий!»

– Встанешь на моем пути еще раз, и я спущу курок, – но произнося эти слова, мужчина задыхался. Слезы стояли в его глазах.

– Что они с тобой сделали? – прошептал Антон. – Как они заставили тебя согласиться на это?

Мужчина покачал головой, боль была слишком велика, чтобы говорить, но ружье все еще упиралось в грудь Антона. Он прерывисто дышал, полувсхлипывая, но тихо, так тихо, что только Антон мог его слышать:

– У меня жена. Две дочки, девяти и двенадцати лет. Они сказали мне… сказали…

Большего мужчина произнести не мог, но кто угодно, у кого есть сердце, и так понял бы. Они сказали ему, что сделают, если он откажется. Жену будут пытать. Дочек изнасилует десяток мужчин. Это нож, который они приставили к его горлу. Это пропасть, к которой они нас тащат. Во имя того, чтобы сделать Германию великой, мы заставили наших мужчин выбирать между жизнями невинных созданий и их собственных жен и детей. Мы срезали плоть с жен, пока мужья смотрели. Мы клеймили их железом, обезображивали их избиениями, пока они не начинали молить о пуле, чтобы прекратить страдания. Мы бросали маленьких девочек толпе насильников. Deutchland uber Alles[23].

Боль этого мужчина была больше, чем он мог вынести, и брат Назарий отступил. Нет – он сделал это по другой причине, но это то, что он будет твердить себе потом. Каждую ночь, когда сожаления сокрушают его и не дают спать, он говорит себе: «Я позволил тем людям забрать моих детей, потому что это действие было для них не проще, чем для меня. Потому что люди в черной униформе тоже страдают, их преследует то, что их заставляют творить».

Но карабин в дрожащих руках того мужчины, а затем миг, когда дуло отодвинулось от груди Антона, – тогда облегчение захлестнуло его. Вот почему он позволил им забрать детей: чтобы спасти свою собственную жизнь. Какое искупление он мог бы когда-либо найти для такого греха?

– Мне жаль, – сказал Антон мужчине в черном. – Мне жаль. То, что они сделали с тобой… да смилуется над тобой Господь, брат мой.

И над всеми нами. Над нами тоже, милосердный Иисусе.

13

Когда музыка затихает, когда он сыграл последнюю ноту сверлящей болезненной памяти, Антон направляется к дому. Корнет повис в его руке; он цепляется за высокие травы, растущее вдоль канавы. У него не осталось сил, чтобы поднять инструмент. В отдалении, маленькие и бледные на фоне ночи, Пол и Ал ведут молочную корову в загон под старым коттеджем. Пора запирать животных на ночь, – жизнь на старой ферме идет своим чередом, с семей Антон или нет. Везде жизнь идет своим чередом. Она неумолима и, в своем постоянстве, загадочна; это вызывает ярость. Жизнь упрямо продолжается, безразличная к чьим-либо желаниям, пока ты можешь избегать людей в черной униформе и задергиваешь занавески на ночь.

Вечерние работы по дому завершены, и мальчики взбираются по ступенькам и исчезают в доме. Несомненно, Элизабет уже приготовила ужин, и он ждет их, жесткая старая курица, потушенная над печью, или кролик, зажаренный с картофелем. Поставила ли она тарелку для Антона, или она все еще слишком злится на него, чтобы кормить? Когда он подходит ближе, то чувствует запах лука и едва уловимый теплый и утешающий аромат свежеиспеченного хлеба. Он голоден. Кажется абсурдным, что ты испытываешь голод, что тело жаждет насыщения. Как мы можем настойчиво цепляться за жизнь, когда столькие умерли, и мы ничего не сделали, чтоб спасти их?

Сумерки перешли в темноту. Несколько упорных сверчков еще поют в зимних травах. Когда он огибает угол дома и подходит к лестнице, он видит, что Элизабет сидит на нижней ступеньке и ждет его. Она завернулась в зимнее пальто с коричневым воротником из заячьего меха. Такое пальто могла бы носить женщина в Берлине или Мюнхене, он впервые его видит на ней – но, с другой стороны, раньше и не было так холодно, как сейчас. Элизабет поднимается, когда видит его. В дымке сумерек Антон различает еще один предмет гардероба, висящей у нее на руке – мужское пальто. Должно быть, оно принадлежало ее первому мужу, потому что это не пальто Антона.

Она протягивает ему пальто.

– Надень это. Сейчас холодно, а это старье на тебе выглядит так, словно вот-вот рассыплется.

Антон делает, как велит ему Элизабет.

– Лето выдалось долгим, но теперь ему пришел конец.

Пальто теплое и тяжелое, оно пахнет кедром, чтобы отпугивать моль.

– Спасибо.

– Я слышала, как ты играл в поле.

Он смеется, тихо и печально. В маленьком городке ты никогда не бываешь один.

– Ты играешь на трубе так же хорошо, как на органе.

– Господь даровал мне несколько талантов, я полагаю.

– Я думаю, Господь даровал тебе много талантов, Антон. – Она крепко обнимает себя и отворачивается, глядя в чернеющий сад. За деревьями дом фрау Гертц совсем слегка выделяется на фоне ночного неба. – Мне жаль, что мы поссорились.

– И мне жаль.

Это так просто, мириться с женщиной?

– Я понимаю, Антон, как важна для тебя музыка. Но у семьи есть нужды. Должен найтись компромисс.

– Я знаю. Должен.

Она долго смотрит на корнет. Потом закусывает губу; такой девчачий жест, это не похоже на Элизабет. На миг он думает, что она попросит его сыграть еще, и он прикидывает, может ли он в таком мрачном настроении извлечь какую-либо мелодию, которая будет не слишком меланхоличной. Но затем она поднимает взгляд наверх, к коттеджу. Сверху раздается верещание Марии; братья щекочут ее за столом. Дети этим вечером и так слишком много хулиганят, лучше обойтись без музыки. Она только отвлечет их от еды и еще больше взбудоражит перед сном.

Она произносит:

– Пол – я имею в виду, мой муж, а не маленький Пол, – затем она колеблется, на ее губах появляется застенчивая извиняющаяся улыбка. Он теперь ее муж. Она забыла об этом на миг. – Мой первый муж, Пол…мы часто вместе наслаждались музыкой.

– Правда?

Он произносит это нежно. За пять недель их знакомства – из них три недели брака – он так и не узнал до этого момента христианского имени герра Гертера. Он рад узнать, что его очаровательный оживленный маленький приемный сын назван в честь отца. Это сохраняет память о том мужчине, теперь, когда его больше нет.

– Мы слушали радиопередачи каждый вечер вторника. Когда мы только покинули Штутгарт, я имею в виду. – Она смеется, чтобы скрыть смущение от воспоминаний, не веря, что делится ими с ним. За один удар сердца, пока длится молчание, он почти слышит ее мысли: «Что на меня нашло, делюсь чем-то настолько личным с ним, почему сейчас?»

– Когда только покинули город? В твоих устах это звучит так, словно вы сбежали.

– Так и было. Мои родители не одобряли наш союз, потому что ходили слухи, видишь ли… моя репутация была под угрозой, – она прищуривается. – Но я никогда не сделала бы ничего грешного. Это все были только байки.

– Ты последняя женщина, которую я заподозрил бы в грехе.

– Мы приехали сюда, в Унтербойинген, но радиоприемники тогда были совсем плохи. Они и сейчас не намного лучше, по правде говоря. Нам с трудом удавалось что-то поймать, но по какой-то причине, только по вечерам вторника, только одна станция, звучала чисто, как колокольчик.

Она улыбается, вполне смягчаясь, впервые за то время, что Антон ее знал. Его охватывает неожиданное желание прикоснуться к ней – ничего плотского, только положить руку на ее ладонь или плечо или погладить ее меховой воротник, чтобы ощутить часть ее радости. Как будто он может поймать рукой редкий момент ее счастья.

– Мы танцевали тогда, только мы вдвоем. Музыка словно шла из другого мира, из наших грез. Мне всегда казалось, что музыка может поднять нас и унести туда, куда бы мы ни пожелали, – она запинается и крепко зажмуривает глаза. – Это звучит глупо.

– Нет, я понимаю. Я знаю в точности, о чем ты говоришь.

– После свадьбы Пол купил патефон. Я продала его несколько лет назад, после того, как он умер. Я не знаю, почему продала его. Наверное, думала, что война скоро закончится, и денег от продажи хватит нам, чтобы продержаться до этого момента. До того, как настанут лучшие времена. Я бы хотела, чтобы этот патефон все еще был со мной.

Тишина. Они оба застигнуты прошлым, затянуты в их воспоминания о временах, когда каждый из них думал, что война скоро закончится.

– У тебя была любимая песня? – Он не знает, почему спросил об этом. Быть может, он просто хотел увидеть ее отчетливее – Элизабет, счастливую молодую невесту, до того, как мир нанес ей удар и обжег железом. – Какая-нибудь, под которую ты любила танцевать.

Она качает головой, не желая отвечать. Память слишком ей дорога. Но через мгновение, после молчаливого раздумья, он быстро говорит:

– Марлен Дитрих. «Ich bin von Kopf bis Fuss auf Liebe eingestellt[24]».

Затем она поворачивается и поднимается вверх по ступенькам, назад к своим детям. Они идет ровным, марширующим шагом, крепко обхватив себя руками. Она двигается как женщина, которая уже не ждет, что война закончится.

14

Три дня до рождественского Сочельника, луна льет свой чистый и яркий свет на снежные одеяла, по колено глубиной, укрывшие спящие поля. Достаточно светло, чтобы видеть на мили, так что семья идет в церковь. Они несут подарки отцу Эмилю, который был так добр к ним всем. Ночь мирная, и хотя холодно, она все же прекрасна, как прекрасен, должно быть, был мир в ночь первого Рождества, когда младенец Христос явился на свет, чтобы благословить нас.

Дети скользят по накатанному на обочине дороги снегу, в то время как Элизабет и Антон идут спокойнее позади. У нее под мышкой буханка коричного хлеба, обернутая вощеной бумагой; Элизабет аккуратно сберегла бумагу после бесчисленных предыдущих использований, и теперь она мягкая и жирная, как пергамент, как страницы старой книги. Аромат теплых пряностей вьется в аскетичном сером запахе зимы. Антон несет небольшую коробочку. Внутри нее с каждым шагом гремят маленькие деревянные фигурки, которые он вырезал для отца Эмиля – верблюд и осел для Рождественского вертепа.

Когда они подходят к церкви Святого Колумбана, топая ногами в холодном дворе, дети нестройным хором поют праздничный гимн. Антон и Элизабет присоединяются к ним. Они больше смеются, чем поют, все они, а затем Антон поддерживает жену под руку, чтобы она не поскальзывалась, и она не отнимает руки.

Эмиль открывает дверь. Церковь темна внутри – конечно, ведь солнце уже село. Штутгарт пережил страшную бомбежку всего пару недель назад, одну из худших за все время. Поскольку бомбежка была так недавно, вряд ли бы самолеты появились в эту ночь, но кто знает. Всегда нужно сохранять осторожность в такое время. Но и без золотого света, струящегося из открытой двери, тепло исходит из нефа. Это сам дух места, любовь и надежда, накопленные веками, пропитавшие каждый камень.

– Входите, входите, – приглашает Эмиль. – У меня тут скромное празднование, всего лишь чтение манускриптов при свече, но я всегда рад вам, присоединяйтесь.

Священник берет Элизабет под руку и ведет ее через темноту. Дети держатся за подол ее по-городскому нарядного пальто, а Антон бредет, спотыкаясь, позади. Эмиль оставляет их у скамьи в первом ряду, затем слышен шорох, когда он идет вдоль нефа, шуршание занавесов, которыми закрывают окна, металлические кольца скользят по карнизам. Дети шепчутся и пинают друг друга под скамьей, взбудораженные новизной пребывания здесь в темноте и без других прихожан, но они помнят наставления родителей: в церкви нужно вести себя с уважением, даже не по воскресеньям, даже если темно, как в ботинке.

Отец Эмиль пробирается назад к началу нефа, нащупывая свой путь между скамьями. Мгновение спустя он чиркает спичкой, и большая белая свеча расцветает на алтаре. Ее единственный свет словно притягивает всю святость, собирая ее в одной точке, близкой и задушевной. Скромное позолоченное распятие, медные подсвечники без украшений, кадило, висящее на тройной цепочке удобно под рукой. Церковь никогда не была прекраснее, чем сейчас, в этом тихом янтарном свечении. Ее божественность этой ночью здесь только для них – особенной, подарок, мягко приподнесенный этой маленькой новой семье. Их дары в виде коричного хлеба и резных фигурок животных ничтожно малы по сравнению с дружбой и светом свечи, но отец Эмиль встречает их восклицанием искренней благодарности.

Он рассматривает резного верблюда, восхищаясь работой:

– Я не представлял, что вы резчик, Антон.

– Да я и не очень в этом мастер.

– Тут я вынужден не согласиться. – Он поворачивает верблюда в руках; свежеоструганное дерево кажется особенно светлым в свете свечи, поэтому фигурка отчетливо выделяется на фоне темного нефа. – В нем столько выразительности. Я почти готов поверить, что это тот самый верблюд, который был свидетелем рождения Спасителя.

Мария тянется к фигурке:

– Дайте мне поиграть с ним. Я хочу посмотреть!

– Ну-ка, ну-ка, – одергивает ее Элизабет. – У тебя была возможность посмотреть, пока твой отчим выстругивал фигурку. Я не позволю тебе ее сломать.

– Я не возражаю, – говорит Эмиль Элизабет, – она ничего этим зверятам не сделает.

Он протягивает Марии верблюда и его товарища осла:

– Ты знаешь, где ясли? Вон там, перед алтарем.

Мария прижимает резных животных к груди. Она моргает в потоке свечного света, с тревогой вглядываясь в темноту за ним:

– Я не вижу.

Эмиль поднимается и кладет руку на макушку девочки:

– Не бойся, малышка. Я пойду с тобой и покажу, где ясли. Сможешь поставить верблюда и осла туда, куда захочешь.

Пару мгновений спустя Антон может разглядеть, как Мария и священник сидят возле смутно различимых яслей, играя с фигурками. Отец Эмиль говорит за трех мудрецов смешными голосами, а ангела заставляет петь, пока Мария не начинает задыхаться от смеха. Мальчики скоро присоединяются к ним, немного замешкавшись, пока отламывали кусочки от коричного хлеба. Отец Эмиль сказал, что они могут съесть, сколько пожелают.

– У Vater[25] всегда была особенная связь с Марией, – замечает Элизабет, глядя, как они играют. – Я этого не понимаю; она такая непослушная девочка. Можно было бы предположить, что священник предпочел бы хорошего покладистого ребенка, такого, как Альберт.

– Может быть, он что-то в ней видит, – говорит Антон, готовый добавить: «Что-то, напоминающее ему о том, как он сам был маленьким мальчиком, давным-давно».

Но Элизабет говорит:

– Несомненно, он видит маленькую грешницу, которая нуждается в спасении. Ума не приложу, что мне с ней делать, Антон.

Когда дети основательно включаются в игру, Эмиль возвращается с неохотой, которая слышна в его вздохе, и медленно присаживается на скамью.

– Хорошо забыться на пару минут, – говорит он тихо. – Это великое благословение – смеяться и играть. Дети так легко могут приспосабливаться во времена, как сейчас. Если бы все мы могли переносить это так же хорошо. – Он пробует коричный хлеб и одобрительно кивает. – Давненько я не пробовал ничего такого сладкого. Где ты достала столько корицы, Элизабет?

– Берегла для кого-то особенного.

– Я, значит, сделал в своей жизни что-то хорошее, раз Бог счел меня достойным такой чести. – Он поворачивается к Антону: – Как идут дела с уроками музыки, друг мой?

За миг до того, как звучит ответ, воздух вокруг Антона и Элизабет остывает. Он надеется, что Эмиль не замечает этого напряжения. Вопрос о металлоломе – медных реликвиях памяти – все еще остается неразрешенным между мужем и женой. Семье нужны деньги; на этот счет Элизабет права. И если Антон не найдет способа их раздобыть, то он может считаться провалившим свою миссию перед семьей и Богом. Но какой смысл портить такую ночь неприятным разговором? Не будем ворошить старые обиды – не здесь, не сейчас.

– Уроки идут хорошо, – произносит он. – Бекеры тоже наняли меня, раз в неделю.

– Это уже три семьи, – говорит Эмиль. – Шесть детей общим счетом, если не ошибаюсь.

Элизабет отзывается:

– Это хорошее начало.

– Я никогда бы не подумал, – начинает Антон.

Он собирается сказать: «Я никогда бы не подумал, что Унтербойинген скрывает в своих холмах и долинах так много обеспеченных семей». Но прежде, чем он успевает закончить, тихий стон вторгается в разговор. Он идет откуда-то высоко сверху, над сводами нефа, над крышей церкви Святого Колумбана. Он идет с небес.

Дети роняют деревянные фигурки. Они отрываются от игры и смотрят вверх, вытаращив глаза и открыв рты. Стон нарастает, становится громче и глубже. Он становится грубым, злым ревом, быстро приближающимся. Ни одна душа в Германии не перепутает его ни с чем. Даже самые маленькие дети понимают, что это значит.

– Скорее, – говорит Эмиль, вставая и широко разводя руки, словно для того, чтобы собрать их в одно стадо. – В укрытие.

– Где оно? – кричит Ал.

Они знают, где укрытие дома – в пространстве под домом, вместе с животными. А в школе есть подвал; каждую неделю они тренируются спускаться туда в темноте. Тренируются оставаться спокойными. Когда ты на улице в сельской местности, идешь вдоль дорог и полей, сгодится любая канава. Но куда идти сейчас?

Что-то щелкает, мальчики, которых ужас приковал к месту, срываются в тот же миг и бегут в разные стороны. Элизабет быстро реагирует, ловит за руку Пола, несущегося мимо в слепом ужасе. Мальчик выскальзывает и, не устояв на ногах, падает. Он вскрикивает от неожиданности и боли, ударяясь о деревянную скамью, но, по крайней мере, он в безопасности с матерью. Когда Пол снова на ногах, Элизабет разворачивает его и указывает в сторону священника. Она говорит громко и жестко, чтобы пробиться через его страх:

– Иди за отцом Эмилем. Не отходи от него ни на шаг.

Ал уже умчался куда-то к центру прохода, быстрый, как олененок; он потерялся в темноте где-то в районе входных дверей. Еще немного, и он выскочит на улицу, на снег, и его темное пальто будет видно сверху – темное на светлом. Антон кричит, подняв свой голос до строгого командного тона, которым он пользуется впервые с тех пор, как стал отцом: «Альберт!» Мгновением позже Альберт возвращается, и сердце Антона подскакивает с облегчением. Глаза мальчика огромные, загнанные; когда он появляется в свете свечи, кажется, что они занимают все лицо. Антон подталкивает его следом за братом.

Собирая мальчиков поближе к себе, Эмиль кричит через нарастающий рев:

– Куда делась Мария?

Антон бросает взгляд на вертеп; фигурки лежат на тех местах, куда упали, но Мария исчезла.

– Матерь небесная! – восклицает Элизабет.

Она подходит к мальчикам и снова берет младшего за руку; Пол взвизгивает, когда она слишком крепко хватает его за руку, но она не разжимает пальцев. Вопли самолетов все ближе, они заставляют стекла дрожать. Антон замечает, что одна из занавесок неплотно задернута. Сколько света они выпустили? Он представляет себе самолет, пилота, вид сверху. Полоска золота на снегу, выдающая жизнь, которая прячется внизу.

Эмиль тоже видит занавеску:

– Свеча, Антон.

– Но Мария…

– Поторопись.

Он бежит к алтарю, времени на то, чтобы оказать должное уважением, нет. Он перекрещивается на ходу, беглая просьба к Господу о прощении – о милосердии, если оно возможно. Он задувает свечу, и алтарь погружается во тьму. Антон пытается перекричать рев моторов:

– Где дети?

Откуда-то рядом Эмиль отвечает:

– Мальчики с Элизабет, я объяснил ей, куда идти.

– Мария! Надо найти ее!

Только сейчас Антон слышит, как девочка плачет. Она где-то у него под ногами, но он ее не видит, не может нащупать, когда наклоняется, пробуя ногой пол в темноте. Отец Эмиль вмиг оказывается возле него, падает на колени, стягивая покрывало с алтаря. Темнота такая плотная, что Антон словно отталкивает ее руками, как будто так он сумеет силой раздвинуть тени и вызволить свою маленькую дочку, дрожащую и напуганную, вытащить ее в свет. Но света здесь нет. Темнота повсюду, упорная и густая.

Мария кричит:

– Machen Sie de schlechten Bomben weg!

Сделайте так, чтобы нехорошие бомбы исчезли! Под алтарным столом ее голос звучит повсюду, раскалывая голову Антона, и так едва соображающую от страха. И он все равно не может ее найти. Его руки хватают пустоту. Где она? Милостивый Боже, верни мне моего ребенка!

– Я поймал ее, – окликает его Эмиль. – Идем!

Положив одну руку на плечо священника, Антон следует за ним, спотыкаясь в темноте. Эмиль знает, куда идти. Сухой скрежет старой двери еле слышен сквозь шум самолетов. Эмиль мурлычет слова успокоения Марии, которая воет без слов, спрятав лицо то ли на плече священника, то ли на груди.

– Нагнись, Антон, – руководит Эмиль. – Прямо под тобой дверь в убежище.

– Я не вижу.

– Ты найдешь железное кольцо возле своей ноги. Потяни его вверх.

Самолеты ревут ближе, ближе. Это ночь, когда Унтербойинген заметят, уничтожат, сравняют с землей. Утром мы найдем его разрушенным, разбитые дома будут кровоточить слезами детей, которые будут изливаться на заледеневшие улицы. Кто-то оставил зажженной свечу. Кто-то оставил занавеску не задернутой. Все кончено теперь.

Он нащупывает кольцо, тянет его вверх. Слышен скрип древнего дерева, почти такой же громкий, как самолеты, и пространство разверзается под ногами. Запах холодного влажного воздуха ударяет в лицо, запах множества десятилетий и плесени.

– Так, осторожно, – говорит Эмиль. Одной рукой он помогает Антону сохранять равновесие, крепко поддерживая его под предплечье. – Забери у меня Марию. Я пойду вниз первым и зажгу свет. Я знаю, где хранятся свечи и спички.

Девочка застыла от ужаса, когда Антон сгребает ее в охапку и прижимает к груди. Он укачивает ее, напевая ей колыбельную прямо в ухо, но она его не слышит. Она не слышит ничего, кроме грома смерти, чувствует лишь треск старых и хрупких костей церкви. Секундой позже внизу загорается пятачок света, в яме под полом. Свет мутный, но его достаточно, чтобы осветить крошечную комнатку, в которой они все стоят. Элизабет прижимается к стене; мальчики зарыли лицо в ее платье. Лестница спускается вниз, ступеней на шесть-семь.

– Мальчики, быстро, – зовет он. Мальчики не двигаются, слишком напуганные, чтобы послушаться. Он говорит низким и спокойным голосом, твердым и командным. – Мальчики. Делайте, что я говорю. Живо.

Они отрываются от матери и карабкаются вниз в подвал. Антон кивает Элизабет, и она начинает спускаться вслед за ними, как только ее ноги оказываются на земле, она протягивает руки за Марией. Он передает девочку матери. Только после того, когда вся семья собралась внизу, Антон приседает и нащупывает ступеньку за ступенькой. Он спускается так быстро, как только может, и затем захлопывает дверцу над головой.

Даже здесь, под землей под церковью Святого Колумбана, в проходе, скрытом древним чуланом, моторы с их дьявольским воем заглушают каждое чувство и каждую здравую мысль. Все еще цепляясь за лестницу, Антон борется со своим страхом, заставляя себя осмотреться, сориентироваться. Зажженная Эмилем маленькая свеча озаряет всю комнату. Она невелика, по бокам идут полки. Четыре грубо сбитые скамейки тянутся вдоль стен, на полках – запас еды и воды в кувшинах и консервных банках. Семья сбивается в кучку на одной скамейке со священником, прижимаясь друг к дружке. Мария сжалась в клубок на коленях отца Эмиля, все еще причитая от ужаса, который не выразить никаким другим средством. Антон пододвигается ближе к своей семье. Он широко раскрывает объятия, укрывая в них жену и детей – как если бы это могло защитить их, остановить бомбы. Остановить кирпичи, лепнину и деревянные детали конструкции церкви от обрушения. Он ощущает вес здания над головой. Сквозь рев двигателей он почти слышит, как церковь Святого Колумбана кряхтит и вздыхает, готовая пасть.

Никто не произносит ни слова. Они лишь ждут и дрожат. Они считают удары своих сердец, прислушиваются к взрывам, гадают, чьи жизни будут отняты сегодня, стерты с лица земли, когда они поднимутся из подвала, если вообще поднимутся.

Рев становится тише и удаляется. Самолеты еще рядом, но они миновали Унтербойинген, пролетели мимо деревни. Они не заметили нас, сжавшихся тут, или мы просто неважны? Антон наполняет легкие холодным сырым воздухом. Он медленно отпускает семью, рука скользит по меху воротника Элизабет. Нас не будут бомбить – не сегодня. Он начинает усиленно соображать, ориентироваться силой воли, вытягивать свое сознание из трясины ужаса, заталкивая то, что осталось от его страха, в угол, как ненужную вещь. Он мысленно восстанавливает шаги, которые они сделали по пути сюда, траекторию от нефа. Он полагает, что они на южной стороне церкви. Значит, самолеты полетели на запад.

Кулак, в который сжалась семья, разжимается. Они садятся ровнее и отодвигаются друг от друга настолько, чтобы можно было дышать, и причитания Марии затихают до всхлипов.

А затем бомбы падают. Сперва удары проходят вибрацией через землю, низкие, глухие, как отдаленная поступь великанов. Несколько мгновений спустя их нагоняет звуковая волна, металлический гул отдаленных взрывов.

– Штутгарт, – говорит Антон, одновременно с грустью и облегчением.

– Снова, – бормочет Элизабет и перекрещивается.

Отец Эмиль похлопывает Марию по спине, пока она не садится прямо, засунув большой палец в рот.

– Надо думать, несчастному Штутгарту хватит на сегодня. – Затем он молится за души тех, кто потеряет все этой ночью. – Господи, даруй нам свое милосердие. Не дай никому страдать; забери тех, кто должен умереть, быстро, и утешь тех, кто должен продолжать жить в одиночку.

Вся семья бормочет хором:

– Аминь.

После молчания, которым пристало почтить новопреставленных, Антон обращается к священнику:

– Там, в нефе, я думал, вы поведете нас наружу.

– Наружу?

– К двери в стене, которая все поросла плющом. Когда я первый раз увидел ее, то решил, что она ведет в бомбоубежище.

– Нет. – Лицо отца Эмиля мрачнеет, и он опускает взгляд к земле.

Ал спрашивает:

– Тогда что там?

– Старый-престарый туннель, еще со времен королей.

Мальчики начинают ерзать на скамейке, заинтригованные и уже забывшие про бомбы – стрессоустойчивость молодости.

Лицо Эмиля проясняется, он готов рассказать историю:

– Туннелем пользовались посланцы. Есть много других таких же туннелей, идущих от одного города к другому. Посланцы могли ходить от одной деревни к другой незамеченными и предупреждать друзей об опасности.

Пол говорит:

– Но в туннеле темно. Как же они там видели?

– Так же, как мы сейчас. – Он указывает на свечу, чей свет кажется слишком радостным, вымученным и нечестным.

Глядя на пламя свечи, Антон вдруг видит сквозь него, сквозь кувшины, стоящие на полках. За предусмотрительными запасами отца Эмиля, там, в глубине, густые квадратные тени. Вдоль стен этой ямы идут ниши разных размеров, уходящие в каменное основание церкви Святого Колумбана. Пламя свечи подпрыгивает на миг, спугнутое дыханием ребенка, и в этой более яркой вспышке проявляется серый изгиб черепа, чернота глазницы, выглядывающей из-за жестянки с консервированным мясом. В церкви Святого Колумбана имеется оссуарий – усыпальница для целых поколений священников, служивших здесь задолго до отца Эмиля. И когда-нибудь кости Эмиля тоже будут покоиться здесь, погруженные в сон среди своих предшественников.

Обеспокоенный, озираясь и чувствуя неприятный холодок, Антон отводит взгляд от черепа. Он не хочет, чтобы дети тоже его заметили. Пусть лучше отвлекутся и утешатся историями Эмиля о временах давно минувших, об эпохе королей. Но он продолжает ощущать неустанный взгляд темной глазницы. Он чувствует застывшую серую улыбку. Смерть смотрит на него одним глазом.

Мария достаточно оправилась, чтобы говорить:

– Можно мы теперь пойдем наверх?

– Еще нет, – отвечает Эмиль. – Надо убедиться, что больше самолеты не прилетят.

– Тогда вы должны все нам рассказать о старых королях!

Мальчики согласны; они засыпают отца Эмиля вопросами, а у священника неиссякаемый запас ответов. Элизабет вздыхает с облегчением, видя, что к Марии вернулась ее обычная манера поведения, ее будто отпустил материнский страх того, что однажды самолеты унесут души ее детей, оставив лишь высушенные оболочки, пустые ракушки. Слава Богу, не сегодня. Антон видел таких детей, с душами, вырванными ужасом, который слишком велик, чтобы его мог осознать даже взрослый. Он предпочел бы видеть этих детей – своих детей – мертвыми, нежели сломленными. Он задумывается, сколько детей этой ночью превратятся в пустые оболочки и сколько останутся сиротами. Сколько в Штутгарте будет детей неестественно притихших и с пустыми глазами, сколько забудут всю радость ожидания Рождества и останутся гнить заживо.

– Расскажите нам про рыцарей, – просит Пол, – которые жили во времена королей.

– Да, – вторит Ал, – пусть это будет история о рыцарях с мечами.

– Сейчас Рождество, – вмешивается вдруг Элизабет.

– Еще нет, – говорит Мария, надувшись. – Я хочу историю про рыцарей!

– Давайте лучше послушаем про Рождество.

– Это будет уместно, – соглашается Эмиль. – Давным-давно, в далекой стране, Господь избрал Марию, чтобы она была матерью Божьей, потому что она была лучше других женщин – самая добрая и заботливая, самая верующая и праведная.

Дети мирятся с тем, что придется слушать уже знакомую историю. Они откидываются на полки, Мария прижимается к плечу Эмиля, слушая, как он рассказывает о Благовещении, о долгом пути Матери на спине осла, ее путешествии в Вифлеем. Эмиль зажигает путеводную звезду в воображении детей; обволакивает крышу скромных яслей пением ангелов.

– А вы знаете, какую песню пели ангелы, когда Младенец-Христос родился?

Дети отрицательно качают головами. Ночь спокойна и тиха, пыль над Штутгартом оседает.

Отец Эмиль поет:

Пролейся, о прекрасный свет, С небес и приведи рассвет; Вы, пастухи, оставьте страх, Весть на ангельских устах: Дитя родилось в этот час – Утешение для нас.

Антон не может противиться музыке. Он подпевает гимну, подстраивая свой голос в тон священнику. Элизабет тоже поет, вступая с того же слова, с той ж ноты. Муж и жена смотрят друг на друга, застенчивые и удивленные этим неожиданным единством, но не прекращают петь.

Изгнан с трона Сатана, Вечный мир дарован нам[26].

Часть 3

Способы заработать на жизнь

Февраль – май 1943

15

Земля твердая и мертвая под слоями уплотненного льда. Вдоль дороги, по обочине, и на плоской груди далеких полей, то, что прикрыто снегом, серое от пыли, от густого мрачного угольного дыма и дровяного дыма бомбежек и пожаров, принесенных из городов стойкими сезонными ветрами. А снегом покрыто все. Февраль – самый холодный месяц. Почему должно быть так? Зимнее солнцестояние, которое на несколько дней предшествует Рождеству и отмечает самые темные часы – это страшное время, когда ночь, кажется, проглатывает весь мир, когда даже в зените солнце слабое и низкое, и движется по небосводу медленно, груженое облаками. Почему именно сейчас, когда дни стали достаточно длинными, чтобы эту перемену можно было заметить, – почему холод должен быть таким горьким, таким постоянным? Церковь Святого Колумбана поблекла на фоне ландшафта, зима выбелила и сделала бледным нежно-желтый цвет ее старых оштукатуренных стен. Мороз украсил кружевом колокольню.

Тропинка, протоптанная через снег, пересекает церковный двор, как белый шрам на неподвижной тусклой серости кладбища. Антон идет тропинкой и стучит в маленькую боковую дверь, которой пользуется отец Эмиль.

– Друг мой, – приветствует его священник, открыв дверь. – Входите, мой друг.

Сейчас вторник, и церковь пуста. Отец Эмиль ведет Антона через маленькую комнатку, которая служит священнику жилищем, на каменную веранду, откуда они, перекрестившись, выходят под величественные широкие арки нефа и алтаря. Сколько бы раз Антон ни видел интерьер церкви Святого Колумбана, он не перестает восхищаться. Деревянные скамьи, сияющие от восьми сотен лет полировки, разделенные идеально ровным проходом, а над ними – паутинка шестигранного свода из темного кирпича. Алтарь, обрамленный и сверкающий тем небольшим количеством золота, которым владеет Унтербойинген. От стороны Евангелия и стороны Послания уходят аркой вверх над алтарем Пресвятая дева Мария и святые, возносящиеся к Небесам. Они написаны в развевающихся одеждах и со сверкающими нимбами.

Вместе оба мужчины кланяются алтарю и почтительно приближаются. Орган ожидает в мирной тишине, прячущийся за резным экраном с крестообразным узором, в тенях статуи Марии и кафедры отца Эмиля. Этот тихий уголок, скрытый от паствы, Антон уже знает, как свои пять пальцев. Он занимает привычное место на скамеечке и играет несколько пробных аккордов. Церковь дрожит от звука и множит его эхом.

– А в чем именно проблема? – он пробует другой аккорд, и еще один. Он не может распознать ни неверной ноты, ни колеблющейся вибрации.

– Я точно не знаю, – говорит Эмиль. Он прислоняется к темной вертикальной балке крестообразного узора экрана. Обыденно, но без тени неуважения, – как ему это удается? – Я лишь немного забавлялся игрой вчера, перебирая клавиши – я ведь не профессиональный музыкант, как вы, Антон, – и что-то прозвучало не в тон.

Он перебирает всю гамму снизу вверх, потом сверху вниз. Его пальцы сами знают путь, ему даже не надо их направлять, это как почесаться или завязать шнурки.

– Какая нота зазвучала фальшиво? Которая клавиша?

– Я, эээ… – Эмиль шаркает ногой, сцепив руки за спиной. – Боюсь, что я не знаю.

Терпеливый, как всегда, Антон улыбается:

– Белая или черная? Или это была педаль?

Их он тоже проверяет, надавливая на каждую длинную деревянную планку по очереди носком промокшего ботинка. Басовые ноты заставляют трещать кости церкви Святого Колумбана, но звучат, как надо.

Он играет стих, потом еще один: («Мария шла тернистым лесом»). Что несла Мария под сердцем? Кирие элейсон! Маленькое дитя, свободное от боли. Вот, что несла Мать в своем сердце. Иисус и Мария.

– Как по мне, все звучит хорошо и так, как должно, – говорит Антон.

Руки и ноги замирают, и аккорды бормочут эхом высоко под сводами, в самой высоте потолка, как птицы в сонном курятнике.

– Значит, моя ошибка, – Entschuldigen Sie[27].

– Не волнуйтесь об этом.

Ему не хочется вставать со скамьи. Ему каждый раз неохота оставлять музыку.

– С вашей стороны любезно было протопать весь этот путь по такому холоду, чтобы развлечь меня с моими жалобами по поводу сломанного органа.

– Мы лишь должны быть рады, что он не поврежден. Где сейчас раздобыть запчасти для починки, совершенно не ясно.

– Может быть, у какой-то другой церкви, в другом городе, могли бы найтись лишние детали. Но я бы сам даже не смог понять, о чем просить. Мне пришлось бы посылать вас в другую деревню с посланием от меня.

Эмиль отворачивается, направляясь назад к скамейкам, но движение слишком резкое. Это не ускользает от внимания Антона и заставляет его напрячься. Он садится, пальцы одной руки ложатся на клавиши, от нижней Соль до верхней октавы. Молчание, которое Эмиль оставляет за собой, наполнено невысказанным значением, которое словно потрескивает в воздухе.

Когда Антон, наконец, заставляет себя подняться, он находит священника сидящим на скамье в первом ряду, как обычно, и смотрящим на процессию нарисованных святых. С особенным вниманием он разглядывает Марию, стоящую ниже остальных, с руками, поднятыми в благословляющем жесте, указывающем на лестницу из облаков.

– Вам не нужно сразу возвращаться, я полагаю, – произносит Эмиль.

– Пока не нужно, нет. Я сказал Элизабет, что меня не будет, по меньшей мере, час.

– Тогда посидите немного со мной, друг мой.

Он так и делает, хотя и не без некоторого трепета. Отец Эмиль сегодня сам на себя не похож. Что-то настороженное чувствуется в старом священнике; его обычный жизнерадостный свет приглушен, скрывается под спудом таинственности.

– Как вы с Элизабет поживаете?

– Неплохо.

Это не ложь; со времени ссоры по поводу спрятанной меди других ссор не было. Но он не может избавиться от ощущения, что обманывает отца Эмиля. Во всем Антон и Элизабет все время были сердечными, готовыми к взаимопомощи, уважительными друг к другу. Любой назвал бы их отношения достойными восхищения – если бы они были соседями, а не супругами. Она не возвращалась к вопросу о музыкальных инструментах, но она о них знала, и нужда висели над Антоном все эти недели с конца октября. Ночами в ее сонном дыхании он слышал невысказанные упреки.

– Я желал бы больше платить вам за воскресные службы, – говорит Эмиль. – Вы так прекрасно играете, и я вижу, что паства наслаждается вашей музыкой. Вы принесли немало света нам в эти темные времена.

– Я рад этому. Я понимаю, что приход немногое может себе позволить в смысле оплаты. Не сейчас, когда каждый из нас еле добывает себе на хлеб.

Пауза.

– А насколько нуждаетесь вы, Антон? Дети – им хватает на пропитание?

– Мы справляемся.

Сейчас, в самое мертвенное и холодное время года, Мария и Пол, бывает, плачут из-за того, что их животы болят от голода. Но даже когда еды маловато, чтобы наполнить животы, как следует, Элизабет строго следит за тем, чтобы еда была трижды в день. Кажется, что было бы предательством и неблагодарностью упоминать небольшие нехватки продовольствия, когда столько людей в стране – а точнее, в мире – переживают куда более тяжелые лишения.

– Здесь в Унтербойингене нам везет больше, чем мы заслуживаем. Даже зимой куры несут по паре яиц, а сарай полон кореньев. И это благословение, что мы можем вести обмен между собой, не так ли? Это позволяет нашему пайку растянуться на более долгое время.

– Обмен – это благо, – соглашается Эмиль. – Но вам, единственному мужчине в семье, обеспечивать четыре другие души – три из которых беспомощные дети… могу представить, как вам непросто. Поэтому я и говорю: «Если бы только я мог платить Антону больше».

Он кладет руку на плечо Эмиля.

– Серьезно, вам не о чем волноваться. Я продолжаю преподавать фортепьяно дочкам фрау Бекер.

– Только девочкам Бекер? А что случилось с Абтами и Шнайдерами?

Он убирает руку, со вздохом.

– Боюсь, они были вынуждены отложить уроки до весны.

– А. Даже эти семьи оказались в трудном положении.

– Не все ли мы сейчас?

Эти слова как будто открывают путь мыслям, которые священник колебался озвучивать. Эмиль поворачивается к нему, молча, но его взгляд сильный и прямой, полный значения. Продолжительное время они просто смотрят друг на друга, священник плотно сжимает губы, словно борется с желанием снова заговорить, Антон сидит, как на иголках.

Через некоторое время Эмиль говорит:

– До весны еще далеко.

– Не так уж далеко. Недель шесть, пожалуй.

– Я думаю о том, сколько всего может произойти с человеком – с целым миром – за шесть недель. И от этих мыслей меня бросает в дрожь.

Теперь и Антон дрожит. Дело лишь в странном настроении Эмиля, из-за которого он нервничает, или есть еще что-то? Его душа испытывает судороги, она как будто объята огнем, как в присутствии Святого Духа. Этот час, этот момент, важен. Он ждет, пока священник заговорит. В тишине, в плотной зимней неподвижности воздуха, он ощущает две руки, опустившиеся на его голову, и священный огонь, омывающий его.

Горе тем, кто замышляет беззаконие и, лёжа на ложах своих, плетёт злые козни! При утреннем свете они совершают их, ибо это в их силах.

Эмиль говорит:

– Есть другие способы для мужчины немного подзаработать. Чтобы слегка растянуть паек.

Если пожелают они иметь поля, то захватывают их, а если дома, то отнимают их. Они обманывают людей в их собственных домах, обирают человека и отнимают его наследство.

Антон кивает. Продолжайте, говорите.

– Я говорю это вам лишь потому, что считаю вас другом. Я прав в этом выводе, я надеюсь.

– Вы правы.

– Этот способ немного подзаработать… он требует лишь ходить от одного городка к другому.

Эмиль поворачивается обратно к Деве Марии. Обыденным тоном он говорит:

– Ну или, если идти далековато, можно поехать на поезде или автобусе. Если дело уведет вас далеко.

– Дело?

– Ходить, просто ходить. И переносить кое-что для меня.

Пауза. Долгая и настороженная.

– Переносить что, отец?

– Только слова.

– Сообщения.

У него вдруг перехватывает дыхание. Голос Антон переходит в шепот и едва касается рта. Но его душу обжигает огнем, а сердце наполняется льдом, сотрясая все тело… Он говорит увереннее:

– Чьи сообщения? Какой стороне вы служите?

Эмиль улыбается.

– Антон, мой дорогой друг. Этот вопрос делает вам честь, но как вы можете сомневаться, что я служу Богу? Я всегда служу Господу.

Это может значить лишь одно – при помощи Святого Духа, просветленный, Антон видит теперь с кристальной ясностью, словно в столпе света с Небес – отец Эмиль не служит Национал-социалистам. Он не гауляйтер, не толстый Франке в своем мебельном магазине – не послушная собачонка Гитлера.

– Вы в сопротивлении? – слова вырываются у него, наскакивая друг на друга, чуть не со смехом, а глаза горят от слез. – Здесь действует сопротивление?

Теперь очередь Эмиля положить руку на плечо Антона и привести его в чувство, посильнее сжав плечо.

– Конечно, действует. Поистине, вы мой друг. Конечно, мы сопротивляемся. Любовь Христа не может быть так легко стерта из этого мира, только не рукой человека. Понадобится сила куда мощнее НСДАП, чтобы потушить наш свет.

– Кажется, что силы мощнее нет. Я уже почти начал в это верить.

Его слезы теперь текут свободным потоком, но он их не стыдится. Святой Дух не допускает стыда в Его исцеляющем и священном присутствии.

– Вы почти начали верить, но не вполне.

Антон медленно качает головой. В настоящий момент у него нет слов, он охвачен священным трепетом и облегчением.

– Есть сила более великая, Антон, – я обещаю. В этом мире есть сила, которую не победить никакому злу.

День ото дня она поднимается. Подобно приливу, она зыбится. Каждая вспышка насилия, каждая смерть, каждый новый акт бесчеловечности выжимает из нас еще одну каплю решимости, даже тогда, когда нам кажется, что наш дух иссушен и мертв. Мы плывем вместе, мы перемешиваемся; жгучая соль, вымытая нашими слезами, и всхлипывание наших голосов, напряженно стиснутые челюсти, поток нашего отчаяния. Мы – река, размывающая их берега. Мы не позволим удерживать нас. Есть более великая сила. Имя ей – Widerstand, сопротивление. Имя ей «Белая роза» и Серый орден, имя ей Неповиновение. На улицах Мюнхена и Берлина, мальчишки, несломленные, бьют кулаками по лицам Гитлерюгенда, мы зовем их Пиратами Эдельвейса. Имя этой силы Непокоренные, Непоколебимые, имя ей отец Эмиль и Антон.

– Вы сделаете это? Будете носить мои слова? Плата очень хорошая, можете мне поверить.

Он кивает. Что еще он может сделать, кроме как согласиться?

– Я буду делать это не ради денег – не только поэтому.

Снова Эмиль улыбается.

– Нет, конечно, не поэтому. Из всех людей вы тот, кто слушает глас Божий.

Воистину, благодаря духу Господнему мы полны силы, и справедливости, и мощи. Слышите нас, главы палаты Власти и принцы палаты Подавления, надругавшиеся над справедливостью и извратившие идею равенства. Вы строите нашу нацию на крови и пятнаете мир беззаконием.

Несомненно, дух его воспламенен – в ушах звенит глас Божий. Он говорит:

– Когда я приступаю?

16

Первое задание ведет его в Вернау через пару недель после разговора. Город находится всего в нескольких километрах – достаточно близко, чтобы идти пешком – но ощущение такое, словно он в другой стране, в другом мире. Городок сильно напоминает Унтербойинген, с его старыми побеленными домами и духом средневековья, – но с первого взгляда Антон может определить, что население Вернау по крайней мере вдвое больше, чем в его родной деревне. Чувствовать себя чужаком заставляют Антона не дома или люди: причина в тревожном ощущение, что за тобой наблюдают. В долгом пути из Унтербойингена он и представить не мог, что будет чувствовать, как ему спину сверлит чей-то взгляд. И теперь, с этой зудящей точкой между лопаток, он не может понять, реальна ли опасность, или это игра его лихорадочного воображения.

Отец Эмиль дал ему ряд наставлений для этой работы, чтобы Антон научился беспечной походке, дружелюбному кивку головой и улыбке, которая позволит ему оставаться незамеченным в Вернау. Они также тренировались, чтобы рукопожатие прошло гладко, и маленькая сложенная бумажка незаметно скользнула из одной руки в другую. Эмиль провозгласил, что Антон готов, но сейчас, когда он прибыл в Вернау, его разрывает от сомнений, он вздрагивает при каждом звуке – будь то удар топора в лавке плотника или лай терьера из открытого окна наверху.

«Спокойно, – напоминает он себе. – Веди себя как можно более естественно. Нет ничего особенного в том, чтобы навестить кого-то в Вернау». Он всего лишь пришел забрать копию музыкального произведения у священника в Вернау – у них здесь тоже есть орган.

Такой предлог отец Эмиль придумал для этого визита. Нотные страницы и еще одно небольшое, незначительное порученьеце…

Колокольня католической церкви Вернау возвышается над крышами домов. Антон направляется прямо к ней, проталкиваясь сквозь группу школьников, которые наслаждаются уроком на открытом воздухе. Он уворачивается от стаи гусей, которых Oma[28] гонит от парадного входа старого коттеджа на его разнородные, как в заплатках, задворки; приветственно кивает женщине средних лет, проезжающей мимо на велосипеде, хотя она крутит педали в явной спешке и смотрит лишь в направлении своей не терпящей отлагательств цели, а никак не на Антона. Никто в Вернау, фактически, не удостаивает герра Штарцмана повторным взглядом. И все же он не может избавиться от тошнотворного ощущения, что на него все смотрят.

Он проходит мимо продавца фруктов, у которого на прилавке лежит несколько яблок и груш, мимо женщины, распускающей старый свитер, сидя на стуле возле входной двери, мимо сгорбленного старика, несущего связку мертвых голубей, перекинутую через плечо. Двое мужчин примерно его возраста обсуждают на ходу с серьезным видом газету в один лист, – а прямо за ними мальчик, не старше пятнадцати лет, в униформе Гитлерюгенда притягивает взгляд Антона красной вспышкой лоялистской повязки вокруг предплечья, яркой, как пятно крови. Три маленькие девочки в переулке развешивают на веревках мокрые чулки. Они достаточно взрослые, чтобы ходить в школу; жаль, что домашние заботы заставляют их оставаться дома. Сделала ли война их сиротами, размышляет он, или оставила их несчастную мать вдовой?

Он рассматривает каждого человека, мимо которого проходит, но не задерживает взгляд подолгу. Он должен найти контактное лицо, но не должен привлекать к себе внимание. Никаких признаков человека, которого описал отец Эмиль, а он уже почти дошел до церкви, да и почти прошагал весь Вернау. Он уже начал задаваться вопросом, какой бы предлог ему придумать для того, чтобы задержаться в городе еще на час, когда заметил нужного человека: мужчина среднего роста, но грузного телосложения, выворачивающий из-за угла и направляющийся в сторону общественного сада. На нем шляпа-котелок того же стального серого цвета, как и костюм – в точности, как описывал Эмиль. С уколом раздражения Антон осознает, что его контакт шел по длинной улице почти весь путь вместе с ним всего на десяток шагов впереди. Ему следует наметать глаз и быстрее реагировать, если он хочет преуспеть в своей новой роли.

Антон доходит до церкви – не такой красивой внутри, как церковь Святого Колумбана, хотя украшенной снаружи, – и забирает нотные листы у священника. «Отец Эмиль передает свои самые теплые приветствия, – говорит он старому Opa в черном одеянии священника, – и благодарности». Страницы с музыкой отправляются в его рюкзак, как только он снова оказывается в церковном дворе. Ему они не нужны в любом случае, он выучил все гимны, когда еще был ребенком. Он распрямляется, закидывая рюкзак на плечо, и с беспокойством оглядывается по сторонам. Контакт все еще в саду, сидит, сгорбившись, на деревянной скамейке, руки крепко сложены на груди.

Антону приходится сдерживаться, чтобы не помчаться в сад бегом. Даже отрывистая походка может показаться подозрительной; он делает крюк от церкви к маленькой арке парковых ворот и задерживается, чтобы прочитать надпись на новой бронзовой табличке, прикрепленной при входе:

Этот общественный сад был создан и поддерживается в порядке

для удовольствия горожан.

Союз немецких девушек, хартия Вернау

Он подавляет содрогание. Сад невелик, но выглядит ухоженным. Он засажен декоративной зеленью – единственным цветом, который возможен ранней весной. Антон видит лишь расплывчатые пятна медно-красного и дымчато-зеленого, пока идет среди клумб. Его мысли устремляются к девушкам, которые создали это место.

В дни его молодости были мириады клубов для детей: туристические клубы и музыкальные группы, общества скаутов и ассоциации благоустройства, все социальные организации, какие только можно представить. Все были они посвященны одной цели: полноценному занятию времени детей и образованию. Теперь Партия распустила многообразные клубы, заменив их лишь двумя: Союзом немецких девушек для приобщения к доктрине молодых женщин и Гитлерюгенд, чья основная цель, судя по всему, заключалась в производстве пушечного мяса для линии фронта. Вступать должны были все мальчики от четырнадцати до восемнадцати лет.

Ленивая прогулка по саду, в конце концов, приводит его к скамейке, на которой ждет мужчина в сером костюме. Отсюда Антон видит, что он низко надвинул свою шляпу-котелок на глаза. Его дыхание глубокое и медленно; он производит впечатление человека, который уснул, хотя как кто-то может спать в таком влажном холодном воздухе, для Антона загадка. Он садится на другой край скамейки, копается в рюкзаке и достает свой скромный ланч, который завернула для него Элизабет. Он разворачивает бумагу, в которой оказывается несколько кусков сырокопченой колбасы, вареные яйца и небольшой каравай пресного хлеба.

– Можно подумать, снова пойдет снег, при таком-то холоде, – тихо говорит Антон, очищая яйцо, – но мне кажется, больше похоже на то, что собирается дождь.

Мужчина в сером не отвечает. Антон бросает скорлупу на землю и давит ее ногой. Он ждет, но ответ все еще не следует.

Заговорить ли ему снова? Встать и уйти? Вероятно, он ошибся, нашел не того мужчину, в костюме не того серого оттенка. Он разбивает второе яйцо о скамейку и собирается очистить его тоже, когда мужчина поднимает голову – лишь настолько, чтобы смерить Антона взглядом из-под полей.

– В воздухе, определенно, пахнет дождем, – бормочет он.

Антон испытывает такое облегчение, что чуть ли не смеется. Но это сделало бы его слишком заметным. Вместо этого он откусывает от яйца, а другой рукой вытягивает из кармана пальто сложенную бумажку. Он дает клочку упасть на скамейку между ними. Мужчина в сером не делает движения, чтобы поднять его.

– Вы новенький, – говорит он, все еще погруженный в фальшивую дрему.

– Да.

– Пока справляетесь неплохо. Не слишком выделялись тут, в Вернау, несмотря на то, что вы такой чертовский высокий и худой.

Антон находит это неловким, вести беседу с набитым ртом – тем более, беседу с незнакомцем. К тому же, тот настойчиво жмется под своей шляпой – такая поза не располагает к дружеским взаимоотношениям. Он поворачивается к мужчине.

– Спасибо. Если предполагалось, что это комплимент.

Мужчина в сером раздраженно одергивает его:

– Не поворачивайтесь ко мне. Вы привлечете внимание.

Антон выпрямляется и принимается за сырокопченую колбасу.

– Так-то лучше. Это опасная работа, Новенький. Для ошибки нет места.

– Ошибки?

Плечи контакта подрагивают, он бесшумно смеется.

– Многие в нашей работе не продержались, поверьте мне. Вы, я полагаю, слышали о фон Герсдорфе?

– Не сказал бы.

– Не ваша вина; это случилось всего пару дней назад. Он решил, что готов умереть, сам, если в такой сделке ему удастся побороть высшее зло.

Колбаса слишком твердая, чтобы ее проглотить, она встает поперек горла Антона, как камень.

– Что вы имеете в виду?

– Дело было в старом военном музее на Унтер-ден-Линден, – рассказывает серый человек. – Наш дорогой лидер и несколько его ближайших друзей посещали место, чтобы пропитаться военной славой и мощью, всякое такое. Этот Герсдорф набил карманы взрывчаткой и поставил таймер, а потом стал ходить, как щенок, следом за тем самым, чье имя мы все знаем.

Лучше не произносить вслух «Гитлер» там, где любой прохожий может услышать. Никогда не знаешь, кто уже навострил ухо, выслеживая предателей.

– Но представьте себе? У того самого не хватило терпения смотреть на военную славу и мощь. Он пришел и ушел с выставки до того, как карманные бомбы Герсдорфа детонировали. Вообразите ужас парня, стоящего посреди музея с тикающими карманами пальто, в то время, как тот самый умчался прочь невредимым.

– Боже милосердный, – бормочет Антон. – Герр Герсдорф погиб?

– Не в этот раз. Он добежал до уборной, где его никто не увидел бы, и сумел обезвредить бомбы за те секунды, что оставались до взрыва. Это могло бы рассмешить до слез, если бы не было так серьезно. Так что вы понимаете, mein Herr, – для ошибки нет места. В этом деле, в нашем деле, счет идет на секунды. На сердцебиения.

Антон отвечает шепотом:

– Я понимаю. Я буду осторожнее в следующий раз.

Серый человек ерзает на скамейке и потягивается. Когда Антон смотрит вниз, сложенная записка уже исчезла. Он даже не заметил, как мужчина взял ее.

– Мне многому нужно научиться, – говорит ему Антон.

– Научитесь. Ведь от этого зависит все – от того, чтобы каждый из нас был так умен и осторожен, как только может. Только с большой предусмотрительностью мы сумеем выполнить нашу миссию. Мы все хотим скорейшего разрешения этой неразберихи, но haste makes waste[29], как говорят Американцы.

– Что это за миссия? Вот этого я в точности и не понимаю.

На этот раз смех мужчины уже не такой бесшумный.

– Mein Herr, не заставляйте меня снимать шляпу и одаривать вас гневным взглядом. Я считаю эту шляпу блестящей маскировкой.

Антон оставляет свой вопрос.

– Ясно, что конечная цель – ну, та же, какую хотел достичь герр Герсдорф. Но мы – вы и я, и человек, с которым я работаю в моей деревне – какую роль мы играем? Клочок бумаги, который я уронил из кармана… – его голос становится еще тише, еле слышимый теперь даже для него самого. – Мы шлем информацию Томми?

– Некоторые из нас шпионы, да. Некоторые из нас передают любую информацию, которую мы можем получить, Томми и американцам – кому угодно, при условии, что они могут помочь нам разобраться с тем, что произошло с Германией. Другие раздают листовки, когда это безопасно. Литература может вдохновить наших друзей и соседей подняться и сражаться с нами вместе. Есть те, кто тайно переправляет в безопасное место людей – евреев и румын, гомосексуалистов, монахинь, журналистов – всех, на кого положила глаз Партия. Видите ли, у нас есть целые цепочки подвалов и чердаков и пространств между стенами. Ночами мы проводим беженцев от одного укрытия к другому, пока они не переправятся через границу и не будут иметь возможности попросить помощи у более дружелюбных наций.

– А вы? – спрашивает Антон. – Что делаете вы? Что делаем мы?

Что-то в рассказе этого человека заставило Антона думать, что эта работа – работа Антона – мало общего имеет с тем предприятием. Их цели совершенно разные.

– Мы, друг мой, трудимся в поте лица на самом опасном и самом важном задании из всех. Рассказывать подробнее я не могу, как вы понимаете.

– Конечно.

Знать слишком опасно.

– Благодаря нам не останется ни одного волка, чтобы терроризировать нас. Я хотел бы сказать «скоро не останется ни одного волка», но это было бы ложью. Может быть, мы и не сумеем действовать быстро – а может, сумеем, если подвернется случай. Но мы будем действовать, и когда мы начнем, лидер шайки волков не сможет больше выть.

Убийство. Вот их цель.

– Вы перестали есть, mein Herr, – говорит серый человек, хотя он не поднимал шляпы, чтобы взглянуть.

Бог велел: «Не убий». Но Бог не остановил серый автобус, когда тот подъезжал. Возможно, думает Антон, иногда Господь делает исключение. Он не позволит себе волноваться об этом более одного краткого мига. Как сказал серый человек, счет идет на секунды в этом деле – на биения сердца. Сердце Антона продолжает биться, и тепло уверенности в правильном решении окутывает его, как плащ. Он берет круг содового хлеба и откусывает половину за раз. Он не смотрит на свой контакт, но все равно улыбается ему.

17

Конец апреля. Когда солнце находит дыру в своем облачном саване, свет ослепительно сияет, отражаясь в снеге, в лужах, в дорожных канавах. Этого довольно, чтобы заставить тебя поглядывать из окна на мир, ослабленный, но целеустремленный, борющийся за свое обновление. Все зеленое и растущее выигрывает эту битву. Повсюду оно пробивается сквозь корку застарелого льда, ростки саженцев и клинья крокусов уже готовы распуститься. Зима не может держать мир в своей хватке вечно. Стоя у окна в гостиной и глядя на лужайку перед фермерским домиком Гертцев, Антон слышит, как талая вода бежит и капает в водостоках. Погода, холодная и влажная, когда небо угрожающего стального цвета, оставляет дороги почти такими же пустыми, какими они были на протяжении зимы. Кто отважится выйти наружу и блуждать между деревнями, если только его не заставит важное дело.

Сильный запах готовящейся капусты наполняет маленький домик. Дети собрались вокруг стола, они макают яйца в миски с вареной красной капустой или луковой шелухой. Позднее они перевяжут яйца ленточками и повесят на ивовые ветки, которые специально принесла Элизабет.

– Смотри, Vati. – Мария поднимает яйцо над головой, чтобы Антон мог его рассмотреть. Сине-зеленая краска стекает по локтю в рукав.

– Очень красивое яйцо.

Он целует Марию в щеку и взъерошивает волосы мальчишкам. Обращаясь к Элизабет, которая помешивает новую порцию капустного красителя на плите, он говорит:

– Мне надо идти. Я постараюсь быть дома к ужину, но с такими грязными дорогами, сама понимаешь…

Не поднимая на него взгляда, она говорит:

– Кому нужны уроки пианино в пятницу перед Пасхой?

– Это немного необычно, но ведь нам нужны деньги.

Он целует ее в щеку, но она не поворачивается к нему. Он чувствует ее выжидательное напряжение, раздражение в ее прямой жесткой позе. Уроки фортепиано приносят слишком мало денег, чтобы беспокоиться из-за них. Он это знает, и Элизабет тоже. Как тогда он объяснит деньги, которые принесет домой этим вечером? Гонорар, который будет прямо-таки высыпаться из карманов.

– Мне кажется, я нашел покупателя.

Она перестает помешивать капусту. И нахмурившись, смотрит на Антона:

– Покупателя? Что ты имеешь в виду?

– Медь. Помнишь?

Ее лоб разглаживается, и лицо проясняется:

– Антон! Ты уверен?

– Точно еще ничего не известно. Мне нужно еще все обсудить…переговорить. После урока фортепиано.

Он глубоко вздыхает:

– Прямо гора с плеч. Ты продал все инструменты?

– Я ничего еще не продал. Не забывай, не стоит ждать от меня больше, чем я могу сделать. Но, думаю, один-два продать сумею.

– Ну, это только начало.

Она улыбается ему, быстро, почти застенчиво. Потом возвращается к капусте. Антон старается игнорировать тяжесть вины, зарождающуюся где-то внутри.

– В какой город ты идешь сегодня? – спрашивает Альберт, закатывая красно-оранжевое яйцо в полотенце.

– Кирххайм.

Он говорит правду – хотя бы тут – прежде, чем догадывается, что ему следовало бы солгать. Секретная работа для него все еще в новинку; он не научился быть гонцом, сопротивленцем. Ему следует быть осторожнее – скрытнее. Само собой, гауляйтер видит всех, кто приходит и уходит. Никто в Унтербойингене и в лужу не наступит без того, чтобы Мебельщик этого не заметил.

Пол спрашивает:

– В Кирххайме есть шоколад?

Какая Пасха без шоколада? Снаружи, у подножия лестницы дети соорудили собственный Hasengärtle, кроличий сад, круглый клочок травы, огороженный прутиками и подбитый мягким зеленым мхом. Ночью кролик смахнет крашеные яйца с ивовых веток и перетащит их в садик, который устроили дети, создав красивую картинку для того, чтобы поприветствовать весну. Если кролику повезет, и он найдет традиционные сладости, – сейчас, когда над нами весит проклятие войны, это редкость, – тогда он тоже оставит угощение в своем Hasengärtle, спрятанное среди яиц и цветов. Как захватывающе будет найти его в утреннем свете. Антон еще не спрашивал у Элизабет, как они обходились на Пасху в предыдущие годы, особенно после начала войны. У него есть ощущение, что пасхальный кролик не приносил этим детям шоколада уже не один год.

Он говорит им:

– Не знаю, есть ли к Кирххайме шоколад. Думаю, только пасхальный кролик может это знать.

Ал наклоняет голову на бок, он уж слишком взрослый для таких фантазий:

– Нам не нужен шоколад. Слишком много других вещей, на которые нужно тратить деньги.

Но Антон по голосу слышит, что ему очень хочется.

– Мама хорошо тебя воспитала. Ты молодец, очень разумный мальчик.

Для себя он фиксирует: «Найти шоколад в Кирххайме любой ценой – самую большую и сладкую шоколадку во всей Германии. Дать ее Алу и сказать, чтобы он съел ее всю сам».

– Пасхальный шоколад не покупают, Альберт, – отзывается Мария. Она говорит снисходительно, со всей возвышенной мудростью девочки на седьмом году жизни. – Кролик приносит его, если ты хорошо себя вел.

Альберт закатывает глаза и откидывается на спинку стула:

– Тогда и гадать нечего, почему кролик тебе ничего не приносит.

– Мне лучше поторопиться, – говорит Антон, – если я надеюсь успеть в Кирхгейм, чтобы переговорить с кроликом.

Глаза Пола расширяются:

– Ты знаешь его?

– Встречал пару раз.

Он не пытается снова поцеловать Элизабет. Она всегда напрягается, когда он это делает; ему думается, что даже кирпичная стена была бы больше тронута проявлением привязанности.

Водрузив свою старомодную шляпу на голову, укутавшись поплотнее в пальто, Антон спускается по ступенькам, и весенний ветер сразу отвешивает ему пощечину. Сквозняк мотает клочок грязной ленты, которую дети привязали к ограде своего Hasengartle. Спустя несколько минут он уже мчится по главной дороге, Унтербойинген остался позади, а долг зовет его вперед.

Он не отнес еще и десятка посланий для Widerstand[30], сопротивления. Отец Эмиль заверил его, что со временем и опытом неловкое ощущение покинет его – ощущение, что сотни пар глаз сверлят его спину, преследуют его по улицам, изучают каждое его движение и выражение лица. Антон молится, чтобы священник был прав. Господь, даруй мне уверенность, ибо мой желудок каждый раз сворачивается в узел и наполняется кислотой к тому моменту, как я достигаю своей цели.

У Антона, по крайней мере, есть хотя бы одна причина благодарить Бога. Ему никогда не требовалось воспользоваться туннелем – этим затхлым старым подземельем, оставшимся со времен королей. После той ночи перед самым Рождеством, когда он прятался с семьей в полной гнили оссуарии под церковью, он испытывал дрожь каждый раз, как проходил мимо стальной двери. Часто во сне его преследовали кошмары – о том, как он пробирается на ощупь в черноте, более темной, чем ночь, со сложенной бумажкой, зажатой в зубах, в то время как над ним бесчисленные тонны земли провисают, готовые упасть, плотные и пропахшие холодом смерти.

Можно предположить, что такие кошмары, – а они настигали его и днем, и ночью, – заставят его изводиться от тревоги, час за часом. Так поначалу и было. Но день за днем он начал понемногу принимать эту новую реальность. Теперь страхи преследуют его, только когда он работает – когда садиться в автобус, везущий его в Кирххайм и или на поезд до Айхельберга. Страх, что его преследуют, не покидает его, пока он идет по дороге. В автобусе он садится сзади, чтобы не чувствовать взглядов незнакомцев на своей спине и шее и не воображать, что в каком-то из взглядов читается догадка. Но в другое время, наполненное кропотливыми заботами отцовства, он никогда не чувствовал себя свободнее и живее с самого 1933 года. Он не остался в стороне; он стал бороться за свои убеждения. Невидимым кулаком он нанес ответный удар Партии. И хотя он всего лишь один человек и не может ударить так, чтобы все разлетелось, как от британских бомб, в глубине души он верит, что рейх почувствует его натиск.

Он немногое знает о сообщениях, которые носит. Они, само собой, зашифрованы. Эмиль и сам остается в удобном неведении. Так лучше, – они лишь звенья цепи. Если одна из связей будет задержана и сообщение разомкнется, другая легко может занять ее место – миссия продолжится. Успех предприятия важнее информированности. Что до вопроса доверия источникам информации и надежности их распоряжений, то оба, и Антон, и отец Эмиль, всецело отдают себя в руки Господа. Это лучшее, что они могут сделать, учитывая обстоятельства.

Когда зима уступила место весне и земля опять расцвела новой жизнью, отец Эмиль нашел среди своих многочисленных друзей и доверенных лиц еще один источник заработка для Антона, помимо разноски посланий. По берегам Неккар и в Вернау, и в Унтерэнзинген – да, и даже в Кирххайме – семьи наняли Антона учить их детей музыке. Симпатизировали ли родители сопротивлению и предложили ли свои дома в качестве удобного прикрытия для гонца или же они действительно хотели привить своим детям немного культуры, Антон не имел ни малейшего представления. Возможно, свою роль сыграли оба мотива. Каждая семья платила ему гроши, – на самом деле никто сейчас не может позволить себе уроки музыки, не в этой стране, – но ему нужны не их деньги. Ему нужен предлог для того, чтобы бывать в их городках, стоять на углу определенной улицы и говорить мужчине в серой фетровой шляпе: «Чудесный денек, но кажется дождь собирается?» – как раз в тот момент, когда звонит церковный колокол. Дружелюбный смешок, каким обычно отвечают разговорчивому незнакомцу на улице, и вежливое рукопожатие – не более того – но этого достаточно, чтобы передать клочок бумаги из одной ладони в другу.

В Кирххайме сегодня записка переходит из рук в руки быстрее, чем обычно, и контакт удаляется прогулочным шагом. Его ученики сейчас не дома – пошли с родителями в церковь, готовиться к пасхальной службе, – так что у него есть свободное время, и он может поохотиться за шоколадом. Он находит его в пекарне, но ему еще нужно убедить владелицу расстаться со сладостью. Она не хочет признаваться, что шоколад у нее есть. Он дорого платит за покупку, но компенсация от Widerstand пока была щедрой. Его семья может позволить себе это небольшое баловство. Пасха бывает раз в год.

Обратная поездка на автобусе из Кирххайма всегда долгая и утомительная. Он рад оказаться на перекрестке Аусштрассе и улицы Ульмер. Отсюда до дома пешком около часа, но день выдался приятный, порывистый весенний ветерок отогнал облака на запад, и лужи сияют серебром в бороздах на дороге. Он насвистывает, руки в карманах, шоколад надежно спрятан во внутреннем кармане пальто. На нем элегантная шляпа, пусть даже и старомодная. Когда он последний раз насвистывал?

День идет так ровно, что он начал бы опасаться, будь он суеверен. Шоколад кажется настоящим благословением свыше; он уже представляет себе лица детей, когда они найдут его в кроличьем саду – это будет такое чудо, что даже Альберт в него поверит. Утренний ледок растаял; края канав поросли свежей молодой травкой. Это сезон обновления, зарождающейся надежды, и внутри него тоже расцветает радость. Смутно, с пробуждающейся внутри радостью, он думает о том, что ему следует маскировать это вопиющее пробуждение надежды, если он не может обуздать его. Это слишком нетипично, в такое время и в таком месте, когда столько людей в отчаянии.

Но те, у кого камень на сердце, не знают того, что знает он – что здесь есть сопротивление, что Германия сохранила в мельчайших и тончайших капиллярах внутри своей плоти животворную кровь, несущую добро в основе своего состава. Справедливость еще бежит по венам, и всегда будет. Аминь.

Насвистывая и мурлыча себе под нос, он сворачивает на дорогу, которая идет к самому сердцу города, вдоль свежевспаханного и покрывшегося первым проблесками ранних всходов поля. Поле принадлежит Коппам, трем братьям Картофелеводам. Они тщательно выполнили весеннюю вспашку, и земля теперь насыщенного черного цвета там, где они ее перевернули. Воздух напоен запахом чистой почвы, терпким и свежим. Если лето будет ранним, у братьев будет хороший урожай картофеля. Еда на стол для всех их соседей.

За полем он видит две маленькие фигурки возле темной линии изгороди. Они молоды и легки и на приличном расстоянии, но даже издалека Антон узнает по манере движения и характерным признакам своих сыновей. Он останавливается на дороге, ему радостно просто стоять и наблюдать, как они играют. Весь мир вокруг купается в розовой дымке радости. Какое чудо, что он уже так хорошо узнал детей. И какое удовольствие видеть, как они придумывают истории и играют в игры, как делают все дети в местах получше, чем эта нация, разрываемая войной. Мальчики стоят лицом друг к другу. Каждый из них делает по шагу назад. Что они делают? Перекидывают что-то друг другу. Туда и обратно. Что они кидают, камень? Нет, для такого размера слишком легкое. Предмет летает слишком плавно, зависая на пике проделываемого им полукружья, прежде чем упасть им в руки. Стало быть, это мячик. Неожиданно захваченный жаждой игры, как если бы он сам был ребенком, Антон собирается окликнуть их, перебежать поле и присоединиться к развлечению. Он срывается с места, двигаясь широкими поспешными шагами через борозды.

Но подойдя ближе, Антон понимает, что они перебрасываются не мячиком. Серо-зеленый и продолговатый, предмет зависает в воздухе перед его взглядом, словно вмерзший в лед или загипнотизированный, отметины идут вдоль его боков, как узор на шкуре какой-нибудь ядовитой гадюки. Он весь холодеет. Где мальчики нашли гранату? Он резко останавливается, таращась, парализованный шоком и беспомощный. Закричать ли ему? Или тогда один из мальчиков не поймает, и проклятая штуковина ударится о землю, и, кто знает, может, с достаточной силой для взрыва?

В тот самый момент, пока Антон замер в нерешительности посреди картофельного поля, Альберт замечает отчима. Слава Богу, гранату он тоже успевает поймать. Он что-то торопливо говорит Полу. Они роняют штуковину на землю – когда она падает, весь мир сжимается вокруг Антона, раздавливая его под весом страха и беспомощности – но она откатывается в колею, не причинив никакого вреда. Мальчики разворачиваются и бегут. Они поняли, что что-то сделали не так.

– Черт подери!

Он в жизни не ругался, но теперь проклятие само вырывается, он рычит эти два увесистых слова на все поле. Их звучание только подгоняет мальчишек; они мчат через пашню, как пара преследуемых зайцев. Антон кидается в погоню, делает все возможное, чтобы поймать их – удержать их в поле зрения – но даже обостренные страх и ярость не могут заставить его стареющее тело двигаться быстрее. Если ему когда-нибудь понадобилось бы напоминание, что он уже человек, приближающийся к среднему возрасту, то сейчас он его получил.

Тем не менее, он преследует мальчиков по картофельному полю, его долговязые ноги прямо-таки горят от вкладываемых усилий. Ал и Пол протискиваются через узкий просвет в изгороди и направляются в близлежащий подлесок. Антон следует за ними, рвет пальто и царапает руки. Чтобы попросить их замедлиться, остановиться и поговорить, у него уже не хватает дыхания, он может только бежать, отчаянно стремясь держать напуганных ребят в обозрении.

Лес смыкается над головой, темно-зеленый навес, наполненный шуршанием. Антон больше не видит мальчиков и не слышит их бег. Деревья растут слишком густо, в них слишком много мест, где маленькие юркие тела и молодые ноги могли бы укрыться. Он останавливается на небольшой опушке, переводя дыхание, и всматривается в чащу вокруг. Мальчики, должно быть, присели где-то на землю, иначе он слышал бы их шаги, прорывающиеся через кусты. Он, может, и стареет, но он еще не оглох. Затем он замечает небольшую тропинку, уходящую вправо, молодая поросль орешника поломана, ростки какого-то лестного цветка растоптаны торопливой ногой. Он берет след.

Тропа ведет от одной опушки к другой – и на этой он находит логово мальчишек, королевство детства, настолько великолепное, что невозможно не улыбнуться. Лесной ковер расчищен от всякого мусора, его центре расположилось выложенное обугленными камнями круглое костровище, – дело рук Ала, его скрупулезная подготовка, внимание к безопасности. Огромный ствол давно упавшего дерева обтесан и вычищен внутри, чтобы был полым, а сверху накрыт хвойными ветками; дверной проем – дыра с торчащими щепками – завешен темно-зеленым куском шерстяной ткани, как та, которую Элизабет использует в качестве штор. Рваные клочки разноцветной ткани и вырезанной из журналов рекламы, потускневшие от непогоды и пятнистые от росы, развешаны по длине бечевки, которая натянута в разных направлениях по всей опушке, как паутина. Антон задумывается с некоторым злорадством, замечала ли Элизабет, что с ее веревок для просушки белья исчезло столько прищепок.

– Я знаю, что вы здесь – в вашей крепости, – окликает он. – Выходите, мальчики. Я не злюсь. Уже не злюсь.

Внутри пня слышно конспиративное шарканье. Он ждет, терпеливый, но твердый. Через пару мгновений они появляются, глядя себе под ноги, пока выкарабкиваются из пня. Они останавливаются перед ним, понурив головы и возя носками ног по грязи, боясь встретиться с ним взглядом.

Все еще тяжело дыша, Антон садится на бревно возле костровой ямы. Его колено при этом издает хруст. Внутри каменного кольца земля покрыта золой и кусочками древесного угля.

– Идите сюда и сядьте возле меня. Нам надо поговорить.

– Ты злишься? – интересуется Пол, чуть подаваясь назад.

Нотка осторожности в его голосе говорит о том, что он готов тут же продолжить гонку, если Антон ответит «Да».

Но Ал одергивает брата:

– Он же уже сказал, что нет. Ты вообще никогда не слушаешь?

Тем не менее, глаза Ала чуть сощурены от стыда и беспокойства.

– Садитесь, мальчики. Я не укушу, обещаю.

Они садятся, уперев локти в поцарапанные коленки и все еще избегая смотреть на него.

– Вы знаете, что это была за вещь – та, которую вы перекидывали туда-сюда друг другу?

– Граната, – тут же отвечает Ал.

Он ошеломленно смотрит на мальчика. Если бы он не знал, то, пожалуй, Антон мог бы понять эту глупость и простить. Как этот мальчик – такой вдумчивый, такой осторожный – мог счесть разумным играть с гранатой?

– И ты не понимаешь, насколько она опасна? От тебя, Альберт, я ожидал большего благоразумия. Где вообще вы нашли эту штуку?

– Один мальчик из нашего класса нашел ее в поле своего деда, неподалеку от Штутгарта. Он принес ее оттуда и сказал нам, где ее спрятал.

– Мы только хотели поближе посмотреть, – говорит Пол.

– Твой друг привез ее из Штутгарта? Удивительно, что его не убило – и всю его семью тоже.

– Он показал ее отцу, и тот сказал, что она уже не работает. Обезврежена.

Антон не склонен доверять мнению какого-то старожила из Унтербойингена. Эти фермеры и простые рабочие – что они могут знать об оружии? Что до Антона, то он достаточно гранат повидал на своем веку, и больше ружей и бомб, чем он может вспомнить.

– Мне надо подумать, как наиболее безопасно избавиться от нее.

– Ты не можешь избавиться от нее! – восклицает Альберт, стиснув кулаки в знак протеста против такой несправедливости. – Мы всего лишь играли. Она не могла нам навредить.

– Нам никогда нельзя развлечься, – канючит Пол, уже готовый разреветься.

– Это вы называете развлечением, играть с опасным оружием? Весело вам будет, если вам оторвет руку или ногу?

– Нет, – уныло, в один голос отвечают мальчики.

Ал добавляет:

– Но это захватывающе – играть в солдат. Мы не хотели причинить вред. Мы просто хотели повеселиться.

В солдатской жизни нет ничего захватывающего. Он хотел бы рассказать им о худшей части этой жизни, об изнурительных, скучных часах, бесчисленных и пустых – о том, как опустошенность растрачивает весь твой запал и разрушает чувство справедливости, человечность. Еще хуже, чем часы скуки, только время, когда ты вынужден смотреть на страдания людей возле тебя – когда вынужден сам их провоцировать, если тебе не повезет. Но Антон достаточно мудр, чтобы не рассказывать об этом. Сыновья его не станут слушать; мальчишки никогда не слушают зловещие лекции старших, тех, кто лучше знает. Если он хочет доказать этим мальчикам, что есть другой, лучший способ жить, что-то, к чему стоит стремиться сильнее, чем к солдатской жизни, ему нужно действовать иначе.

– Признаю, – начинает он, – жизнь здесь, в деревне, может стать довольно скучной.

Теперь они поднимают на него глаза, все еще настороженные, но заинтригованные.

– По-вашему, какая лучшая часть солдатской жизни? Чему, как думаете их учат в вермахте?

– Бегать! – отзывается Пол. – И еще лазить взад-вперед по траншеям.

Ал добавляет:

– И проявлять храбрость, и делать то, что никто больше не может.

Он произносит задумчиво:

– Пожалуй, такое часто происходит. Я-то знаю, особенно после прыжка из самолета.

Теперь он полностью завоевал внимание мальчиков, они ловят каждое его слово.

– Но знаете что, для мальчиков, таких, как вы, есть способы повеселиться и без гранат. И для всякого парня есть возможность извлечь из жизни больше, чем в вермахте.

– Как? – уточняет Пол, поглядывая не него искоса, со скептицизмом.

– Вы могли бы заняться рыбалкой, теперь, когда ручьи и пруды оттаяли.

– У нас нет удочек.

– Я покажу вам, как их сделать. Это просто, и вы сможете накопать в Misthaufen червей для наживки. В кучах навоза всегда водятся жирные сочные черви, против которых ни одна рыба не устоит. Или, если рыбалка вам не по душе, можно отправиться на охоту.

– Но у нас нет ружья, – замечает Ал. – Никому нельзя его иметь, если он не солдат или лоялист. Ты же знаешь.

Мальчик прав. Антон хорошо помнит Веймарскую республику и ее реестр владельцев огнестрельного оружия. Они начали регистрировать их, когда он еще был совсем молодым человеком, только что принятым в орден францисканцев. Тогда это казалось хорошей идеей; Антон был привержен миру и покою ордена и даже хвалил регистрацию. Но скоро все пошло наперекосяк; как все, к чему прикасается НСДАП. Если бы все граждане чтили закон – или если бы каждый гражданин нарушил его – мы, возможно, не оказались бы там, где мы сейчас, не стали бы народом, дрожащим под прицелом оружия, конфискованного Партией. Но в 31-м они использовали регистрацию, чтобы поставить под удар и разоружить евреев, а в 33-м конституцию аннулировали, а НСДАП, тем временем, совершал рейды по всем домам и организациям, взламывая сейфы и потроша матрасы, разнося двери кладовых. Они изъяли все огнестрельное оружие, какое смогли найти и отозвали лицензии у всех мужчин и женщин, которых признали «политически неблагонадежными». А к тому времени, что могла сделать разрозненная кучка мятежников – те немногие, кто был против Веймарских регистраций? Ничего, кроме как стоять в сторонке и смотреть, как забирают их снаряжение, как их право на сопротивление уничтожается на корню. Что может сделать один человек, против целой армии, бряцающей оружием? Что может сделать полдесятка или даже сотня? Теперь, с 1938 года, владеть частным оружием могут лишь признанные члены Национал-социалистического движения. Что могли бы сделать тысяча человек, или десять тысяч, если бы у них была сила сопоставимая с силой противника?

Мальчикам он говорит:

– Вам не нужны ружья, чтобы охотиться. Что по-вашему делали люди, когда ружья еще не были изобретены? Можно легко сделать рогатку; у меня где-то есть книжка, там описано, как ее смастерить. Нам надо будет раздобыть кожу, достаточно мягкую, чтобы подошла для этой работы. Может быть, у Мебельщика найдется несколько обрезков, с которыми он готов будет расстаться, какие-нибудь остатки от покрытия кресел.

– Оленя из рогатки не убьешь, – говорит Пол. – Даже если бы получилось, он слишком тяжелый, мы бы его не сдвинули.

– Оленя! Кто вообще захочет есть оленину? Нет, мальчики, я говорю о кролике.

Они переглядываются, взвешивая это предложение.

– Охотиться может оказаться весело, – признает Ал. – Но быть солдатом это куда более по-мужски.

Антон прикрывает рот рукой, чтобы скрыть недовольную гримасу. Как объяснить им – как заставить их увидеть, в мире, который восхваляет бесчувственного убийцу как образец высочайшего проявления мужественности? Мы восславляем мужчину, который бряцает оружием и идет дорогой насилия. Но есть и другие люди, другие жизни, другие способы быть мужчиной. Как на счет учителей и священников? Как на счет врачей и художников, которые исцеляют и создают, в то время как другие разрушают? Как на счет наших отцов? «И как я скажу им, – размышляет он, – что солдаты, которыми они так восхищаются, потеют под касками и просыпаются с криками среди ночи? Как я скажу им, что Партия небольшой выбор оставляет своим солдатам, если оставляет вообще?» Вермахт силой творит такое, что разрушает их души так же верно, как пуля разрушает плоть. Силой фюрер производит призраков, которые будут служить ему вечно.

Он не может всего этого сказать мальчикам настолько юным и невинным. Пускай они остаются такими настолько долго, насколько позволит судьба, пусть будут беспечны и увлечены играми, пусть их головы будут забиты мечтами, а не кошмарами.

Он говорит:

– Поступать по-мужски – это делать добро. Помнишь, Ал, – ты не хочешь причинить никому боль или видеть, как наносят вред твоим товарищам. Ты сам мне так сказал в день нашего знакомства.

Ал кивает. Он помнит.

– Что ж, я должен взять вас обоих на охоту, – подытоживает Антон, хотя сам он мало охотился в своей жизни, да и то только в детстве.

Когда ему этим заниматься, если он так занят работой в сети Widerstand? Но он просто обязан найти время – найти или организовать. Он должен показать этим мальчикам, вверенным его заботе, что в милосердии и любви можно найти больше, чем в сражениях и убийствах. Мы больше получаем, подражая Христу, чем его преследователям.

– Я бы хотел пойти на охоту, – говорит Ал.

Пол вскакивает:

– И я тоже! Давайте прямо сегодня.

– Не сегодня.

Антон тяжело поднимается, сдерживая стон. Его ноги и бедра болят от пробежки, а в легкие еще горят.

– Сперва нужно сделать рогатки. Вы, мальчики, должны мне пообещать, что никогда больше не будете играть ни с каким оружием. А если и найдете, то не будете к нему прикасаться, а тут же сообщите мне.

– Хорошо, – говорит Ал, но по голосу слышно, что он все еще немного дуется. – Мы обещаем.

Какая-то еще более мрачная мысль вдруг посещает его, и он испуганно хватает Антона за рукав:

– Ты же не скажешь маме, правда?

– Поскольку вы только что дали мне торжественную клятву больше так не делать, на этот раз, пожалуй, можем оставить ее в блаженном неведении.

Для бедной Элизабет так будет милосерднее; ей бы стало плохо от одной мысли о том, что ее мальчики дурачатся с гранатой.

– Но если это повторится, то на такое же везение не рассчитывайте.

Когда он уже поворачивается, чтобы уйти, то замечает:

– Мне нравится ваша крепость. Вы отлично все устроили. Не задерживайтесь слишком долго: вечером будет холодно, и мама будет волноваться.

К тому времени, как он находит дорогу из леса, солнце уже почти садится. Он протискивается через дыру в зеленой изгороди, и вот перед ним лежит граната, молчаливая и такая маленькая в этой борозде. Он садится на корточки и замирает, кровь бежит по венам, наполняя его напряженной тревожной энергией, кажется, что чертова штуковина взорвется без повода, как какое-нибудь материализовавшееся проклятье. Когда он немного расслабляется, то обходит ее вокруг, осторожно, медленно, всматриваясь, как напуганная собака. Теперь он видит, что мальчики были правы: это лишь пустая оболочка. Кто-то обезвредил ее; стальная затычка с одной стороны отсутствует, с другой нет штыря. Внутри лишь пустота.

Он медленно выдыхает. Антон поднимает ее, ощущая холод металлической оболочки в своей еще более холодной руке. Эта граната никому не навредит, но все равно это ненавистная вещь, орудие разрушения. Он вертит ее в руках, катает между ладонями. Его поражает ее размер. Как может что-то настолько маленькое вмещать в себя такую смертоносную силу? Как может такой простой предмет уничтожить тело, жизнь, целый мир? Он заглядывает через дырку в конусообразном конце гранаты в ее пустую сердцевину. Свет пробивается с другой стороны. Затем он отводит назад руку и с силой швыряет эту вещь, так сильно и так далеко, как только может. Она шлепается с небольшим всплеском в иррегационный канал, бегущий по периметру поля Коппов. Вода, поднявшаяся с весенней оттепелью, подхватывает гранату и скрывает в своем стремительном потоке. Через мгновение она уже исчезла, похоронена в мягком и плодородном иле.

18

Весна быстро переходит в лето. Антон радовался бы смене сезонов, удлинившимся дням и нарастающему теплу, если бы не постоянное ощущение – сродни назойливому шепоту, неустанно бубнящему где-то в голове за бегущими мыслями – что он до сих ничего не добился с того момента, как связал себя с сопротивлением. Отец Эмиль говорил ему: «Будь терпелив. Мы не можем поменять мир за ночь». Но он все-таки ждал, что к этому моменту уже будут какие-то новости из Берлина или от Прусской заставы, где фюрер часто скрывается. Наши города, наши горожане почти каждый день подвергаются бомбардировкам. Но когда атаки становятся слишком напряженными, чтобы наш великий лидер мог их выдерживать, он уползает в свое Волчье логово и пережидает бурю.

Одним голубым майским днем, когда воздух сладок от ароматов цветов, он встречается со своим контактом в Вернау. Антон видит мужчину, читающего газету НСДАП на скамейке возле автобусной остановки – серый костюм, синий галстук, короткие гетры прикрывают ботинки. Это тот человек, которого ему поручено было разыскать.

Он проходит мимо скамейки, бормоча контрольную фразу на ходу: «Чувствуете, дождь приближается?» Не поднимая глаз от газеты, мужчина дает ожидаемый ответ: «Никто не может вечно удерживать дождь». Антон делает круг, праздно слоняясь поблизости, не спеша, задерживаясь возле витрин магазинов и поднимая шляпу, чтобы поприветствовать проходящих мимо женщин. Он улыбается своей очаровательной улыбкой. Он ведет себя так, словно у него есть все время на свете, словно ничто его не заботит, кроме солнца, окрашивающего кончики его ушей в розовый.

Когда он возвращается к скамейке у автобусной остановки, мужчина в сером костюме все еще там. Он дочитал газету, – это всего одна страница, покрытая печатным текстом с обеих сторон, как и все газеты сейчас, – и теперь просто сидит и глазеет на улицу, как будто высматривает свой автобус. Он сложил газету идеальным квадратом. Она лежит на скамейке, забытая.

Антон внимательнее разглядывает контакт. Мужчина, конечно, не встречается с Антоном взглядом, это ожидаемо. Но он позволяет Антону изучить свое лицо, пока сам рассматривает улицу. Антон уже видел его прежде. Он не в первый раз обменивается записками с этим человеком. Он, в действительности, как раз тот, с кем Антон встретился на своем первом задании, тот, кто рассказал историю про Рудольфа фон Герсдорфа, в панике обезвреживавшего бомбу в туалете музея. Он рад снова видеть герра Пола. Всегда приятно узнать, что тот, кем ты восхищаешься, еще жив.

Садясь, Антон роняет сложенную записку на скамейку. Через мгновение Пол распрямляет ноги, и снова закидывает одну на другую. Он ерзает, вздыхает, рассеянно поднимает сложенную газету, а вместе с ней и записку. Послание Антона проваливается в квадрат газеты и проскальзывает между сложенных страниц. Записка исчезла.

– Прекрасный день, – говорит Антон. – Есть ли новости из Берлина?

На губах Пола проскальзывает улыбка.

– Не те новости, которых ждем мы с вами.

– Но уже скоро. Я чувствую это всем моим существом.

– Вы неугомонный. Оптимист.

– Мной движет вера в Бога. Я верю в то дело, которое поручил мне Бог, и верю в Его власть исправлять все неправильное.

– Христианин, – отзывается герр Пол, его это, кажется, забавляет.

– А вы нет?

– Если я отвечу отрицательно, вы перестанете со мной разговаривать?

Антон смотрит в другую сторону вдоль улицы, не встречаясь взглядом с герром Полом.

– Ни за что на свете. Я слишком верю в мою миссию.

– Больше, чем вы верите в Бога?

Издевки в голосе нет. Скорее, насмешка, мальчишество и поддразнивание, но Антон чувствует, что должен отвечать со всей прямотой.

– Должен признаться, иногда у меня появляются сомнения в Господе.

– Как иначе, когда в мире столько зла.

– Однажды в поезде я слышал, как один человек сказал, что не верит в Бога, потому что никогда его не видел.

Герр Пол издает смешок, сухой и тихий:

– Умный человек.

– Но лишь потому, что мы не видим Господа, не значит, что его нет.

– Не видим Его, не чувствуем Его прикосновения. У Него нет влияния в этом мире, иначе мы с вами не сидели бы сейчас здесь и не делали то, что делаем. Если Бог и существовал, то Он мертв; Гитлер убил Его.

Что мог Антон на это ответить? Он и сам редко ощущал присутствие Господа с тех пор, как началась война. Он верит, потому что жаждет веры – потому что без нее он будет корчиться в отчаянии. Бог не умер, просто его нет на месте. Когда бы Он ни решил вернуться, Антон будет ждать, чтобы приветствовать Его. Он протянет к нему руки и скажет: «Смотри, что я делал, пока Тебя не было. Смотри, как я старался поддержать Твою славу. Я лишь человек, но Господи, я старался».

После паузы Пол говорит:

– Мое имя Детлеф. Мое христианское имя, я имею в виду.

Антон поворачивается к нему с улыбкой:

– Ваше христианское имя – значит, вы христианин, хотите вы того или нет.

Пол только пожимает плечами и не поворачивается взглянуть в ответ. Антон понимает, почему тому не по себе, – они не должны знать имена друг друга, мужчины и женщины, которые выполняют эту великую и смертоносную работу – разве что когда два сопротивленца работают бок о бок на регулярной основе, как, например, Антон и отец Эмиль.

– Я знаю, – говорит Пол оправдывающимся тоном и разглядывает улицу с обыденным видом, но острым взглядом. – Мы не должны говорить. Так безопаснее, ясное дело. Но порой я нахожу мою работу настолько одинокой. А вы нет? Иногда я думаю: «Если мы не помним о человечности друг друга и не признаем ценность каждого индивида, тогда мы не намного лучше…»

Он оставляет фразу незаконченной, но и так ясно, о чем он.

Антон тоже так думал периодически. Он разделял мрачные мысли Детлефа Пола. Он также понимает, что это своего рода извинение со стороны Пола, искренняя попытка исправить то, что расшаталось между ними после того, как речь зашла о Боге.

– Я Антон Штарцман. Рад познакомиться – как следует, я имею в виду; встречались-то мы и раньше.

– Не говорите мне, есть ли у вас семья, – быстро предупреждает Пол.

Он вертит в руках сложенную газету. Снова открывает ее и пробегает взглядом полосы. Клочок бумаги с сообщением от Антона исчез. Если Пол спрятал его в руке или кармане, Антон не заметил ни малейшего движения. Пол – опытный член сопротивления.

– Есть ли у вас семья, я знать не хочу. На случай, если они когда-нибудь меня схватят, вы понимаете. Не хочу говорить им, как они могут до вас добраться, если они заставят меня рассказать то, что я знаю.

– Я понимаю, – соглашается Антон. – Они не могут заставить вас сказать то, что вы не знаете.

Он откидывается на спинку скамейки и снова отворачивается, теперь действительно высматривая автобус. Внешне он спокоен. Но внутри все в нем сжимается от страха. Никогда не говорить, как они могут навредить мне. Как они могут подчинить меня их воле.

Пол вдруг снова заговаривает, неожиданно и с тенью насмешки:

– Они называют нас Красным оркестром – тех, о ком они знают, за кем приглядывают. Вы знали это?

– Нет, не знал.

– Это их секретный код. Ну, или, по крайней мере, они думают, что секретный, но мы в курсе – мы в курсе почти всего.

Голос Пола становится еще тише, чем прежнее осторожное бормотание. В этом затихающем разговоре Антон слышит то, что не было произнесено: «При том, сколько нам известно, можно подумать, что мы уже давно могли бы начать действовать. Можно подумать, что мы могли бы разобраться с нашим делом еще прошлой весной. Фон Герсдорф и его чертова бомба».

Антон спрашивает:

– Почему оркестр?

– Они каждому из нас дают кодовое имя, – тем, о ком они знают. Мы все – музыкальные инструменты для них. Герр Скрипка, герр Кларнет, фройляйн Гобой – вроде того. Знаете, почему? Потому что они думают, что если поймают нас, то мы у них запоем.

– Они не знают нас и наполовину так хорошо, как им представляется.

Это смелое утверждение, но Антон сам видел, как эсэсовцы могут сломать человека и подчинить своей воли.

Он продолжает:

– Чем, по-вашему, все это закончится?

Он не осмеливается спросить когда.

– Королевство не может быть завоевано, пока король жив. То, что он построил, слишком укоренилось в Германии.

Партия выстроена слишком предусмотрительно, а люди слишком послушны, слишком напуганы, чтобы сопротивляться. Они все слишком сильно желают закрыть глаза на происходящее, не верить, что творится зло. Они даже хотели бы принять то, что делает Гитлер, считать то, что он говорит, нормальным – словно Партия, действительно, имеет на это право и всегда имела. Они готовы поверить теперь, что в человечестве всегда жила склонность ненавидеть соседа, убивать слабых и изгоев, с тех самых пор, как Бог даровал нам бытие.

Но те из нас, кто сопротивляется, – мы помним, каким был мир. Были времена прежде – на протяжении истории нашей нации, до подъема Гитлера – когда мы вели себя как люди, а не как волки. Мы помним, мы знаем. Чистка прессы, отмена конституции, набеги, и марши, и пожар в Рейхстаге – это не мы. Антон сидит молча, слушая, как похрустывает газета герра Пола. Антон смотрит вперед, на дрогу, в ожидании автобуса, но мысленно он шагает назад во времени, пытаясь найти, как и прежде, тот момент, в который Германия повернула не туда, повернула в противоположную сторону от гуманности. Это было в 1918, когда начался голод. Это было, когда не стало наших рабочих мест, когда мужчина не мог больше кормить свою семью, когда и корка хлеба была чудом. Его старания отыскать первоисточник зла неуместны. Он это знает, но все равно не может перестать спрашивать: Когда? И почему? Но эти «когда» и «почему» неважны. Если бы не сейчас, то в какое-то другое время. Если бы не стараниями Гитлера, то по воле какого-нибудь другого человека. Сатана жив и здравствует; он живет в сердцах всех людей. Он ждет, навострив уши, шепота пронырливого политикана или приказа, который прокричит генерал. Он всегда готов вытянуть свою воняющую серой руку и подтолкнуть нас к непростительному поступку.

Идя домой от остановки на подъезде к Унтербойингену Антон размышляет о том, что сказал Детлеф Пол. Красный оркестр, и все те секреты, которые нацисты, по их мнению, могут сохранить. Знают ли они обо мне уже или я все еще невидим для них? Какое имя они мне дали, как зазвучит мой голос, когда они схватят меня и заставят запеть?

Колокола на церкви Святого Колумбана отзванивают час, и звук разносится на большое расстояние, знакомый и успокаивающий, ведущий домой, как маяк. Вопреки всем тревогам, Антон улыбается, заслышав его. На миг этот нежный перезвон заглушает голос страха, который беспрестанно бормочет у него в голове. Колокола поднимают неистовый хор его воображения, кроваво-красный оркестр играет.

Он запускает руку в карман пальто. С пасхальным шоколадом прошло отлично, сейчас он раздобыл еще сладостей для детей – мятные леденцы на этот раз, – и он не может противостоять желанию проверить, на месте ли его маленькое сокровище. Засунутое среди мятных конфет, он находит сложенное письмо от сестры Аниты. Он получил записку две недели назад, приятный сюрприз, но он уже забыл о письме, запихнутом в карман. Он достает его и разворачивает, чтобы перечитать по пути слова Аниты.

Он написал ей с опозданием, через несколько месяцев после свадьбы. «Ты ни за что не поверишь, – сообщал он ей. – Я теперь муж и отец. Извини, что так долго молчал об этом. Я гораздо сильнее занят с маленькими, чем предполагал».

Ответ Аниты написан с юмором, – она всегда была веселой девчонкой, – но между ее забавными строками читается трезвость мысли:

Мой дорогой младший братишка,

это мне нужно извиняться. Тебе понадобилось три месяца, чтобы сообщить мне, что ты сбежал и женился (я еще могла ожидать от тебя такого в семнадцать лет, но теперь, когда ты уже почти старик..!), а мне потребовались три месяца, чтобы написать ответ. В сумме, шесть месяцев, за которые стыд и позор нам обоим. Хорошо, что мы уже не состоим в орденах, а то пришлось бы нам налагать наказания друг на друга, а я слышала, что монашки ужасно суровы к своим младшим братьям. Мне пришлось бы поддержать эту традицию.

С тех пор, как мы последний раз виделись, я подыскала себе работу секретаршей, здесь, в Штутгарте. Можешь себе представить монахиню, печатающую под диктовку и набирающую на машинке памятки? Даже думать об этом смешно. Я сама с трудом верю, но, тем не менее, каждое утро я встаю, надеваю одежду горожанки и отправляюсь на работу. Но выбор у меня невелик: работай или умирай с голоду. Замуж я не собираюсь (кто меня возьмет, мне уже сорок два!), поскольку остаюсь верной Христу.

Да, ты верно прочитал. Мы все еще в разлуке, но я готова принять Его обратно, как только Он будет готов воссоединиться. Я буду верна Ему вечно.

Не думай, что я виню тебя за твое решение жениться, Антон. Я уверена, что твои жена и дети прелестны. Я верю, что сердце направит тебя в нужную сторону. Надеюсь, что и ты доверяешь своему сердцу – и Богу. Однажды, когда эта скучная война закончится, и мы восстановим ордены, ты не вернешься в братство, раз уж ты теперь Vati. Но я убеждена, что ты там, где Богом задумано тебе быть.

Интересно, Христос, и правда, развелся со мной, или Его постигла более ужасная участь? Я отвергнутая женщина или вдова, как твоя Элизабет?

Твоя любящая сестра,

Анита

Антон улыбается письму, как и тогда, когда прочел его в первый раз, и десяток раз после. Но боль Аниты, сквозящая в финальных строчках, ранит его. Даже самые преданные начинают верить, что Бог мертв. Он не может их винить. Что за Господь допустит такое беззаконие, будет так терзать то, что Он создал? Только слабый Бог или несуществующий – возможно, герр Пол прав. Возможно, это Антон странен, необычен, с этим его неутомимым бескомпромиссным оптимизмом, подстрекаемый убежденностью, что режим может быть свергнут. Даже когда логика и здравый смысл твердят: «Заканчивай с этим, Антон, это невозможно. Зажмурься и прими», – он продолжает упорствовать.

Он убирает письмо Аниты обратно в карман. Он писал ей еще после получения этого послания, – на самом деле, они обменялись еще несколькими письмами от каждого. Но по какой-то причине именно это письмо трогает его каждый раз, снова и снова, его он хранит как напоминание о том, что никогда нельзя принимать мысль, что Бог умер.

Он минует переулок и направляется к маленькой хижине, прячущейся в нескольких ярдах от дороги за покосившейся оградой и густыми зарослями сельских цветов. Цветы отчаянно переросли, это целые неухоженные джунгли из разных оттенков и сладких запахов. Маленьким домиком некоторое время не пользовались: он принадлежал или принадлежит одному богатому городскому жителю. Кто может знать, жив ли еще его хозяин? Но он слышит голос, доносящийся из домика, высокий и тонкий и тихий. Он замирает, прислушиваясь, следуя какому-то инстинкту, который он сам не может объяснить. Затем он понимает, что это голос Марии. Мария напевает – сама себе, насколько ему кажется, – внутри маленького домика.

Антон сверятся с карманными часами. Едва прошло время ланча; девочка сейчас должна быть в школе. Смутный, но давящий страх пронзает его. Это выбивается из обычно распорядка, это что-то неправильное; охваченный полузародившимся ощущением опасности и со внезапной энергией, Антон спешит через ворота и по дорожке, разметая переросшие цветы на пути. Лепестки падают в некошеную траву.

Дверь хижины болтается на петлях, небрежно оставленная приоткрытой. Он окликает:

– Эй, кто здесь?

Мария перестает петь.

– Мария, это ты?

Никто взрослый не отвечает на его оклик, так что он открывает дверь и заходит внутрь.

– Я здесь, – голос Марии звучит раздосадовано, она явно недовольно тем, что ее обнаружили.

Он оглядывается по сторонам, ища гостиную, но дом выглядит пустым. На мебели лежит толстый и бледный слой пыли.

– Где ты, девочка?

– Я здесь, Vati.

Он находит ее за диваном, девочка сидит по-турецки, в одной руке большие черные ножницы, в другой – журнал. Пол покрыт обрезками бумаги, словно снежной крошкой.

– Бога ради, что это ты делаешь?

– Режу, – отвечает она.

И как бы в доказательство своей правоты она щелкает ножницами по странице журнала, неуклюже обрезая по контуру женского тела. Женщина, со свежим лицом и улыбающаяся, покидает искусственный антураж рекламы мыла и дрожит в руке Марии.

– Ах ты, несносный ребенок! – Антон вырывает журнал и ножницы из ее рук; она поднимает на него тяжелый оскорбленный взгляд, глаза уже начинают наполняться слезами.

– Я просто делаю бумажных кукол!

Теперь только Антон замечает, что девочка уже успела натворить. Из-под дивана торчат еще журналы – и пара книг. Некоторые лежат открытыми, их иллюстрированные страницы изуродованы неряшливыми разрезами. Антон снимает очки и протирает глаза. Он лишь надеется, что книги не были ценными.

– Мария, неужели ты не знаешь, что пробираться в чужой дом нехорошо?

Она вскакивает на ноги и упирает маленькие кулачки в бока с воинственным видом.

– В Библии этого не написано! Бог такого не говорил.

– Это не значит, что ты не поступаешь неправильно.

Ей всего семь. Как могла такая маленькая девочка развить в себе такое своеволие? Элизабет не кривила душой, говоря, что Мария самая непослушная девочка, какую когда-либо создавал Господь.

– Почему ты не в школе?

– Мне не нравится школа. Я уже давно там не бываю.

Она опускает руки, очки соскальзывают на кончик носа. Он таращится на девочку, пораженный.

– Как давно?

Мария пожимает плечами.

– С тех пор, как стало солнечно и тепло. Я решила, что веселее будет играть на улице, поэтому я выхожу на улицу и играю.

– Но братья отводят тебя в школу?

С ними ему тоже надо будет поговорить, и со всей строгостью. Нечего им зевать, заигрываясь в солдат по пути и переставая присматривать за Марией. Такое пренебрежение к долгу и в лучшие времена опасно, а сейчас, когда в любой момент может появиться самолет, нагруженный бомбами…

– Они, конечно, отводят меня, и Ал держит меня за руку всю дорогу.

Вздох облегчения.

– Тогда почему же ты не там?

Она смотрит на него с сияющим видом, довольная собой.

– Я говорю учительнице, что мне нужно в туалет. Она меня отпускает, потому что если не сделает этого, я описаюсь.

– И после этого ты не возвращаешься в класс?

Он сдерживается, чтобы не рассмеяться. Она, может, и скверная маленькая девчонка, но, по крайней мере, умная.

Холодно, с видом взрослой, Мария кивает.

Странно, что ее учительница до сих пор не поговорила с Антоном и Элизабет. Бедная женщина, наверное, разрывается, пытаясь справиться со своими учениками – а Мария запросто может доставить неприятностей за пятерых обычных детей.

– Несколько раз, – продолжает Мария гордо, – моя учительница говорила: «Я пойду с тобой и прослежу, чтобы ты нашла дорогу обратно». Но я просто не выходила и каждый раз говорила: «Я еще не все». Пока она не возвращалась в класс.

– Мадонна милосердная. Бедная женщина.

– Она не бедная женщина! Она ужасная и ни чуточки мне не нравится.

Антон подозревает, что это чувство может быть взаимным.

– Наверняка сейчас уже учительница раскусила твои уловки.

– Теперь ее сложнее обдурить. Последний раз она сказала, что не намерена отпускать меня с моего места и ей все равно, даже если я обмочусь перед всем классом; мне пришлось бы все равно досидеть до конца урока.

– Что же ты тогда сделала, чтобы выбраться? – Антон не уверен, что хочет знать.

– Однажды я притворилась, что меня тошнит и выбежала на улицу, чтобы меня вырвало в кусты. Но меня не вырвало. Я просто продолжала бежать, и она не смогла меня поймать.

Он сопротивляется порыву перекреститься и попросить Господа о милосердии.

– А этим утром, – продолжает Мария, – как только урок начался, я сказала ей, что Mutti плохо себя чувствует, и я должна идти домой, чтобы помочь ей с домашними делами. Она ответила: «Ну и иди, скверная девочка! Для меня будет благословением избавиться от тебя на этот день». Не думаю, что нравлюсь ей, но мне все равно. Она самая худшая учительница, какую можно вообразить, Vati.

– Это очень нехорошо, что ты обманываешь свою учительницу. И ты все время обманывала маму и меня тоже, и своих братьев. – Новая мысль проскальзывает в его голове. Он опускается на корточки и смотрит ей в глаза. – Но ты все время возвращаешься домой с братьями, и всегда вовремя. Как тебе это удается?

– Я слушаю колокола на церкви. А когда колокол звонит нужный час, я подхожу к школе, чтобы встретиться с мальчиками.

Девочка слишком умна и пользуется этим. Может, ему следовало бы брать ее с собой на свои встречи; держать ее на короткой привязи и под строгим присмотром. Но это, конечно, было бы слишком опасно. Если в Унтербойингене есть гауляйтер, почем бы такому же не быть в Кирххайме или Вернау? Если его увидит с дочерью человек, которым движут, скорее, амбиции, нежели милосердие, Партия сразу же поймет, как подцепить Антона Штарцмана на крючок. Им не составит труда заставить этот инструмент петь сладкую мелодию предательства.

– Ты сейчас же возвращаешься домой со мной.

– Я еще не закончила резать.

– О, еще как закончила. И когда мы будем дома, ты напишешь записку для того, кто владеет этим домом, и в ней извинишься за то, что загубила его книги и журналы. И оставишь ее там, где ее найдут.

Если предположить, что хозяин хижины когда-либо вернется в Унтербойинген, это будет значить, что Антон должен ему денег за все, чему Мария нанесла ущерб. Ангелы, сжальтесь надо мной, пусть то, что она порезала, не окажется ценными букинистическими книгами или семейным альбомом.

– Можно мне взять с собой бумажных кукол?

Она вытаскивает из-под дивана поразительно большую стопку разноцветных фигурок по два дюйма – мужчин и женщин, вырезанных с бесчисленных страниц. Девочка, должно быть, занималась этим безобразием каждый день, неделями.

– Ни в коем случае! Брось их в печь.

Слезы снова показываются у нее в глазах.

– Но они же тогда сгорят!

– Таковы последствия обмана. Радуйся, что я не перекидываю тебя через коленку, чтобы обеспечить тебе наказание похуже.

Антон несет Марию домой. В качестве протеста против его жестокости, она стала кривляться и притворяться, что не может идти. Но зато она прекратила реветь, как только поняла, что слезами его не проймешь. Размышляя о деньгах, которые он может быть должен владельцу хижины, он чувствует, как живот скручивается от растерянности, – но несмотря на всю горечь, он не может перестать чувствовать тающее сияние любви, когда он прижимает к себе девочку, и она доверчиво вплывает в его объятия.

Тем вечером, когда посуда после ужина вымыта и дети готовятся ко сну, Антон выводит Элизабет на улицу, в летний вечер, чтобы обсудить Марию.

– Я нашел ее за диваном стригущей журналы, словно овец. Я чуть язык не проглотил, когда увидел ее рукоделие – недели вырезаний. Ты бы видела.

Он закусывает губу, чтобы скрыть улыбку, но она все равно проскальзывает.

Элизабет, однако, это ничуть не веселит.

– Фрау Гертц всегда говорит: «Мария – сущее наказание». Но я не могу держать ее обеими руками, даже одной не могу. Однажды она навлечет на себя настоящие неприятности, и что я тогда буду делать?

Вид Элизабет бледной и огорченной трогает Антона. Он похлопывает ее по плечу, неуклюже, как всегда, размышляет, стоит ли обнять ее.

– Девочка всему научится. Нам следует быть с ней строже, вот и все – и показать ей, что добродетели приносят свои награды.

– Нет такой добродетели, награда за которую будет достаточной, чтобы склонить Марию к достойному поведению. – Элизабет вздыхает и прижимает пальцы одной бледной руки ко лбу. Беспрестанная боль материнства. – Я лишь благодарна, тебе и Богу, что ты здесь и помогаешь мне, Антон.

Он удивленно моргает. Так близко к тому, чтобы произнести слова нежности, Элизабет еще не подходила.

Она продолжает:

– Я не справлялась и с одной Марией, когда была одна. А теперь мальчики еще взрослеют, скоро будут подростками, а с ребятами в этом возрасте так непросто. Даже при том, что Альберт и Пол такие славные, скоро и с ними будет слишком трудно, чтобы я могла справиться в одиночку. Без тебя эта семья распалась бы.

– Ну, я…

Потеряв дар речи, смущенный приливом тепла в груди, он тянет себя за галстук, развязывает его и оставляет просто висеть на шее. Он достает трубку из кармана, зажигает и делает одну затяжку. Позволяет янтарю потухнуть, и трубка расстается с последним завитком дыма.

– Я лишь делаю то, что обещал, – говорит он, наконец.

– И теперь, когда у нас есть дополнительные деньги от твоих уроков, – это просто благословение. Этот доход настолько облегчил мою ношу. Должна признаться, когда ты впервые сказал «Я буду учить детей играть на пианино», у меня были сомнения. Я думала: «Ему ни за что не найти достаточно учеников, чтобы иметь стабильный доход, не во время войны». Но я ошибалась. Я могу признать, что ошибалась.

Он тяжело сглатывает. Он только что прочел Марии целую лекцию о грехе обмана. Часть его денег, конечно, поступает от уроков, но львиная доля идет от того, кто управляет Красным оркестром, – какую бы таинственную роль ни исполнял отец Эмиль, выступающий связующим звеном между ним и Антоном.

«Я должен сказать ей, – думает он. – Должен сказать по секрету. Мы теперь семья; мы должны полагаться друг на друга, доверять друг другу. Как я могу ожидать когда-либо доверия и любви от жены, если я скрываю от нее такое?»

В следующий миг он отказывается от этой идеи. Элизабет предпочла бы не знать правды, – в этом он уверен. Она лишь хочет опустить голову и пробраться через эту войну. Сохранить в целости и сохранности семью до того времени, когда, с Божьей помощью, безумие закончится.

К тому же для Элизабет и детей будет безопаснее пребывать в неведении.

– У меня и без затей Марии был мучительный день, – говорит Элизабет. – Мебельщик опять взялся за свое.

– Взялся за свое? О чем ты?

Она тяжело вздыхает и отворачивается.

– Этот человек – свинья. Он мешает с дерьмом всех женщин в городе, – она краснеет от произнесенных грубых слов. – Прости, Антон. Я знаю, тебе не нравятся такие слова. Мне тоже, но этот Мебельщик просто довел меня, ничего не могу поделать.

– Он что-то тебе сделал? Сказал что-нибудь?

Он пойдет и повидается с Франке, если дело в этом. Они решат это как мужчина с мужчиной. Никто не смеет сказать грубого слова семье Антона и просто забыть об этом. Странно, как Бог вкладывает в мужчину определенные инстинкты, стоит тому стать мужем и отцом. Немудрено, что в мире идут войны. Только гляньте, сколько мужчин женаты и присматривают за детьми.

Элизабет уставилась на свои ноги, в саду в сумерках еще видно позднее цветение деревьев. Она поднимает взгляд на крышу коттеджа, потом смотрит в поле. Она смотрит куда угодно, но только не на мужа.

– Знаешь, Мебельщик никогда не был верен жене. Никогда. Не удивлюсь, если и свою первую брачную ночь он провел с какой-нибудь другой женщиной – настолько он любитель приударить. Он был почти с каждой женщиной в деревне – со всеми, кто еще достаточно молод, чтобы он положил на них глаз.

– Ты это серьезно?

Он хочет сказать: «Почему женщины это позволяют?» Франке не отличается красотой и обаянием, так что вряд ли может привлечь внимание большинства женщин города и склонить их к измене. Но как только он задумывается об этом, то сразу все понимает. Он говорит:

– Это потому что он… – ему даже сложно заставить себя произнести это слово вслух, – гауляйтер?

Глаза, ловящие каждый признак неверности, уши, прислушивающиеся к тишайшему шепоту сопротивления.

– Да, – отвечает Элизабет, – поэтому. Женщинам приходится ладить с ним и отвечать на его ухаживания, потому что они боятся его. Что Бруно Франке скажет о них или их мужьях, если они не станут этого делать? Если они не будут идти у него на поводу, он напишет одно из тех писем своему контакту в Берлине. Он омерзительный человек – омерзительный.

Антон видел в деревне женщин с затравленным взглядом, устремленным в никуда. Он предполагал, что это только война так на них влияла – только война, как будто это такая малость. Но теперь он понимает, что здесь действовали и еще более темные силы. Навостренное ухо дьявола повернулось к их спокойному маленькому городку. В городах мужчин заставляют нажимать на курок, а детей гонят стадом к смерти. Женщин заставляют нарушить брачный обет и пятнать себя позором. Ни раскаяния, ни беспокойства о последствиях. И никто не думает о том, что это говорит о нас как нации и людях – то, что мы закрываем глаза на страдания ближних. Но, конечно, гордость и репутация Германии ничего не значат для партии или для псов, которые лижут их ботинки. Их заботит только, что они на этом могут выиграть. Властьимущие захватывают еще больше власти. Он перекроят мир по своей мерке.

– Если Франке когда-нибудь приблизится к тебе, – говорит Антон, – скажи мне.

Элизабет вдруг вспыхивает. Впервые за этот вечер она смотрит прямо на него. Ее глаза – две горящие яростью точки, сверкающие в сумерках.

– Я никогда не нарушу свою клятву. Я произнесла священные слова перед Богом; это кое-что для меня значит.

Это кое-что значит для всех женщин, к которым герр Франке проявляет интерес, Антон в этом уверен, – но все не так просто, как кажется со стороны, когда ты просто наблюдатель. Только когда они стучатся в твою дверь – когда к тебе приезжает серый автобус – только тогда ты узнаешь точно, как поведешь себя. Когда перед тобой поставят выбор, который и не выбор вовсе, – в момент истины, когда жизни любимых людей висят на волоске, будет ли тебе легче нарушить клятву, данную перед Богом, или обречь своих детей на газовую камеру?

– Скажи мне, если он попытается что-то сделать. Я разберусь с ним, чтобы тебе не пришлось этого делать.

И помоги мне Боже, если он уже заметил все мои отлучки и возвращения.

Обеспокоенный, после бессонной ночи, Антон на следующий же день отправляется к отцу Эмилю. Знает ли он уже о гауляйтере – о том, что Мебельщик делает с женщинами, замужними женщинами, матерями деревни?

Да. Эмиль знает.

– Амбиции делают и лучших из людей опасными, – говорит священник, – а герр Франке, я боюсь, лучшим из людей никогда не был.

– Он, похоже, порядком расстроил Элизабет, мне так показалось, когда я говорил с ней прошлым вечером.

– Меня это не удивляет. Вы же знаете, Антон, это маленький городок, – говорит он извиняющимся тоном. – Мы все знаем друг о друге.

Антон улавливает, к чему клонит священник, но он хочет услышать это, чтобы поверить.

– Расскажите мне.

Эмиль колеблется и вздыхает. Ему не хочется произносить это вслух.

– Герр Франке уже делала Элизабет то же грязное предложение, какое делал большинству женщин в Унтербойингене.

Сознание Антона ослепляет белая вспышка, пустота. Он замирает на церковной скамье, без движения, ошеломленный.

Эмиль продолжает:

– Я не нарушаю тайну исповеди, рассказывая вам это. Я бы так никогда не поступил. Элизабет не сообщала мне эту новость сама, мне сказали несколько ее друзей. Они беспокоились из-за этого и просили у меня совета – думали, как быть, что сделать, чтобы помочь ей. Я рад, что вы сами пришли ко мне в связи с этим, друг мой. Я подумывал зайти к вам с Элизабет и предложить свой совет. Я знаю, ваша женитьба не совсем обычна, и тепла в ней не слишком много. Но ради детей, которых вы оба любите, ваш союз должен держаться.

– Бедная Элизабет. Столкнуться с таким…

Эмиль посмеивается.

– Бедная Элизабет? Она послала Франке куда подальше! В этом все ее друзья сходятся. Они гордятся ей, поражаются ей – сделать то, на что отваживались немногие из других женщин.

Она бы точно послала Мебельщика куда подальше и ускорила бы пинком по толстому заду. Вера Элизабет – крепость, монолит. Горе тому, кто усомнится в верности данной ею перед алтарем клятве.

– Но теперь Франке затаит на нее обиду, – говорит Антон.

– Да.

По озабоченному выражению лица Эмиля ясно, что он понимает, о чем Антон умолчал. Как много знает герр Франке? Может быть, он прямо сейчас строчит письмо нацистской собаке, изобличая Антона в том, что он инструмент Красного оркестра – из одного лишь чувства мести по отношению к той единственной женщине, которая дала ему от ворот поворот?

Он тихо говорит:

– Отец Эмиль, что же нам теперь делать?

Эмиль поднимает руки, сдаваясь:

– Продолжать, друг мой. Что еще мы можем сделать?

Ничего. Больше тут ничего не поделать.

Часть 4

У смерти один глаз

Октябрь 1943 – апрель 1944

19

Осень снова подмораживает воздух, открывая путь зиме. Как вышло, что год пролетел так быстро? Дым от дров висит в саду, синяя дымка, запутавшаяся в сухих шуршащих листьях, которые еще остались на ветках. Уже слишком холодно, чтобы оставлять стираное белье сушиться на улице, но Элизабет упорствует. Ей нравится, когда аромат осеннего дымка пропитывает ее платья и старые штопаные свитера. Так она сказала Антону, и теперь запах этого времени года ассоциируется у него с женой. Осень как Элизабет – торжественная, сдержанная, немного холодная, но и не без вспышек ослепительных красок.

Антон отдыхает на нижней ступеньке лестницы коттеджа, перекладывая трубку из одной руки в другую и наблюдая за тем, как Элизабет развешивает одежду. Каждая вещь занимает положенное ей место на бельевой веревки, интервалы точно выверены. Вещи не сбиваются в кучу, при этом на веревке не остается ни одного не задействованного куска шириной в ладонь. Она наклоняется к корзине с бельем, поднимает мокрое платье и прикалывает его к веревке с естественной грацией, о которой она и сама не подозревает.

Когда Элизабет делает перерыв в работе – каждый раз, когда она позволяет себе передышку – ее взгляд устремлен к коньку крыши коттеджа. Она все еще думает о крошечном чердачном помещении, о не используемом пустом пространстве над головой семьи. Она все еще размышляет. В Унтербойингене есть те, кто назвал бы Элизабет холодной, но Антон знает, что это не так – не там, где это важнее всего, в самом центре ее души.

Развесив все вещи, Элизабет направляется к лестнице, упирая корзину для стирки в бедро. Она бросает корзину на сухую золотистую траву и со вздохом опускается на ступеньку возле Антона.

– Знаешь, я не люблю, когда ты куришь эту штуковину.

– Знаю, – он делает затяжку и улыбается ей, поддразнивая.

– Но, пожалуй, мне не следует ворчать по мелочам, после того, какие чудеса принесла твоя работа с Марией.

Антон не только убедил девочку посещать школу каждый день, но и хорошо себя вести. Он сам все еще не может поверить в свое достижение. Когда он оглядывается назад, на ту сложную сеть воспитания, сотканную из нагоняев, религиозных лекций и взяток – в которых широко использовались старые журналы, которые Марии разрешалось использовать для своих бумажных кукол – путь к исправлению дочери вызывает у него головокружение.

– Полагаю, у учительницы Марии в последнее время не было причин жаловаться, – замечает Антон осторожно.

– Ни малейших. Она, похоже, вполне довольна поведением Марии. Так что можешь курить, сколько влезет, по моему мнению.

Через пастбище доносятся крики мальчиков, приглушенные и отдаленные. Антон и Элизабет поворачивают головы, глядя, как Пол и Альберт пробираются через высокую, по колено, бледно-желтую траву. Две белые козочки отскакивают в сторону от ребят и мчатся в самый дальний угол поля. Солнце скоро сядет; коз надо загнать до темноты, отвести в стойло к молочной корове в каменном основании коттеджа.

– Можно было бы ожидать, что к этому времени мальчики уже научатся обращаться с козами, – говорит Элизабет. – Если за ними гоняться, их ни за что не поймать.

– Они просто играют. Бог свидетель, сейчас непросто найти хоть немного развлечений.

Элизабет некоторое время наблюдает за мальчиками молча. Альберт жестами подает какие-то знаки, и Пол бежит через широкую арку на пастбище, стараясь зайти сбоку от козочек, которые то сбиваются вместе, то разбегаются. Ал машет руками; козы бросаются в сторону Пола, а потом меняют направление, когда Пол выскакивает на них из высокой травы, как тигр.

– Я рада, что они есть друг у друга, – говорит Элизабет. – Рада, что они близки.

– Так близки, как и полагается братьям. Представь себе, каким Эдемом мог бы быть наш мир, если бы все мы были близки, как братья.

– Я мало видела братьев, между которыми была бы такая крепкая связь, как между Полом и Альбертом. Коппы, может быть, – но помимо них мало, кто еще.

Быть может, Пола и Альберта так крепко связала война. В мире, который может в любой момент закончиться, взорваться изнутри и превратиться в шар огня и шума, братские узы, пожалуй, ценны, как никогда.

– Я беспокоюсь за них, – вдруг говорит Элизабет.

Сбитый с толку, Антон достает трубку изо рта.

– Что? Беспокоишься об Але и Поле?

– Да. Он стали есть меньше, чем раньше. Разве ты не заметил? Во время ужина они накладывают себе меньше еды. Может ли быть, чтобы они были нездоровы?

– Если бы они заболели, мы бы точно об этом знали.

Антон, нахмурившись, смотрит на пастбище. Ал и Пол наконец поймали белых козочек. Они ведут животных за ошейники, быстро продвигаясь через высокую траву. Выглядят они полными сил и здоровыми, как никогда.

– Не вижу в них ничего подозрительного, – разве что теперь проблемы с обувью у Ала, а не у Пола. Смотри, видишь, он прихрамывает.

– Да. – Элизабет упирается подбородком в ладонь и ставит локоть на колено, воплощенное уныние. – Это никогда не закончится, да? Я должна быть благодарна Богу, что он дает моим детям немного больше, чем пайки. Вместо этого я думаю лишь: «Они растут, как трава, и как же нам справляться?»

Антон лезет в карман и отсчитывает несколько рейхсмарок, которые он передает Элизабет.

– Мы справимся. Не волнуйся, моя дорогая.

Она пытается отказаться от денег.

– Постоянно будут еще и еще вещи, которые будут нужны, и больше расходов.

– Если Альберту нужны ботинки, ничего нельзя поделать, кроме как добыть ему новые ботинки.

Элизабет принимает купюры и мнет их в руке.

– Ты прав, конечно, – сияющее выражение появляется на ее лице. – Что бы мы делали, если бы ты не продал те инструменты? Дополнительные деньги – это настоящее благословение для нас, Антон, я чувствую себя почти богатой.

Он улыбается в ответ, но не может заставить себя посмотреть в глаза Элизабет. Он должен сказать ей – сознаться во всем – но от этой мысли он весь холодеет. Антон не продал ни единого рожка – ни одного. Он даже не рассматривал такую возможность. Инструменты слишком дороги ему, воспоминания, заключенные в них слишком интимны, слишком свежи. За ремаркой Элизабет тянется молчание. Еще немного, и замешательство Антона станет похоже на конспирацию, и тогда она задаст вопрос, попытается выведать…

В сердце деревни колокола церкви Святого Колумбана отзванивают час. Антон и Элизабет поворачиваются одновременно, ловя каждый звук. Низкая глубокая музыка парит над землей. Она топит в себе воспоминание о реве двигателей самолетов и о сухих, раскатистых взрывах в Штутгарте. Она даже заглушает на короткий миг несмолкающие крики исчезнувших детей и шум серого автобуса, маячащего перед Сент-Йозефсхаймом. В поле мальчики останавливаются, чтобы послушать. Даже козочки навостряют уши.

Когда последний перелив прокатывается мимо коттеджа в далекие холмы, Элизабет обхватывает колени руками и говорит:

– Я люблю звук этих колоколов. Я порой думаю, что без них сошла бы с ума. Они дают почувствовать, что здесь дом, правда?

Антон кивает, пожевывая мундштук своей трубки.

– Забавно – эти колокола звонят иначе, чем все другие. Ты замечал?

– У каждого колокола свой голос, я полагаю. Зависит от того, как он был сделан.

– Или, может, – рассуждает Элизабет, – это больше связано с окружением. Здесь сельская местность, – возможно, широкое открытое пространство позволяет им петь прекраснее. В городе, конечно, тоже были колокола, но я никогда по-настоящему не любила их перезвон, пока мы не переехали в Унтербойинген. В большом городе их звучание всегда казалось мне слишком резким, как будто какая-то ужасная сирена. Но тут они действительно поют. Это звук дома. – Она улыбается задумчиво. – Я помню, как эти колокола звонили на крестинах Марии. Помню все об этом дне – как мы были счастливы, полны надежд. Мир казался обновленным и… не таким мрачным, как теперь. Колокола словно говорили: «Хорошие времена снова придут – хорошие, как эта новая малышка. Тьма не может длиться вечно».

– И еще я помню, как колокола звонили на похоронах моего мужа. – Она никнет, повесив голову. – Я, наверное, не должна об этом говорить…

– Продолжай, – говорит Антон, – я не против.

Какое-то время она сидит в задумчивом молчании, отвернувшись. Потом резко поворачивается к Антону и говорит с неожиданной отчаянной страстью:

– Я рада, что он не выжил, Антон, – и я знаю, ужасно так говорить, ужасно так думать, но я ничего не могу поделать. Я рада. Он был таким добрым, славным человеком. Я рада, что он не дожил, не увидел, что стало с миром. – Она шмыгает носом и утирает глаза тыльной стороной руки. – Но я не знаю, как объяснить это детям. Как рассказать им, каким мир был раньше, и почему он изменился.

«Его дети – мои дети», – грустно думает Антон. Как рассказать это кому-либо?

Элизабет качает головой, смеясь невесело над своим собственным поведением.

– Я веду себя глупо. Нет смысла продолжать.

– Это вполне понятно.

– Но пользы это никому не принесет. – Она выпрямляется, словно поднимает свой упавший дух силой воли, и продолжает уже бодрее: – Каждый час я чувствую, что не могу продолжать. Чувствую, что мир лишком зол, чтобы можно было это выносить, и слишком поломан, чтобы можно было починить его. А затем – каждый час – я слышу, как на церкви Святого Колумбана звонят колокола, и знаю, что я могу продолжать жить. Иногда я даже верю, что Бог сумеет как-то сшить и залатать этот катастрофически порванный мир, в конце концов, – каким-то образом. Знаешь что, по-моему, мне так дорого в этих колоколах? То, что их слышит вся деревня. Это нечто такое, что мы все делим, не так ли?

Каждая живая душа слушает эти колокола с любовью. И каждая живая душа чувствует, между одним ударом и следующим, что надежда и мир могут вернуться, лишь когда истечет час.

20

Антон к этому моменту перенес больше сообщений, чем мог бы сосчитать. Герру Полу и куче других едва знакомых мужчин и женщин в городках, разбросанных вокруг Унтербойингена. Женщина лет пятидесяти или около того, сгорбленная и с очкам на носу, вечно покрытыми пылью. Рыжеволосый мужчина, который появлялся в Кирххайме каждый раз, когда там не оказывалось Пола. Молодой парень, не старше восемнадцати, – так сильно похожий на Антона, когда тот только вступил в орден францисканцев, такой же свежий и горящий, уверенный, что он может изменить мир. Бесчисленные послания, бесконечные рукопожатия, больше сложенных бумажек, падающих из руки Антона на обочину, чем звезд на небе. И все еще ни весточки из Берлина или Пруссии. Все еще фюрер продолжает свое дело.

Возвращаясь с последнего задания, Антон проходит мим поля Коппов на окраине города. Братья собрали урожай в начале минувшей недели; теперь освобожденные картофельные лозы лежат на земле коричневые, увядающие по всему полю. Вдалеке за спящими бороздами Антон видит Пола и Альберта, слоняющихся без дела вдоль изгороди, там же, где он поймал их с гранатой прошлым летом. Как и в тот раз, он останавливается и наблюдает. Сейчас мальчики не играют. Они сидят на корточках на краю поля, откидывая в сторону сухие картофельные лозы. Они запускают руки в мягкую землю и копаются в ней. Облачка пыли поднимаются в неподвижный воздух.

Что это они делают? Антон прищуривается, глядя вдаль, словно это поможет ему постичь смысл их странной деятельности. Затем он понимает: они вытягивают из земли картофелины, вертят клубни в руках. Он смотрит, как мальчики стряхивают землю с желто-коричневой шкурки.

Бремя печали опускается на сердце Антона. Это кража; его сыновья крадут. Даже если урожай собран и эти картофелины пропустили, это все равно кража. Без разрешения Коппов, то, чем сейчас заняты его сыновья, – грех.

Он ждет в тени придорожного дуба, стараясь не шевелиться. Он не хочет привлекать внимание мальчиков. Он остается там до тех пор, пока Пол и Альберт не поднимаются, стряхивая пыль с коленок, как только что стряхивали с картофелин. Они скрываются через голые ветки изгороди, направляясь к своей крепости в лесу, как Антон и предполагал. На этот раз, следуя за мальчиками, он старается делать это с большим достоинством, чем у него получалось тогда, на Пасху. Октябрьский лес теплый, насыщенный ароматами опавшей листвы. Его хрупкая исчезающая красота отзывается в нем приступом меланхолии. В самом сердце этого сезона – смерть, летнее тепло уходит, все молодое и зеленое начинает блекнуть. Длинная холодная полоса тьмы простирается перед ним.

Когда Антон ступает на секретную опушку, мальчики поднимают на него взгляды от костра. Это момент сухого безмолвного напряжения, пока они сидят, сбившись в кучку, на сыром бревне и ждут, что он заговорит. Их глаза ясные и круглые на торжественных лицах. Огонь трещит, выпуская стаю искр, но никто не подскакивает от звука, никто не шевелится. Затем, будто придя к неприятному решению, Ал медленно поднимается. Каким высоким стал мальчик, скоро будет совсем мужчиной. В его лице мало что есть от Элизабет, но Ал унаследовал от матери дотошность и ее манеру тихо наблюдать. Сейчас, однако, Антон видит в нем его биологического отца. Альберт смотрит на Антона по-мужски сурово и с пониманием. В его взгляде безошибочно читается решимость, вокруг веснушек расползается мрачная бледность. Его высокий рост, его поза – он уже силен и становится сильнее с каждым днем.

Антон думает: «Герр Гертер, вы и я, мы могли бы быть друзьями, в другой жизни. Ваши дети – хорошие люди, даже маленькая Мария; и через них я получил дар отцовства, благословение, которое никогда и не помышлял приобрести».

Он не хочет злить тень герра Гертера, не хочет оскорбить его. Но так уж случилось, что он, Антон, должен учить этих детей тому, чему война их еще не научила.

– Я видел, как вы брали картофелины, – говорит он.

Он чувствует присутствие духа Пола Гертера подле себя, опечаленного, как он сам.

Мальчики вешают головы – даже Ал; его твердый взгляд на миг вспыхивает, кратко, лишь раз, чтобы оценить или поставить под сомнение суровость Антона. В этот миг, впервые, Антон ощущает, что вся работа, которую он проделал – поездки в другие города, передача закодированных посланий – все, чем он поступался и рисковал ради того, чтобы свергнуть этот проклятый режим – все тщетно. К чему Сопротивление, если мы в любом случае поддаемся злу?

Пол отзывается:

– Они остались после сбора урожая.

– Но они вам не принадлежали, и не вам было их брать.

– Мы знаем, – вступается Ал. – Мы это обсуждали. Так ведь, Пол? Нам самим это никогда не было по душе – мы же знали, что это неправильно – но мы посчитали, в конце концов, что в таком решении больше любви и доброты. Даже при том, что красть неправильно. И мы подумали, что если брать только те картофелины, которые остались после сбора урожая, это не будет так плохо. Тогда мы не навредим братьям Копп. Красть неправильно, но если мы этим никому не вредим… и если в этом действии больше любви…

Ал замолкает, кусая грязный ноготь. Его взгляд перемещается на ноги Антона и там и остается.

– Больше любви? Что ты имеешь в виду?

Затем Антон замечает маленькие белые косточки, разложенные вокруг костровища, откинутые на самый край, где птицам-падальщикам было бы удобнее их схватить. Кроличьи кости. Пока Ал беспокойно переминается с ноги на ногу, Антон замечает торчащую из кармана его брюк рогатку. Это самодельный предмет, смастеренный из обрезков мягкой кожи. Он думает: «Я так и не ходил к Мебельщику за кожей. Стало быть, они сами это сделали. Я не помогал им делать рогатки. Я так и не научил сыновей охотиться. Что я за отец?»

– Мы запомнили то, что ты сказал в тот день – ну знаешь, тогда, с гранатой – про охоту и рыбалку. – Ал тяжело сглатывает, но теперь смотрит Антону прямо в глаза. – Мы были бы рады, если бы ты научил нас, но у тебя не было времени.

– Это правда, – отвечает Антон хрипло, – я не нашел времени.

– Мы подумали, что если сможем сами добывать себе еду охотой и брать картошку, которая уже никому не нужна, то дома останется больше еды для мамы и Марии.

Что ж, все-таки его мальчики не солдаты. Так мог бы мыслить, скорее, учитель и отец. Их щедрость – и его горькое чувство облегчения – трогают его почти до слез.

– Я лишь сожалею, что не я научил вас охотиться. Но по правде, это было так давно… из меня вышел бы плохой инструктор. Боюсь, что вам бы не понравилось у меня учиться. Кто научил вас?

– Никто, – отзывается Пол. – Мы сами сообразили, что к чему. Ну, был еще журнал, который мы нашли в школе, журнал для мальчиков. Мы прочитали, как это делается, и попробовали.

– Мы неделями над этим работали, – продолжает Ал. – Мы строили маленькие домики из палок и учились сбивать их.

Пол достает рогатку из кармана и протягивает Антону, чтобы тот разглядел. История подогрела энтузиазм мальчика, тягу рассказывать.

– Каждый раз, как мы попадали по домику из палочек, мы делали шаг назад. Такое было правило. Скоро мы могли сбивать их уже с пятидесяти шагов!

– Это впечатляет, – признает Антон. – Но кролики бегают; они не стоят на месте и не дожидаются, пока придет охотник.

– Это была самая сложная часть, – соглашается Ал. – Пришлось учиться, как целиться снова и снова. Но мы справились. Так что каждый из нас может теперь подстрелить любого кролика в лесу.

Пол вертит своей рогаткой, демонстрируя ее.

– Зимой буду охотиться на куропаток.

– Смотри, – неожиданно упрямо говорит Ал, как будто сомневается, что Антон им поверил. Как будто Антон мог не увидеть костей у корней дерева. Мальчики отходят в сторону, открывая вид на костер. Кролик, розово-коричневый и растянутый на обгоревшей палке жарится над огнем.

Смягчаясь, Ал говорит:

– Хочешь немного мяса? Картошка еще готовится – мы ее закопали в угли – но кролика уже можно есть.

– Спасибо, с удовольствием перекушу.

Антон присаживается с ними на бревно возле огня. Вертел пристроен между двух больших камней; Пол высвобождает его и вертит в руках, чтобы кролик остыл. Когда жир уже не шипит и не брызгается, Ал отрывает лопатку осторожно и протягивает вертел Полу, чтобы тот сделал то же самое. Потом черед Антона; он берет бедро, все еще такое горячее, что обжигает пальцы, но пахнущее, как первая пища в Эдеме. Мясо вкусное даже без специй, приправленное лишь ароматами леса и луга. Когда они съели кролика подчистую и облизали жир с пальцев, мальчики тыкают отломанными ветками в янтарные угли и выкатывают из золы картофелины. Антон тоже находит себе палку. Он вместе с сыновьями стряхивает золу и помогает им вылавливать ворованную картошку, которую они оставляют на голом камне остывать. Он разрезает картофелины карманным ножом. Когда пар уже не идет, он есть вместе со своими мальчиками, все грехи прощены и забыты. После этого они ломают свои палки на куски и кидают их в тлеющий огонь. Они разговаривают о рогатках и охоте, о рыбалке на речке. Они разговаривают о грузовиках и горных тропах, о любви и щедрости – о вещах, которые нравятся мальчишкам, которые нравятся мужчинам – пока солнце не оказывается на самом горизонте.

Когда ночная прохлада опускается на мир, Антон неохотно поднимается. Он разгибает затекшую спину. Как он ощущает холод теперь. Становится поздно; Элизабет будет спрашивать, что его так задержало.

Он говорит:

– Вам надо будет научить меня охотиться. Освежить мои навыки. Вы теперь знаете об этом больше, чем я.

– Стало быть, мы прощены за картошку?

– Вам, пожалуй, не мешало бы покаяться отцу Эмилю и святой деве Марии, так, на всякий случай. Но я думаю, Бог закроет на это глаза. В конце концов, у вас были добрые намерения. Вы помогаете маме и сестре.

Пол сразу говорит:

– А ты нас прощаешь?

От яркой вспышки обожания у него на миг перехватывает дыхание и подскакивает сердце. Мальчики хотят его прощения, а не Божьего. Одобрение отца теперь значит для них больше, чем религиозный абсолют. Антон кладет руки на макушки мальчиков. Неожиданная волна тепла парализует его, но прикосновение говорит красноречивее слов.

21

Сумерки быстро приближаются. Торопливо шагая по городу, Антон минует пекарню. Она закрыта на ночь, черные ставни на окнах захлопнуты, а на стекле входной двери опущена тонировка. Но кованый железный стол и пара незатейливых стульев по-прежнему стоят снаружи. Он вспоминает тот раз, когда увидел Элизабет впервые. Вспоминает, как она держала в руке чашку и смотрела на него, не делая ни глотка, усталым, изучающим взглядом. Вспомнилось ему и то, как она нахмурила лоб, когда взяла газету и прочитала свое собственное объявление. Кто бы мог подумать в тот день, что он влюбится в эту женщину в синем платье, женщину, которая так и не сделала ни глотка чая, пока тот не остыл.

Он останавливается возле железного столика и кладет руку на его ржавую поверхность, как если бы на ней лежало лекарство от его смущения. Собственные мысли сбивают его с толку. Откуда вдруг этот комок в горле, это подскакивающее сердце в груди. Неужели он все-таки любит Элизабет? И как это странно, когда муж должен задаваться вопросом, любит ли он свою жену! Если бы он был менее терпеливым и преданным Богу, в пору было бы пригрозить кулаком Небесам за то, что привели его сюда, в это странное место. Но он решительно настроен все преодолеть, продолжать, даже при том, что в его груди под сердцем разливается сладкая опустошающая боль от осознания того, что он любит ее – или думает, что любит, – в то время как она не чувствует к нему привязанности. Они обменивались лишь несколькими чинными поцелуями, быстрыми прикосновениями, не более того. С чего бы ему из-за этого страдать? Все согласуется с их договоренностью, той сделкой, которую он легкомысленно предложил более года назад, за этим холодным столом. Тогда он еще был монахом – в душе, если не на деле – и не желал ничего иного чем то, что она готова была предложить. Но сейчас он стал чем-то бóльшим. Мужем Элизабет.

– Герр Штарцман.

Голос окликает Антона, вытаскивая его из раздумий. Он отворачивается от столика пекарни, быстро, тяжело сглатывая, как будто есть причина чувствовать себя виноватым.

Это Бруно Франке – Мебельщик. Мужчина поднимает властную руку в знак приветствия, или приказа? Стой, где стоишь.

Мебельщик направляется к нему, поднимая пыль с опустевшей дороги. Антон хватается за лацканы плаща, сопротивляясь желанию юркнуть вниз, спрятаться в своем пальто от этого человека. Дурацкая мысль: высокий худощавый Антон ни от кого не может спрятаться. Вместо этого он заставляет себя отцепить руки от пальто. Он машет Франке в ответ, одаривая его своей самой обезоруживающей улыбкой. А про себя, пока Франке ковыляет через дорогу, Антон думает: «Ты, свинья, тебе повезло, что я – инструмент Красного оркестра, повезло, что я не могу рисковать и врезать тебе как следует за все, через что ты заставил пройти Элизабет – и всех других женщин города».

Когда Мебельщик подходит к Антону, то складывает руки на груди и удовлетворенно улыбается – кот, держащий мышь под своей лапой.

– Я хотел поговорить с вами, – начинает он.

Антон опускает руку в карман. Он уже переправил сегодняшнюю записку в Кирххайм. Если Мебельщик набросится на него и сумеет его побороть, он все равно не найдет в кармане Антона ничего, кроме письма Аниты, перочинного ножичка и трубки. И четок, конечно. Его пальцы сперва останавливаются на рядах бусинок, но быстро отпускают их и перемещаются на нож. Ручка из черепашьего панциря прохладная и гладкая, она придает уверенности, хоть и мала. Достать ли ему сразу его скромное оружие или спрятать в ладони? Нет, для этого нет причины – еще нет. Вместо этого, Антон вытаскивает из кармана трубку. Он переворачивает ее чашечку и вытряхивает ее, постукивая, хотя она чистая, выпасть нечему. Он снова обезоруживающе улыбается Мебельщику, уверенный, что настал его последний миг.

– Приятный вечер, – замечает Антон, как будто в мире все в порядке.

Он берет трубку в зубы, просто чтобы что-то делать. Он не набивает ее и не прикуривает, ему кажется неразумным занимать обе руки, ослабить оборону в присутствии этого человека. Но за что-то ему нужно уцепиться – за что-то помимо лица Мебельщика.

Мебельщик не отвечает приветствием. Он говорит резко, как будто предъявляет нерадивому клиенту неоплаченный счет:

– Теперь, когда вы женаты на вдове, у вас двое сыновей.

– Альберт и Пол, да.

Волна горячего страха проходит по позвоночнику Антона. Он сперва чувствует слабость, такую слабость, что вот-вот лишится чувств – а затем дикий прилив гнева, в этот момент он словно целая башня и крепостная стена, воздвигнутые из ярости. Он сильнее впивается зубами в мундштук. Улыбка блекнет; в следующий момент Мебельщик увидит сопротивление в глазах Антона. Собирается ли Мебельщик использовать мальчиков против него? Неужели это начало, первая произнесенная шепотом угроза? Ему следовало достать из кармана нож. Ты не получишь их. Ты и волоска не тронешь на головах моих сыновей. Я прежде убью тебя, клянусь. Антон не утруждает себя тем, чтобы отшатнуться от ужасной мысли. Бог поймет; а если нет, то Антону нет до Него никакого дела.

Но если Мебельщик и заметил какую-то перемену в поведении Антона, то не подал виду. Он говорит:

– Давненько мы не занимались программами для молодежи в нашем городке, как считаете? Как отчим двух подрастающих парней – тех самых, которые пришли ко мне, чтобы попросить кожи для рогаток, – вы не можете не согласиться.

Антон немного расслабляется. Недостаточно, чтобы доверять Мебельщику – такого не случится никогда – но довольно, чтобы разжать слегка челюсти, пока он не перекусил трубку пополам.

– Какого рода программы вы имеете в виду?

Неверный вопрос. Мебельщик прищуривается.

– Гитлерюгенд, конечно. И Союз немецких девушек – эту программу, полагаю, тоже стоит запустить, если мы надеемся направить наших девочек по правильному пути. А какие еще программы могут быть?

Антон беззаботно смеется.

– Да. Разумеется. Мне просто подумалось – ну, в мое время, когда я рос в Штутгарте, было и несколько других клубов. Но сейчас программы куда лучше, более целенаправленные и организованные.

– Организованные, да. Об этом я и говорю.

С Божьей помощью Антону удается выдавить улыбку. Он справляется с желанием зарычать и подправить кулаком нос Мебельщика. Вместо этого он продолжает:

– Вы полагаете, Гитлерюгенд приживется здесь? В такой сонной деревушке? Городским мальчишкам, наверное, понравилось бы, но…

– Не представляю, почему бы нет. В Вернау своя программа Гитлерюгенда развивается уже несколько лет – и Союз немецких девушек тоже. В таких местах они приживаются даже лучше. Детям Унтербойингена нужна мораль ничуть не меньше, чем городским. Я видел, что ваши приемные сыновья копаются в чужих полях. Им требуются контроль и наставление.

Он говорит это выразительно, чтобы был понятен смысл: «Если вы с женой не справляетесь, выбора не остается – заняться надлежащим воспитанием ваших детей придется Адольфу Гитлеру».

– Все дело в моей работе, видите ли. – Антон сам удивлен, как натурально у него получается извиняющийся тон. – Она часто уводит меня из городка, и с мальчиками я провожу не так много времени, как хотелось бы. А Элизабет и так загружена, на ней шитье и Мария.

Почему он это делает? Почему оправдывается, извиняется перед этим человеком?

– Да, кстати. Ваша работа.

Мебельщик медлит, подбирая слова. В этом непродолжительном молчании страх и ярость возвращаются в тело Антона. Его трясет от потребности наброситься на это отвратительное чудовище, стоящее перед ним, но он лишь перемещает свою трубку из одного уголка губ в другой.

– Поскольку вы лишь преподаете музыку и ничего не строите и никак не способствуете здоровой экономике, как прочие из нас, я подумал, что вы как раз тот, кто мог бы заняться программами для молодежи – по крайней мере, для мальчиков. Для Союза немецких девушек следует найти женщину, но с этим мы разберемся.

Мебельщик добавляет мимоходом:

– Еще вы ведь были учителем. Думаю, это тоже делает вас подходящей кандидатурой.

Боже праведный, это последнее, чем Антон стал бы заниматься. Что нужно молодежи деревни, так это пример христианского милосердия и любви. Да и не это ли нужно всем нам, всей нации? Если бы мы усвоили этот урок вовремя, много лет назад – много веков назад – были бы мы сейчас здесь? Его сыновья научились милосердию и любви – вместе с краденым картофелем они откопали доброту и щедрость. Роясь в чужих полях, они нашли возможность стать лучше. Какое чудо, что Пол и Альберт пришли к моральности, будучи окруженными ненавистью, насилием и войной.

Но Антон не может отказать Мебельщику, если хочет, чтобы семья была в безопасности. Он даже не может сказать вслух о своем отвращении к Гитлерюгенду и преступному насаждению идеологии. Этот мерзкий клуб – все равно, что машина для убийства юных умов, и Антон никогда не будет это поддерживать.

Он дает единственный правильный ответ, какой возможен, когда Мебельщик загнал его в угол:

– Звучит многообещающе.

Он должен увернуться от этого сокрушительного удара судьбы, не дать пули Мебельщика сразить его.

– Мне, конечно, понадобится время, чтобы уладить дела. Надо удостовериться, что расписание будет совпадать – все эти уроки, которые я провожу в других городах…

– Это важно, Штарцман, – Мебельщик тыкает пальцем в грудь Антона; он осмеливается прикасаться к нему, этот человек, который делал непристойные предложения его жене. – Мы должны продемонстрировать наше единство. Даже здесь, в маленьких городах, мы остаемся немцами.

– Мы остаемся немцами. Как вы правы.

– Я не могу позволить этому вопросу провисать и дальше – мы не можем. Давайте не будем откладывать дальше Рождества. Вы к тому времени будете готовы, не так ли?

– Несомненно, – отвечает он с улыбкой. – Спасибо, что подумали обо мне. Это такая важная миссия, формировать умы и сердца молодежи.

Мебельщик протягивает руку, и они обмениваются рукопожатиями. Внутренне Антона воротит от этого прикосновения, и ощущение усиливается, пока он размышляет о том, на что согласился. Но как он мог отклонить требование этого человека – его приказ? Даже если Мебельщик и не сообразил еще, в чем истинная причина отлучек и приходов Антона, его взгляд сконцентрировался на семье Штарцман. Отказа Элизабет такой человек, как Мебельщик, тоже не забудет. Они теперь ходят по острию ножа – Антон, его жена и их невинные, ни о чем не подозревающие дети.

Бредя домой сквозь сумерки, Антон снова и снова вытирает ладонь и брюки, силясь избавиться от ощущения хватки Мебельщика. Он должен придумать, как остановить план гауляйтера. Он не допустит, чтобы ни его сыновья, ни какие-либо другие дети Унтербойингена воспитывались уроками ненависти. Они не станут частью того зла, которое процветает в нашем правительстве и толкает его на все более и более ужасные дела. Антон не в силах спасти всю Германию – он лишь человек. Но он может, он обязан спасти хотя бы этот маленький городок.

Ему только нужно придумать, как это сделать – сделать так, чтобы потом Антону не пришлось глотать дым, смотря вслед серому автобусу, в который погрузили Элизабет и детей.

22

Следующим утром Антон просыпается рано, задолго до того, как солнце окрепнет настолько, чтобы пропитать края шерстяных занавесок. Семья еще спит. В темноте, тихий, как тень, он одевается и снимает пальто с крючка возле двери в спальню. С другой стороны комнаты Элизабет ворочается во сне: скрип кровати, тихий приглушенный вздох. Он видит ее через серую предрассветную муть: волосы в беспорядке, одна рука закинута на подушку, словно она защищается от обступающих ее снов. Но во сне ее лицо мирное, как всегда. Только когда она спит, она выглядит совершенно ничем не напуганной. Она привыкла к тому, чтобы делить постель с Антоном. Она больше не каменеет, когда он ложится рядом, и временами ему хочется обнять ее, утешить, если бы это было возможно. Но он знает, что она никогда не примет утешения – не от него. Каждую ночь, когда они лежат бок о бок, когда он соскальзывает в смутный мир сна, ему кажется, что он сжимает в руках призрак его жены, маленькое теплое тело, благодарное за защиту. Он чувствует ее на своей груди, и все же ее там никогда нет.

Антон поспал совсем мало этой ночью, а стоило ему задремать, все его раздробленные сны были лишь о детях, которых он уже подвел – тех, которые были с ним в Сент-Йозефсхайме. Крики ночных птиц далеко в лесу звучали как эхо причитаний малышей, которых монахи поклялись защищать. Они теперь потерянные души, напуганные и без укрытия, беззащитные и маленькие. Ночью они всхлипывают в бескрайних темных полях.

Антон оставляет холодную спальню позади и выскальзывает из коттеджа, вниз по лестнице в сырую прохладу рассвета. Цепенеющий от отчаяния, он толкает старую дверь сарая и заходит внутрь, волоча со собой мрачные и тяжелые мысли.

Уже много месяцев назад Антон перетащил в дом свою одежду и другие скромные пожитки. Его скромное имущество теперь делит место с вещами Элизабет в шкафу и в кладовке, хотя все, чем он владеет, все, что он принес с собой в этот брак, словно припадает к земле в присутствии проявлений ее жизни, застывает в панике, как кролик, забывающий бежать от охотника. Между тем, что принадлежит ему, и тем, что принадлежит ей, всегда зазор пустоты – просвет между вешалками в шкафу, разрыв между сложенными свитерами и разобранными по парам чулками, будто ей невыносимо, чтобы даже их вещи соприкасались. Но музыкальные инструменты Антон оставил на прежнем месте в старых сундуках, теперь запертых, чтобы никто не мог их найти. Паутина покрыла их, забилась между деревянными ребрами. Никто не прикасался к ним уже несколько месяцев, но они не пустые, даже если пауки пытаются убедить всех в обратном.

Он находит связку ключей в кармане и открывает ближайший сундук. Там они все лежат, холодные, бледные и безмолвные. Они – создания из сказки, погруженные в вечный сон ведьминым заклятием. Он прикасается к одному из них, к корнету, и проводит пальцем по краю трубы. Может быть, они зовут меня герром Корнетом, те, кто ждет, когда заиграет Красный оркестр?

«Я не могу этого сделать, – говорит он себе. – Я не могу вести детей к греху. Я не могу учить их злу, поклоняться кому-то, кроме Бога – и уж тем более не тому зверю, который зовет себя фюрером. Я дал клятву в Риге, что никогда больше не буду работать на благо Гитлера. Я не могу этого сделать. О Боже, я не могу».

Но какой у него выбор? Гауляйтер, с его записками и письмами, его контактами в Берлине… если Антон не будет повиноваться, Мебельщик, несомненно, раздавит его каблуком.

И это будет концом для семьи Антона.

Что-то застряло между корнетом и лежащим под ним французским рожком. Что-то маленькое, серое и похожее на бумагу, сухие листья поникли и размягчились по краям. Он вытаскивает предмет и вертит в руках. Это его конспект, оставшийся со времен вермахта. В эту небольшую тетрадку аккуратным учительским почерком он заносил все свои дела, все нудные рутинные обязанности военной жизни. В порыве неожиданного желания увидеть, каким человеком он тогда был – надеясь уловить признаки перемен в его душе, какое-нибудь доказательство, что он стал лучше, – он подходит к дверному проему, в который льется розовый свет утра. Он открывает рабочую тетрадь, но строчки текут, как кровь, и сливаются в бесформенные каракули, так что он не может разобрать ни слова.

Его служба в Вермахте была недолгой – один неудачный марш и счастливое избавление, поводом для которого послужило ранение. Тем не менее, его прыжок из самолета и марш на Ригу оживают с удивительной ясностью. На фоне рассветного неба он видит башню огня, церковный шпиль, объятый пламенем – и с обеих сторон тьму, расстилающуюся к далекому горизонту. Он снова попался в ту же ловушку, вынужден выполнять распоряжение рейха. Куда бы мы ни бежали, как бы ни сопротивлялись, нас поймает и сожмет в кулаке власть. Дорога прямая и монотонная. Она безжалостно ведет нас вперед, в огонь и пепел.

С тех пор, как он принял предложение отца Эмиля и вступил в Сопротивление, бывали времена, когда ему казалось, что он взвалил на себя непосильную ношу. Когда он был неопытным новичком, он не мог отрицать, что бросился в коварную пучину, и она уже смыкается над его головой. Но он никогда не сомневался в своей способности плавать. Каким бы глубоким не было болото, каким бы быстрым не был поток, он мог пробиться к поверхности – он знал это; его вера была непоколебима. Но это – задание от гауляйтера взять на себя отвратительную задачу и отсутствие безопасного способа отказаться… Впервые с момента, как он стал участвовать в конспиративной работе – а на самом деле, впервые с его приезда в Унтербойинген – он чувствует, что не может ничего сделать, кроме как потерпеть поражение. Осознание этого оставляет его потрясенным и опустошенным, со вкусом меди на языке. Он слаб, бессилен, как все люди, которым угрожают силы, попирающие гуманность.

Оперевшись о дверной проем, он вдыхает запахи утра. Воздух тяжел от росы, ирригационные канавы полны, от них поднимается запах стоялой воды. Земля сырая и всхлипывающая. Почва выдыхает влагу дыхания спящих детей – воспоминания о тех, кого он потерял между Небом и Землей, невидимый туман, который гладит его щеку, как он когда-то гладил и похлопывал их маленькие ручки; когда-то он мог защититься от мира своим монашеским облачением, проскальзывая в собственное надежное укрытие. Он слишком устал, чтобы плакать, слишком полно отдался своему горю.

Он переворачивает страницу, здесь строчки не смазаны. Слова являют себя с жестокой ясностью. Он читает собственный почерк: «Церковь сгорела в Риге». И видение все еще перед ним, загораживают страницу – язычки пламени, охватывающие одну сторону шпиля, валящий черный дым; дорога, прямая, как правда, ни разу не поворачивающая, ни разу не меняющаяся.

Рука Антона дрожит, когда он переворачивает следующую страницу. Эта пустая. Следующие страницы тоже пустые – до самого конца тетради. Предполагалось, что он заполнит эту тетрадь отчетами о своих деяниях, о храброй службе Партии. Но он ни разу больше не коснулся ручкой тетради.

Мы в беде, но не в безвыходном положении. Мы запутались, но не впали в отчаяние. Преследуемы, но не забыты; порабощены, но не разрушены. Еще нет. И пока они не разрушат меня, я могу сопротивляться. Я могу сражаться всегда, даже зная, что это тщетно. Всегда нести в себе смерть Господа нашего Иисуса, и сделать так же и жизнь его манифестом.

Антон не может победить, но они еще не разрушили его. Кто он теперь, как не сопротивленец? Если не отец и муж, не защитник вдов и детей? Воля Бога – единственная, которой он подчинится, единственный глас, который будет слушать, пока не заберут и его тоже и не отправят в могилу.

Он закрывает тетрадь. В его кармане монетка в пять рейхсмарок с изображением опущенного лица фон Гинденбурга, с плотно сжатыми челюстями, воплощенное разочарование. С монеткой в руке он какое-то время смотрит на обложку тетради – каштановый на военном сером. Орел с тяжелым взглядом и в форме треугольника раскрывает свои крылья под словами «Deutches Reich[31]». В когтях он держит дубовую ветвь и свастику, символ власти Гитлера.

Антон дотрагивается до свастики, проводит кончиком пальца по ее цепким ломанным лапам. Бумага сухая и ничем не приметная. Она отзывается шепотом на прикосновение. Эта тетрадь – маленькая и простая вещь. Почему в ней должна заключаться власть над ним или его семьей? Он прижимает ребро монетки к обложке. Волокна прогибаются. Шипение бумаги, скрежет металла, и свастики нет, соскоблена, словно никогда и не существовала.

Высокий тонкий крик доносится со стороны дома, откуда-то прямо рядом с ним. На миг он думает, что его уже засекли, что какой-то демон из Ада пришел, чтобы схватить его в этот миг бунта и утащить в Дахау. Но потом он узнает плач Марии. Он роняет тетрадь и монету на пыльную полку у двери и выскакивает наружу. Девочка свалилась с лестницы; нос у нее кровоточит, а лицо раскраснелось от слез. Он сгребает ее в объятия, целуя и спрашивая ее прямо в ухо чтобы она расслышала его за своими воплями: «Что случилось, Мария? Где болит?»

Элизабет, объятая паникой, сбегает по лестнице. Ночная сорочка развевается за ней. Мальчики бегут следом, тоже еще в пижамах, обхватывая себя руками, поскольку на улице свежо.

– Бога ради, Антон, что случилось? – восклицает Элизабет.

Она утирает кровоточащий нос Марии рукавом ночной сорочки.

Марию душат всхлипы:

– Я подумала, что Vati пошел на улицу за яйцами, и вышла помочь. Я упала с лестницы.

– С какой высоты она упала? Сколько ступенек? Она сильно ушиблась?

Элизабет ощупывает свою маленькую дочурку, проверяя ее косточки, но слезы Марии уже начинают высыхать. Она вытирает лицо о плечо Антона, оставляя на нем кровавый след.

– Она, я думаю, больше испугалась, чем ушиблась. – Он снова целует ее в щеку. – Ну вот, все прошло? Из носа уже не идет кровь. Ты в порядке, правда?

Мария кивает, хлюпая носом.

Элизабет издает глубокий вздох, полный материнского содрогания и облегчения. И сразу начинает отчитывать Марию:

– Ты самая беспечная девочка, какую я когда-либо видела! И непослушная к тому же: выбегать на улицу, не позавтракав! Да еще и не одевшись!

Мария парирует:

– Ты тоже не одета.

– Никаких пререканий. Я с ними мириться не буду, не сегодня. И не от тебя.

Альберт и Пол, убедившись, что их сестра выживет, сбегают вниз и направляются к старому сараю, заинтригованные открытой дверью. Мальчиков всегда манит возможность приключения, даже если они еще не завтракали. И раз уж они проснулись, то можно успеть повеселиться до школы.

– Опусти ее на землю, Антон. Раз она не пострадала, нет необходимости держать ее на руках. А вот хорошая порка не помешала бы.

Мария, уже стоя на своих двоих, прячет лицо в ногах Антона, бормоча:

– Нет уж, спасибо, только порки не хватало. Мне вполне достаточно того, что я упала с лестницы.

– Тогда ступай в свою комнату и оденься.

Мария карабкается по лестнице с преувеличенной осторожностью, держась обеими руками за перила. Элизабет некоторое время наблюдает за ней, напряженно, как лошадь, которая готова при любом шорохе в траве пуститься во весь опор. Когда Мария уже в безопасности и заходит в дом, она поворачивается к Антону, хмурясь.

– Что ты делал в такую рань?

– Не мог уснуть.

Нахмуренность из раздраженной превращается в обеспокоенную. Элизабет наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, рассматривая его цвет лица и лоб – нет ли капелек пота.

– Я не болен, – говорит он. – Я в полном здравии.

Он почти добавляет: «Мебельщик рассчитывает, что я стану рассказывать нашим детям – и другим детям в деревне – как быть хорошим национал-социалистом. Как поклоняться Адольфу Гитлеру превыше, чем Богу и Иисусу. Этого довольно, чтобы любого человека лишить сна». Но он сдерживается. Он вспоминает, как его достойная, щепетильная жена говорит: «Он мешает женщин этого города с дерьмом». Последнее, что ей нужно, это напоминание о герре Мебельщике.

– Что ж, – произносит Элизабет после некоторого молчания. – Даже если ты не болен, тебе стоило бы попытаться поспать часик-другой. Ты выглядишь бледным и усталым.

Он силится улыбнуться:

– Я и чувствую себя бледным и усталым.

– Мальчики, – зовет Элизабет, – выходите из сарая. Идите готовьтесь к завтраку. Скоро пора будет…

– Мама, смотри! – Пол появляется из сарая бегом, победно размахивая каким-то предметом над головой. – Смотри, что мы нашли! Что это?

Предмет небольшой и бумажный. Недавно с него что-то было соскоблено.

Антон выхватывает предмет из руки Пола, когда тот пробегает мимо. Он прижимает его к груди обложкой, когда Пол издает бессловесный возглас разочарования.

– Что это, Антон? – Элизабет сверлит его взглядом; воздух вокруг нее застыл.

– Ничего важного, – отзывается он, а мальчикам напоминает: – Делайте, как велит мама.

Они мнутся, но все-таки бегут наверх, а Элизабет и Антон остаются молча созерцать друг друга: она – усталая, он – обеспокоенный. Он делает скользящее движение рукой, собираясь убрать тетрадь в карман, но это движение лишь заставляет ее плотнее сжать губы, а ее лицо идет пятнами.

– Что это? – повторяет она тихо.

– Всего лишь моя рабочая тетрадь, осталась со времен вермахта.

– Почему ты так торопишься спрятать ее?

– Я не прячу ее, – оправдывается он, стараясь получше убрать вещицу из поля зрения.

Она протягивает руку:

– Если ты не пытаешься спрятать ее, тогда покажи мне.

Что ему делать? Он передает тетрадь Элизабет. Она переворачивает ее обложкой вверх и в первый момент ничего необычного не видит. Затем на ее лице мелькает легкое недоумение, бровь чуть-чуть приподнимается. Потом она начинает видеть – понимать. Она с ужасом смотрит на то место, где должна быть свастика. Медленно она поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с Антоном, безмолвная, напуганная.

Она возвращает ему тетрадь. Антон молится, чтобы на этом все и закончилось, чтобы ничего больше не последовало. Но затем она бросается мимо него в сарай, шагая решительно и жестко.

– Элизабет, подожди…

Он спешит за ней – слишком поздно, чтобы повернуть ход судьбы. Он оставил сундук открытым; разомкнутый замок лежит на полке. Элизабет приближается к сундуку так, словно в нутрии может быть гнездо гадюк. Когда она заглядывает внутрь, Антон предполагает, что она предпочла бы увидеть там комок змей, нежели музыкальные инструменты.

Она отшатывается, смотрит на него с открытым ртом:

– Ты не продал их. Я думала…

Он качает головой.

– Боже мой, Антон, откуда тогда деньги?

Она смотрит на обезличенную обложку тетради в его руке. Он видит, как отражается на ее лице момент осознания, когда она складывает воедино все части головоломки. Ее лицо вспыхивает от участившегося сердцебиения. Оно горит огнем в темноте.

Элизабет бегом несется прочь из сарая. Ночнушка развевается, как крылья перепуганной птицы. Она съеживается, пробегая мимо Антона, и проскальзывая через дверной проем так, чтобы ни прикоснуться к нему. Она перескакивает через две ступеньки, будто за ней гонится дьявол – будто дьявол стоит там, в саду, беспомощный и оглушенный, сжимающий тетрадь в сведенном судорогой кулаке.

– Подожди! – кричит Антон ей вслед.

Он бежит следом за ней по лестнице, но не может ее поймать.

– Послушай меня. Пожалуйста, Элизабет, просто послушай!

В доме дети уже одетые, но причесаться еще не успели. Они поднимают лица от стола, ребята помогали готовить завтрак, намазывая масло на куски хлеба.

– Вы не идете сегодня в школу, – коротко командует Элизабет.

Пол и Мария ликуют, но Ал бледнеет; он переводит взгляд с Антона на Элизабет.

– Собирайте свои вещи в рюкзаки. Мы уезжаем.

Ал тут же спрашивает:

– Антон поедет с нами?

Элизабет не отвечает ему, просто идет в свою комнату и захлопывает дверь. Слышно, как она открывает и закрывает шкафы, скрежет вешалок в каморке, когда она сдергивает с них свои платья.

Антон стучит в дверь.

– Элизабет, пожалуйста, можно мне войти?

Она не отвечает. Он решает принять ее молчание за согласие и заходит.

– Не делай этого, – говорит он тихо, когда дверь за ним закрывается. – Это разобьет мне сердце. Я должен был тебе рассказать; я сожалею, что скрыл это от тебя.

Она поворачивается от кладовки, сминая платье в нервных руках, прижимая его к груди:

– А что, по-твоему, я бы сказала, если бы ты рассказал мне? – ее глаза горят яростным неверием. – Как ты мог подумать, что это безопасно, Антон? Как ты мог подумать, что это мудро?

Дверь со скрипом открывается, за ней стоят, сбившись в кучку, дети, Пол и Мария смотрят на них глазами полными слез. Альберт тянет их за руки, но младшие не могут отвести глаз.

– Я и не думал, что это безопасно.

Элизабет прерывает его, прежде чем он успевает что-либо сказать, что бы он ни собирался:

– Не говори об этом перед детьми. – Она поворачивается к ним, со строгим лицом и полная решимости: – Идите пакуйте вещи. И не шумите там.

– Куда, скажи на милость, ты собираешься их увезти? – спрашивает Антон тихо.

– Куда угодно, лишь бы подальше от тебя и того, чем ты занимаешься.

– Нет места безопаснее, чем Унтербойинген. И ты это знаешь, Элизабет!

– Даже этот город не безопасен, пока ты делаешь…это! Из-за тебя нас всех могли убить!

Она белеет, когда эта ужасная мысль захватывает ее. Она пошатывается и на миг он думает, что сейчас она упадет в обморок. Но Элизабет не из тех, кто падает в обморок. Она выпрямляется, прежде чем Антон успевает приблизиться к ней.

– Матерь Божья, а что на счет Мебельщика? Герр Франке… он знает. Он, наверняка, знает.

– Я уеду, – говорит Антон. – Для детей лучше будет остаться здесь.

Он бы предпочел рисковать собой в городе, где постоянно падают бомбы, чем рисковать Элизабет и малышами.

– Ты не можешь ясно мыслить, Элизабет. Оставайся в Унтербойингене; я уеду.

Она замирает в процессе сборки чемодана. Она медленно поворачивается и смотрит на него, еле сдерживая слезы. На один миг ему кажется, что они сейчас помирятся – так же легко, как и в первый раз. На миг ему кажется, она скажет: «Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал». Но какой у них теперь выбор? Опасная тайна раскрыта. Он навлек беду на них на всех.

– Я лишь хотел помочь и защитить вас, – произносит он.

Слова звучат слабо, неубедительно даже для него самого.

– Ты в этом преуспел.

Она швыряет оставшиеся вещи в чемодан и выскакивает из комнаты. Дети уже ждут ее, всхлипывая и сжимая в руках свои рюкзаки.

– Все, идем, – командует она детям. – В ее глазах уже ни слезинки и она уверенно ведет ребят вниз по лестнице.

Антон следует за ними. Ступеньки трещат под его ногами, полые, как потеря. Он знает, что умолять ее бесполезно, но он не может просто стоять и смотреть, как его семья уходит. Элизабет направляется к переулку и главной улице за ним, ведущей к железнодорожной станции.

Он делает крюк в сарай и вытаскивает из сундука корнет. Есть вещи, о которых человек не может сказать своим голосом, есть раны, которые залечивает только музыка. Инструмент холодный, и нет времени, чтобы согреть его; звук будет горьким. Но пока Элизабет ведет строем детей по городу, он спешит вслед за ними в переулок. Он стоит там, пока она уходит прочь, уводя малышей все дальше и дальше от него.

Антон подносит корнет к губам. Музыка несется вслед за ее удаляющейся спиной, он слышит слова песни у нее в голове. Чувствует их в своем сердце.

Снова влюблена, хотя и не собиралась. Но что поделать? Сердцу не прикажешь.

Это песня, под которую Элизабет танцевала со своим первым мужем. Марлен Дитрих, «Ich bin von Kopf bis Fuss auf Liebe eingestellt». Я не могу перестать любить. Музыка говорит за него. Она находит слова, которые от него ускользают; она простирается через обрыв, которым разделены два этих раненных сердца, и связывает их.

Элизабет останавливается на ходу. Она долго стоит спиной к Антону. Дети топчутся и мельтешат вокруг нее, оглядываясь на отчима с мольбой в глазах, пока он все играет и играет, не произнося ни слова. В несгибаемой осанке Элизабет, в ее распрямленных плечах чувствуется железная решимость. Она не уступит музыке, не уступит воспоминаниям.

Но затем, с таким еле уловимым содроганием, что Антон не уверен, не показалось ли ему, она поворачивается. Один шаг, затем еще один, медленно и отчаянно, она идет назад к Антону, подбородок дрожит. К тому моменту, как он доигрывает финальные ноты, Элизабет стоит так близко к нему, что можно прикоснуться, не она не поднимает взгляда. Она видит, как плотно сомкнуты ее челюсти, как напряжены мускулы этого круглого милого личика.

Когда песня окончена, Антон опускает рожок, и Элизабет поднимает на него глаза. Они такие синие, синее лета. Он раньше никогда не замечал их глубины, чистоты цвета. Но они раньше нечасто смотрели так друг на друга, открыто и близко. В ее смягчившемся взгляде он видит, что Элизабет понимает его раскаяние и сама читает извинения в его взгляде.

Антон ждет. Он говорит себе, что каким бы ни было ее следующее действие, что бы она ни выбрала, он подчинится и не будет больше ни умолять, ни пытаться остановить ее.

Элизабет наклоняется вперед, так слабо, что он не уверен, пошевелилась ли она вообще. Но затем она придвигается ближе. Она кладет голову ему на грудь, совсем как Мария, когда ей больно или грустно.

Спасибо, Боже. Спасибо. Антон обвивает ее руками, свою жену.

– Это опасно.

Ее горячие слезы пропитывают его рубашку.

– Я знаю.

– Но ты мой муж. Я дала клятву. Сохрани нас Боже, ты мой муж.

Его сердце полнится ощущением внезапной, неистовой, благодарности. Что он сделал когда-либо в своей постыдной жизни, чтобы заслужить такую хорошую женщину, такую храбрую и сильную жену? Она знает в глубине души, что Сопротивление – это правильно, даже если опасно. Она тверда в своей вере, как никогда, – и он любит ее за это.

– Я твой муж, – говорит Антон тихо и прижимает губы к ее склоненному лбу. – Ты моя жена. И я знаю, Бог защитит нас, Элизабет.

Я молюсь, чтобы так оно и было.

23

Он молится и получает ответ.

Вторник – день Гитлерюгенда. Все молодые люди встречаются в один и тот же день недели, в одинаковое время вечером. Дан приказ, мы шагаем в ногу, мы делаем так, как нам велят. Согласие и единообразие делают нас великими – вот, чему они хотят заставить нас верить.

Понедельник: Антон в Кирххайме, деревушке неподалеку от Унтербойингена, учит детей местного прихода играть на органе. В Кирххайме никому не нужны были уроки органа, но отец Эмиль все устроил. Эмиль настоял, подключил свои связи среди священников Кирххайма – так что все до последнего дети прихода будут учиться играть. Из-за этого Антона не бывает в Унтербойингене до поздней ночи каждый понедельник.

Среда: автобусы всегда слишком медленные, так что он говорит фрау Мюллер в Вернау, что вынужден передвинуть занятия пианино с ее дочерью обратно на пять вечера. При таком раскладе он успевает на последний автобус до Унтербойингена и добирается до дома не раньше половины восьмого.

По четвергам он на добровольных началах помогает в пекарне, ворочая сковородками для фрау Бош, которую дети прозвали Frau Brotmacher – Булочница. Фрау недавно повредила спину, борясь с молочной коровой, у которой дурной характер. Если она не сможет печь хлеб, тогда городку будет его не хватать, и все мы еще сильнее будем страдать от голода. Кто возьмется выполнять эту работу, если не Антон? Отец Эмиль предполагает, что в четверг все мужчины заняты. Если кто и вспоминает о том, что у Антона и самого повреждена спина, об этом теперь не упоминают. Он старается ходить с прямой осанкой и двигаться легко, чтобы никто не вспомнил про его больную спину и не отпустил замечания на тему странного распределения обязанностей. Он приносит и уносит все необходимое для фрау Булочницы в жаре пекарни, пропитывая потом рубашку насквозь, работая почти до полуночи. Так что о вечерах четверга не может быть и речи.

Пятница: он добавляет еще три урока к своему графику, ради которых отец Эмиль обивает все пороги и проходит все улицы прихода в поисках новых учеников. Семьи из числа самых бедных в Унтербойингене; Антон подозревает, что отец Эмиль оплачивает занятия из своего кармана, но он не хочет смущать родителей расспросами или вовлекать Эмиля в скандал. Он принимает ситуацию такой, какая она есть – какой она ему нужна: важные обязанности, которыми нельзя пренебречь, каждую пятницу допоздна.

Каждую субботу он присматривает за детьми семьи Форст – восемью грязными невоспитанными скандалистами. Оба – герр и фрау Форст – теперь вынуждены работать: он – в депо, она – в сортировочном центре, собирая еженедельные рационы. Позаботиться об их потомстве некому. Кто может этим заняться, кроме Антона? Никто, больше ни у кого в деревне нет на это времени. Так он говорит жителям, и жители верят. Десяток других людей могли бы приглядывать за детьми Форстов в субботу. Фрау Гертц или фрау Бош, даже со своей больной спиной, да и Элизабет могла бы сама за это взяться, ее суровая дисциплина в миг превратила бы Форстов в образцово-показательное семейство. Но не в этом суть. Не в этом тихий осторожный замысел.

Когда расписание становится забитым до невозможности, Антон со шляпой в руках, идет к Мебельщику.

– Зима выдалась такой загруженной для нас всех, – обращается он к герру Франке, улыбаясь своей приятной улыбкой, которая кого угодно может успокоить и убедить в том, что Антон Штарцман его самый надежный, самый дорогой друг. – Я ужасно разочарован, поскольку очень хотел вести программы Гитлерюгенда и ждал этого. Но, видите ли…

Он протягивает Мебельщику бумагу – его невозможно плотное расписание, разлинованное и снабженное пояснениями, с пометками, вычеркиваниями и исправлениями, словно он честно пытался перекроить свою жизнь. Словно всеми возможными способами старался подстроиться под планы фюрера.

– Не вижу проблемы, – отзывается Мебельщик, – вечера вторников у вас не заняты. Идеально; по вторникам – вечер Гитлерюгенда.

– Это будет вечер молодежи, если только вы хотите, чтобы Унтербойинген принимал участие в обычной программе. Если вы не стремитесь к чему-то большему.

Мебельщик вскидывает на него взгляд. О чем говорит этот бывший монах?

– Я подумал, дружище, может, нам стоит сделать что-то особенное, настоящий подарок фюреру?

Мебельщик ждет, сморщив губы под своими усеченными усиками. Сбитый с толку и обеспокоенный, он переводит взгляд с улыбки Антона на расписание в своей руке.

– Мы здесь, в Унтербойингене, ничем не выделяемся, – говорит Антон. – Кто вообще когда-либо о нас вспоминает? Кому до нас есть дело – и до вас, в том числе, хотя вы и гениальный изготовитель мебели? Представьте на минутку, сколько у нас здесь талантов, собранных в одном нашем маленьком городке. Все те великие вещи, которые мы можем сделать – только мы. Все возможности, чтобы воздать должное фюреру при помощи наших даров.

– Я не понимаю, к чему вы клоните, – коротко отвечает Мебельщик.

– Герр Франке, чтобы вы сделали – кем бы вы стали, как высоко вы могли бы подняться – если бы человек, обладающий вашими качествами, вашими талантами и амбициями, был признан важными шишками? Теми, у кого есть власть. Где вы себя видите? Предела нет, насколько я могу судить. Честный, здравомыслящий, преданный Партии человек, как вы… Вы именно то, что нужно НСДАП, вы собрали в себе все, чего они ждут от военного или политика. И не хватает вам лишь того, чтобы вас заметили. Да и кто может надеяться, что его заметят в Унтербойингене?

Мебельщик теперь открыто уставился на Антона, его жажда успеха бросается в глаза. Сила амбиций этого человека, власть, которую они над ним имеют, почти заставляет Антона сделать шаг назад и поднять руки, как будто защищаясь. Как сказал отец Эмиль, человек, которым управляет тщеславие, опасен. Все, чего Мебельщик хочет от этого мира – это власти, хочет, чтобы его признавали и боялись. Зачем еще ему понадобилось бы становиться гауляйтером, если не ради того, чтобы приблизиться к источнику власти. Он говорит:

– Продолжайте.

– Вот, что я предлагаю. Вот, как вам возвыситься над толпой. Фюрер любит музыку, мы все это знаем. А я учитель музыки. Более того, у меня есть инструменты – я сохранил их со времен преподавания в школе в Мюнхене. Разве не жаль было бы потерять такую возможность, упустить такой ресурс? Сколько других городов имеют свой марширующий оркестр, посвященный славе фюрера? Даже можно не считать деревни – у скольких крупных городов есть свои группы, которые играли бы для нашего лидера? Ни одной – вот сколько. Мы можем проводить встречи Гитлерюгенда, как все другие города и городишки, как все прочие в стране. А можем создать нечто новое. То, что никто прежде не делал.

Глаза Мебельщика расширяются. Теперь наконец перед ним предстало это великое видение.

Антон продолжает делать упор на достоинства этого плана:

– Подумайте сами: хорошие, мощные немецкие песни, прославляющие старую культуру, исконные идеалы. Через музыку мы можем научить нашу молодежь тому, что значит быть немцем. Есть ли другой такой же удачный инструмент культуры? Есть ли лучший способ почтить фюрера и воздать должное всему, что он сделал, чтобы поднять нас? Музыка – самая большая любовь. С собственной молодежной музыкальной группой Унтербойинген непременно выделится. И любой, кто сможет сказать: «Этот ансамбль, этот особый привет фюреру – благодаря мне это случилось» – ну, Партия заметит такого человека. В этом можете не сомневаться.

Медленно. Задумчиво, Мебельщик кивает. Антон видит это: гауляйтер жаждет признания.

– Но, – продолжает Антон с деланной ноткой сожаления в голосе, – единственное время, когда я могу заняться обучение группы – это вечер вторника. Вечер Гитлерюгенда. Вы могли бы найти кого-нибудь другого, чтобы вести клуб, я полагаю…

– Но тогда никто из мальчиков не сможет вступить в вашу группу.

– Это так. Такая дилемма, такое затруднение. Думаю, нам придется решить, что для нас лучше – стать заметными или придерживаться старых проверенных методов.

Мебельщик возвращает расписание Антону.

– Вы говорите, что инструменты у вас уже есть?

– Есть все, что нужно.

– Почему бы не испытать их, герр Штарцман, и не посмотреть, к чему это нас приведет?

Антон беззаботно улыбается. Герр Штарцман – друг всех и каждого. Он протягивает руку Мебельщику для рукопожатия и изо всех сил сдерживается, чтобы не сжать кулак крепче и не переломать эти жадные кости.

– Я рад, что вы согласны.

24

Когда Антон уходил из дома этим полуднем на первое занятие с ансамблем, Элизабет втиснула ему в руки ланч, завернутый в одну из тех вожделенных кусков вощеной бумаги. Она почти ничего ему не сказала, только «Когда ждать тебя дома?» и «Viel Gluck[32]», но ланч говорил за нее: он демонстрировал размер благодарности и беспокойства, которые она не умела выразить словами. Сверток в его руках тяжелый, такой тяжелый, что он и не надеется съесть все до того, как дойдет до Гимназии – средней школы. Когда он разворачивает бумагу, то находит там толстый кусок печени, приправленный маринованным луком и желтой горчицей, между двумя тонкими кусками хлеба. На сэндвиче аккуратной горочкой сложены сушеные яблоки, все еще нанизанные на почерневшую нитку, на которой они сушились над печью.

Он рассматривает яблоки, пока идет к школе, исключительно ради того, чтобы успокоить свои напряженные нервы. Яблоки мягкие и размягчаются все сильнее, пропитываясь соком из сэндвича. Когда он откусывает от одного, то чувствует привкус лука вместе с горечью дыма, паров серных свечей, при помощи которых Элизабет предохраняла фрукты от гниения. Но после того как он откусывает еще пару раз, начинает ощущаться естественная сладость яблок. Общий эффект не так чтобы неприятный. Он предпочитает яблоки сэндвичу; он никогда не разделял пристрастие Элизабет к печени и луку.

Его желудок весь сжался из-за волнения, так что он даже подумывает выбросить сэндвич в какую-нибудь канаву или живую изгородь, чтобы птицы потом склевали. Но он моментально отвергает эту мысль. С таким дефицитом еды, это было бы немыслимым расточительством, почти грехом. К тому же, ему не хотелось бы отмахиваться от жеста привязанности со стороны жены. Когда он рассказал Элизабет о группе и своем новом беспокойном графике, она сразу все поняла. Она тогда мало что сказала, так же, как и этим полднем – но в последующие дни держалась с некоторой угрюмой решительностью, суровостью и холодностью, которые показывали, что она с ним согласна, она тоже сопротивляется. Бывали моменты, когда она улыбалась Антону или прикасалась к его руке с нежной теплотой, которая удивляла его. Он и сейчас чувствует ее прикосновение, невидимую руку на своем плече, направляющую его. Он не большой любитель печени и лука, но Элизабет – другое дело. Он съедает свой ланч со всем упорством, которое может в себе найти.

Когда он подходит к школе, то уже слизывает горчицу с пальцев. Как почти все в Унтербойингене, здание словно выдернуто из другого века. Его высокая треугольная крыша отделана темными балками. Плющ взобрался по белой стене, а потом его оттуда сняли, оставив коричневые шрамы, идущие крест-накрест по штукатурке. Но выросли новые лозы; один угол школы полностью задернут зеленым занавесом – клочок жизнерадостного цвета среди январской хмари. Уроки на сегодня закончились; он ожидал найти двор кишащим детьми, но там пусто, за исключением одной стройной фигурки в угольно-черном платье с высоким воротником.

Когда учительница замечает Антона, она спешит по тропинке к дороге. Он снимает шляпу, прежде чем пожать ее озябшую руку. Она молода – двадцать с небольшим, примерно столько же, сколько было Антону, когда она впервые появился в Сент-Йозефсхайме.

– Герр Штарцман, – говорит она, – не могу передать, как я рада вас видеть. Я фройляйн Вебер, Кристина.

Она хорошенькая, высокая и голубоглазая, с блестящими каштановыми волосами и накрашенными губами. Ее бледные щеки разрумянились от зимнего холода.

– А я рад быть здесь, – отвечает Антон, сильно сомневаясь в том, что он рад.

Его желудок урчит после съеденной печени. Три года прошло с тех пор, когда он последний раз был в классной комнате, когда он стоял перед столькими детьми в качестве учителя. Помнит ли он еще, как это делается?

Кристина проводит его к школе. Она не отрывает глаз от тропинки, пока они идут, и говорит тихо, но без колебаний:

– Я молилась ночь за ночью, чтобы наш город – наших детей – это обошло стороной.

Объяснять, что именно, нет нужды. Уроки, которые эта честная молодая учительница не хотела бы для своих учеников. Доктрины чистоты и совершенства. Присяги в верности нашему Лидеру, повторяемые неделю за неделей, каждый вечер вторника, с рукой, вскинутой в приветствии. Если заставлять мужчину – или мальчика – повторять одни и те же слова достаточно часто, рано или поздно он начнет в них верить.

– Когда я узнала о том, что задумал герр Франке, я была в ярости.

То, как она произносит имя – содрогаясь от отвращения – не оставляет у Антона сомнений, что и она стала объектом похоти Мебельщика, его гнусных предложений. Конечно, стала. Миловидная, молодая и одинокая, эта учительница – слишком лакомый кусочек, чтобы Мебельщик его пропустил. Антон лишь надеется, что она не претерпела слишком много страда_ ний.

– Я тоже был в бешенстве из-за герра Франке, – отзывается Антон.

Я все еще в бешенстве.

Она останавливается перед дверью, под разросшимся плющом. Зеленые листья оттеняют ее рыжие волосы, придавая им сияющую насыщенность; на миг Кристина светится перед ним – молодой луч надежды.

– Но сейчас ни у одного из нас нет причины злиться. Вы пришли, чтобы спасти наших детей от этой участи.

Он прижимает шляпу к груди, к своему трепещущему сердцу.

– Если мне и удастся кого-нибудь спасти, фройляйн, то только по милости Божьей.

Когда она открывает парадную дверь школы, Антон понимает, где все дети. Шум разговора врывается в фойе из классной комнаты; в воздухе висит смех, музыка, которую производят дети, забывая о страхе. Они задержались в здании школы и не побежали домой. Они ждали Антона.

– Вон та комната, – Кристина указывает на открытую дверь, – будет полностью в вашем распоряжении в это время каждый вторник, так долго, как это понадобится.

– Это очень щедро. Я признателен.

– Это ерунда, mein Herr. Мы все очень рады помочь вам.

– Инструменты..?

– Коппы привезли их в кузове грузовичка, прямо в начале перерыва на ланч. Вы найдете их все в комнате.

Она вдруг улыбается ему, по-детски оживленно и восторженно. Он думает: «Где выросла эта учительница? В Мюнхене, в Штутгарте?» Кристина достаточно молода, так что едва ли могла избежать обязательного участия в программах для молодежи, когда училась в школе. Он скрежещет зубами, думая о том, что эту умную, полную надежд молодую женщину – любую молодую женщину – впихнули в Bund Deutsche Madel, Союз немецких девушек. В СНД наших девушек учат петь «Высоко реет флаг». Наших девушек учат работать на земле – Blut und Boden, кровь и почва. Наших девушек, превыше всего прочего, учат избегать расового позора. Полюбить мужчину, который недостаточно немец, родить ребенка с испорченной кровью – преступления, похуже убийства. Он может лишь возблагодарить Бога за то, что такие уроки не тронули сердца этой смелой молодой женщины.

– Спасибо вам, Кристина, – говорит Антон.

– Зовите, если понадоблюсь. Я буду здесь, в фойе; собираюсь послушать музыку.

– Не ждите многого, это лишь первый урок.

Смех и игры в лошадок прерываются, как только Антон входит в комнату. Торопливое шуршание, рассаживание по местам – дети сдвинули свои деревянные парты полукругом. Две дюжины горящих нетерпением лиц поворачиваются к нему; некоторые младшие тоже пришли из другого школьного здания вниз по дороге, того, из которого Мария когда-то сбегала, чтобы потрошить журналы. Братья Копп поместили сундуки во главе класса, прямо под школьной доской. На ней еще видны остатки сегодняшних занятий, наполовину стертая фраза. Запах этого места потрясает Антона, заставляя вполне осознать происходящее. Чернила, старое дерево бережно использующихся парт, меловая пыль и едва уловимый след аромата плесени от страниц старых книг. Это знакомые запахи, все они такие же привычные, как если бы он никогда не покидал классной комнаты.

Ал и Пол тоже там, среди других детей, толкают друг друга локтями, сияют от гордости, потому что это их отчим вызвал столько оживления. Это почти так же здорово, как его история о прыжке с парашютом.

Альберту сейчас двенадцать. Через несколько коротких лет он будет таким же взрослым, как старшие мальчики в классе, а они достаточно взрослые, чтобы их призвали в армию, отправили сражаться и умирать, стать топливом для машины фюрера. Большинство старших мальчиков уже отослали бы, если бы они состояли в Гитлерюгенде. Эта программа выродилась в удобный резерв вермахта, ничего больше.

Что ж, поэтому я и здесь, не так ли? Даже с моей музыкальной группой я не смогу помешать тому, чтобы этих мальчиков отправили на войну, если их имена попадут в ведомость. Я не могу препятствовать тому, чтобы их заставили сражаться и убивать. Не могу я и предотвратить их смерть. Но я могу помешать их сердцам претерпеть превращение. Я могу помочь им идти по пути любви и праведности. Хотя бы это я могу сделать.

Антон вертит шляпу в руках. Он ставит ее на учительский стол – по крайней мере, пытается. Он не рассчитал расстояние, и она падает на пол. Несмотря на нервный испытующий смех, он поднимает ее и водружает уверенно на место, затем поворачивается на каблуках и смотрит на учеников. Он не вполне уверен, что ему говорить.

Один из мальчиков восклицает с радостным нетерпением:

– Mein Herr, вы будете учить нас играть музыку?

Антон усмехается.

– С Божьей помощью.

Мальчики и девочки шаркают ногами и возбужденно перешептываются.

С чего лучше начать? Он открывает ближайший ящик и достает оттуда первый инструмент. Он поднимает его повыше, чтобы все дети могли его рассмотреть.

– Это корнет. Красивый, не правда ли? Из всех духовых инструментов он способен брать самые высокие ноты – чтобы этот инструмент заиграл, надо прижать к нему губы.

Он показывает, как нужно, сжимая губы вместе и издавая дребезжащую вибрацию. Дети смеются.

– Я передам его по кругу, чтобы вы могли его прочувствовать. Играть пока не пытайтесь – еще нет. Никто из нас не хочет вернуться домой с головной болью.

Снова смех.

Корнет идет по кругу. Дети взвешивают его в руках, представляют себе, как бы они смотрелись с ним – умелыми и гордыми. Антон извлекает из сундука следующий инструмент.

– Французский рожок. Взгляните, какие завитки и как клапаны отличаются от тех, что наверху корнета. Этот звучит сочно и сладко.

Он называет каждый инструмент и объясняет его роль, какой цели он будет служить в их оркестре. Баритон, тромбон с длинным мундштуком – его ему требуется собрать, пока дети наблюдают. Кларнет и пикколо, гобой и флейта, яркие тарелки, которые вспыхивают, когда он поднимает их. Дети закрывают уши руками, ожидая, что он ударит им друг об друга, но Антон только смеется и передает одну тарелку по классу.

Показав им все инструменты, он говорит:

– Теперь каждый из вас пусть попробует тот, который ему больше понравился, чтобы мы смогли выяснить, кому что подходит. У меня недостаточно инструментов для каждого, так что даже когда сделаете выбор, большинству из вас придется делить инструмент. Я попрошу вашу учительницу фройляйн Вебер помочь мне составить расписание. Как вам такое предложение? Встаньте и постройтесь по росту.

Детям в Сент-Йозефсхайме нравился такой способ строиться. Брат Назарий редко вызывал их по порядку строя, от самого высокого к самому низкому. Иногда он шел в обратном порядке, иногда выбирал кого-нибудь из середины, так что у каждого был шанс стать первым.

Они начинают с одних лишь мундштуков. Антон снимает металлические крышечки с каждого медного духового инструмента; дети пробуют дуть в них по очереди, суетясь, и комната наполняется кряканьем. Ученики заходятся от смеха, звук такой дурацкий, – но Антон отмечает, как быстро они учатся. Вскоре он вкручивает мундштуки обратно в медные конструкции. Дети играют – или пытаются играть; нестройное гудение и слабый визг снова их смешат, но в классе воцарилась серьезная атмосфера. Они честно стараются изо всех сил, чтобы научиться, – каждый из них. Это не похоже ни на что из того, чем им приходилось заниматься прежде. Они с рвением берутся за развитие нового навыка – того, что станет навыком со временем и практикой – они сосредоточены, серьезны, как редко бывают дети. Те, кто не играет сам, подбадривают остальных. Они аплодируют первым попыткам друг друга взять До, и Ля, и Соль. Дух сотрудничества формируется, завязываются свежие бутоны доверия и товарищества. В один прекрасный день, эти бутоны распустятся, расцветут взаимоподдержкой и единством, волшебными силами, которые свяжут вместе новую музыкальную группу.

Два часа занятий пролетают. Пока Кристина Вебер проверяет имена по списку, Антон отпускает половину детей по домам с инструментами – всех, кроме тех, кто будет играть на ударных. Они должны сначала получить разрешение от родителей. Антон не станет преподносить родителям Унтербойингена сюрприз в виде тарелок или малого барабана. Он не будет так жесток; трубы и пикколо уже достаточная пытка.

– На следующей неделе, – говорит он, – каждый из вас должен уметь играть ноты, которые я вам показал, так что практикуйтесь, как следует, и не забудьте встретиться на неделе с вашими напарниками, чтобы обменяться инструментами. Те, кто первыми получил инструменты: вы будете ответственны за то, чтобы напомнить друзьям, как играть правильные ноты. Барабанщики, вы будете практиковаться на своих коленках, пока родители не разрешат вам держать у себя барабаны.

Он показывает им, выстукивая парадидл, пока весь класс не запоминает, даже те, кто не будет заниматься ударными.

Антон направляется домой в синих сумерках, Ал и Пол идут рядом. Пол несет корнет, который мальчики будут делить; он не может удержаться, чтобы изредка не выдуть пару визгливых нот, и каждый раз, как он это делает, кролик выскакивает из-за обочины или стая куропаток шумно поднимается в воздух. Антон едва ли может вспомнить, когда чувствовал такое удовлетворение. Его сердце бьется с насыщенным теплым чувством радости от достигнутого – и с уверенностью, что он заложил фундамент для чего-то чудесного, чего-то, что он создаст. Он ожидал, что вновь стоять во главе класса не принесет ему ничего, кроме боли. Но ему не стоило бояться. В мире, погрязшем в скорби, он нашел небольшую порцию счастья. В такое время это дороже золота.

Когда они подходят к дому, Элизабет спускается по лестнице им навстречу. Антон задерживается в саду, в то время как мальчики бегут вперед, горя от нетерпения показать матери корнет. Она видела его и раньше, но в их руках – никогда. Антон наблюдает, как она сходит вниз по лестнице коттеджа, омываемая бледным лунным светом. Сперва он думает: «Как она прекрасна, с этим серебряным сиянием, сверкающим в темных волосах, словно корона. Она даже симпатичнее, чем Кристина Вебер». Но когда Элизабет подходит ближе, он видит, что ее взгляд суров, рот плотно сжат и изобличает ее беспокойство. Она лишь на короткий миг задерживается, чтобы полюбоваться корнетом. Затем она кладет руку на макушку Пола, прерывая его болтовню.

– Идите в дом, мальчики. Ужин ждет.

Братья с топотом и грохотом поднимаются по лестнице, толкаясь и смеясь. Пол издает финальный визжащий звук на корнете, прежде чем скрыться внутри.

В воцарившейся тишине Элизабет лишь кидает короткий взгляд на Антона. Что-то ужасно не так.

– В чем дело? Что-то случилось с Марией? Она заболела?

– Нет, Мария в полном порядке. Ничего такого, ничего в этом роде, – она бросает взгляд наверх, чтобы убедиться, что дверь дома плотно закрыта и маленькие ушки ничего не уловят. – Я слышала новости сегодня вечером, когда ты уже ушел в школу. Пришла фрау Гертц и рассказала мне.

На один краткий дикий миг он подумал, все еще несясь на волне надежды, что Красный оркестр, наконец, сыграл свой смертоносный аккорд, и кто-то, какой-то избранный убийца, совершил покушение на Гитлера. Но если бы было так – если бы они были освобождены, быстро и неожиданно, Элизабет не выглядела бы такой подавленной.

– Что такое, – говорит он шепотом. – Расскажи мне.

– Это на счет тех студентов в Мюнхене – той группы, которая называет себя Белой розой.

– Да?

– СС арестовали еще двоих студентов сегодня, Антон. Даже не доказано, что они члены Белой розы, их только подозревают в том, что у них были связи с сопротивлением, – она замолкает, смотрит на него, не моргая, со значением. – Ты ведь знаешь, что их казнят.

– Я знаю.

Он чувствует, как в ней поднимается волна раздражения, желание сказать больше. Тем не менее, она колеблется, делая глубокий вдох. Она прижимает пальцы к переносице, словно борется с головной болью или собственными мрачными мыслями. Слова, наконец, прорываются наружу, хотя она и произносит их шепотом:

– Сражаться слишком опасно. Мы не можем противостоять Партии.

– Это слишком опасно, тут ты права. Но мы все равно должны сражаться. В глубине души ты знаешь, что это правильно. Я не забыл про свинину, – а ты помнишь? Ты была вне себя, боясь обидеть эту несчастную, спрятанную семью своим подарком. Я видел, как ты порой разглядываешь наш дом – как твой взгляд скользит по чердаку. Я знаю, о чем при этом ты размышляешь: не могли бы мы спрятать несколько невинных человек там.

– Но я никогда не зашла бы так далеко. У меня есть свои дети, о которых нужно подумать, – наши дети, Антон. Я не могу рисковать их безопасностью. И ты не должен.

Антон знает, что Элизабет права. Но и он не ошибается.

Однажды в Мюнхене он нашел буклет, напечатанный Белой розой. Небольшая вещица, всего пара страниц и к тому же наполовину сожженная и выброшенная за стену, где Антон на нее и наткнулся, как будто тот, кто уронил ее туда, стыдился, что прочитал ее, и пытался уничтожить улику. Но какой стыд эти слова могли пробудить в любой честной душе? То, что он прочитал на обугленном клочке бумаге, до сих пор пылает в его сердце. Он не забыл этих слов – ни одного. Как Святое писание они поднимаются целыми на поверхность его мыслей. Как его свадебная клятва.

Нет ничего более недостойного для цивилизованной нации, чем позволить быть управляемыми, без оппозиции, безответственной хунтой, ведомой примитивными инстинктами. Несомненно, что каждый честный немец сегодня стыдится своего правительства. Кто из нас имеет хотя приблизительное представление о масштабах стыда, который настигнет нас и наших детей, когда в один прекрасный день пелена спадет с наших глаз и самые ужасные преступления – преступления, которые бесконечно превосходят всякую меру – явятся нам при свете дня?

Эти студенты были еще детьми, когда начали движение Белой розы и заложили основу сопротивления. Всего лишь дети, немногим старше Альберта и его друзей. Он помнит то здание в Мюнхене, огромные зеленые буквы, нарисованные на его ровной стене без окон, слова Белой розы: «Мы не будем молчать. «Белая роза» никогда не оставит вас в покое». Когда он наткнулся на граффити, краска еще не засохла и стекала по стене. Он дотронулся до слов пальцами, чтобы почувствовать жизнь в них. Следы яркого зеленого оставались на кончиках его пальцев еще несколько дней.

Эсэсовцы, с их тяжелыми взглядами, их ружьями, черными сапогами, марширующими в ногу – они всех нас могут подвергнуть испытанию. Они могут попытаться сломить дух нашей молодежи, но молодые люди – это совесть Германии, это зубы, впивающиеся в кость. И мы – совесть Германии. Слова Белой розы сейчас еще более истинны, чем были тогда, когда их написали. Чем дольше партия остается у власти, тем усерднее мы должны трудиться, чтобы сдернуть пелену нашего позора.

– Ты не можешь продолжать этим заниматься, – говорит Элизабет. – Что бы ты там ни делал для… них.

Он не сказал ей: «Я лишь посланец, а посланцы, определенно, в наименьшей опасности. Мы лишь переносим слова». Он не сказал ей; лучше пусть ничего не знает. Однажды это незнание может защитить ее, если на то будет милость Божья. Он лишь уверил ее, что его участие не самое важное, да и случается лишь от времени к времени, и это правда. Впрочем, сейчас одного подозрения на любую связь с Белой розой будет достаточно, чтобы стать поводом для ареста. В Мюнхене убьют за сами знаете, кого. Нет смысла пытаться упокоить ее, говоря: «Я в безопасности». Это было бы ложью, – а Антон дал себе слово никогда больше не лгать жене.

Она говорит:

– Я не могу потерять тебя, Антон. Ты нужен мне. Ты нужен мне здесь, в моей жизни.

Он берет ее за руку. Рискует слегка коснуться, проведя большим пальцем по ее суставам. Ее руки огрубели от бесконечной работы.

– Я буду осторожен. Обещаю.

Но он не оставит свое дело. Wir schweigen nicht, wir sind euer boses Gewissen[33].

25

Ясное воскресное утро. Ранние весенние птицы поют так же прекрасно, как пели во времена до войны. Мария, одетая в свое лучшее белое платье, немного напоминающая невесту и готовая к своему Первому Причастию, никак не может оторваться от стола. Элизабет безуспешно пытается отвлечь Марию от каши и яблок, которые ее братья поглощают с обычным для них аппетитом.

– После церкви сможешь позавтракать, – увещевает ее Элизабет. – А до Первого Причастия ничего есть нельзя. Это не положено.

Мария повисает на спинке стула Альберта, давя на жалость:

– Но я так хочу есть!

– Представь себе, как будет тобой гордиться отец Эмиль, – говорит Антон, – если ты будешь храброй и сильной и примешь Причастие на голодный желудок.

Это срабатывает. Мария отходит от стола, пританцовывая и крутясь, так что ее белая юбка поднимается и летит волнами вокруг ее маленьких быстрых ножек.

– Я рада, что приму Первое Причастие от отца Эмиля.

– А от кого же еще? – вставляет Пол. – У нас нет другого священника.

– Но я все равно рада. Он мне больших всех нравится, из всех взрослых, кого я знаю… кроме мамы и Vati.

Антон подозревает, что последнее она добавила, лишь чтобы пощадить их с Элизабет чувства.

– Пойду на улицу поиграю, – объявляет Мария, – чтоб не видеть, как вы тут все едите.

– Лучше не надо, – останавливает ее Антон. – Можешь испачкать свое красивое белое платье, что тогда подумает отец Эмиль?

Она падает на потертый диван, ссутулившись и закатив глаза, всем своим видом показывая, что претерпевает невыносимые страдания.

Ал подвигается к стулу Антона:

– Когда закончишь есть, можешь мне показать, как чистить корнет?

– Конечно. Это не трудно.

– Я занимался, – сообщает Ал довольно. – Я теперь могу сыграть всю октаву, не делая пауз и не задумываясь.

– Я тоже занимался, – вставляет Пол.

– Я слышал вас обоих, оттуда, из сада.

Из ванной Элизабет кричит:

– Просто чудо, что фрау Гертц нас не выставила. Вам, мальчики, не следует подвергать ее такой пытке вашим безобразным гудением.

– Но мы никогда не научимся, если не будем практиковаться, – возражает Пол. – Я хочу однажды научиться играть так же хорошо, как Vati Антон.

– И научишься, – говорит Антон. – Я в этом не сомневаюсь. Когда я был в твоем возрасте, я…

Элизабет появляется из ванной, застегивая нитку жемчуга на шее.

– Куда делась Мария?

Антон и мальчики оборачиваются к дивану, но он уже пуст. Дверь коттеджа открыта, снаружи льется утренний свет.

– О нет, – рычит Ал.

Элизабет прищелкивает языком.

– Идите на улицу и поймайте ее, мальчики, пока она не впуталась в неприятности.

– Я схожу, – говорит Антон. – Мальчики уже одеты для церкви.

На нем пока его рабочие брюки – простые, поблекшего синего цвета, и фиолетовая рубашка, наполовину заправленная.

Он выходит наружу и смотрит вниз с лестницы. Он замечает краешек волана платья Марии, исчезающего за домом. Антон разрешил бы ей поиграть, если бы мог – порезвиться в весеннем тепле. Посмотрел бы хоть, по крайней мере, как она радуется, потому что последующую часть он пропустит – пропустит Первое Причастие своей маленькой дочурки. Он еще не сказал Элизабет, что его не будет в церкви. Вчера вечером, когда он возвращался домой от Форстов, отец Эмиль встретил его по дороге и с рукопожатием передал срочную записку. Никогда раньше его не просили доставить записку в воскресенье. Это, надо полагать, одна из привилегий работы со священником. Но сегодняшнее задание не может ждать, пока пройдет священный день. Нужно сделать это немедленно. Элизабет разозлится и расстроится, когда он ошарашит ее новостью, но ничего не поделаешь. Пламя сопротивления разгорается сильнее с каждым днем; тайные сети кипят внезапной активностью, с интенсивностью, которая равно подогревает его надежду и страх. Что-то должно произойти, и скоро. Мы на пороге больших перемен. Мы можем лишь молиться, что пройдем через испытание живыми и несломленными.

Если бы только он мог задержаться и наслаждаться счастьем Марии еще несколько мгновений, прежде чем ему придется признаться во всем Элизабет и загубить день, – но если Мария испачкает платье, день в любом случае будет загублен.

Он спешит вниз по лестнице, обходит коттедж и перешагивает через сточную канаву, из которой перетекает навоз из Misthaufen. Он рыщет по всему лужку для выпаса, но находит лишь коз, ни следа Марии в ее платьице для Причастия. Затем, когда он снова поворачивается к дому, он замечает девочку. Она шагает по каменной стене, которая образует нижнюю часть дома, где спят животные. Она что-то бормочет себе под нос на ходу. Антон столбенеет и смотрит, вытаращив глаза; Мария балансирует, и ее ручки машут, как лопасти ветряной мельницы. Это выводит его из оцепенения; он огибает угол фундамента дома и направляется туда, где сможет до нее дотянуться. Позвать ее? Покричать, поругаться? Меньше всего ему хотелось бы напугать девочку, а то чего доброго еще свалится.

Мария поворачивает голову, золотые кудри подпрыгивают. Теперь она видит его – косится на него и ускоряет шаг.

– Слезай оттуда, – командует Антон. – Мама разозлится. Носиться повсюду в своем платье для Причастия – о чем ты только думала?

– Я не упаду.

– Я уже с полдюжины раз видел, как ты падаешь.

Он подкрадывается ближе и тянется, чтобы схватить ее, но она удирает из протянутых рук, блестящие туфли весело топают по камням.

– Ты должна спуститься немедленно! Возвращайся в дом и жди, пока остальные члены семьи закончат одеваться. Скоро пора идти в церковь.

– В доме скучно! Не хочу туда идти.

Усилием воли, Антон подавляет гнев и говорит сахарным голосом:

– Я знаю, что скучно, но ты там будешь недолго. Потом пойдешь и повидаешься с отцом Эмилем и будешь стоять перед всеми в своем чудесном белом платьице. Разве ты не ждешь этого с нетерпением? Ну, пойдем со мной, mein Schatz[34]. Давай я помогу тебе слезть.

Но как раз в этот момент дверь с грохотом распахивается, и мальчики бегут вниз по лестнице, выкрикивая имя Марии. В их голосах угадывается нетерпение: Элизабет послала их поймать сестру и призвать ее к порядку. Отвлеченная шумом, Мария поворачивается в сторону братьев и оступается. В один миг она наклоняется в сторону, беспомощно взмахнув руками. Округлившиеся глаза и округлившийся в крике рот занимают все лицо, когда она падает со стены на внутреннюю сторону – где спят животные. Исчезновение маленькой белой фигурки сопровождается невероятным шумом. А еще через мгновение облако зловония поднимается от стока Misthaufen.

Антон мчится к задней части дома и распахивает ворота загона. Он спешит через подстилку из соломы, разметая ее во все стороны. Молочная корова, прикорнувшая в своей постели, вскакивает на ноги с испуганным мычанием. Он находит Марию внизу навозного слива, лежащей ровнехонько в луже мочи и экскрементов. Бедолага проломила тонкие деревянные дощечки, чисто номинальный настил, скрывавший, до настоящего момента, слив и его непрезентабельное содержимое. В первый миг Антон боится, что девочка серьезно ранена, может быть, фатально – так тихо она лежит. Но затем Мария медленно садится. Она смотрит на себя – на платье для Причастия, любовно сшитое Элизабет, а теперь коричневое и вонючее, полностью загубленное. Она делает неправдоподобно глубокий вдох, затем запрокидывает голову и издает долгий пронзительный крик.

Мальчики догоняют Антона в загоне под домом как раз тогда, когда корова выбегает оттуда, напуганная оглушительным криком Марии.

– Что ты натворила! – восклицает Альберт.

Пол вторит ему с плохо скрываемым весельем:

– Мама задаст тебе такую порку, что сидеть на сможешь!

Антон тянется к девочке. Мальчишки делают движение, готовые помочь, но он машет на них.

– Смотрите, тоже не испачкайтесь. У вашей несчастной мамы и так забот хватает.

Он берет Марию на руки, хотя от запаха у него перехватывает дыхание.

– Ты не поранилась?

– Нет, – ревет она. – Но я теперь вся грязная.

– Разве я не говорил тебе, что так и случится?

– Да, но я тебе не поверила! Я не думала, что Бог будет так жесток ко мне в день моего Первого Причастия!

– Бог тут не причем, глупая ты девчонка. Тебе некого винить, кроме себя самой. Вот, к чему приводит непослушание!

Все еще держа Марию на руках, он выносит ее из-под дома. Его рубашка тоже вся запачкана, но тут уж ничего не поделаешь. Он ставит Марию на ноги на траву и оценивает причиненный урон. Грязь повсюду: намокла все передняя часть от лифа до края юбки, измазано лицо, замараны волосы.

Элизабет вышла на крики дочери. Вопли Марии всполошили и фрау Гертц; она бежит из своего дома, безмолвно всплескивая руками. Она задыхается от бега и от волнения может лишь кудахтать, в то время как Элизабет теряет дар речи от шока.

После нескольких мгновений бесполезных попыток вымолвить хоть слово, Элизабет наконец усилием воли возвращает себе способность говорить.

– У нас всего полчаса до выхода из дома в церковь! Мария, ты меня в могилу сведешь!

На глаза у нее наворачиваются слезы. Антон удивлен – он ни разу не видел ее плачущей с того дня, в переулке, когда он играл на корнете.

– Что же нам теперь делать?

Фрау Гертц берет Элизабет под руку успокаивающим жестом.

– Не волнуйся, дорогая. Все не так плохо, как кажется. У меня осталось мое старое платье, в котором я принимала Первое Причастие; я помню точно, где оно лежит. Оно должно подойти Марии. Оно, конечно, старомодное, но сойдет.

– Я хочу быть в этом платье, – всхлипывает Мария, – оно такое красивое.

Пол говорит:

– Уже нет.

Это заставляет Марию расплакаться пуще прежнего. Элизабет дает Полу подзатыльник, так что его светлые волосы взъерошиваются. Мальчики кусают губы, чтобы сдержать смех.

– Пойдем-ка со мной, – фрау Гертц уводит Элизабет в направлении фермерского домика. – Вычистим ее и оденем. Времени достаточно, не трясись. Альберт, беги вперед и наполни большую медную ванну, которая у меня в кухне. Вода будет холодная, нагревать некогда. Но надо отмыть ее волосы. Они все в навозе. Антон, ты веди Марию.

Когда фрау Гертц удаляется, Элизабет оглядывает Антона.

– Как только посадим Марию в ванну, тебе тоже надо будет переодеться, Антон. Она перепачкала тебе всю рубашку, в церковь нельзя идти в таком виде.

Антон переодевается, когда у него появляется такая возможность. Но когда он через пару минут после этого заходит в дом фрау Гертц, на ней все еще не нарядная воскресная одежда.

Укутанная в большое полотенце и дрожащая, Мария клонится над гладильной доской, ее волосы распределены по всей длине. Ее уже, как следует, отдраили; фрау Гертц может творить чудеса, когда без этих чудес не обойтись. Элизабет обхватила Марию за талию обеими руками, стараясь удержать ее, чтобы не елозила. Фрау Гертц прикладывает горячий утюг к волосам Марии. Ютюг шипит, как змея, и облако пара поднимается в воздух, оставляя капельки влаги на оконном стекле.

– Я как раз собиралась гладить вещи, когда услышала крики Марии, – сообщает фрау Гертц. – Утюг уже был разогретый. Это удача; иначе нам бы не высушить ее волосы вовремя. Боюсь, Мария, сегодня кудрей у тебя не будет, но прямые волосы все равно лучше, чем навозные волосы.

Альберт и Пол сидят по краям дивана фрау Гертц, накрытого бархатом. Между ними лежит вопиюще старомодное платье для Причастия, впервые с давних времен извлеченное на свет Божий. Ткань от лет пожелтела, Антон чувствует запах нафталина.

– Не дергайся, – велит Элизабет Марии, – если не хочешь обжечься об утюг. Отличное будет дополнение к сегодняшнему дню, а?

Она бросает взгляд на Антона.

– Ты ведь не собираешься идти в церковь в этом, правда?

Он чувствует себя, как собака, испортившая ковер.

– Я… я не иду в церковь, Элизабет. Мне нужно работать – в Вернау.

Она смотрит на него, открыв рот.

– Не идешь? Антон! Мало того, что ты работаешь в праздник, так ты еще и собираешься пропустить Первое причастие своей дочери?

– Прости. Если бы у меня был выход…

– У тебя есть выход. Иди в церковь. Не бросай свою семью из-за какой-то работы.

Им нельзя обсуждать это перед фрау Гертц и детьми.

– Ты ж знаешь, я не могу. Эта работа слишком важна.

Что подумает фрау? У нее нет причин полагать, что Антон занимается чем-то, кроме преподавания музыки. Она просто занимается своим делом, продолжает выжимать влагу из волос Марии, пока так капризничает и сопротивляется.

– Мне жаль, – говорит Антон. – Я придумаю, как загладить вину перед тобой. Перед всеми вами.

Элизабет больше не смотрит на него. Выражение ее лица – насколько он может разглядеть, когда оно отвернуто от него – суровое и бескомпромиссное.

– Извиняться тебе надо перед Марией, а не передо мной.

Марию, похоже, новость не слишком опечалила.

– Почему мне нельзя идти с кудрявыми волосами?

Затем, когда фрау Гертц толкает ее лицо снова вниз, она кричит Антону:

– Если ты собираешься в Вернау, я хочу бумажных кукол!

– Принесу тебе несколько бумажных кукол, чтобы отметить твое Причастие. Мальчики, помогите маме присматривать за Марией. Не дайте ей влезть в еще какие-нибудь неприятности.

Он наклоняется, чтобы поцеловать Элизабет в щеку, но она отстраняется.

– Лучше иди.

Она бросает на него один холодный взгляд, и затем снова отводит глаза. Но он замечает в них не только злость. Еще и страх.

26

В Вернау все магазины закрыты. В аллее, на которой назначена встреча, Антон умудряется найти несколько выброшенных швейных каталогов возле урны. Обложки поблекли, но картинки внутри – изображения дам в нарядных платьях и мужчин в шитых на заказ костюмах – достаточно яркие и жизнерадостные, чтобы понравиться любой девочке. Он запихивает каталоги подмышку и направляется к автобусной остановке, ища взглядом свой контакт.

Он замечает Детлефа Пола еще до того, как тот видит его. В этот раз у Пола тросточка – он обожает добавлять всякие небольшие детали к своим маскировкам, хотя никакой переносчик посланий особо не полагается на маскировку. Пол шагает с таким достоинством, словно король со свитой. Он периодически останавливается посмотреть витрины магазинов; глядит на свои часы с видом человека, которому некуда спешить, потом снова убирает их в карман. Когда они проходят мимо друг друга по тротуару, Антон и Пол приподнимают шляпы, как сделали бы вежливые незнакомцы. Из другой руки Антона падает сложенная бумажка; конец трости Пола тут же опускается на нее, пригвоздив к мостовой.

– Чудесное воскресенье, – замечает Пол.

– Оно было бы еще чудеснее, если бы моя жена не мечтала освежевать меня живьем.

Пол поджимает губы. Слишком поздно, Антон вспоминает, что этот человек однажды сказал ему в Кирхгейме: «Не рассказывай мне, есть ли у тебя семья».

Он вспыхивает. Какая беспечность с его стороны.

– Мне пора.

Но когда он уже поворачивается, чтобы уйти, герр Пол тихо говорит, как будто не может держать это в себе – как будто это тяготит его:

– Какая жалость на счет Эгерланда.

Антон оглядывается.

– Что случилось? Я не слышал новостей. В нашем маленьком городе, знаете ли, мы не всегда узнаем о том, что происходит в мире за его пределами.

Но мы слышали про студентов, арестованных за общение с создателями Белой розы. Страх все еще нависает над Антоном – и над Элизабет тоже.

– Чехи дали отпор, – говорит Пол. – Протестная группировка. Долго они не протянут, рейх скоро разгромит их. Но на данный момент они выгнали, по меньше мере, сотню немецких семей, а может, и больше.

– Как жаль, – соглашается Антон.

Пол приподнимает бровь.

– Все эти люди изгнаны из своих домов. Женщины и дети бродят по деревням, бездомные, голодные. Я слышал, они спят в сараях, когда им удается их найти, и едят траву. Как скот.

Картина трагедии постепенно проясняется перед мысленным взором Антона, мрачная и четкая. Теперь он говорит с настоящим чувством:

– Какой ужас. Можно что-то сделать, чтобы помочь им?

– Им нужны дома, беднягам, по крайней мере, до тех пор, пока земля не будет снова отвоевана, и они не смогут вернуться в Эгерланд. В том случае, если чехи оставят что-то для изгнанников – что-то, что можно назвать домом. Я слышал, разрабатывается какой-то план по транспортировке их сюда, в сельскую местность в Вюртемберге, где они снова будут предоставлены самим себе.

– Так себе план.

– Да, так себе. Но мы ничего лучшего от нашей верхушки и не ожидали, не правда ли?

Пол пододвигает своей тростью записку поближе. Когда Антон уйдет, он наклонится и поднимет ее. Он пойдет к своему следующему контакту, слова будут течь, тонкой струйкой, тихим потоком. Пол снова приподнимает шляпу:

– Я лучше пойду.

– И я.

– Берегите себя, mein Herr.

* * *

К тому времени, как Антон добирается до дома, уже после заката, его пальто насквозь промокает от весенней мороси, и холод пробирает его до костей. Но дождь и прошедшие часы остужают гнев Элизабет. Она поднимает на него взгляд, когда он входит, и когда он наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку, женщина не отворачивается. Что бы она ни готовила, пахнет вкусно: аромат острый, но смягченный щепоткой корицы, которую она так ревностно бережет. Дети уже пошли спать.

Антон достает из пальто швейные каталоги и складывает их ни столе стопочкой, очень аккуратно, как Элизабет любит.

– Как прошло Причастие?

Элизабет слабо улыбается.

– Мария хорошо справилась. Она отнеслась ко всему серьезно, слава Богу. И к церемонии она подошла с уважением. Ты бы ей гордился, если бы видел.

– Я всегда горжусь моей Марией. – Он вешает промокшее пальто на крючок у двери, затем листает один из каталогов. – Эти она может резать столько, сколько душе угодно.

– Ей это понравится. Садись, я подогрела тушеное мясо. Когда я заметила, что идет дождь, решила, что ты ужасно замерзнешь, пока доберешься до дома.

Мясо вкусное, и корица была добавлена специально для него – Антон в этом уверен. Оторвавшись от еды, он говорит:

– Мне жаль, что я пропустил такой важный для Марии день. Если бы это была любая другая работа, я бы отложил ее до понедельника.

– Я знаю.

Она вздыхает, совсем обессиленная, и опускается на стул возле Антона.

– Я рада, что Мария не расстроилась из-за твоего отсутствия.

– Мне жаль. Это было непростым решением.

Какое-то время она смотрит молча на стол.

– Я беспокоюсь, Антон, – как часто ты будешь предпочитать свою работу семье? Где ты проведешь линию? Когда мы будем важнее, чем это?

Как ей объяснить? Он не может отделить долг перед сопротивлением от долга перед семьей. Они – два здания в его сердце, построенные из одного камня. Он сражается, потому что любит свою семью и хочет верить, что они увидят лучшие дни. Он не может ничего объяснять там, где дети могут подслушать. Он лишь может взять ее руку в свою на короткий миг, – это все, что она ему позволит, – или похлопать ее по плечу в знак молчаливого обещания быть вместе.

– Я слышал новости об Эгерланде. Чехи отвоевали власть. Они выгнали всех немцев, каких смогли найти. Столько людей лишились домов – женщины, дети, – у меня все внутри переворачивается, когда я думаю об этом.

Лицо Элизабет вытягивается от жалости.

– Несчастные люди. Здесь, в деревне, мы немногое имеем, но представь себе, каково это – быть изгнанным из дома, остаться вовсе ни с чем.

– Тут, видишь ли, вот еще что: НСДАП планирует привезти беженцев сюда.

– Что, в Унтербойинген?

– Не прямо сюда. Их привезут на поезде в Вюртемберг.

– А потом?

Антон пожимает плечами.

– Потом, наверное, бросят их на произвол судьбы – влачить свое существование среди полей и лесов.

– Как Партия может так поступить? Как будто они нечистые.

Она произносит это слово со всем гневом, которого оно заслуживает. Только волки из Партии могут думать о ком-либо, что он нечист, – да еще такие, как Бруно Франке, трепещущие желанием лизать подошвы сапог Гитлера.

– Они немцы, полноправные граждане, имеющие все права на защиту со стороны рейха, согласно декретам самого же рейха. Мне отвратительно думать, что кто-то поддерживает этих дьяволов – даже теперь, когда они собираются выбросить немецких матерей и детей, как мусор, на помойку. Мне тошно от этого.

– Думаю, они – Партия и ее сторонники – оправдывают это войной: где мы найдем деньги, чтобы позаботиться о беженцах?

– Деньги не должны иметь значения. Правильно было бы позаботиться о них. И так должно быть сделано, неважно, какой ценой, неважно, кто должен принести жертву ради этого.

Он снова берет ее за руку.

– Когда, mein Schatz, режим поступал так, как должно?

– Никогда.

Слезы сверкают в ее глазах. Она отворачивается, застыдившись, и вырывает свою руку из руки Антона. Вытирает глаза прежде, чем слеза успеет скатиться.

– Никогда, Антон. С самого начала они творили лишь зло. И мы с этим мирились – все мы, вся страна. Мы могли их остановить давным-давно, но мы этого не сделали. Мы закрывали лица руками. Твердили себе: «Это не сможет так продолжаться. Им не позволят. Кто-то остановит это, кто-то должен. Рейхстаг, или убийца, или Томми. Или сам Бог. Этому не позволят так продолжаться». Но это продолжилось, и теперь кажется, что этому не будет конца. Мы не можем вернуться назад, чтобы все это прекратить; мы упустили наш шанс. Кто мы после этого? Что о нас подумает Господь, когда мы предстанем перед Его судом?

Антону нечего на это ответить, нет слов утешения, которыми он мог бы ее успокоить. Шанс упущен; сотни других шансов лежат в пыли за нами. Мили, которые мы могли бы прошагать, протестуя; голоса, которые мы могли бы подать. Милосердие, которое мы могли бы проявить, но не сделали этого, опасаясь того, что скажут наши соседи. Нам не остается ничего иного, как твердо стоять на том небольшом клочке земле, который у нас еще остался. Сказать Партии: «Вы уже зашли слишком далеко. Дальше вы не пройдете». Мы будем держаться, даже зная, что станем пылью под их ногами. Будем зерном на жернове мельницы. Но пока мы не падем, мы будем держаться.

Элизабет смотрит вверх, на оштукатуренный потолок. Ее взгляд притягивается, как некий инстинктом – или надеждой – крошечным пространством наверху, пустым чердаком, который она отсюда видеть не может. Но знает, что он там.

– Наш чердак, определенно, слишком мал, – замечает Антон тихо. – Весь этот дом лишь немногим больше спичечного коробка. В пространстве над нашими головами даже нет места, чтобы человек выпрямился в полный рост. Что это будет за жизнь, ползать на четвереньках?

– Но это все-таки жизнь.

Он слышит, как не пролитые слезы дрожат в голосе его жены.

– И, Элизабет… если о нас разведают, СС заберут наших детей. Ты это знаешь.

Они заставят нас смотреть, как расстреливают наших сыновей и нашу храбрую маленькую дочурку. Они положат твою руку на ружье и заставят нажать на курок.

– Я знаю, – говорит Элизабет. – Я не сделаю этого, Антон, – я не стану никого прятать от Партии. Я никогда не буду рисковать детьми. Но это будет преследовать меня всю жизнь, тот факт, что я этого не сделала. Что я даже не попыталась.

Новая мысль приходит ей в голову. Она выпрямляется на стуле, и теперь от слез не осталось и следа.

– Но люди из Эгерланда. Беженцы. Ты сказал, они приедут сюда, в Вюртемберг. Мы должны впустить их, раз мы не можем принять евреев, или цыган, или поляков.

Он осмысляет, медленно переваривает новую информацию.

– Может ли это не понравиться Партии? Мне хочется верить, что они это позволят, но что если они решат, что мы каким-то образом перешли им дорогу – помешали их планам?

– Ты переходишь им дорогу каждый день, насколько я могу судить.

– Но я делаю это тайно. А такое нам ни за что не скрыть, Элизабет, если мы приведем беженцев в свой дом.

– А кто нам что может сказать? Какие тут могут быть возражения? Эгерландцы – такие же немцы, как мы; мы не будем помогать кому-то из нечистых.

– Если мы пригласим к себе эгерландцев, то привлечем внимание к Унтербойингену.

Мы больше не будем невидимы. Это все равно, что посветить фонариком в ночное небо.

Элизабет некоторое время размышляет, потирая губы кончиками пальцев, глядя куда-то вверх, мимо потолка, в то пространство, которое она не может увидеть.

– Ты прав, это привлечет к Унтербойингену внимание всей Германии. Поэтому нам необходимо заручиться поддержкой всего Унтербойингена. Все должны согласиться, или никто из нас не в праве это сделать.

– Я собирался завтра утром первым делом навестить отца Эмиля. Хочу извиниться за то, что пропустил Причастие Марии. Пожалуй, стоит обсудить это дело с ним.

– Хорошо бы. Если кто и может убедить весь город помочь беженцам, так это отец Эмиль.

В этот раз, когда Антон берет ее за руку, она позволяет ему подержать ее немного дольше.

– Ты заслуживаешь мужа получше, чем я, – говорит он. – Такого, который всегда рядом, когда нужен. В любой момент, когда ты захочешь.

Элизабет не отвечает, лишь сжимает его пальцы. Но в этом прикосновении он чувствует пробивающееся сквозь обычную ее холодность тепло.

27

Отец Эмиль созвал собрание, и вся церковь Святого Колумбана шумит. Каждый мужчина и каждая женщина деревни, все, кто мог прийти, сейчас здесь. Неф сотрясает беспрерывная болтовня, и, несмотря на то, что потолочные арки уходят высоко вверх над их головами, воздух тяжелеет из-за дыхания и тепла стольких людей.

Элизабет, идущая под руку с Антоном, крепче вцепляется в него от удивления, когда они заходят.

– Я не ожидала, что столько народу придет на встречу.

– Ты сама сказала, – отвечает Антон, – что отец Эмиль может тронуть сердца.

Она беспокойно оглядывается по сторонам. Антон тоже это видит: возбужденную жестикуляцию мужчин, громкие голоса, сочувственные кивки женщин. Отец Эмиль создан был для этой работы.

– Кажется, они против, – шепчет Элизабет Антону, когда он проводит ее к передней скамье.

– Некоторые, определенно, против. Но не надо терять веру, дорогая. Давай дадим отцу шанс совершить одно из своих чудес прежде, чем мы отчаемся.

Они усаживаются возле фрау Гертц, как раз когда отец появляется из-за резного экрана. Он подходит к кафедре, и неф приходит в движение. Жители деревни спешат на свои места; слышны шепот и шарканье, будто ветер проносится по лесу.

– Мои друзья и соседи, мои братья и сестры, – начинает Эмиль с улыбкой. – Я так рад видеть вас здесь этим вечером. Я знаю, это необычно – собраться вот так, но мы в необычной ситуации – или вот-вот в ней окажемся, должен сказать.

Бормотание снова слышно в нефе, с различимыми нотками протеста. Но оно затихает так же быстро, как зазвучало. Кто-то шикает со скамьи:

– Пусть отец сперва скажет, а потом уж будете судить.

– Многие из вас уже слышали ужасные новости об Эгерланде, – подытоживает Эмиль. – Должен с сожалением подтвердить, что это правда: чехи восстановили свою власть и выгнали немецкие семьи из их домов. У нас есть основания полагать, что беженцев перевезут в Вюртемберг. Член нашей общины, – отец Эмиль не смотрит на Антона или Элизабет, – предложил открыть наши дома нуждающимся и приютить эгерландцев. Я собрал вас здесь сегодня в надежде прийти к консенсусу и действовать как одно целое в этом вопросе.

С другой стороны от прохода Бруно Франке поднимается с места. Антон старается не хмуриться, пока слушает, как этот человек говорит – как он вопит:

– Это ужасная идея. Нам не следует даже думать об этом.

Сжавшись возле мужа, фрау Франке не отрывает взгляда от пола. Это маленькая женщина, кутающаяся в темную шерстяную шаль, со здравомыслящим и бледным лицом. Когда женщина слева от нее что-то шепчет ей на ухо, фрау Франке вздрагивает, как будто даже просто близость другой женщины обжигает ее.

«Бедняжка, – думает Антон. – Что за жизнь у нее, должно быть, раз она связана с городским гауляйтером? Знает ли она, как ее муж ведет себя с женами и незамужними девушками деревни?»

Один из братьев Копп встает тоже.

– Будет вам, герр Франке. Он же не предлагает нам отвернуться от женщин и детей в беде?

Антон слышит много голосов в поддержку – Абтов и Шнайдеров, Булочницы и двух ее розовощеких дочек.

Но другие голоса кричат: «Бруно прав! Это плохая идея – опасная!»

Антон борется с желанием повернуть голову и посмотреть, кто выкрикнул этот бред. Но он не может привлекать к себе внимание, когда рядом гауляйтер. Он заставляет себя спокойно сидеть на месте, взгляд прикован к священнику за кафедрой.

Эмиль воздевает руки и ждет, пока воцарится тишина. Но Бруно Франке остается стоять.

– Герр Франке, – говорит священник, – пожалуйста, скажите нам больше. Если мы поймем, почему именно вы обеспокоены, тогда, быть может…

Мебельщик прерывает Эмиля на полуслове нетерпеливым кивком головы.

– Нам не нужны еще голодные рты здесь, в Унтербойингене. Если мы впустим огромное стадо бродяжек, они проглотят нас вместе с нашими домами.

– Бродяжек? – восклицает фрау Абт. – Побойся Бога, ты говоришь о маленьких детях, а не о собаках.

Женщина, сидящая рядом с четой Франке, добавляет:

– Проявите человечность, Бруно.

Когда она толкает локтем фрау Франке, та лишь укутывается сильнее в свою шаль.

Янц Эссерт поднимает голову.

– Франке прав. Здесь, в этом городке, мы смогли укрыться от бед. Беженцы усложнят нам жизнь. Кому нужно лишнее беспокойство?

Ропот негодования поднимается, как прилив. Кто-то перекрикивает шум:

– Мы не можем отвернуться от людей в беде!

Теперь больше людей поднялись на ноги в поддержку Мебельщика – мужчины и женщины, вот уже шесть, семь. Потом десять, двенадцать. Антон и в страшном сне не мог представить, что у гауляйтера столько сторонников. Он взбудоражено оглядывается по сторонам, силясь запомнить их лица и имена. Однажды его жизнь может зависеть от того, чтобы занять нужную сторону по отношению к друзьям Бруно Франке.

Франке продолжает:

– Слушайте, слушайте, вы все. Давайте не будем пороть горячку. Я не бессердечный ублюдок, – ноги Элизабет вздрагивают, и Антон опасается, что сейчас она вскочит с места и возразит этому человеку. – Но давайте трезво взглянем на ситуацию. Мы здесь, среди наших маленьких ферм и магазинов, имеем ровно столько, сколько нужно, чтобы оставаться в здравии и моральном благополучии. Если мы откроем дома эгерландцам, то каждый из нас будет слишком много расходовать. У нас не останется излишков для торгового обмена. Мы вернемся к тому, что будем жить на одни пайки и ничего более. Вы этого хотите?

Элизабет вскакивает на ноги, прежде чем Антон успевает ее остановить. Она смотрит на Франке через проход, дрожа от злости и отвращения.

– Все в Германии затянули пояса, – говорит она. – Мы можем сделать то же самое. Мы сравнительно легко переносили войну здесь, в Унтербойингене. Теперь пришло время, чтобы мы поделились своей удачей с теми, кому повезло меньше.

Ее слова приветствует одобрительный рев; от него по позвоночнику Антона пробегают мурашки восторга.

Франке лишь хмыкает с издевкой:

– Вы достанете еду изо ртов своих детей, чтобы отдать ее незнакомцам?

Она ни на миг не колеблется с ответом:

– Я скорее отправлю детей в кровать голодными, чем буду учить их жестокосердию. Что толку в удобной жизни, если в ней нет любви и сострадания?

– Слышали?! – выкрикивает кто-то с восхищением.

Неф взрывается аплодисментами.

Но те, кто был на стороне Бруно Франке, еще не готовы сдаться.

– Мы даже не знаем, что за люди эти эгерландцы, – замечает Янц.

Стоящий рядом с ним мужчина – Гофер Фойгт – кивает с энтузиазмом:

– Это правда. Они незнакомцы; кто знает, что у них на уме?

– Что у них на уме? – восклицает Элизабет. – Герр Фойгт, как вы можете говорить такое? Они бездомные! В ваших устах это звучит так, словно у них есть выбор – словно они планируют вторжение!

– А касательно того, что они за люди, – добавляет один из Коппов, – так они немцы. Что еще о них нужно знать?

– Множество неприглядных типов называло себя немцами. – Франке оглядывает церковь с лукавым видом, всю бормочущую толпу. – Множество нечистых типов. Они не становятся немцами только потому, что они так себя называют.

– Это правда, – говорит Гофер. – Послушайте, все вы. Как мы можем быть уверены, что эгерландцы не приведут с собой евреев или цыганских крыс?

Антон хватает Элизабет за руку, чтобы она не сказала что-нибудь в сердцах. Он предугадывает, каким может быть ее ответ сгоряча, потому что он горит и на его языке: «Я бы впустила к себе и евреев, если бы могла – и была бы счастлива, что мне выпала такая возможность». Но таких вещей говорить здесь и сейчас не нужно. Не тогда, когда прищуренные глаза Франке метают взгляды по всему помещению, выискивая симпатизирующих не той стороне и предателей.

– Спокойствие, – вступает Эмиль с кафедры. – Спокойствие, друзья мои, спокойствие. Отрадно видеть, что у нас всех эгерландцы вызывают столько эмоций. Однако мы должны решить, как лучше поступить. Потому что беженцы прибудут в Вюртемберг, нравится нам это или нет. Предложим ли мы им укрытие или дадим скитаться по деревням, предоставленным самим себе?

Антон осторожно поднимается и встает рядом со своей женой.

– Есть еще одно соображение, которое никто пока не упомянул. Здесь, в Унтербойингене, мы оставались в основном незаметными – но если мы впустим эти семьи в наши дома, так уже не будет. В больших городах узнают имя нашей тихой деревушки. О нас напишут в газетах; о нас будут говорить по радио. Мы больше не будем невидимыми, как прежде. Готовы ли мы принять такой риск?

– Нет! – кричит Франке, и его сторонники вторят ему, потрясая кулаками над их головами.

Но когда снова становится тихо, Элизабет продолжает:

– То, что говорит Антон, правда. Мы должны быть готовы поступиться своей безопасностью. Но спросите себя: если вы бросите бездомных на произвол судьбы, без укрытия, сможете ли вы смотреть на себя в зеркало без стыда? Если вы сделаете то, что просто, вместо того, что правильно, сможете ли вы жить с поднятой головой, сможете не прятать глаза, когда ваш супруг или супруга назовет вас по имени? Если вы отвернетесь от детей, которые будут погибать от голода в полях, сможете ли вы когда-либо дотронуться до лица собственного ребенка без чувства отчаяния?

– Спросите себя: здесь, в Унтербойингене, мы хорошие люди или нет? Следуем ли мы заветам Христа и заботимся ли о наших братьях – даже тех, которые среди нас чужаки? Или мы эгоистичны, как Иуда, и готовы продать то, что свято и праведно за несколько серебряных монет?

Теперь вся остальная часть деревни поднимается с мест, выкрикивая слова поддержки Элизабет и эгерландцам.

Сердце Антона заходится от гордости, но он крепче сжимает руку Элизабет. Он чувствует взгляд Бруно Франке на своем лице – и на лице Элизабет, мрачно оценивающий взгляд. Антон не станет смотреть на гауляйтера – пусть себе барахтается в своем поражении. Но он отмечает про себя всех мужчин и женщин, которые выскакивают из церкви следом за Мебельщиком. Никогда бы он не подумал, что эта безмятежная маленькая деревня приютила столько ненависти. И никогда ему не придумать, что с этим поделать.

Большая часть города поддержала идею; только Франке и горстка его сторонников открыто выступили против. Даже жена Бруно Франке – измученная и печальная, не глядящая в глаза другим женщинам – остается в церкви. Она тоже за то, чтобы помочь беженцам.

С кафедры отец Эмиль ловит взгляд Антона и улыбается. Вопрос решился. Унтербойинген откроет двери и впустит беженцев.

28

Плечом к плечу, Антон и Эмиль отдыхают в саду, прислонившись спинами к стволу самого большого дерева. Дым из трубки Эмиля поднимается и вьется среди молодых листьев. Пятнышки света играют в догонялки друг с другом, скачут туда-сюда между лужицами фиолетовых теней. Трава в саду зеленая и сочная, а там, где сидит Антон, она усыпала завитками мягкого бледного дерева. Сосновый брусок в руках Антона превратился в гарцующую лошадку – подарок для девочек из Эгерланда.

– Ты гениально обращаешься с ножом для резьбы по дереву, – говорит Эмиль.

Он медленно выдыхает струйку дыма.

– Ты об этом? – Антон ставит лошадку в траву; она заваливается на бок. – Боюсь, я вынужден не согласиться. Это едва ли достойная резьба по дереву. Так, выстругивание, и ничего больше.

– Ты всегда умел так строгать дерево?

– Отец научил меня, когда я был еще мальчишкой.

Он снимает небольшой слой с одного из копыт. На этот раз лошадка остается стоять на ногах.

– Тебе надо научить этому своих мальчиков.

Антон смеется:

– Скорее, я чему-то могу научиться у Ала и Пола, чем они у меня. А они прирожденные учителя. Взгляни на них.

На другом конце сада, в такой же полосе тени, мальчики устроились на старом тонком покрывале с двумя детьми беженцев, Милли и Элси, которые пришли жить на ферме вместе с матерью, фрау Горник. Альберт показывает им, как играть на корнете. Он демонстрирует, как взять высокую чистую ноту. Он зажимает один из клапанов, и нота меняется. Милли и Элси переглядываются, хихикая, а когда одна из них берет корнет из рук мальчика, он отшатывается, словно обжегся. Девочки – близняшки, и так похожи, что Антону никогда не удается их различить. Они одного возраста с Альбертом, и то, как в их присутствии Ал краснеет и запинается, говорит о том, что каждая из них поцеловала его раз или два, пока никто не смотрел. Одна из девочек пытается играть. Корнет издает слабый тщедушный свист, и дети заливаются смехом.

Эмиль вздыхает.

– Какое счастье видеть молодежь, которую переполняет радость. При том, что этим девочкам пришлось перенести – потерю дома, ужасы войны – чудо, что это не нанесло им вреда.

– Я постоянно поражаюсь способности детей приспосабливаться.

– Я думаю, тебе это часто приходилось наблюдать, когда ты преподавал в ордене.

Антон кивает. Он собирает сосновые завитушки и складывает в аккуратную кучку. Он все еще не любит говорить о днях в Сент-Йозефсхайме – о том, чем они закончились.

– Этот труд, который взяла на себя Элизабет – открыть свой дом для других, – он так ей подходит.

Антон следует за взглядом Эмиля к открытому двору перед их старым коттеджем. Элизабет и фрау Горник занимаются стиркой; они закатали рукава и закрыли платья плотными льняными фартуками; они плескаются в корыте и натирают белье на стиральной доске, хихикая, как двенадцатилетние девчонки. Мария лепит куличики из грязи у их ног.

– Я никогда не видел Элизабет такой счастливой, за все время, что знаю ее, – признается Антон. – Ей ужасно нравится фрау Горник, как видишь. Они стали прямо как сестры. Муж фрау Горник умер несколько лет назад, еще до того, как война разошлась в полную силу – совсем как первый муж Элизабет, так что у них есть что-то общее. Но это больше, чем просто симпатия к нашей гостье.

– Да, – говорит Эмиль. – Я всегда знал, что у нее горячее сердце, но не подозревал, что в Элизабет скрыто столько любви, – не подозревал до этого момента, когда она смогла по-настоящему стать полезной для нуждающихся. Она находит силу в любви.

Снова Антон молча кивает. Элизабет, кажется, готова любить всех, полно и самозабвенно – всех, кроме него. Если бы он знал, как завоевать ее сердце, то уже сделал бы это.

Эмиль говорит:

– Элизабет была бы одной из тех храбрецов, которые прячут в своих домах евреев, если бы ей не нужно было думать о детях. Только из-за малышей у нее не было возможности открыть свое сердце всем, кому это нужно. Но все равно, какое у нее большое сердце. Но дети, конечно, это самое главное – такими Господь создал матерей. Я думаю, Ему лучше знать.

– Все равно она смелая – даже если у нее на чердаке не прячутся евреи. Но я знаю, что она сделала бы больше, спасла бы больше людей, если бы могла. Это гложет ее – понимание, что надо каждый раз выбирать между своими детьми и чьими-то еще.

Это гложет и мою душу.

– Я очень ей восхищаюсь. Жизнь ее не баловала: потерять первого мужа, столкнуться с бедностью с тремя детьми на руках. И все же она никогда не впадала в отчаяние. И то, как она отстаивала эгерландцев – как она восстала против Бруно Франке…

– Я боюсь этого человека, – говорит Антон. – Я могу тебе в этом признаться.

Эмиль смотрит на свою трубку. Он кивает, выдыхая.

– Я боюсь его и ненавижу.

– Антон, мы не должны никого ненавидеть.

– Я знаю.

Ненависть – пустая, бесполезная вещь. Она и так слишком терзает этот мир.

– Можешь назначить мне за это покаяние, когда я в следующий раз приду на исповедь.

Эмиль улыбается. Он выдувает колечко дыма.

– Знаешь что? Я всегда хотел научиться выдувать колечки из дыма – годами учился, и у меня так и не вышло. А теперь я делаю их, даже не задумываясь.

Дети несутся к ним через сад.

– А, – говорит Антон, – этих-то девочек я и хотел видеть.

Он поднимает деревянную лошадку; Милли или Элси берет ее, и обе девочки молча восхищенно ее рассматривают. Они кусают нижнюю губу точно так же, как когда улыбаются.

– Vati Антон, – обращается к нему Пол, – можно нам взять с собой Милли и Элси на рынок в рыночный день?

– Они хотят посмотреть, как мы торгуем, – добавляет Ал.

– Я думаю, это хорошая мысль. Ал, ты самый подходящий человек для того, чтобы показать, как заключаются сделки.

Веснушки Ала становятся незаметны по мере того, как его лицо заливает густая краска. Он не глядит на близняшек, но кивает и отвечает:

– Я покажу.

– Я, возможно, пойду с вами, если вы не против, – говорит отец Эмиль. – Мне нужно кое-чего раздобыть из вещей первой необходимости. У меня в церкви остановились шестеро одиноких мужчин из Эгерланда, спят на спальниках в нефе. С ними довольно быстро заканчиваются свечи и хлеб. Вас не смутит, мальчики, – и девочки тоже – если я пойду с вами?

– В нашей семье тебе всегда рады, дружище, – отвечает Антон. – Нет нужды спрашивать.

* * *

Когда они доходят до рыночной площади, Ал передает корзину с яйцами одной из девочек Горник. Он ведет Пола и близняшек в самую толпу, объясняя на ходу:

– Эти яйца – лучшие в городе, потому мои куры самые лучшие, так что, как вы понимаете, за них можно больше получить. Нам надо следить за тем, чтобы в обмен получать только лучшее.

Голос мальчика заглушается шумом рыночной площади. Антон остается с отцом Эмилем; Элизабет и фрау Горник уже нашли компанию других женщин. Они собираются обсудить то, что Марии нужны туфли побольше. У кого найдутся детские туфли для обмена, а кому нужна маленькая пара обуви, ношенная, но все еще годная?

– Я уже несколько недель не был на рынке, – говорит Эмиль. – Герр Дерихс все еще торгует свечами?

– Самыми лучшими в Унтербойингене. Он недавно приболел, но даже и так…

Антон резко замолкает. За возней и шумом толпы вдруг слышен радостный звук. Прыжки и подскоки ритма, веселые улыбающиеся ноты медных духовых инструментов. Он и Эмиль пробираются через площадь – и там, с краю от толпы, при входе на небольшую аллею, он видит кучку своих учеников, играющих марш. Их глаза сияют, когда они видят своего учителя. Некоторые из них краснеют. Но они не перестают играть. Даже когда некоторые нотки выходят фальшиво. Все больше людей собирается рядом с Антоном и священником, смотрят, слушают, ненадолго останавливаются и забывают о своих заботах, чтобы насладиться минуткой чистой радости. Когда марш заканчивается, толпа аплодирует. Мальчишки кланяются своим поклонникам и разбегаются по аллее, возбужденные и смущенные, смеясь.

– Мне прямо не верится, как далеко они продвинулись, – говорит Антон и кричит им вдогонку. – Молодцы, мальчики!

Эмиль говорит:

– Твоя работа с музыкальной группой впечатляет даже больше, чем то, как ты управляешься с ножом для резьбы по дереву.

– Хвалить надо ребят, а не меня. Это они проделали тяжелую работу.

– Не будь таким скромником. Тебе не идет.

– Не идет? – усмехается Антон. – Разве Библия не учит нас быть скромными?

Эмиль дружески похлопывает Антона по плечу.

– Я забыл, что ты был монахом. От тебя не укрылся ни один пункт доктрины. И все же прими небольшую похвалу, друг мой; ты ее заслуживаешь. Твоя группа дала нам шанс почувствовать себя счастливыми, когда у нас мало других поводов для радости.

Антон понижает голос. Даже в Унтербойингене никогда не знаешь, кто тебя может подслушивать.

– Моя группа достигла той цели, которую я для нее задумывал. Эти мальчики в переулке – они не станут прикалывать к своим рукавам свастики в ближайшем будущем.

– Будем молиться, чтобы так оно и получилось. – Эмиль мягко меняет тему. – Я вот подумал: никогда еще на воскресном рынке не было такой большой толпы. Когда только город так вырос? Дело, конечно, в эгерландцах.

– Тридцать шесть семей в общем счете, – уточняет Антон. – И сколько еще одиноких мужчин, как те парни, которые спят у тебя на скамьях? Фрау Гертц приютила у себя четверых; они здорово помогают на ферме.

– По меньшей мере, двадцать молодых парней, да еще пять пожилых джентльменов, насколько я знаю. Эти ребята из Эгерланда отлично вписались. Никто бы и не догадался, что они не всегда жили в Унтербойингене.

Такая же часть пейзажа, как старинные дома и синие холмы за ними.

Снова резкий звук перекрывает гул толпы, но на этот раз нет никакой веселой музыки. Это хриплый крик, похожий на лай собаки, и звучащий резко от злости. Антон и Эмиль переглядываются, и во взгляде священника тут же появляется напряжение. Тревога застила его радостное настроение. Они проталкиваются сквозь толпу к восточному краю рынка. Там стоит Бруно Франке – Мебельщик – напротив двух новеньких мужчин-беженцев. Кучка местных мужчин стоят за Франке, готовые оказать ему поддержку. Они смотрят, сощурившись, на мужчин из Эгерланда. Антон отмечает про себя их грубые, полные ненависти лица. Это те же мужчины, которые выступили против речи отца Эмиля на собрании, в тот день, когда жители Унтербойингена проголосовали за то, чтобы пустить беженцев.

– Эти двое с мной, – говорит Эмиль тихо. – Они братья. Гайслер, такая у них фамилия. Они первыми получили укрытие в церкви.

Братьям Гайслер не больше двадцати пяти лет. Они стоят плечом к плечу, напротив Франке и его друзей, руки сложены на груди. Смелые, для таких молодых парней. Но, с другой стороны, знай они, что перечат местному гайляйтеру, были бы они такими смелыми?

– Эти два негодяя взяли слишком много муки! – кричит Мебельщик; он хочет, чтобы весь город его слышал, хочет устроить импровизированное судилище. – Я велел взять две меры, а они взяли три.

Старший брат говорит:

– Вы сказали мне взять три.

Младший добавляет:

– Будьте, по крайней мере, честны, теперь, когда вы привлекли внимание всей деревни.

– Они знают? – шепчет Антон Эмилю – Знают, что разговаривают с гауляйтером?

Эмиль качает головой.

– Не думаю. Я им не говорил. Мне следовало подумать о том, чтобы предупредить всех тех мужчин в церкви, чтобы они были осторожны. Вина лежит на мне.

Антон кладет ему руку на грудь.

– Сейчас не время сожалеть. Надо помочь этим мальчикам. Если они зайдут слишком далеко с этим Франке…

Мебельщик выпрямился и выпятил грудь, так что теперь он почти дышит в щеку младшему брату. Как жаба, которую выгнали из своей норы и ткнули в нее палкой, он весь раздулся. Он с угрожающим видом делает шаг в сторону Гайслеров.

– Вы посмотрите на себя – молодые и здоровые, прячетесь здесь от своего долга, вместе с женщинами и детьми. Вы должны были бы сражаться за свою страну, защищать немецкий порядок. Вы должны были бы быть на Ostfront[35] – люди, лучше чем вы, уже умерли там, сражаясь за страну.

Еще немного, и Мебельщик обвинит братьев в неверности. А там уже будет недолго и до стола гауляйтера, откуда полетит весточка в НСДАП.

– Ладно, – шепчет Антон, – я поговорю с герром Франке.

Эмиль ловит его за руку.

– Не надо. Ты знаешь, как это рискованно для нас обоих, привлекать внимание Франке.

– Если мы не вмешаемся, этих молодых людей…

Прежде, чем Антон успевает закончить фразу, другая фигура проталкивается через толпу. Он узнает ее темно-синее платье, стоическую манеру походки еще до того, как осознает опасность – до того, как его пронзает страх.

Элизабет.

Она встает возле братьев.

– Оставьте, Бруно. Это лишь недопонимание.

– Недопонимание? – голос гауляйтера опускается низко, низко, как змея, ползущая на своем чреве. – Эти неверные псы наводнили нашу страну…

– Они немцы!

– …и вы впустили их. Не думайте, что я забыл, что это были вы, фрау Штарцман, та, кто убедил остальных открыть свои дома и амбары для этого мусора. Винить надо вас. Вы неразборчивы. Если бы эти бесполезные пасти, требующие еды, оставили мне хотя бы один райхспфенинг, я готов был бы его поставить, что вы впустите любое бесполезное существо, любую нечистую тварь, которая вам попадется.

Разговор принял опасный оборот. Антон не может допустить, чтобы так продолжалось. Он вырывается, сбрасывая с себя сдерживающую руку Эмиля. Он спешит по мостовой и встает между Элизабет и гауляйтером. Затем подвигается еще ближе, пока Мебельщик не вынужден смотреть на него снизу вверх. Мужчина теперь выглядит совсем маленьким, теряясь в тени высокого роста Антона.

– Скажи только еще одно слово моей жене, Франке, – говорит Антон сквозь зубы. – Только одно.

Мебельщик меряет Антона взглядом. Его взгляд перемещается на толпу – напряженных тихих наблюдателей. Он не осмеливается обвинять Антона сейчас. Никто не поверит, что человек, принесший в деревню музыку, принесший радость, может быть злодеем. Здесь, перед лицом всей деревни, Франке ничего не может сделать, кроме как отступить.

Так он и поступает, поднимает руки, сдаваясь, и отворачивается.

– Что ж, подыхайте с голоду, – проговаривает он, сквозь зубы, пока его друзья удаляются вслед за ним. – Это будет не на моей совести.

Мебельщик исчезает за дверью магазина, уводя своих союзников за собой. Как только гауляйтер скрывается, толпа расслабляется, выдыхает, шум разговоров возобновляется. Эта трескотня служит Антону завесой, за ней он поворачивается к Элизабет.

– О чем ты думала, вот так сцепляться с Мебельщиком? Ты же знаешь, он опасен.

Элизабет бледнеет. Он замечает, как ее плечи слабо дрожат. Он сжимает их руками, стараясь помочь ей собраться.

– Я знаю, что он опасен, – отвечает она. – Но кто-то должен был его остановить.

– Пусть это делает кто-то другой – кто угодно. Но не ты.

– Почему не я?

– Потому что я люблю тебя.

Слова вырываются прежде, чем он успевает их обдумать.

Элизабет тут же отворачивается. Она избегает его взгляда, не говорит с ним, а сразу зовет фрау Горник. Она пересчитывает детей, когда они собираются вокруг нее. Затем указывает им в сторону дома.

Но поздно ночью, после того, как Элизабет позаботилась об ужине и уложила детей в постель, она находит слова. Дом тих, мягкие тени сглаживают углы. Она относит свечу фрау Горник. Антон и Элизабет отдали свою кровать вдове; близняшки по очереди спять в кровати с матерью или на набитом сеном матрасе возле гардероба. Элизабет выходит из спальни, теперь держа в руке лишь одну свечу. В ее мягком свете Элизабет вся сияет в своей скромной ночной сорочке. Свет свечи окружает ее золотом; оно блестит в волосах, оно превращает морщинки в уголках глаз в нежные тени. Антон раньше думал, что эти морщинки высекла усталость. Теперь он знает, что это следы ее редкой, но лучезарной улыбки. Она проверяет занавески, задергивает их плотнее. Затем опускает свечу на пол возле койки рядом с печью – это их спальное место, с тех пор, как эгерландцы прибыли – и проскальзывает под одеяло. Вместе с ней проникает прохладный воздух; от него у Антона поднимаются волоски на руках и на загривке. Элизабет задувает свечу, но не устраивается на краю койки, подальше от его прикосновения. Вместо этого, она прижимается к его плечу.

– Я тоже тебя люблю, – шепчет она.

В темноте он находит ее губы. Поцелуй долгий; она позволяет ему длиться и длиться.

Часть 5

Песнь колоколов

Июль 1944 – май 1945

29

Лето напустило на Германию беспощадную жару. Еще только двадцать первое июля, а поля уже начинают увядать, коричневеть по краям, и запах сена висит над пыльными дорогами и засохшими поливными каналами. Ячмень начал клониться, на недели раньше положенного. Первый урожай будет небогатым, а в такое пекло мало надежды на вторую жатву.

Антон с мальчиками трудятся в тени под коттеджем, вычищая загон, где спят животные. Куча новой соломы ждет неподалеку, мягкая и пушистая, готовая лечь на пол. От Misthaufen поднимается вонь, которая пристает к промокшей от пота одежде работников. Даже в милосердной тени слишком жарко. Антон закатал рукава так высоко, как было возможно; мальчики и вовсе скинули с себя рубашки. Пот стекает по их спинам, пока они орудуют вилами и грудами дурно пахнущей грязной соломы.

– Может, нам разводить овец? – спрашивает Пол, уже не в первый раз.

– Где мы достанем овец? – отзывается Ал. – Что мы дадим за них?

– Я не знаю, мне все равно. Но их навоз не так тяжело вычищать, как коровий.

Антон говорит:

– Овцы дают меньше молока, чем коровы.

– Я все равно молоко не люблю, – капризничает Пол.

– Да конечно, не любишь. Ты выпиваешь его больше всех в семье.

– Что ж, я готов от него отказаться, если мне никогда больше не придется вычищать коровье дерьмо.

– Следи за языком, – перебивает его Антон угрожающим тоном.

Полу слишком жарко, и он слишком раздражен, чтобы извиняться. Он втыкает зубья вил в свежую коровью лепешку. Мухи жужжат вкруг него.

– Герр Штарцман!

Мальчики бросают вилы и несутся посмотреть, кто это зовет с улицы – любой повод сойдет, лишь бы отделаться от неприятной работы. Антон выпрямляется, выглядывая из-за каменной стены, и видит одного из братьев Гайслер, который кричит и машет руками, торопливо идя через сад.

– Эгерландец, – говорит Ал. – Один из тех, кто живет в церкви. Что, интересно, ему нужно?

Антон выходит ему навстречу. Молодой человек тяжело дышит, его рубашка такая же мокрая, как у Антона.

– Отец Эмиль послал меня за вами, – говорит он. – Это срочно, вам нужно идти немедленно.

– С отцом все в порядке?

Гайслер кивает, смахивает пот со лба платком.

– Он сказал, что вам надо поспешить.

Антон бросает обеспокоенный взгляд на своих сыновей.

– Кто-то… пришел за отцом Эмилем?

Если СС арестовали священника, они не позволили бы ему послать за Антоном. Но могли ли они добиться признания? Может, они хотят заманить Антона в ловушку?

Гайслер качает головой.

– Никто. Он просто сказал, чтобы я привел вас как можно скорее.

В лице мужчины не читается страх. Нет там и лукавства. Следует поверить ему на слово.

– Ал, Пол, вам придется самим закончить с работой.

Пол разочарованно рычит.

– Ну-ка, давайте, там уже осталось совсем чуть-чуть. А когда закончите, можете идти искупаться в реке.

– Ты ведь не пойдешь к отцу Эмилю в таком виде? – спрашивает Ал.

Антон оглядывает себя: заляпанная рубашка, наспех закатанные рукава, лицо и брюки испачканы грязью.

– Переодеваться нет времени, – вмешивается Гайслер. – Отец ждет вас немедленно, mein Herr.

– Значит, я должен сразу отправляться. Надеюсь, он простит мои плохие манеры.

Антон пускается по переулку вместе с Гайслером. Парень ведет его быстрым шагом, почти бегом. Дневная работа уже вымотала Антона, и он попросил бы Гайслера замедлиться, если бы не страх, который толкает его вперед, вопреки дрожи в ногах.

– У вас есть какие-то догадки, в чем дело?

– Ни одной, – отзывается Гайслер. – Отец мне ничего не сказал.

– Но вы уверены, что никто необычный в церковь не приходил?

– Никто, насколько я видел. Боюсь, больше мне нечего вам рассказать, mein Herr.

Целый рой возможных объяснений вьется в голове Антона, одно хуже другого. Что-то нехорошее случилось в рядах Красного оркестра. Одного из посланцев схватили. Кто-то в рядах сопротивления оказался предателем. Или крысы Национал-социалистов разнюхали про Антона и Эмиля, и серый автобус уже едет за ними, в этот самый момент сворачивая в Унтербойинген. К тому времени, как они добираются до церкви, Антона мутит от тревоги, и он снова начал потеть.

Молодой Гайслер подводит его к двери Эмиля.

– Я оставлю вас здесь. Отец ждет вас; он велел мне прислать вас сразу, как мы будем на месте.

Антон пожимает ему руку и надеется, что Гайслер не почувствует дрожь, слабость в его костях. Затем он проходит в личную маленькую келью отца Эмиля.

Комната простая и обставленная лишь самым необходимым, как и можно было ожидать от жилища священника. Эмиль ждет Антона, сидя на краю узкой кровати. Из другой мебели лишь маленький письменный стол и железная дровяная печь. Руки Эмиля сложены на коленях, его осанка прямая и выражающая решимость. Он смотрит на Антона, приподняв седеющие брови, но Антон не может понять по его лицу, о чем тот думает.

– В чем дело, Эмиль? Что случилось?

– Закрой дверь, – говорит Эмиль тихо. – Эти молодые парни из Эгерланда едва ли лелеют большую любовь к Партии, но никогда нельзя быть слишком осторожным. Я не раз уже был шокирован и разочарован, когда кто-то, кого я считал хорошим и разумным человеком, выказывал восхищение фюрером.

Это чистая правда. Антон не забыл, как много людей встало в оппозицию, когда он и Эмиль предложили приютить беженцев. Даже в Унтербойингене нашлись лоялисты. Люди с симпатиями. Так почему бы им не быть и среди эгерландцев?

После того, как дверь закрывается, Эмиль шепчет:

– Не случилось, Антон, ничего такого, о чем ты мог подумать. И пока нам нечего бояться.

– Я не понимаю.

– Я объясню. Ты знаешь, что мы работаем в своего рода цепи, мы, которые… делаем эту работу. Человек, которому я отчитываюсь, – от которого получаю поручения для себя и для тебя, – он получил сегодня утром телеграмму. Вчера было покушение.

Мокрая рубашка вдруг превращается в лед. Он сразу понимает, о чем говорит отец Эмиль. Нет нужды пояснять; есть лишь один исход, ради которого мы трудимся, мы все, кто в сопротивлении.

– Лишь покушение? Значит, оно не закончилось успехом.

– Нет. В этот раз нет.

Ни в этот, ни во все предыдущие. Уже пробовали сделать это в пивнушках и музеях, во время парадов и в воздухе, когда фюрер возвращался из Смоленска. Пытались и терпели неудачу, снова и снова. Этот зверь никак не может просто лечь и сдохнуть.

– Как это произошло? – спрашивает Антон.

– Это было в его штабе в Пруссии – том, который он зовет Волчьим логовом. Чемодан, набитый взрывчаткой – и пронесенный, поверишь ли, одним из его полковников.

– А полковник знал, что он несет?

– О, да. Он шел на это со знанием дела. Никто точно не в курсе, что пошло не так. Бомба взорвалась. Четверо погибли, но не тот, из-за кого все затевалось – не тот, кто надо. Я, однако, смею предположить, что он порядком удивился. Его штаны порвало в клочья, я слышал, – так что без ранений он не мог выбраться. Но он по-прежнему упрямо остается живым. Хвастает своими драными штанами, как мне говорил друг, и уверяет, что он неуязвим.

Антон вздыхает. Он уже предвидит, что будет дальше. СС не станут мешкать, они сразу вычислят тех, кто был напрямую ответственен, – можно не сомневаться, что у них уже есть все имена. Скоро они запоют. И все, ради чего Антон и Эмиль работали – все, что они построили, один клочок бумаги за другим – разрушится.

– Значит, все конечно, – говорит Антон. – Мы потерпели поражение. Если бы это произошло не в Волчьем логове, а, скажем, в толпе на какой-нибудь улице, то еще мог бы возникнуть вопрос. Но так…

– Мы? – отзывается Эмиль. – Нет, не мы. Это было не наше Сопротивление, а другое – то, о котором я даже не знал, пока не прочел телеграмму. И, Антон, это Сопротивление исходило из вермахта. Ошибки быть не может. И это не совпадение, вовлечен был полковник.

Антон медленно опускается на стул возле письменного стола. Он и понятия не имел, что было сопротивление среди военных. Ничто в его опыте, его короткой, но запоминающейся службе в вермахте, не могло заставить его заподозрить там сопротивление. И услышать, что в него вовлечены высшие военные чины… Новость ошарашивает его надолго. Он шарит в карманах брюк, ища трубку, и потом только до него доходит, что он в своей пропитанной потом рубашке с закатанными рукавами и грязью на лице сидит в личной комнате отца Эмиля. Здесь курить нельзя.

– Вермахт, – наконец, выдавливает из себя Антон. – Как это возможно? Это последнее место, где я ожидал бы оппозицию.

Эмиль возражает:

– Оппозиция повсюду. Разве не говорил я тебе однажды, что любовь не так-то просто вытравить из этого мира?

– Эти храбрые, решительные люди…

– Эти несчастные люди. Повстанца, должно быть, уже арестовали. Как же иначе? Если бы план удался, он мог бы выйти из этой передряги героем. Теперь, боюсь, его ожидает быстрый и несправедливый конец.

В то время как фюрер будет продолжать каркать о своем бессмертии.

Антон и Эмиль погружаются в молчание, посвящая этот миг восхищению храброй душой, которой почти удалось избавить всех от Адольфа Гитлера. Пускай дарует ему Господь мир в вечности.

Через некоторое время Антон говорит:

– Что это значит для нас? Сколько уже раз потенциальные убийцы пытались прикончить это создание при помощи взрывчатки? И если твоя телеграмма верна, на этот раз план почти удался. Ни у кого больше нет надежды попытаться снова. Его уже охраняют день и ночь, насколько я знаю; никого и близко не подпустят к нему со свертком в руках.

– Тут ты прав, – Эмиль улыбается, и в его улыбке почти проскальзывает самодовольство.

– Даже если за это не несет ответственность никто из нашей компании, похоже, нам пора перестать надеяться. Его стражи будут еще бдительнее, чем прежде.

– Мы добьемся успеха там, где другие потерпели поражение.

– Помоги мне Боже, но я совершенно не представляю, как.

Эмиль наклоняется к нему, через узкое пространство этой маленькой скромной комнатки. Он шепчет то, что ему известно:

– Мы не собираемся использовать взрывчатку, Антон. Мы рассчитываем на куда более эфемерное орудие, когда придет время. Яд – достаточно медленно действующий, чтобы те, кто пробует его еду, не заметили его, пока не будет уже слишком поздно.

– Яд.

– Мне, конечно, известно лишь очень немногое, из соображений безопасности. Но я точно знаю: у нас уже есть назначенный человек, который может нанести удар. Хотя называть это «ударом» кажется не совсем уместным. Лишь маленькая капля – или две-три – и мы наконец сможем праздновать триумф. Медленно и верно – медленно и неотвратимо. Вот так мы победим, друг мой.

30

К тому времени, как установилась предельно сильная летняя жара, большинство эгерландцев уехало. Они нашли работу и жилье в больших городах, в Гамбурге и Кельне, во Франкфурте и Дюссельдорфе. Семья Горник не стала исключением; фрау Горник нашла постоянную работу на заводе боеприпасов в Кельне.

– Я буду зарабатывать достаточно, чтобы содержать нас троих, – рассказывает она.

– Это уже кое-что, – отвечает Элизабет, нервно скручивая носовой платок. У железнодорожной платформы пронзительно свистит гудок поезда. Вся семья собралась, чтобы попрощаться с Горниками. Все щурятся от солнца, и только Элизабет моргает и притрагивается к глазам, когда ей кажется, что никто ее не видит.

– Но вы точно не хотите остаться с нами? Жизнь в городе может быть опасной.

Фрау Горник берет руки Элизабет в свои.

– Ты была так добра к нам, Элизабет, – вы все. Вы должны понимать, что мы делаем это не из неблагодарности. Но нам пора начать жить своей жизнью. Пора перешагнуть через прошлое. Да и потом, не вечно же вам спать на полу. – Она кладет руки на макушки дочерей. – Милли, Элси, попрощайтесь с друзьями. Поезд скоро будет.

Девочки всхлипывают, обнимая Альберта. Каждая целует его в щеку – одна в правую, другая в левую. Ал не может заставить себя посмотреть ни на брата, ни на Антона; лицо у него краснее спелого яблока.

– Мы будем тебе писать, – говорит одна из близняшек.

Антон предполагает, что это может быть Элси.

Другая спрашивает:

– А ты будешь писать нам в ответ?

– Да, конечно, – отвечает Ал, хотя стоит все так же потупившись и шаркая ногой. – Буду, если хотите.

Девочки взъерошивают светлые волосы Пола. Целуют маленькую Марию в лоб. Фрау Горник целует девочку дважды и говорит с ноткой строгости:

– Будь ангелом, не доводи маму. А то если все-таки будешь, она напишет мне и все расскажет, и тогда я не смогу послать тебе бумажных кукол из Кельна.

Фрау Горник берет Антона за руку.

– Нет таких слов, которые бы вполне передали мою благодарность вам за всю ту доброту, которой вы нас окружили, дорогой, хороший человек.

– Я сделал не более, чем любой другой сделал бы на моем месте.

– Вы сделали куда больше, чем сделало бы большинство. Вы спасли нас, вы и Элизабет – не больше, не меньше.

Когда подходит очередь Элизабет прощаться, фрау Горник заключает ее в сестринские объятия. Элизабет прижимается к плечу подруги, стараясь скрыть слезы. Они так и стоят обнявшись, долго, пока поезд не подъезжает к платформе и с шипением останавливается. Только теперь Элизабет поднимает голову и отпускает фрау Горник.

Машинист объявляет отправление. Горники спешат в поезд, пока не успели передумать. Девочки кричат из поезда: «Auf Wiedersehen, auf Wiedersehen[36]» и «ahoj[37]». Антон стоит на солнцепеке с женой и детьми, маша поезду вслед, кашляя от дыма. Пронзительный крик свистка, грохот колес заглушают звуки всхлипов, но ничто не может скрыть, как Элизабет быстро, украдкой смахивает слезы.

Когда они медленно возвращаются домой, Элизабет дожидается, пока дети убегут вперед, прежде чем заговорить. Не стоит расстраивать детей и заставлять излишне волноваться о своих друзьях по играм.

– Мне страшно подумать, что может случиться с ними в большом городе.

Прошло несколько месяцев с последней бомбежки Штутгарта, но никто, у кого есть хоть капля мудрости, не будет спокоен. И одному Богу известно, как дела в Кельне и что ему уготовано.

Антон берет ее за руку. Она больше не отнимает руки и не отшатывается, с тех пор, как приехали эгерландцы. Иногда – редко, когда дети не смотрят – они даже целуются. Кратчайший миг соприкосновения губ заставляет сердце Антона бешено колотиться. Это до сих пор поражает его самого – поражает монаха в нем, – когда он об этом задумывается. В ордене он был вполне удовлетворен той целомудренной жизнью, которую вел. Но теперь он понимает: так было лишь потому, что он не знал, чего теряет.

В эту ночь постель снова их, а дом тише, чем был когда-либо за последние несколько месяцев. Он кажется опустевшим, полым и ломким, как покинутая морская раковина. В своих ночных сорочках они залезают под теплое одеяло и вздыхают в унисон.

Элизабет смеется – это такой счастливый звук, так странно не сочетающийся с царящей вокруг меланхолией.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Сколько мы спали на полу? Два, три месяца?

– Примерно.

– Мне всегда казалось, что это самая обычная постель. Вполне годная, но ничего особенного. Сейчас мне кажется, что она мягкая, как облако.

Она перекатывается и устраивается у него на плече. У Антона перехватывает дыхание; она делала так лишь раз прежде, придвигалась так близко по собственной воле.

Она шепчет:

– Все-таки, это хорошая кровать.

Медленно, боясь, что она отпрянет или начнет обороняться, как испуганная птица, он тянется и кладет руку на плечо Элизабет. Через ткань ночной сорочки он ощущает тепло ее тела, и от нее пахнет розовым мылом фрау Горник. Элизабет не сопротивляется. Он скользит рукой немного ниже, чувствуя изящный изгиб ее ребер. Он наслаждается этим ощущением, ощущением, когда обнимаешь женщину, – он никогда и не думал, что сможет этим наслаждаться, никогда до сих пор. О, монахи и отшельники, самоотреченные священники. Если бы вы только знали!

Он спрашивает у нее:

– Как ты теперь, когда Горники уехали? Я понимаю, как сильно тебе нравилось заботиться об этой нуждающейся семье.

– Я лишь надеюсь, что дала Горникам больше счастья, чем получила от них. Если на то воля Божья.

– Так и было, дорогая. Я в этом уверен.

– Значит, со мной все будет в порядке.

Она медлит. Сверчки поют в тишине; где-то в сонном саду кричит ночная птица.

Она произносит с печальным смешком:

– Со мной все будет в порядке, когда я перестану переживать за них. Мы с фрау Горник пообещали друг другу писать каждую неделю. Мне только нужно дождаться, пока они устроятся, и тогда она пришлет мне адрес.

– С такими клятвами, которые вы друг другу дали, – говорит он, посмеиваясь, – почтальоны, которые носят корреспонденцию между нами и Кельном, я уверен, будут просто шататься под весом ваших писем.

От этой мысли она начинает хихикать. Это настолько девчачий звук, что он ошарашивает его. Он не представлял, что может услышать такой от своей трезвомыслящей собранной жены. От этого на его лице появляется улыбка; вскоре Антон присоединяется к ее смеху.

Это небольшой миг радости среди безумного и опасного мира. Но он дороже золота, лучше музыки, потому что ты знаешь, что сделал кого-то счастливым. Сберег от беды.

31

Следующий день свободен, никакой долг не зовет его – ни записок, которые нужно отнести, ни уроков органа в соседнем приходе. Он бредет по городу один, настроенный потратить немного денег в пекарне – на что-нибудь сладкое для Элизабет, чтобы вызвать одну из ее редких улыбок.

Но как только он доходит до главной улицы и заворачивает за магазином Мебельщика, его внимание привлекает знакомая фигура, высокая, плотная и серая. Мужчина идет по другой стороне улицы. Тросточки у него в этот раз нет, нет и коротких гетр на ботинках, но Антон узнает Детлефа Пола за один короткий удар сердца. Он моргает и вертит головой, чтобы взглянуть получше. Наверняка, ему показалось. Но отрицать то, что он видит, невозможно: герр Пол прибыл в Унтербойинген.

Так не должно быть. Существует фиксированный порядок, кто куда приходит, как дела делаются, а как нет. Антон идет в те города, в которых должен появиться Пол. Никакой контакт не приходит к нему сам. Никто, насколько Антону известно, никогда не пытался прийти в Унтербойинген. Пульс стучит у него в ушах, в животе неожиданно поднимается тошнота. Что-то не так. Или и того хуже, что-то вот-вот будет не так, причем там, где это может увидеть любой из соседей – или его же дети.

Антон сразу понимает, что ему нужно поговорить с этим человеком, узнать, зачем он здесь. Но они не могут говорить там, где кто угодно может их услышать. В маленьком городке никогда не бываешь один. И от близости магазина Франке, который прямо у него за плечом, становится не по себе. Он прямо-таки чувствует взгляд гауляйтера, сверлящий его спину, его душу. Он не обращает внимания на это чувство и продолжает идти, не показывая ни страх, ни спешку, пока не оказывается лицом к лицу с герром Полом. Совершенно случайно оба одновременно поднимают глаза, и встречаются взгядом. Антон отворачивается и привычно идет к церкви. Но не доходя до церкви Святого Колумбана, на безлюдном отрезке дороги, он перешагивает через дренажную канаву – высушенную жарой позднего лета – и прячется за живой изгородью, скрывающей самый старый уголок кладбища.

Он считает секунды. Затем минуты. Он вглядывается в крошечные щели между желтеющими кустами ежевики и прутьями, уже начавшими терять свои первые листья – осень вот-вот начнется. Вот и Пол, поворачивает на ту же самую дорогу, беззаботно шагая в сторону церкви Святого Колумбана.

Антон ждет. Он сидит, затаив дыхание, пока мужчина не подходит достаточно близко, чтобы услышать:

– Пол. Я здесь.

Мужчина не подает вида, что услышал, но он меняет курс и замедляется. Он наклоняется над дренажной канавой, словно нашел что-то интересное в пыли – оброненную монетку, или еще какой-то предмет, достаточно занятный, чтобы привлечь внимание прохожего в такой ленивый день. Он выпрямляется и смотрит в небо, словно прикидывая, пойдет ли дождь. Антон уже готов взреветь от нетерпения. Пол достает трубку из кармана, гремит коробком спичек и чиркает одной, бледное пламя вспыхивает, и он подносит его к чашечке своей трубки с таким видом, будто ему принадлежит все время на свете. Антон может лишь дрожать и молиться. Он считал Детлефа Пола другом – или, если не другом, то хотя бы надежным коллегой. Неужели его суждения об этом человеке оказались неверны? Они обменялись лишней информацией, Пол слишком много знает? Быть может, этот человек был на другой стороне все это время – фальшивая нота, специально пристроенная в Красный оркестр. Теперь он пришел разыскать Антона и отомстить ему от лица Национал-социалистов. Если так, то все рассыплется.

Пол смотрит на свою трубку. Струйка дыма летит к изгороди и остается висеть там, оглушая чувства Антона своим сильным запахом. Он видит только спину мужчины – массивные плечи, серую шерсть его сшитого на заказ костюма – все через крепко сплетенные ветки.

Антон шепчет:

– Мы одни?

– Да.

– Что вы здесь делаете, дружище. Я думал, что вы…

– Слушайте внимательно, герр Штарцман. – Пол делает паузу, чтобы насладиться своей трубкой, но, несмотря на обыденность тона, в его голосе безошибочно угадывается напряжение. – У меня мало времени, и у вас тоже. Для меня риск – прийти к вам, но я должен был рискнуть. Я должен предостеречь вас.

Антон холодеет, быстро и с головы дл пяток.

– Предостеречь меня?

– В вашем городе есть один человек – гауляйтер.

Антон ждет, ничего не говоря. Дрожащее красное лицо Мебельщика снова появляется перед его мысленным взором. В тот день на рыночной площади, когда Антон шагнул между Элизабет и этим ничтожным человеком. Когда он шепнул Бруно Франке: «Скажи только еще одно слово моей жене».

– Он подозревает вас в предательстве.

– Конечно, подозревает. Он же гауляйтер.

– Послушайте, друг мой, – продолжает Пол, – сейчас он действительно подозревает вас. Это уже больше, чем обычное брюзжание гауляйтера.

– Хорошо, – говорит Антон. – Я слушаю.

– Вы убедили этого парня, этого гауляйтера, отказаться от программы Гитлерюгенда в пользу музыкального ансамбля.

Антон хочет что-то сказать, но его горло сжимается. Но за подступающей темнотой паники, он ощущает некоторое восхищение, удивление тем, что может разузнать целая сеть глаз и ушей.

– Ваш гауляйтер раскусил вас. Он понял, что вы никогда не предполагали почтить фюрера своей музыкальной программой, как сперва ему сказали. Он знает, что вы лишь хотели держать детей города подальше от Гитлерюгенда и Союза немецких девушек.

– Как? – во рту у него пересохло, язык словно распух и едва может артикулировать слова. – Как вы все это узнали?

– Я знаю лишь то, что мне рассказали.

– Тогда как они узнали – те, кто рассказал вам?

Единственный возможный сценарий разыгрывается в воображении Антона, быстро, вызывая у него головокружение от простого, ясного смысла всего происходящего. Мебельщик сам кому-то рассказал – влил свои подозрения в подставленное для этого ухо или нацарапал в бесполезном отчете на клочке бумаги. По чистой случайности ухо, которое выбрал Мебельщик для своей истории, оказалось больше расположено к Антону, чем к НСДАП.

Перед ним открывается еще одна возможность. Отправил ли уже герр Франке свои письма? Проинформировал ли он свои контакты в Партии, убедил ли их, что сонная деревушка Унтербойинген укрывает врага? Красный оркестр в курсе, что за Антоном начали следить – значит, они перехватили одно из писем Мебельщика. Но сколько их послал гауляйтер? Только одно или множество писем, которые сейчас спешат через всю Германию, едут по черным железнодорожным путям? Сколько уже достигло пункта назначения?

– У меня семья, – бормочет Антон.

– Я знаю. Вы же сами мне рассказали, несчастный дурак. Из-за вашей семьи я и пришел. – Он снова затягивается и делает это так медленно, что Антону хочется кричать от ярости, от слепого отчаяния. – Я пришел сказать вам, что вы должны немедленно прекратить свою работу. Никаких писем больше. Оставайтесь здесь и залягте на дно. И главное, не переходите дорогу гауляйтеру. Мы найдем кого-нибудь другого, кто будет продолжать работу.

– Нет.

Он говорит это быстро, но осознает вес сказанного. Он не хочет останавливаться. Он хочет быть частью этого; ему нужно быть частью этого. Сопротивление – это его призвание, такое же очевидное, как стать мужем и отцом.

– Слушайте меня, Антон. Вас пока спасает лишь тот факт, что ваш городок – настоящее болото. Кто в СС может позволить себе сейчас обращать внимание на то, что творится в Унтербойингене? Это место ничего не значит – не сейчас, когда студенты в Мюнхене расписывают здания лозунгами «Wiederstand» или дикие мальчишки бродят по улицам, выслеживая лидеров Гитлерюгенда. Во Франкфурте прошел марш сопротивления – вы знали? Он, ясное дело, длился недолго; я слышал, что толпу начали обстреливать, правда, я не в курсе, был ли кто-то убит. Пока беспорядки происходят в больших городах, где куда больше людей могут передавать послания сопротивления, СС не будут заботиться о том, чтобы разобраться с вами. Но не впадайте в заблуждение: как только наши друзья в черном закончат с более срочными пунктами в их графике, они нагрянут в этот городок и заберут вас. Они казнят и вас, и вашего священника, обоих.

– Отца Эмиля? Они знают и о нем тоже?

Абсурдный вопрос. Конечно, знают. Они просто должны, раз выведали уже так много.

– Вам нужно залечь на дно, – повторяет Пол. – Ради вашей семьи, не рискуйте больше. Теперь мне надо идти; я и так здесь слишком задержался. Да хранит вас Бог, герр Штарцман.

Пол быстро исчезает с обочины, но Антон остается сидеть в укрытии. Он все еще чувствует запах трубки среди листьев изгороди, но он совершенно один. Он встает на колени за изгородью и молится, хотя его мысли в полном беспорядке. За все это время, за все месяцы отчаянной надежды, он ни разу по-настоящему не думал о том, чем он рисковал, каковы могут быть последствия.

Но теперь час настал. Теперь ему нужно решить, как поступать дальше. Господи, дай мне сил. Господи, дай мне какое-то ясное руководство. Продолжать ли мне сражаться или покориться врагу? Заставили ли силы зла меня умолкнуть?

Взяв себя в руки, Антон возвращается на трясущихся ногах на дорогу. Бог не дал ему ответа на его отчаянную молитву, но у него уже нет сомнений о том, как поступить. Он идет прямо домой и взбирается по лестнице коттеджа, преодолевая головокружение. Он находит Элизабет за шитьем в своем кресле.

Он поднимает на него взгляд с улыбкой. Ее волосы блестят, цветут здоровьем и счастьем.

– Так рано вернулся?

Но когда она видит убитое выражение его лица, то роняет шитье в корзину и спешит к нему.

– В чем дело, Антон? Что случилось?

Он не станет скрывать от нее правду, он больше не может. Чего бы это ему ни стоило, он должен рассказать все на чистоту.

– Дети в доме?

– Они на улице, играют.

– Хорошо, мне нужно поговорить с тобой наедине.

Они садятся на диван близко друг к другу и, держа ее за руку – которая с каждым мигом становится все холоднее, – Антон рассказывает Элизабет все. Каким-то образом его голос не дрожит. Он говорит тихо, с оттенком угрюмого спокойствия, пока Элизабет смотрит на него, широко раскрыв глаза, бледная и испуганная. Когда он заканчивает – замолкает, ожидая ее приговора – она тяжело вздыхает, силясь вернуть голос. Она медленно качает головой, словно пытается разогнать туман ужаса, застилающий ее сознание.

– Ты должен остановиться, – говорит она наконец. – Ты не можешь продолжать игнорировать Партию.

– Ты имеешь в виду… прекратить заниматься музыкальной группой?

– Конечно.

Он готов был услышать, что она скажет: «Ты должен перестать носить послания», – как сказал Пол. Он готов был даже к тому, что она вскочит в ужасе и попытается сбежать вместе с детьми, как уже делала. Но он не ожидал, что она скажет это.

– Я не могу, Элизабет. Я не могу этого сделать.

Отнять у детей музыку – отнять их радость. Отнять голос у этого города, когда он только научился петь.

– Почему ты не можешь? – спрашивает она требовательно. – Почему это настолько важно, что ты готов продолжать рисковать своей жизнью – и жизнью твоей семьи, Антон! – ради какого-то марширующего оркестра?

Он открывает рот, но ему нечего ответить – нет такого объяснения, которое она бы приняла. Он стискивает кулаки – бесполезное проявление отчаяния. Ему нужно было бы показать ей, что это значит, начать учить снова, вести детей от тьмы к чистому, сладостному свету счастья. Но он не может заставить ее понять, пока не расскажет ей остальное – почему он больше не монах.

Антон никогда никому не признавался в том, что случилось в Сент-Йозефсхайме – что случилось с ним и с детьми, которых он потерял. Он не рассказывал об этом даже своей сестре. Но он видит страх Элизабет, страх ясно читается в ее лице. В дрожании ее губ, в холоде рук читается, что она достигла пределов своей отваги. Она готова порвать с ним и убежать в безопасность – в иллюзию безопасности, жестокий мираж среди мира, разрушенного войной. Таким же утром, уже давно, когда она взяла детей – их рюкзаки набиты в спешке вещами, – Антон думал, что его сердце разорвется, когда смотрел, как его семья уходит прочь. Теперь, если они уйдут, будет еще хуже. Любовь к семье, которую он в себе носит, теперь больше, чем он может сам осмыслить. Она росла, пока не поглотила его целиком. Он весь состоит из нее, это весь вес и ткань его души.

Он должен сохранить доверие Элизабет любой ценой. И поэтому, вопреки своему страху, он должен подобрать слова. Он не должен ничего скрывать.

Вот почему я больше не монах. Вот почему мне никогда не искупить своего прошлого.

– Мне было восемнадцать, когда я вступил в орден. Я чувствовал себя таким взрослым тогда, но сейчас я смотрю на Альберта, и это повергает меня в шок. Я был мальчишкой – лишь мальчишкой, немногим старше Ала. Но пусть я был и молод, я знал, что Бог призвал меня. И я пошел туда, куда Он меня направил.

Очень рано, когда я только-только перестал быть новицием, старшие моего братства заметили мои музыкальные навыки. Я был самоучкой, – он слабо улыбается, – и все еще остаюсь. Но они были впечатлены моим скромным талантом. Они попросили меня составить программу для детей, на что я с радостью согласился. Но отец отвел меня в сторону и сказал: «Это необычные дети, брат Назарий. Это самые несчастные невинные создания, каких сотворил Господь. У них нет той цельности сознания и способностей, какие есть у множества других малышей. И хуже того, их бросили – отдали нашему ордену на попечение. Некоторые не могут говорить. У других изуродованные конечности или они слабо контролируют свои тела. Они страдают от припадков, или слепоты, или глухоты. Большинство из них навсегда останутся детьми, сколько бы они ни прожили. Они необычные дети, но я обещаю тебе, брат, когда ты узнаешь их получше, они покажутся тебе невероятными. И наша миссия – дать этим малышам все, что не смогли дать их семьи: достойное образование, возможность быть счастливыми… и любовь».

Когда я только приступил к работе, мало кто даже в моем ордене верил, что эти дети способны к обучению. Но музыка – это как некое волшебство, чудо. Она может проникнуть в сознание человека и даже в душу, тронуть те струны, до которых никогда не доберутся слова. Музыка – великий ключ, он может отпереть любой замок. Мои ученики охотно принялись за уроки. Они отдавались обучению так же полно, как любые другие дети. И музыка – мое обучение – дала им голос, которого они были лишены.

С молчаливым сочувствием Элизабет берет его руку. Антон тяжело выдыхает. Ему не хочется продолжать, но эту историю нужно рассказать до конца. Он продолжает, несмотря на боль.

– Когда пришла война, а действия Гитлера становились все более презренными, многие в ордене убеждали себя, что с нами этого не случится. Только не с нами.

– Что могло случиться? – голос Элизабет поблек, это почти шепот.

Она уже знает ответ, но хочет сама его услышать, чтобы увериться.

– Программа Т4.

Она закрывает лицо руками.

– Боже милосердный.

Можно ли выбрать наихудшее из преступлений правительства? Если указать на какую-то одну казнь, на один план уничтожения, и сказать: «Вот самая ужасная, самая злодейская вещь из всех, что мы делали», – это отчасти оправдает все прочие. Нет более или менее мрачных деяний Адольфа Гитлера и волков, которые пресмыкаются перед ним. Он весь – одна глубокая яма бессмысленного черного зла, и день за днем мы погружаемся все глубже под землю. Нет акта более ужасающего, чем другие.

В программе Т4 надломленные, несовершенные люди зовутся «жизнями, не достойными жизни». Маленьких детей, даже младенцев отнимали у матерей. Если семьи сопротивлялись, у них забирали и других детей, даже здоровых и цельных умом и телом. Или отсылали отцов на войну, на передовые на востоке, чтобы их разорвало на части пулеметной очередью. Епископ фон Гален из Мюнстера назвал программу открытым убийством. И когда преданные ему священники распространили его проповедь, СС забрали троих из этих честных людей и отрезали им головы на городской площади, как кроликам, которых готовят на вертел. Лето 41-го было мрачным. Небо чадило маслянистым смрадом, черное от дыма горящих тел.

– Я знал… – продолжает Антон; одному Богу известно, где он берет силы, чтобы продолжать. – Я знал, что однажды они явятся за нашими детьми. Некоторые наши братья отрицали, что такое может действительно случиться, но где-то в глубине души я знал, что так и будет. Я также знал, что не смогу остановить СС, когда они придут. Так что я просто продолжал жить, как прежде, учить моих малышей и дарить им всю ту любовь, которую мир не мог им дать. И я молился; я умолял Бога денно и нощно пощадить моих учеников – и меня.

Он умолкает. После долгой, напряженнной паузы, Элизабет произносит:

– Вы противостояли им? Когда они наконец пришли?

– Да, мы сделали все, что смогли придумать. Мы умоляли, мы угрожали, мы заслоняли своими телами вход, даже зная, что будет с теми священнослужителями, которые перейдут дорогу фюреру. Но они пришли с оружием… а у братьев, конечно, его не было, – он закрывает глаза, борясь с болью, с ужасными, острыми воспоминаниями, которые врезаются в него. – Но вот, что не дает мне покоя, Элизабет: я сражался не так самозабвенно, как мог бы. Когда настал мой час предстать перед судом – когда ружье уперлось мне в грудь – я выбрал свою жизнь, а не их. Я спас себя, вместо невинных.

Она ничего не говорит. Ее рука дрожит в его руке.

– Но я знал, Элизабет – я знаю, что они делали и продолжают делать с мужчинами, которые носят форму. Эти люди – тоже жертвы, некоторые из них, по крайней мере. Не всех поглотило зло. Некоторые лишь делают то, что спасет их собственных детей от смерти. Зная это, я отступил. Я не сопротивлялся в полную силу, потому что в тот момент я не мог выбрать между своей болью и болью того солдата. Зная я о ней, я отступил. Но это было неверным решением. Теперь я это понимаю; я думал об этом каждый миг моей жизни с тех пор. Я должен был заставить этого человека убить меня. Я должен был каждое его действие превратить в агонию; я должен был напитать его виной. Это был не его выбор – забрать детей, и он не получал удовольствия от этого задания. Но кто пострадал? Кто умер в тот день? Малыши. Те, кого я должен был защищать. Бог, может, простит меня однажды, но я себя никогда не прощу.

Элизабет, похоже, чувствует, что это еще не конец истории. Она мягко сжимает его руку, как бы говоря: «Продолжай».

– После того, как они забрали детей, мой орден был распущен, конечно. Я вернулся домой в Штутгарт и некоторое время жил там с сестрой. Она раньше была монахиней, ее орден тоже разогнали. Мы были утешением друг для друга, но мы оба тосковали о том, что потеряли.

– Затем меня призвали в вермахт. Об этом ты знаешь, я думаю; ты должна была слышать, когда я рассказывал мальчикам. Больше поведать и не о чем, кроме того прыжка над Ригой. Благодаря моей поврежденной спине я избавился от службы в армии, и, получив свободу, я поклялся, что никогда туда не вернусь.

– Твоя спина не повреждена. Ты совершенно здоров.

Несмотря на свою грусть, Антон улыбается.

– Думаю, это было первым моим актом сопротивления. Я чувствовал себя трусом, покидая вермахт, когда столько других честных людей, тоже по принуждению, как и я, оставались. Но вся моя душа, все мое существо восставали против мысли о том, чтобы помогать Партии каким бы то ни было способом. Она забрала у меня все, что я любил. Я никогда не стану ей служить. Они могут убить меня, но служить я не стану.

В этом рассказе он осушил весь свой колодец памяти, он откидывается на спинку дивана, его подбородок опускается на грудь, морщась от отчаяния. Элизабет берет его за руку, приобнимает его.

– Пойдем прогуляемся. Сегодня чудесный день.

Последнее, чего хочется Антону, это быть среди солнечного света и цветов, когда он знает, что потерпел поражение. Он привлек взгляд врага к своему святилищу, и теперь все должно прекратиться. Он думает: «Если я сейчас услышу смех моих детей, мое сердце разорвется; мое сознание вывернется наизнанку, я тут же на месте превращусь в призрака». Но Элизабет тянет его, поднимая на ноги, и ведет к двери. Он не в силах отпустить ее руку, поэтому идет следом.

Они молча бредут по переулку, мимо сада, полного шорохов и шепотов. В воздухе разливается свежесть, кристально чистый голубой аромат приближающегося дождя. Он слышит, как на пастбище за коттеджем мычит молочная корова. В отдалении, как ленивое эхо, колокола церкви Святого Колумбана отзванивают час.

Элизабет останавливается. Она поворачивается на звук, слушая колокола и подставляя лицо легкому ветерку. Полнозвучные ноты катятся по земле, золотые и круглые. Антон смотрит на нее, на это решительное лицо, которое смягчается от удовольствия, смягчается столько незаметно, что он пропустил бы эту перемену, не будь он ее мужем и не люби он ее сверх всякой меры и больше жизни. Когда звук колоколов умирает вдалеке, оставляя за собой лишь эхо, Антон думает, что ему следует заговорить – извиниться или, быть может, найти какой-то предлог, почему он не может остановиться, почему должен продолжать сражаться. Но Элизабет опережает его.

– Я встретила Пола, когда еще была очень молода. Я только съехала из дома родителей, мне было лишь семнадцать. Я нанялась работать горничной в один из тех огромных замков – Лихтенштейн. – Она улыбается и опускает на миг лицо, смущаясь своих воспоминаний. – Я думала, что это будет так романтично – работать в замке, такой глупой девчонкой я была. Но работа была очень тяжелой; я день и ночь прибиралась за владельцами, постоянно на ногах, при этом от нас всех – от всех служанок, я имею в виду – ждали, что мы будем примерно себя вести. Даже когда мы не находились в замке – когда приезжали или уезжали на поезде – мы должны были быть безупречными и скромными, и вести себя с совершенным послушанием и очарованием. Такие правила любую девушку сведут с ума.

Пол был ботаником, только из университета. В то лето его наняли смотреть за садами в Лихтенштейне. Для него это тоже была первая работа. Он увидел меня вдалеке на территории замка… – Она смеется, внезапно, застенчиво, и убирает выбившийся локон за ухо. – Я думаю, что сразу ему понравилась, хотя и не понимаю, почему. Со мной работали и более красивые девушки. Я знала, что во мне ничего особенного нет.

Однажды я пошла убираться в один из проходов для слуг – знаешь, один из тех темных узких лазов между стенами. Они все время напоминали мне мышиные норы; я дрожала всякий раз, как мне нужно было туда идти. Но когда я открыла дверь, там был Пол. Он шел с противоположной стороны со своими садовыми инструментами в ведре, а колени были перепачканы грязью. Он уронил ведро, когда увидел меня стоящей там в моей чопорной маленькой униформе, с тряпкой для пыли в руках, – тихо смеется она. – Никогда не забуду звук, с которым упало его ведро. Я думала, у нас обоих из-за этого будут неприятности. Но никто не пришел на шум. Мы были совершенно одни.

Пол сказал мне что-то приятное – я уже не могу в точности вспомнить, что именно – и мое сердце было пленено. Я была уверена: никогда в своей жизни не видела более привлекательного мужчины. С того момента я делала все, что было в моей власти, лишь бы увидеть его украдкой. Я, должно быть, по десять раз на дню мыла каждое окно в замке, лишь для того, чтобы посмотреть, как он работает в саду, копаясь в земле.

Мы скоро сообразили, что можем встречаться в проходе для слуг. Там мы были предоставлены себе, если не забывались и говорили шепотом. И мы встречались там, почти так часто, как хотели. Но никогда не делали ничего грешного. Мы лишь держались за руки и смотрели друг другу в глаза – такого рода вещи, о которых глупая семнадцатилетняя девчонка может мечтать в романтическом старом замке.

Со стороны, конечно, эти тайные встречи выглядели ужасно. Теперь, будучи взрослой женщиной, я это понимаю, – но тогда ни я, ни Пол об этом не думали. Мы были влюблены; ничего другое нас не волновало. Но когда наш работодатель узнал, что мы делали, он отослал меня обратно к родителям с уничтожающим письмом в кармане. Я должна была отдать письмо отцу, чтобы она все узнал о моем низком уровне морали и наказал меня за это. Я не знала, что делать. Конечно, я собиралась сжечь письмо прежде, чем родители его увидели бы, но даже и без этой записки мне пришлось бы объяснять, почему меня отослали прочь с работы, а я сомневалась, что родители поверят, будто я ничего плохого не сделала.

Я ехала домой на поезде со слезами на глазах – совершенно уверенная, что никогда больше не увижу Пола – когда поняла, что он на том же поезде. Он шел по коридору моего вагона, ища меня, зовя меня. Я помню, он даже приподнял шляпу одного из мужчин, будто надеялся найти меня под ней. Я вскочила на ноги; боюсь, я ужасно переполошила всех вокруг, но я в тот момент ничего не замечала. Когда Пол увидел меня, он ничего не сказал, просто протолкнулся ко мне через людей, и я поцеловала его, прямо там, перед всеми. Я ничуть не беспокоилась о том, кто меня видел, и что они могли подумать. Мне надоело беспокоиться о том, что думали другие. Единственное, что имело значение, это то, что мы с Полом были вместе.

Пол взял письмо и порвал его, прямо там, в проходе вагона. Он выбросил его в окно. Никогда не забуду, как эти обрывки бумаги порхали и улетали прочь, когда поезд стал отъезжать от станции. Он сказал: «Нет ничего постыдного в том, что мы делали. Мы не можем позволить этому кислому старому герру шпынять нас».

Я сказала ему: «Я не могу вернуться к родителям. Даже без письма они поймут, что меня уволили, и скоро догадаются, почему. Моя репутация погублена». А Пол ответил: «Тогда не езжай домой. Лучше выходи за меня замуж».

Она умолкает. Все еще держа Антона за руку, она наклоняется к высокой траве и срывает простой голубой цветок. Она крутит стебель в пальцах, и цветок вращается.

– Мы поженились. В тот же самый вечер, фактически, как только поезд остановился в Штутгарте. У нас не было ни копейке, но мы были вместе и чувствовали себя на седьмом небе. Это были счастливейшие времена в моей жизни, хотя мы и были очень бедны. Мы обходились тем, что имели, и никогда не чувствовали, что лишены чего-то. Что еще нужно, кроме любви?

Вскоре родился Альберт, а через некоторое время после него и малыш Пол. Мы переехали сюда, в Унтербойинген, из-за аллергии Пола, когда он еще был совсем крошкой, незадолго до рождения Марии. Он совершенно не переносил городской воздух, бедный малыш, – кашлял всю ночь, пока не выбивался из сил настолько, что уже не мог даже плакать. Я боялась, что если мы не увезем его из города, то он умрет, – а когда мы приехали в Унтербойинген, он снова стал спать по ночам. Он становился здоровее на глазах. На самом деле, мы все здесь чувствовали себя лучше, хотя до того я и была уверена, что никогда по-настоящему не смогу полюбить сельскую жизнь. В деревенском сообществе для Пола всегда было много работы; он улучшил многие владения фермеров, пользуясь своими знаниями растений и почвы.

А потом, вскоре после рождения Марии, все рассыпалось. Пол порезался – вот так просто. И порез не был глубоким, но произошло заражение. И потом… его не стало, еще прежде, чем я смогла допустить мысль о том, что он может умереть.

Я оглядываюсь на то время, которое провела с ним, и это кажется настоящим чудом. Я понимала, что в нации не все в порядке – за пределами нашего личного счастья, я чувствовала, что на мир надвигается тень. Но я все равно чувствовала себя в безопасности, потому что у меня был мой муж, и я думала: «Бог скоро приведет все в порядок. Он не позволит злу действовать безнаказанно». У меня была своя маленькая семья – и что могло пойти не так? Я бы все отдала, чтобы вернуть те времена.

Она поворачивается к нему, ее глаза горят неожиданной мощной страстью.

– Ты считаешь меня ужасной? Из-за того, что я…

– Из-за того, что ты все еще любишь Пола? Нет. – Антон гладит ее щеку, убирает выбившийся локон за ухо, прежде чем она сама это сделает. – По всему судя, он был чудесным человеком. Будь я с ним знаком, я наверняка тоже бы его любил. Твоя преданность делает тебе честь.

– Интересно, когда я попаду на Небеса, я буду твоей женой или его?

Антон не спрашивает, кого бы она сама предпочла.

– Я понимаю, – говорит Элизабет, сгибая стебелек цветка и раздавливая его в пальцах, запах зеленого сока распространяется между ними. – Я понимаю, почему ты это делаешь. То, что ты сказал о детях, которых учил, – я понимаю, почему ты не можешь оставить Партию в покое. Никто из нас не должен позволять им безнаказанно чинить зло. Но все, что я могу сделать, это заботиться о моих детях. Быть уверенной, что они выживут.

Она запинается и закрывает глаза. В тишине голубь воркует на дереве над головой, гнусаво и лениво в августовской жаре.

– Я иногда думаю – иногда я уверена – что Бог накажет меня. За то, что я не делаю большего. Мы должны заботиться о наших соседях, как о братьях и сестрах, не так ли? Что я за христианка, если отворачиваюсь от тех, кто подвергается преследованиям? Но если я не отвернусь и не обращу взгляд к моему собственному дому, мои дети будут страдать. Я не могу, Антон, – я не могу сделать больше, чем уже делаю. Бог проклянет меня за это, но, по крайней мере, мои дети будут живы.

Есть предел тому, что ты можешь отдать, прежде чем твой неглубокий колодец отваги будет опустошен, а потом ты останешься высохшим и обреченным. Прежде чем бесчеловечность станет обыденностью, и ты привыкнешь к ужасам этой жизни. Нацисты, на это они и рассчитывают – да и другие злодеи тоже. Муссолини в Италии и Баки в Венгрии, Ион Антонеску, зачищающий улицы старой Румынии – и все те, кто смогут подняться на заграничной почве в будущем, когда цивилизованные люди возомнят себя выше моральных поражений. Они хотят, чтобы ты был усталым и рассеянным. Они планируют сжечь этот мир дотла, спалить наши прежние устои. Из пепла они построят мир заново, согласно их ужасающей схеме, по своей унылой мерке. Но пламя может поглотить лишь то, что мы оставим без охраны. Так что они будут оттеснять тебя в твой узкий круг, если смогут, чтобы ты трясся над теми скудными сокровищами, которые тебе дал Господь. Когда ты отвернешься, тогда-то они и чиркнут спичкой.

– Бог не проклянет тебя, – говорит Антон. – Ты отдала свою кровать беженцам. Научила своих детей отличать хорошее от плохого. Ты не бросила своего мужа, когда узнала, какую цену можно заплатить за это – узнала, во что я впутался, каким опасностям подверг нас всех.

– Кстати, об этом. – Элизабет поднимает на него взгляд, теперь не замутненный ни страхом, ни сожалением, приковывающий его к месту. – Я не знаю, сколько еще смогу выдерживать это.

– Позволь мне делать ту работу, которую ты не можешь. Позволь мне сражаться, позволь мне сопротивляться, когда ты уже не в силах.

– Делая это, ты подвергаешь опасности моих детей – наших детей, Антон.

– Меньше всего мне хочется навредить нашим детям.

– Тогда ты должен прекратить. Никаких больше визитов в другие города. Мебельщик не глуп. Он видит, как ты постоянно уходишь и приходишь; должен видеть. Как долго он будет на это смотреть, прежде чем поймет..?

Ей в голову приходит мысль, слишком ужасная, чтобы произнести ее вслух, хотя вряд ли она не приходила ей раньше. Она прижимает кончики пальцев к губам. Что если Мебельщик уже понял?

– Я не могу сейчас остановиться. Мы так близки, Элизабет – так близки к цели! Все уже подготовлено. Мы готовы действовать.

– Действовать? – слово вырывается на высокой панической нотке.

Он спешит успокоить ее:

– Не я лично. Я уже выполнил свою часть. Но скоро его не будет. Он умрет.

Фюрер.

Элизабет отшатывается от него, уклоняясь от его прикосновения, словно такое предположение мог сделать лишь безумец. Они так прижали ее, что она не может представить себе Германии без Гитлера; она уже не помнит этот мир без войны. Вот так они побеждают, по одному человеку за раз: по одной сломленной матери, слишком уставшей, чтобы сопротивляться. А за ней будет еще одна, и еще.

– Это правда, – говорит Антон.

Теперь, по крайней мере, он знает совою жену достаточно хорошо, чтобы доверять ей. Он рассказывает ей секрет, тихо, стоя так близко к ней, чтобы его звук был не громче шелеста дубовых листьев.

– Нам наконец удалось внедрить туда человека. Не просто одного из работников кухни, а человека, у которого точно будет доступ. Это будет яд. В еде или в чае.

По-другому это не провернуть. Ни у кого больше нет пистолетов: НСДАП поспешили отобрать это право еще в 1938 году. Бомба лучше могла бы выразить ярость, сдерживаемый гнев, от которого гудит в наших головах день за днем. Кусок черной трубки, не больше, чем человеческое сердце, наполненной режущими предметами вроде страха и гвоздей, осколков стекла и отчаяния, заткнутый с обеих сторон беспомощностью вынужденного молчания. Но теперь проблемы с доступом, после неудачной июльской попытки. Фюрер окружил себя лоялистами. Как эскадрон вокруг пчелы-матки, они сжимаются плотным кругом, и каждый готов ужалить. Что угодно, чтобы защитить пульсирующее множащееся существо в сердце улья. У нас лишь один шанс, чтобы нанести удар, мы не должны упустить цель.

– Это медленно действующий яд, так что те, кто пробует его еду, не узнают, пока не будет слишком поздно.

– Ты уверен? Это правда?

– Абсолютно уверен.

– Когда?

– Даты я не знаю, мне не сообщили. Но теперь, когда мы уже настроились…

– Потому что я не знаю, сколько еще я смогу выдерживать, Антон. Это для меня слишком, знать, какому риску ты подвергаешься, и что они с тобой сделают, если узнают.

Это первое предположение, первое туманное признание от Элизабет, что он так много для нее значит – что она не может теперь представить себе жизнь без него. Она закрывает глаза рукой и отворачивается.

Чтобы избавить ее от смущения – от голой эмоции, вдруг оказавшейся на виду – Антон продолжает за нее:

– И опасности, которой подвергаешься ты с детьми тоже.

Они попытаются. Их ждет успех.

– Да, – говорит она резко, с облегчением, что ей пришли на помощь. – Именно это я и имею в виду. Мы не можем продолжать рисковать детьми.

– Что ж, ждать осталось недолго. Мою часть работы я выполнил, план уже приведен в движение. Теперь со дня на день можно ожидать заголовка в газетах: «Фюрер поперхнулся своей похлебкой из репы и умер».

С кулаком Антона Штарцмана, стиснутым вокруг его деформирующегося, сплющивающегося горла.

– Пообещай мне, – говорит Элизабет, – пообещай, что больше ничего не будешь предпринимать. Ничего такого, что могло бы вызвать подозрение или дать им повод…

– Не буду.

– Поклянись, Антон. Заставь меня поверить, что все уже почти кончено, что я могу почувствовать надежду на жизнь в мире.

– Обещаю тебе, я больше не перейду дорогу Партии. Мы заляжем на дно, мы все, пока не услышим новости, – он берет сломанный цветок из ее руки и пристраивает ей в волосы, за ухом. – Все почти закончилось, Элизабет. Мы почти победили.

32

Настал тот день, когда пора перейти к практике. Дети выстроились ровными рядами на улице перед церковью Святого Колумбана. Они держат перед собой инструменты и ждут с радостным нетерпением. Антон пообещал, что если все в группе как следуют разучат и отрепетируют свои партии, они могут сыграть в честь равноденствия, пройдя парадом по главной улице Унтербойингена для своего первого публичного выступления. Теперь они ждут сигнала дирижера с военной выдержкой. Удивительно, какими спокойными и внимательными могут быть дети, когда у них есть на то веская причина.

Он поднимает дирижерскую палочку. Рожки устремляются вверх, готовые начать. Он ведет обратный отсчет, и они вступают совершенно в унисон.

Они играют «Schön ist die Nacht», популярную и довольно сентиментальную мелодию. Он позволил детям самим выбрать песню; он подозревает, что это, вероятно, любимая песня какой-нибудь деревенской девчонки, по которой сохнет кто-то из подростков-музыкантов – Дэнис, может быть, который достаточно высокий и крупный, чтобы нести баритон и не уставать, или Эрик, тромбонист, с его блуждающим взглядом и озорной улыбкой.

Несколько учеников подходили к нему, настойчиво упрашивая сыграть что-нибудь из Дюка Эллингтона или Кэба Кэллоуэя. Антон быстренько отставил эту идею. Джаз был под строгим запретом с 1938 года. Это все fremdländisch – чужая музыка, провонявшая американской жадностью и британской неразборчивостью. Мы должны продемонстрировать, что мы – честные и преданные немцы, внешне, по крайней мере.

– Где это вы слышали Эллингтона и Кэллоуэя? – интересуется он, но тут же останавливает их движением руки. – Хотя нет, неважно; если вы присоединились к свингующей молодежи, я об этом знать не желаю. Нет, группа должна играть что-то чисто немецкое и немецкого композитора. Ничто другое не подойдет.

У «Schön ist die Nacht» простой квадратный, четырехтактный размер. Она достаточно медленная, чтобы маршировать под нее могли даже новички, так что когда ученики изъявили желание сыграть политкорректное немецкое произведение, Антон согласился.

– А теперь раз-два, в ногу, – командует Антон, поддерживая ритм, взмахивая белой дирижерской палочкой в воздухе. – Левый, левый, левый…

Группа ковыляет вперед, их первый пробный марш. Этому навыку не научишься за один день. Это гораздо труднее, чем кажется со стороны, – шагать в такт и параллельно играть, и все еще усложняется тем, что надо попадать в ногу с тем, кто идет впереди. Антон ведет группу от церкви к городской площади. Он слышит, как время от времени рожки со звоном стукаются друг о друга или кто-то из детей выдает фальшивую ноту, сбившись с ритма. Но они стараются, а совершенство приходит с практикой.

«Schön ist die Nacht» заканчивается ровно тогда, когда группа доходит до площади. Несколько жителей выходят из магазинов и домов, чтобы поаплодировать усилиям ребят, поддержать группу. Кто-то кричит с балкона: «Браво!». А один из братьев Копп приподнимает шляпу в знак бессловесного одобрения, проезжая по соседнему переулку на своем грузовичке.

Дети переминаются с ноги на ногу и шепчутся, одновременно смущенные и взбудораженные своим большим прорывом в сфере публичных выступлений. «Молодцы», – говорит им Антон, но произнося это, чувствует, как что-то слабо колется между лопаток.

Он оборачивается. Перед ним стоит Мебельщик, прислонившись к двери своего магазина. Рядом с ним еще двое мужчин – Гофер и Янц. Они были в свите Мебельщика пару месяцев назад, когда гауляйтер накричал на эгерландских ребят.

Антон теперь каждый раз подмечает про себя их присутствие – лоялисты день за днем выползают из каждой поленницы, из-под их секретных камней, осмелевшие, открыто и с гордостью носящие свою ненависть, даже здесь, в Унтербойингене. Но он только кивает им, вежливо приветствуя.

Мебельщик лишь что-то бурчит в ответ.

– Ну как, что думаете? – спрашивает Антон.

Мебельщик выпрямляется. Он дергает себя за лацканы, уверенный в собственной важности, и с апломбом выходит на площадь.

– Хотите знать, что я думаю? Я скажу. Я все стоял и думал, когда же вы научите эту молодежь настоящей немецкой музыке».

– «Schön ist die Nacht» немецкая.

Мебельщик сплевывает в пыль.

– Это современный мусор – практически джаз. Постыдились бы, герр Штарцман, засорять мозги нашей молодежи таким хламом.

Гофер и Янц бурчат что-то в поддержку.

– Это простое произведение, – оправдывается Антон. – Мы работаем над более сложной музыкой. К тому же, маршировать под Вагнера не получится, не та музыка.

– Я думал, эта ваша группа создавалась для того, чтобы Унтербойинген мог почтить нашего дорого лидера, ценности Партии, – говорит Мебельщик. – Таков был наш уговор. Но вас, похоже, больше интересуют ваши католические гимны и американизированная грязь. И что мне прикажете думать? А? Отвечайте, Антон. Что я должен тут подумать?

Даже дети начали тревожно шаркать. Антон поднимает руку, чтобы успокоить учеников, развеять их страхи.

Ему очень хотелось бы сказать Мебельщику: «Ты думал, эту группа послужит тому, чтобы вознести тебя, чтобы Гитлер мог тебя увидеть и наградить. А если и не фюрер, то кто-нибудь другой, наделенный большой властью. А почему бы и нет? Я ведь зародил в тебе мысль, что такого можно ожидать. Но я лишь поиграл с тобой, сыграл на твоем тщеславии лучше, чем на церковном органе. Это теперь мой оркестр, моя группа. И я позабочусь, чтобы эти дети были в безопасности».

Но он помнит Элизабет, ее отчаянную мольбу не переходить дорогу Партии снова. Он уже ходит по тонкому льду, по мнению его жены. Если она решит, что группа слишком опасна, она так или иначе убедит его остановиться. Он знает, что если Элизабет предъявит ему ультиматум, будет искренне умолять его бросить все, он не найдет в своем сердце сил отказать ей снова.

– Как на счет «Horst-Wessel-Lied» – вопрошает Мебельщик. – «Высоко реет флаг», гимн нашей Партии? Несомненно, эта песня не покажется слишком сложной преданным немецким детям.

– Если вы хотите, чтобы мы играли хорошую немецкую музыку, одобренную Партией – самой Имперской палатой музыки – мы будем счастливы повиноваться. – Антон поднимает дирижерскую палочку; инструменты наготове. – «Императорский вальс», – командует он детям, и прежде чем они успевают собраться с духом, он начинает отсчет.

Аранжировка произведения Штрауса куда более сложная, чем мелодия, которую они только что исполнили, но далеко не такая трудная, как изображают дети. Они понимают, что сейчас важно сыграть плохо – связь между группой и ее руководителем настолько прочна. Мы присматриваем друг за другом, поддерживаем наших друзей. Мы действуем, как одно тело, один разум. Дети свистят и скрипят, продираясь через вальс, каждый выбивается из такта, снова подхватывает ритм, беспечно и рассеянно. Демонстрация неготовности к такому произведению вызывает у Мебельщика гримасу ужаса, на которую и был расчет.

Когда группа выдавливает из себя еще пару ужасающих строк, Антон останавливает их. В этот момент он стоит спиной к гауляйтеру; он подмигивает детям, а те в ответ лукаво ухмыляются из-за своих рожков.

– Как вы сами можете слышать, – говорит Антон, – нам пока не хватает практики, чтобы играть настоящую немецкую музыку так, как она того заслуживает – особенно великую старую классику.

Мебельщик снова сплевывает.

– Надеюсь, что скоро я смогу наблюдать улучшения, герр Штарцман. Иначе я буду вынужден поверить, что вы никогда и не намеревались почтить вашей музыкой фюрера. Вы уже должны были бы понять, что лжецы мне не друзья.

33

Спустя неделю, группа собирается перед церковью Святого Колумбана.

Отец Эмиль, перевешиваясь через ограду кладбища, подзывает Антона.

– Твои музыканты далеко продвинулись, друг мой. Вся деревня под впечатлением.

– Боюсь, не совсем вся.

Эмиль усмехается. Нет необходимости уточнять, кто недоволен.

– Но будут ли они готовы к параду?

Молодой Эрик отвечает за Антона.

– Мы будем готовы, Vater – просто подождите и сами убедитесь!

– Я безгранично верю в нашу группу, – соглашается Антон. – Унтербойинген будет ими гордиться.

Умение группы маршировать, определенно, улучшилось. Теперь они шагают в такт музыке. По крайней мере, они больше не натыкаются друг на друга, а то Антон уже начал волноваться за сохранность инструментов. Несколько лишних вмятин, и звук безвозвратно испорчен.

Лицом к группе и шагая задом наперед, он ведет отсчет для детей, они вступают почти идеально в унисон.

– И поехали, – скандирует он, согласуясь с музыкой, – и левый, левый, и…

Они не прошли и пары ярдов, когда рожки вдруг замолкают. Тарелки издают один неловкий звон, и их тут же поспешно глушат. Антон поворачивается на каблуках, чтобы узнать, что отвлекло учеников – и застывает, не веря своим глазам. Возле старой церкви занавес из плюща, ниспадающий с холма, дрожит и трепещет. Стальная дверь скрипит, рычит и затем издает пронзительный звук, открываясь. Эмиль отшатывается от изгороди и спешит на середину улицы.

– Сохрани нас Господь, – бормочет Антон.

Священник торопливо крестится.

Из-за подсвеченной солнцем металлической двери появляется человек. Он выходит в сад, шатаясь на ослабших ногах, как новорожденный жеребенок, одна рука заслоняет глаза от внезапного режущего света. Мужчина хрипло дышит; Антон даже со своего места слышит скрежет в его легких. На пришельце изогнутая по краям каска и безошибочно узнаваемая серо-зеленая форма Вермахта. Солдат.

Солдат возникает, как демон из недр земли.

Пока мужчина стоит среди кладбища, переводя дыхание и утирая пот со лба, следом за ним появляется еще один. Потом еще. Холм извергает их все быстрее и быстрее, по два, по три за раз; они царапаются наружу, выбираясь в дверь, цепляясь руками за ее косяк, огрызаясь друг на друга, как крысы. Они пробиваются из мертвой земли к свежему чистому воздуху.

Боже милосердный, что они здесь делают? Унтербойинген скоро заполонят солдаты? Вермахт возродил сообщение туннелями, проходами, которые скрывали незримые глубины Германии со времен королей. Если эта деревня станет регулярным пунктом переправки солдат, городок лишится своей драгоценной невидимости. Бомбы без труда найдут нас.

Антон не может позволить себе просто стоять и трястись. Нет времени на страх, на беспомощное удивление. Его ум включается, цепляясь за странную возможность, которую Бог предоставил. В этом неожиданном появлении солдат Антон видит шанс поставить Мебельщика на место – дезориентировать гауляйтера и доказать этому человеку, что группа должна продолжать свое существование. Пока солдаты собираются в церковном дворе, ожидая своего командира, Антон снова взмахивает палочкой. Ученики, хорошо натренированные, тут же поднимают рожки наизготовку, хотя сами не могут оторвать глаз от представления, которое разворачивается перед ними во дворе церкви Святого Колумбана.

– «Высоко реет флаг», – командует Антон.

– Но мы паршиво играем его, – протестует Дэнис.

Остальные дети согласно бурчат.

– Пора перестать играть его паршиво. Ну же, сейчас.

Он взмахивает палочкой, устанавливая ритм, и оркестр начинает играть.

И они играют хорошо – так хорошо, как только можно надеяться, учитывая то, что Антон провел лишь самые необходимые базовые репетиции нового национального гимна. Солдаты толпятся в тени дуба, топая среди надгробных камней. Они ошарашено смотрят на оркестр, пока их число растет по мере того, как новые и новые солдаты выбираются из туннеля. Вымученные улыбки появляются на нескольких лицах. Музыка уже понемногу заставляет их забыть об ужасе туннелей, о том, как они пробирались ползком среди холода и сырости, под весом невидимой земли над ними, давящей всей своей темной массой над головой.

Но не только солдат привлекла музыка. Горстка зрителей подтягивается из центра города. Они собирались поддержать детей – но когда жители деревни видят солдат вермахта, тянущихся вереницей из-под земли, они замирают, вытаращив глаза. Прикрывая руками рты, они шепчутся. Что все это значит?

– Продолжайте играть, – призывает Антон.

Дети стреляют взглядами по сторонам, и несколько фальшивых нот прорываются в музыку, резкие от напряжения. Но они доверяют своему дирижеру. Они держат ритм. Они делают так, как говорит им их лидер, и продолжают играть. Когда дети добираются до припева в гимне, Антон слышит грохот на дороге, чувствует, как он пульсирует, сталкиваясь с битами музыки. Он узнает звук двигателя грузовика. Он слышал его в свой первый день в Унтербойингене.

Антон бросает взгляд через плечо. Мебельщик – единственный человек в деревне, который мог знать о прибытии солдат, сердито смотрит на Антона, пока глушит двигатель, он выбирается из машины и хлопает дверью. Антон пригвождает взглядом гауляйтера, взглядом в котором отчетливо читается вызов. Вы думали, что прижали меня, герр Франке, но вот то доказательство, которое вы хотели. Пожалуйста: моя группа играет гимн национал-социалистов, пусть даже для меня смерти подобно прославлять этих дьяволов. Но уж лучше это, чем Гитлерюгенд. Лучше так, чем позволить вам отравить сердца и умы этих ребят. Ты думал, что уберешь меня с дороги – и накажешь Элизабет за то, что она отвергла тебя – но я тебя обыграл. Теперь даже солдаты вермахта поверят, что я предан делу. Ты не сможешь меня тронуть. Последнее слово за Красным оркестром. Мы обыграем вас всех, сколько бы вас, чертей, ни было.

Лицо Мебельщика мрачнеет, как если бы он мог слышать мысли Антона, как если бы Антон прокричал их, чтобы слышала вся деревня. Затем, дернув головой, Мебельщик рвет зрительный контакт с Антоном и лезет в кузов грузовика. Он достает что-то длинное и черное; оно делает в воздухе ужасную замедленную дугу и ложится на плечо Мебельщика. Ружье.

Женщина в толпе издает вопль. Отец Эмиль снова крестится. Солдаты кричат, доставая пистолеты из чехлов; музыка сбивается и обрывается беспорядочным скрежетом. С пустым любопытством, застигнутый врасплох, Антон лишь наблюдает, как Мебельщик наставляет на него ружье. Конечно, гауляйтер вооружен. Он предан партии, а тот, кто предан делу, может отнимать жизни по одному своему желанию. В этом их привилегия, власть над жизнью и смертью; это тот стяг ужаса, под которым марширует рейх. Сосед против соседа, брат против брата. Ради этой власти люди вроде Мебельщика очернили свои души. Их сердца горчат привкусом горящего пороха. Антон размышляет: «Не пригнуться ли мне?» Затем в приступе беспомощного отчаяния он вспоминает о своем сыне Альберте, он слишком далеко в задних рядах марширующего оркестра, чтобы Антон дотянулся до него. Он не может защитить Ала, но он может спасти кого-то из детей, кто марширует ближе к нему. Антон двигается, не глядя, быстрый, как пуля, несмотря на то, что рассудок его глух и пуст. Он хватает ближайшего ребенка за плечо и отталкивает на землю, – и в этот момент Мебельщик прицеливается и открывает огонь.

Пуля пролетает над головой Антона; она расщепляет звук, оглушает его, а через миг оставляет за собой высокую жужжащую вибрацию, отдающую в голове. Но он не пострадал, в груди у него все полыхает, как доказательство того, что вся кровь до капли осталась внутри. Он смотрит вверх, над головами заметавшегося оркестра, прослеживая траекторию пули. Когда его соседи облегченно выдыхают, Антон выдыхает вместе с ними – долгий протяжный вздох горечи и шока.

На колокольне взметнулся аист. Облако перьев кружит в воздухе. Тело птицы скатывается по откосу, ударяясь о черепицу крыши; на том месте, где должно быть сердце, красное пятно, которое кажется слишком темным на фоне белых перьев. Крылья криво распахиваются, как сломанный веер. Тело аиста падает на кладбище внизу.

Все, кто наблюдают за этим, даже военные, хором издают рев сожаления. Отец Эмиль в ужасе прижимает ко рту кулак. Дети всхлипывают; люди Унтербойингена выкрикивают имя Мебельщика, отчаянно ударяя себя в грудь. Солдаты смотрят на гауляйтера широко раскрытыми глазами.

Несколько перьев порхают вниз на землю. Они опускаются возле мертвой птицы и подрагивают на ветру. Похолодевший, не смеющий вздохнуть, Антон смотрит на перья в траве. Все вокруг цепенеет. Мир замер.

Он замечает отца Эмиля, стоящего рядом.

– Наша удача мертва, – произносит тихо священник. – Боже праведный, что теперь с нами будет?

34

Новых сообщений, которые нужно было бы отнести, нет. А если бы и были, Антон не взял бы их; он обещал Элизабет. Если бы он не сдержал слово и продолжил заниматься своим обреченным сопротивлением, герр Пол отказался бы встречаться с ним, в этом Антон не сомневается. Бог оставил его шататься без дела, беспокойного и раздраженного, поглощенного своими мрачными мыслями. Должна быть какая-то идея, какой-то различимый знак в великих замыслах Господа. Но если и есть в этом какой-то урок для Антона, то он никак не может разгадать его значение.

Нет ничего более бесплодного, чем надежда. Вооруженный одним лишь этим ненадежным снаряжением, он шагает через свои дни. Он надеется, он настраивает радио, пытаясь за статическим шипением расслышать слова, которых он ждет. Он надеется, и он просматривает газеты каждый день. Газеты, как и радио, в руках НСДАП, но, несомненно, когда наша весточка долетит, даже Партия будет вынуждена признать свое поражение. Они признают свое падение. Они подчинятся. Он надеется и представляет себе заголовок: «Наш дорогой лидер подавился насмерть реповой похлебкой»; «ярость рейха утонула в его утреннем чае». Надежда – это все, что осталось Антону, так что он цепляется за нее с двойной силой. Он не отпускает ее, даже когда она тает, крошится в его руке. Проходит сентябрь, за ним октябрь. Впереди новые поражения. Гитлер и его люди продолжают, как ни в чем не бывало, не тронутые и недосягаемые, как прежде. После бомбы в чемодане в Волчьем логове, того покушения, когда он был напуган, но по-прежнему неумолимо жив, фюрер стал хвастаться, что его не остановить. Ни одна руку не коснется его, даже длань Господа; ни один человек не отнимет его жизни. Даже цепляясь за свою надежду, Антон начал верить в сказку фюрера о его бессмертии.

Что же тогда случилось с планом Красного оркестра? Неужели его контакты дали ему неверную информацию? Или их самих сбила с толку противная сторона, неизвестный, которых провел их? Мало-помалу поток уверенности Антона иссох. От него остался лишь пустой неподвижный каньон. Отсюда не напитаться, чтобы продолжать сопротивление; вскоре его дух будет томиться жаждой, а утолить ее будет нечем. Долго ли еще до того момента, когда СС вспомнит об Унтербойингене и двух слабых повстанцах, живущих там? Сколько еще жизни ему отведено?

Когда осень сменяется зимой, все свое внимание он сосредотачивает на детях. Им он отдает все то время, которое не отдавал раньше, заботу, которую они должны были бы получать от своего отца. Если бы он знал, что все надежды рухнут, то больше времени проводил бы в их компании. Он создал бы для них мир, наполненный теплотой, воспоминания, в которых можно будет укрыться, когда ветер войны станет еще суровее. Он молился бы, чтобы они пережили эту бесконечную зиму и увидели бы однажды мир.

Говорят, почти пятьсот тысяч погибли в городах и даже в сельской местности. Пятьсот тысяч. Он должен придумать, как приблизить Элизабет и детей к более безопасной жизни – или хотя бы к иллюзии безопасной жизни. Он должен сделать это прежде, чем стены рухнут; надежда на безопасность – последнее и самое важное, что он может дать семье. Он передаст ее, потрепанную, в их руки, передаст надежду им на хранение, и будет молить Бога, чтобы этого было достаточно для их спасения. Может ли он ждать до Рождества, чтобы отослать их прочь? Подарит ли ему Бог и Партия последнее Рождество вместе, перед тем как ему нужно будет оторвать их от себя?

Но Антон не смеет ждать так долго. Невозможно угадать, когда эсесовцы придут за ним. Элизабет и дети должны исчезнуть до того, как прибудет СС; они должны быть достаточно далеко, чтобы враг не добрался до них. Если вообще в этом мире осталось место, в которое не может проникнуть зло.

Выпадает снег, покрывая землю молчанием, а он все еще откладывает неизбежное. Даруй мне еще один день любви, Боже, и еще один, и еще. Еще один синий полдень и небо, наполненное голосами моих детей – моей единственной музыкой. Дай еще раз увидеть, как их дыхание поднимается облачком в морозном воздухе, чтобы быть уверенным, что они еще дышат. Дай мне время, чтобы запечатлеть эти воспоминания в моем сердце. Позволь записать эту любовь в моей душе. Эти воспоминания будут единственным моим утешением. Мне нечего больше взять с собой в серый лагерь и потом в камеру. Эта любовь будет согревать меня в могиле.

Теперь, когда он наконец смог найти для них время, мальчики научили его, как пользоваться рогаткой. Он научился улавливать ритм тетивы и чувствовать вес улетающего камушка. Он может сбить сложенный из прутьев домик с двадцати шагов, с пятидесяти. Есть нечто успокаивающее в этом занятии, нечто умиротворяющее в том, как рогатка и камешек и цель отвлекают тебя от всех размышлений. Этот побег от реальности очень недолгий, но все же это побег. Облегчение, которое ты чувствуешь, когда кожаная тетива вертится в твоей руке.

Ясным воскресным днем, когда солнце сияет ослепительной белизной на снегу, Альберт и Пол берут его с собой на охоту. В совершенной тишине, нарушаемой лишь похрустыванием ледяной корочки у них под ногами, они идут по следу кролика из самого сердца леса в поле братьев Копп.

– Вон он, – шепчет Ал, указывая пальцем.

Кролик маленький, лишь черная точка среди моря сияющей белизны, он движется медленно вдоль изгороди, в поисках какой-нибудь зелени в этот бесцветный, бесплодный сезон.

Ал подталкивает отца.

– Давай стреляй ты.

Антон заряжает рогатку камнем, который достает из кармана. Он натягивает резинку, пока она не начинает гудеть, но когда настает момент выпустить камень, он понимает, что не может этого сделать. Он не может отнять у кролика жизнь. Он промахивается, но камень звучно приземляется на поле, и кролик пускается наутек. Он мчит через все поле, быстрый и напуганный, но зато живой. Антон с чувством болезненного удовлетворения наблюдает за тем, как зверек удирает.

Однажды утром, когда свет серый и тусклый, он проходит вместе с детьми мимо дома местного чудака, старика с одичавшим взглядом по имени Юджин. Юджина редко можно увидеть на улице, но сейчас он примостился на крошечном стульчике прямо рядом с входной дверью. Каждую весну ласточки вьют гнезда под карнизом у Юджина – они делали так целыми поколениями – и слои застарелого помета, белее снега, покрыли землю у фундамента дома. От дыхания старика на усах у него застывают сосульки. Он отрезает кусочки от шмата сала, зажатого в жирной руке. В тот момент, когда Антон и дети смотрят в его сторону, Юджин аккуратно берет зубами кусок сала с ножа. Он жует со смаком, чавкая под кустистой бородой.

Он приподнимает сало, зажатое в кулаке:

– Хотите?

– Нет, спасибо, mein Herr, – отвечает Мария вежливо. – Я уже позавтракала.

Антон рассмеялся бы ее замечанию. Но сейчас он способен лишь на слабую благодарность за то, что девочка усвоила кое-какие хорошие манеры, в это едва верится. Я что-то хорошее оставил ей, научил хотя бы чему-то. Благодарю Бога за это.

Клокочущий смех старика остается позади, по мере того как они поспешно идут к дому. Перед ними возникает церковь Святого Колумбана, белое здание среди беззвучного белого мира. Отсюда видно аистово гнездо, кучку влажных черных прутьев, на которых высокой горой нападал снег. Оно пустует с тех пор, как птица упала вниз.

Альберт говорит:

– Мне не нравится видеть гнездо таким, покрытым снегом.

Бедный мальчик не может забыть аиста с того дня, как открылась стальная дверь. Антон может лишь представлять себе, какие жестокие видения возникают во снах сына – красное, пробивающееся сквозь белизну.

– Как думаешь, что это значит для нас, – спрашивает Ал. – То, что аиста больше нет?

Пол тяжело вздыхает, пиная снег ногой. Он не любит об этом разговаривать, но Ал упорствует:

– Отец Эмиль сказал, что это была удача нашего городка.

– Есть ведь и еще один аист, – напоминает Антон. – И тот, второй, все еще жив.

Пол вдруг разражается речью, как будто что-то прорвало в нем преграду, сдерживавшую его дух, восстающий против это бессмысленной смерти:

– Но второй аист никогда не вернется. Отец Эмиль сказал, что они образуют пары на всю жизнь. Он никогда не вернется, потому что гнездо будет напоминать ему о его мертвой возлюбленной, и он никогда не найдет себе другую пару, потому что его сердце теперь разбито.

Мария долго таращится на брата. Дымка от ее прерывистого учащенного дыхания поднимается все быстрее, пока девочка пытается сдержать слезы. Она, наконец, сдается и закрывает лицо руками, всхлипывая. Пол моргает и шаркает ногами снова. Он тоже смахивает с щеки слезинку.

– Это правда? – Мария повисает на руке Антона. – Vati, правда?

– Нет, милая, это не так, – он наклоняется, чтобы взъерошить ее волосы и поцеловать ее в лоб. – Аисты могут снова найти свою любовь. Со временем, когда он уже не будет так грустить, и наш аист найдет себе пару. Может быть, они даже прилетят обратно в наш город. Они могут поселиться в своем старом гнезде на нашей колокольне.

– Я не хочу, чтобы они возвращались на церковь Святого Колумбана, – говорит Пол. – Это будет уже не то! Это будет не наш аист, не тот, которого мы потеряли.

– Ну же, ну же. – Он собирает их и обнимает, всех троих, драгоценных детей, дарованных ему Богом и судьбой. – Через некоторое время вы не будете уже так тосковать по нему. Уже не будет так больно.

И придет весна, вот увидите. И снег растает. Ночная мгла не может длиться вечно.

35

В эту ночь Антон сидит один на нижней ступеньке лестницы коттеджа. Брюки пропитались влагой от древесины, и он продрог, но холод кажется чем-то слишком незначительным, чтобы обращать на него внимание. Он пытается выдуть колечко, как тогда, прошлым летом, отец Эмиль, когда девочки из Эгерланда смеялись в саду, но у него ничего не получается. Он выдыхает струи дыма одну за другой, и они растворяются среди звезд. Кармин трубки, конечно, слишком мал, чтобы разглядеть его с неба.

Как Антону позволили дожить до зимы? Он это знает вполне отчетливо. Американцы нашли герру Гитлеру занятие во Франции, в Андах. Теперь Бастонь окружен, а повторная попытка Германии взять Антверпен оказалась не таким уже легким маневром. Но все так, как и сказал Пол: как только в расписании СС появится дыра, они обратят внимание на Антона. Сейчас забот у них больше, но даже в этой бесконечной войне заботы не смогут отвлекать их вечно.

Он думает: «Мне нужно сказать Элизабет, что когда я уйду, она должна найти себе кого-то еще. Найти третьего мужа, который сможет продолжить оттуда, где Пол Гертер и я сошли с дистанции».

Он должен заставить ее понять. Когда их пути разойдутся, они разойдутся навсегда. Нет никакой надежды, что Антон вернется.

Когда, наконец, ночь становится такой холодной, что пробирает его до дрожи, Антон возвращается в дом. Элизабет уже легла, но она оставила горящую свечу на старом кухонном шкафу. Он проверяет, чтобы занавески были плотно задернуты. Затем он осматривает поленья, сложенные возле печи, в поисках подходящего куска, длинного и тяжелого, с плотной ровной фактурой.

В свете свечи, устроившись в старом кресле и поставив корзину с шитьем жены в ноги, Антон начинает выстругивать из дерева. Рождество уже скоро, но ему еще нужно приготовить подарок для Элизабет. Он будет работать всю ночь, снимая одну смолянистую щепку за другой, пока усталость не вытеснит все мысли из головы и не заманит его в постель. И в каждую следующую ночь, пока семья будет спать, Антон будет делать то же. В янтарном свете, у единственного маленького огонька, он будет сидеть, окруженный призраками воспоминаний. На пятую ночь подарок, наконец, начинает обретать форму: это фигурка святой Элизабет, молитвенно сложившей руки. На шестую ночь он дает фигурке лицо самой Элизабет – его Элизабет, его честной, храброй и преданной жены.

Он разговаривает со святой, пока вырезает ее из древесины. Шепчет ей все, о чем сожалеет, и то, о чем нет. В завитках ее волос, в складках платья, в морщинках вокруг ее глаз он запечатлевает свои сокровенные мысли, посвящая в них маленькое, только что созданное тело. Как если бы когда-нибудь Элизабет, проведя руками по гладкому отполированному дереву, смогла прочесть в нем все тайны Антона и, наконец, понять.

Он говорит святой: «Я любил тебя. Всегда помни это. Что бы ты ни чувствовала ко мне, я любил тебя, так же сильно, как любил детей. Наших детей, которые живы, и тех детей, которых я потерял, – и всех людей, которым откликнулось мое сердце, хотя они были чужаками. Тех, которые взывают из своих могил к справедливости, и тех, кого еще можно спасти, если мы сумеем остановить то, что начали давным-давно. Все, что я сделал – для тебя, Элизабет, и для Бога – я сделал из любви».

Когда Рождество приходит, оно тихо. На Штутгарт не падают бомбы и, слава Богу, не падают они и на нашу деревню. Дети счастливы, получив орехи и апельсины, простенькие, единственно доступные в военное время, игрушки, которые подарили Полу и Марии. Альберт уже вырос из игрушек, поэтому ему Антон дарит книги. Он припас для своего старшего сына, для своего тихого, вдумчивого мальчика, и еще один подарок – но с ним надо подождать подходящего момента.

Антон украсил коробку с подарком для Элизабет голубой шелковой лентой, той самой, которую давным-давно дала ему сестра. Элизабет развязывает ее и заглядывает внутрь. В ее глазах блестят слезы, когда она берет святую Элизабет в руки. Кажется, что ее пальцы уже прочли те слова, которые Антон надеялся вложить в душистое дерево, и когда она поднимает на него взгляд, она улыбается.

36

Новый год холодный и суровый и горчит от мороза. С тех пор, как минуло Рождество, Элизабет постоянно напряженная и раздражительная, как будто предчувствует все, что скоро должно произойти, если жизнь будет продолжаться: потерю Антона, распад семьи. Солдаты снова приходили из туннеля, высвобождаясь из недр промерзшей земли в новогодний день. Понемногу мир крадет наше убежище, наш маленький Унтербойинген. Мир отдергивает занавески. Элизабет смотрит на небо при каждом шуме, будь то тетерев, воркующий в поле, или рев двигателя грузовика, едущего по Аусштрассе. В мире нет безопасного места, раз даже в Унтербойингене уже небезопасно.

Будучи во взвинченном, измотанном состоянии, первой новость узнает как раз Элизабет. Она понесла в город куриный бульон и свежеиспеченный хлеб, чтобы немного поддержать фрау Зоммер, у которой болеет ребенок. Но она тут же спешно возвращается домой, чтобы сообщить известие. Она находит Антона чистящим свои старые карманные часы у огня. Ее щеки еще пылают от холода.

Она говорит:

– Помнишь, я просила тебя продать инструменты – когда СС просили сдавать медь?

– Да.

Как бы он смог забыть?

– Так вот, Антон, они больше не просят, – хмурится она. – Они изымают медь. Конфискуют.

Он качает головой. Невелика беда – странно, что это вообще могло стать поводом для беспокойства.

– Они не станут брать музыкальные инструменты. Это действительно не тот тип меди; я говорил тебе правду.

– Нет. – Она падает возле него на колени, цепляясь за его рукав. – Антон, они забирают церковные колокола. Они уже забрали колокола в Вернау и Кирххайме. У фрау Зоммер семья в Вернау. Они написали ей и все рассказали. Она показала мне письмо.

Часы выпадают из его рук и глухо звякают об деревянный пол. Элизабет поднимает их, но Антон слабо соображает, что делать с этим предметом. Он затягивает их цепочку вокруг запястья, туже и туже.

Он не позволит Гитлеру забрать колокола святого Колумбана. Но как это предотвратить, Антон не имеет ни малейшего понятия.

Элизабет видит его решительный настрой, который охватывает его после недель отчаяния и подавленности, и это пугает ее.

– Антон, ты не должен…

Но он должен. Они все равно за ним придут. Это лишь вопрос времени, вопрос дыры в расписании. Его уничтожение уже предопределено, как если бы его смерть была высечена в камне. Какое это может теперь иметь значение, раз он под колпаком у Гитлера?

Я еще могу стать шипом в волчьей лапе. Один последний раз. Если будет на то Божья воля, в этот раз у него все получится, если уж не получалось до того.

– Антон, твоя рука!

Цепочка от часов врезалась глубоко в кожу Антона, и его пальцы синеют. Дрожащими руками он разматывает цепочку. Элизабет берет его руку в свои и растирает, пока чувствительность не возвращается.

– Послушай, Элизабет. Вот, что мы должны сделать.

– Нет, Антон.

Она чувствует, что последует дальше. Она качает головой, но слабо сопротивляется. Она уже и сама знает, что нужно делать.

– Да, моя дорогая. Послушай меня. Ты с детьми поедешь в Штутгарт. Будете жить у моей сестры.

Он не просил Аниту принять их – этот отчаянный план только что пришел ему в голову – но он и так знает, что сестра не откажет. Она ни за что не отвергнет семью Антона.

– Зачем?

– Там для вас может быть безопаснее.

– Безопаснее, в Штутгарте? Антон…

– Теперь, когда солдаты ходят туда-сюда по этому чертовому туннелю, Унтербойинген уже не тот райский уголок, каким был.

Элизабет снова качает головой, на этот раз с большей твердостью.

– Нет места безопаснее, чем Унтербойинген.

– Значит, безопасных мест больше не осталось. Элизабет, ты же знаешь, что это так.

Он умолкает, пытаясь собраться с мыслями и с силами. Он говорит осторожно:

– Тебя не должно быть здесь, когда…

– Не говори этого. Даже не думай об этом. Если мы куда-то и поедем, то только с тобой.

– Они найдут меня, – СС. Дуло ружья, приставленное к груди. – Они уже знают мое имя. Тот эпизод с аистом был не чем иным, как угрозой. Попыткой заставить замолчать ансамбль и предупредить меня…

Он вздыхает и с силой прижимает пальцы к глазам под стеклами очков. Мысли его путаются, их сложно привести в порядок.

– Мебельщик, должно быть, рассказал им обо мне – тем, с кем он на связи, своим друзьям в Партии. Он ненавидит меня…

– Если он и ненавидит тебя, – говорит Элизабет решительно, – так это только из-за меня. Я сказала ему, что не предам наш брак. Поэтому он стремится уничтожить нас обоих. Как видишь, вина на мне. Если ты остаешься, то и я остаюсь.

Он берет ее за руки, потеряв дар речи от восхищения ей. Какая сила, какая смелость! Если бы только он был хотя бы вполовину так смел. Он целует ее ладони.

– Это не твоя вина, никогда не вини себя. Но подумай о детях, Элизабет. Наш долг – оберегать их.

Она не пытается спорить; она знает, что он прав.

– Сколько еще времени у нас осталось? Чтобы побыть вместе?

– Я не знаю, но чем скорее ты уедешь, тем лучше. Мы и так ждали уже слишком долго, а ожидание опасно.

Она отводит взгляд, отказываясь верить его словам. Слезы обжигают ее щеки. Но она не спорит.

– Ты сможешь собрать детей в дорогу к завтрашнему утру?

– Думаю, смогу, раз это нужно.

– Хорошо. Я напишу письмо сестре. Ты должна будешь передать его ей, когда вы встретитесь.

Глаза Элизабет вспыхивают.

– Она даже не знает, что мы приедем? Антон…

– Анита примет вас, и с радостью… но она будет рада получить и пару слов от меня. Я хочу попрощаться с ней, прежде чем меня заберут. Она всегда была добра ко мне.

* * *

На железнодорожной станции он весело сообщает детям, что они едут навестить тетю Аниту – хотя они никогда раньше с ней не встречались. Они не знают ее.

– Мы скоро опять все будем вместе, – говорит он.

Но он чувствует тяжелый взгляд Ала. Мальчик понимает, когда его обманывают.

Антон пожимает Альберту руку, как взрослому.

– Я горжусь тобой, сынок. Горжусь тем, каким мужчиной ты становишься, каким ты будешь однажды.

Он достает часы из кармана. Альберт берет их, пораженный, и вертит в руках, чтобы отполированная поверхность блестела.

– Мне их дал отец, – говорит Антон. – Теперь они твои.

Ал кивает. Он сжимает часы в кулаке.

– Я постараюсь. Я постараюсь, чтобы ты гордился мной.

Мальчик еле держится, чтобы не расплакаться.

Антон берет его за плечо и наклоняется к самому его уху, чтобы никто, кроме Ала, не слышал.

– Мужчины тоже плачут, сынок. Постоянно. Никогда не стыдись своих чувств. Твои чувства – твой компас. Они ведут тебя к тому, что правильно.

Слезы наконец прорываются и текут потоком по веснушчатым щекам.

– Я не скажу им, что на самом деле происходит, – говорит он, – ни Полу, ни Марии.

– Пока они не будут достаточно взрослыми, чтобы понять.

Он долго обнимает Пола – тот тоже плачет, в его возрасте мальчик еще не научился больше прислушиваться к чувству стыда, чем к печали. Он сгребает Марию в объятия и покрывает поцелуями. Ей грустно с ним расставаться, – так она и говорит, – но глаза у нее сухие. Она похлопывает его по щеке.

– Ты же приедешь к нам в дом нашей тети, да, Vati?

– Конечно, – отвечает он, пока его сердце разбивается вдребезги. – Как только смогу.

Элизабет приникает к Антону. Ее губы сладкие и дрожащие, но в поцелуе чувствуется горечь и соль. Больше нет времени обнимать ее. Уже слышен гудок поезда; пора расстаться.

Он думал, что ему уже не доведется испытать боли сильнее, чем боль от той, первой потери – когда детей Сент-Йозефсхайма сажали в серый автобус и увозили от него навсегда. Но когда поезд отъезжает, катя в сторону Штутгарта, ужасающая пустота образовывается в сердце Антона в том месте, которое должна была бы занимать семья. Огромная пропасть, зияющая, расширяющаяся с каждым мигом, страшит его сильнее, чем любой эсэсовец со штыком, любой рев самолетного двигателя над Ригой. Он стоит на перроне, маленький и одинокий, и продолжает бессмысленно махать в след поезду, пока тот не превращается в точку вдали.

37

Когда он навещает отца Эмиля позже тем вечером, то не сразу обнаруживает священника: он стоит, наполовину скрытый плющом, повернувшись спиной к церковному двору. Он чем-то занят, но Антону не видно, чем именно – он что-то делает возле стальной двери, врезанной в древнюю стену, за которой вход в туннель, ведущий от одной деревни к другой, сырая полая артерию под кожей Германии.

– Отец?

Эмиль оборачивается. Его лицо – такого лица Антон у него еще не видел, суровое, челюсти крепко стиснуты, сведены решимостью; похоже, он понимает, что его действия равно опасны и бесплодны. За растянувшейся от напряжения нижней губой – ряд ощеренных зубов, маленьких и заостренных тенями между ними, готовых укусить.

За секунду до того, как увидеть шпатель в руке Эмиля, Антон улавливает запах цемента – влажный и прохладный, с нотками минеральной пыли.

– Ради всего святого, отец…

– Тут не о чем говорить, Антон. С меня довольно.

Он поворачивает спиной к своей работе. Поднимает из стоящего у ног ведерка еще одну большую порцию цемента и размазывает ее шпателем вдоль дверной линии, запихивая раствор поглубже в щель. Он тщательно разглаживает цемент, изящными, умелыми движениями, как будто всю жизнь укладывал кирпичи на раствор, а не наставлял людей на путь истинный.

– Там еще есть кто-нибудь – в туннеле?

Равнодушный тон Антона не делает ему чести. Если солдаты еще там, слепо ползут сквозь землю, ютясь в крошечном пятачке света от керосиновой лампы… все-таки они тоже люди. Люди, которые после нескольких часов кошмара доберутся до места назначения, лишь чтобы найти его заблокированным. Люди – если только они не питают преданности к НСДАП. Можно ли назвать человеком существо, которое любит нашего дорогого лидера сильнее, чем то, что хорошо?

Эмиль говорит:

– Если так, они развернутся и отправятся туда, откуда пришли.

А если кто-то запечатал дверь и с другой стороны? Антон не в силах об этом думать.

– Это опасно, – говорит Антон.

Он произносит это без назидательности, не в предупреждение. Просто констатация факта. Все опасно – музыка, послания, скрежет монетки по бумаге, черные лапы эмблемы Гитлера, стертые, словно никогда и не существовали.

Шпатель медленно опускается и падает в ведро. Эмиль долго смотрит на дело своих рук. Он достает что-то маленькое и белое из-за своего широкого пояса – аистово перо. Он прижимает перо в цемент и говорит:

– Они идут за нами, Антон. За нами – за тобой и за мной.

– Я знаю, отец.

Эмиль распрямляет спину, медленно потягиваясь. Его седая голова запрокидывается, он смотрит на звезды, идущие своими путями за черными силуэтами деревьев. Он вздыхает. Потом медленно устало говорит:

– Я нанесу этим ублюдкам последний удар, прежде чем они расправятся со мной.

Антон знает, что ему следует очистить шпатель и воспользоваться им для того, чтобы отскоблить цемент до того, как он застынет. Он должен распахнуть дверь, сломать еще не засохшую печать. В тех туннелях люди, и Антон слишком хорошо знает, что не все они служат по своему выбору. Но если он откроет дверь, оттуда повалят нацисты. Он слишком долго жалел людей, которым приходилось выбирать между жизнями своих детей и чужих; теперь и перед ним встает такой же выбор. И он оставляет шпатель лежать там, где он лежит. Он будет верен Унтербойингену, детям из марширующего оркестра, их матерям, с впалыми щеками и пустыми глазами; фрау Булочнице и тихой жене Мебельщика, морщащей лицо; Кристин Вебер, которая смогла выучить более ценные истины, чем «кровь и почва». Юджину, у которого на завтрак ломоть сала, а сад вокруг дома белеет от птичьего дерьма; и братьям Копп, кивающими ему, как один, из-за свадебного пирога. Если эсесовцы достаточно рассвирепеют, они явятся за нами всеми. Они увезут нас в те места, где нас можно будет сломать и надежно запереть.

– Слава Богу, Элизабет с детьми не здесь, – говорит Эмиль. – Слава Богу, что они этого не увидят.

Он поднимает ведро. Оно тяжелое, оно тянет его, сгибая плечи и заставляя шататься на ходу. Он уходит через темный сад в сторону церкви.

Антон спешит за ним.

– Они идут, чтобы забрать колокола. Прежде, чем забрать нас, а может, после, не знаю.

Эмиль опускает ведро возле дверки, маленького входа, которым пользуется только священник.

– Жаль это слышать, – говорит он без всякой интонации, сломленный.

– Но я не позволю им это сделать, отец. Они не могут это сделать.

Через темноту Эмиль смотрит на Антона. Глаза священника одобрительно прищуриваются, но в них не читается понимания. Он не понимает.

Они уже забрали детей. Отнять еще и музыку они не могут. Им не получить бронзовое горло, провозглашающее радость и печаль. Они не могут забрать свет у мира. Он вспоминает, как парашют открывается над ним, вспоминает спокойствие падения над Ригой.

– Эти колокола звонили до того, как появился рейх, – говорит Антон срывающимся голосом. – И Бог свидетель, я позабочусь о том, чтобы они увидели и падение Гитлера.

Эмиль медлит, уже положив руку на дверное кольцо, и суровые черты его лица смягчаются. В его молчании слышно: «Ты действительно веришь, что Гитлер падет»?

Антон кладет руку ему на плечо. Не в мужских обычаях что-то добавлять к этому, но Эмиль, похоже, понимает. Эмиль кивает, ободренный – насколько может быть ободрен человек, за которым едет серый автобус.

– Тебе нужно спланировать, как это сделать, – говорит он Антону. – Нам обоим нужно. Завтра. Ты найдешь дорогу домой в темноте?

– Найду. Но идти домой мне незачем.

– Тогда оставайся здесь, – Эмиль открывает дверь. – У меня достаточно свечей, чтобы светить нашей работе.

38

Шесть ночей уходит у Антона и Эмиля на то, чтобы вырыть яму в заброшенном поле за церковью. Они делают это под покровом темноты или в свете луны и звезд, когда облака расходятся, потому что никто не должен знать, никто не должен видеть, даже те, кого они зовут друзьями. Они трудятся, по очереди обмениваясь орудиями: пока один вонзает кирку в твердую, промерзшую землю, другой разгребает лопатой выброшенную на поверхность почву. Когда они сбивают слои упрямой твердой наледи, то растаивают ее над маленькой печуркой Эмиля. Они несут воду в темноту и выливают на дымящуюся почву, заставляя землю поддаваться.

Шесть ночей работы; днем они спят, настолько вымотанные ночным копанием, что даже не видят снов. А потом, когда яма уже глубиной в полный рост Антона и шириной с телегу, они понимают, что пора привести план в исполнение.

На седьмую ночь – ночь их последнего акта сопротивления – Антон и Эмиль вместе спускают колокол с колокольни. Они накрыли плечи куском тяжелого войлока, и он тянется за ними, пока они взбираются наверх. Там, в свете одной крошечной свечи, спрятанной за продырявленной медной заслонкой, они осматривают колокола. Даже в темноте древние колокола прекрасны, они отвечают сиянием, стоит только лучу света скользнуть по металлу. Святой дух овевает их, чарующий и неуловимый. Антон гладит рукой ближайший колокол, проводя по его изящному изгибу, и медь дрожит под его ладонью. В этой мягкой отзывчивости он слышит тысячи перезвонов. Память этих колоколов уходит за сотни лет назад и еще дальше, в другой мир, когда мы были другим народом. В изгибе их темно-бронзовых боков можно почувствовать все те давно ушедшие жизни, которые внимали их звону. Не сосчитать тех, кто слышал их песню. Но он чувствует их призрачное присутствие, слабо подрагивающее под его прикосновением.

Он думает: «Это я тоже возьму с собой, в серость, которая меня ожидает. Я буду чувствовать в этой руке живую память и музыку».

Осторожно, стоя на коленях, Антон и Эмиль оборачивают тяжелые язычки колоколов святого Колумбана войлоком, чтобы заставить их молчать. Когда они заканчивают, Антон снова кладет руку на одного из старых бронзовых песнопевцев. На этот раз его прикосновение означает молчаливое извинение: «Нам придется ненадолго заставить тебя молчать, друг мой, но не навсегда. Однажды, когда мы снова будем свободны, ты вновь обретешь свой голос».

Кажется невозможным, чтобы двое мужчин могли переместить четыре массивных колокола – особенно Антон и Эмиль, которые уже немолоды. Но с Божьей помощью сила приходит. Они ослабляют узлы веревок и аккуратно снимают каждый колокол, крепко вцепляясь в толстые грубые путы, прикладывая огромные усилия и тяжело дыша, пока опускают драгоценные реликвии на землю. Полночи уходит на то, чтобы уговорить колокола спуститься с башни, а вторая половина – на то, чтобы докатить их по земле до темной промерзшей ямы. При помощи веревок они снова опускают каждый колокол вниз, пока он не займет ровное положение, встав на дно ямы. Там внизу даже лунный свет до них не достает. Они невидимы, земля поглотила их полностью.

Первый рассветный луч окрашивает небо в розовый; время на исходе. Обессиленные, чувствуя боль во всем теле и дрожа от слабости, они забрасывают колокола землей, утрамбовывая все свидетельства своей работы, и присыпают рытую землю сверху снегом. Затем, валясь от усталости, они опускаются на том же месте на колени и молятся. Они молят Бога отвести глаза врагов от этого места – сделать Унтербойинген снова невидимым.

Ни один из мужчин не просит такой же милости для себя. Уже слишком поздно, им не избежать их судьбы. Они лишь просят Бога послать им быструю и легкую смерть и защитить их любимых, когда сами они оставят этот мир позади.

39

Антон проваливается в сон на маленькой раскладушке в углу комнаты Эмиля. Когда он просыпается, ослабший и растерянный, бледный желтый свет, какой бывает по утрам в конце зимы, разливается под окном. Запах старого снега тяжело висит в воздухе – снега и чернил. Он думает: «Я поспал хотя бы час или два – небольшая, но радость».

С противоположной стороны комнаты он видит отца Эмиля, который сидит в своей узкой постели, опираясь спиной о подушку. Он пишет письмо на маленькой письменной подставке.

– Антон. Проснулся.

Антон хлопает себя по лбу, сбитый с толку густым туманом, царящим в его мыслях.

– Сколько я проспал?

– Целый день и половину следующего.

Так долго? Антон резко садится – слишком резко. Он стонет от боли во всем теле, одеревеневшем и ноющем от недели тяжелой работы, от ночей их безумного бунта.

– Легче, – инструктирует его Эмиль. – Двигайся медленно. Поверь мне я, похоже, уже прошел через самую сильную боль.

– Элизабет и дети сейчас уже должны быть у моей сестры.

Как узнать это наверняка? Ему нужно вернуться в коттедж за фермерским домом фрау Гертц – только туда мог прийти почтальон с письмом от них. Но мысль о том, чтобы войти сейчас в пустой коттедж, где не осталось ничего, что он любит, слишком болезненна.

– Я тоже спал, – говорит Эмиль, на миг отрывая взгляд от своего письма. – Почти так же долго, как ты. Соседи забеспокоились и пришли стучать в дверь. Я сказал им, что простыл и велел держаться на расстоянии, чтобы не разносить заразу. Это должно объяснить мою неразговорчивость и мое отсутствие. Да и от тебя отвлечь.

Эмиль заканчивает письмо, запечатывает конверт и надписывает на нем адрес, медленно, без всякой спешки. Затем он поднимается – плавно – и берет что-то со стола.

– Письмо для тебя. Я отправил друга заглянуть к фрау Гертц. Она сохранила это, на случай, если ты когда-нибудь вернешься. Я положил твои очки вон туда, на маленький стульчик возле твоей раскладушки.

Адрес на письме написан рукой Аниты, ошибиться невозможно. Он поспешно открывает его, снедаемой жаждой узнать новости, и откидывается на кушетке.

Дорогой младший брат!

Я была счастлива встретить твою Элизабет и детей, когда они постучали в мою дверь. Она передала мне твою записку. Тебе не нужно извиняться за то, что удивил меня таким образом, и не следует чувствовать себя в чем-либо виноватым. Конечно, я приму твою семью, Антон, и дам им всю заботу и защиту, на какие я способна.

Мы разместились без особой роскоши – Элизабет спит со мной в кровати, Альберту достался диван, а Пол и Мария спят на полу. Но нам уютно и никогда не бывает одиноко. Я думаю, это можно счесть благословением в такие времена. Твои дети уже дороги мне; я люблю их так сильно, как если бы знала малышей с самого их рождения. Я никогда не собиралась стать тетей, но теперь, когда я ей сделалась, я этому рада.

Элизабет хочет написать тебе, но, видишь ли, она так грустит. Она все время плачет – я рассказываю тебе это не для того, чтобы причинить боль, а только чтобы ты знал, как сильно она тебя любит. Я прослежу, чтобы она сама тебе написала поскорее, и у тебя будет весточка напрямую от твоей жены.

Я поняла из твоего письма и из того немногого, что рассказала Элизабет, что стряслась какая-то страшная беда. Мне не нравится думать о том, что мой младший братик в такой беде. Но что бы ни случилось, что бы ты ни сделал, я знаю, что сделал ты это от чистого сердца и ради благой цели.

Не беспокойся о своей семье, Антон, что бы там ни случилось дальше. Я буду заботиться о них и любить их, даже если настанет день, когда ты сам этого не сможешь.

Мы встретимся снова, брат, в этой жизни или в другой.

С любовью,

Анита

Он роняет письмо. Нахлынувшее на него чувство облегчения настолько мощное и бурное, что его трясет, как в лихорадке. Очки запотевают от жара слез. С ними все будет хорошо. Они будут в безопасности – насколько это вообще возможно.

Эмиль делает глубокий вдох, собираясь заговорить, но потом передумывает. Через мгновение Антон снова слышит, как ручка царапает по бумаге, начиная новое письмо, рассказывая снова всю истории, тому, кто должен ее узнать. Он не против оставить Антона наедине с его печалью и радостью. Мужчины плачут – постоянно. Наши слезы – стеклышко компаса и стрелка, указывающая путь.

40

Когда наступает тот день – когда эсэсовцы наконец приезжают – громкий шум на улице заставляет Антона и отца Эмиля выйти. Звук отвлекает их от дневной молитвы у ног статуи девы Марии – не крики, а некое громкое изъявление неверия, инстинктивного отрицания. Когда Антон слышит их, приглушенные стенами церкви Святого Колумбана, то поднимается со скамьи для молитв. Отец Эмиль крестится, а затем тоже встает. Они смотрят друг на друга молча. Ни один из них не замечает в другом страха – лишь готовность встретить то, что им уготовано.

– Этот звук, – прислушивается Эмиль. – Кто-то приехал в деревню, кто-то чужой.

Антон кивает. Это может быть только СС.

– Явились за предателями. Пойдем поприветствуем их?

Далеко идти им не приходится. Как только они выходят из церкви Святого Колумбана, то видят приближающийся черный грузовик, его кузов закрыт спущенным черным брезентом. Грузовик останавливается в дорожной грязи напротив двери в церковь. Толпа местных жителей идет за ним пешком, выкрикивая протестующие слова, потрясая кулаками, хотя они, конечно, знают, как опасно это делать. Любая демонстрация сопротивления, неважно, сколь незначительная, может повлечь наказание.

Эмиль говорит Антону:

– Храни тебя Бог, друг мой.

Затем он выходит вперед, гордо подняв голову, навстречу своей судьбе. Его черное одеяние развевается, как крылья аиста. Антон спешит вслед за священником.

Как сжимается его горла от отчаяния и ненависти, когда офицер выходит из грузовика. С головы до ног в черном, длинное пальто почти доходит до отполированных вороных ботинок, эсэсовец кажется каким-то дьявольским двойником отца Эмиля, созданным словно в насмешку. Ростом он почти такой же, как Антон, но прищуренные в тени козырька глаза жестче, чем мог бы когда-либо быть взгляд Антона.

Офицер коротко кивает священнику.

– Вот и вы, отлично. Я пришел за вашими колоколами.

Не за ними – не за Антоном и Эмилем. Еще нет.

Антон искоса бросает усталый взгляд в сторону священника. Их глаза не встречаются, но Антон чувствует, как по жилам друга разливается новый поток надежды – он бежит и между ними, они делят его.

Антон говорит офицеру:

– Но… mein Herr, вы уже забрали наши колокола.

– Чепуха. Я еще не проезжал через этот город.

– Не именно вы, mein Herr, – он улыбается мужчине, широко и дружелюбно.

Антон Штарцман каждому друг; его открытая улыбка – тому доказательство.

– Это был другой офицер СС. Когда это было, отец…с неделю назад? Десять дней?

Эмиль похлопывает себя по подбородку.

– Где-то так, да…

Офицер знаком указывает Эмилю замолчать.

– Никто не приезжал сюда. Никакой дугой офицер не стал бы нарушать порядок. Эта дырка от сортира, которую вы называете деревней, находится в моей юрисдикции. Никто не будет таким дураком, чтобы вторгнуться на мою территорию, не спросив разрешения, а я никогда не отклоняюсь от своих обязанностей.

Антон поднимает руки в ошеломлении.

– Но это правда.

Отец Эмиль кивает. Он указывает на колокольню – пустую, лишь девственно чистые квадраты неба в проемах наверху.

– Сами видите, mein Herr, колоколов-то уже нет.

Толпа шепчется и вздрагивает. Местные расходятся небольшими группами, отступая к центру Унтербойингена так быстро, как они посмеют. Прибытие офицера СС не прошло бы незамеченным, неважно, семь или десять дней назад. Жители знают, что Антон солгал. Они знают, что солгал священник. И никто из них не хочет быть подвергнутым допросу.

Голос офицера поднимается на октаву.

– Вы считаете нас идиотами? Вы думаете, мы не можем содержать наши дела в порядке?

– Конечно, нет, – спокойно отвечает Эмиль.

– Эти колокола были моими, для моих нужд. Почему вы не остановили человека, который их забирал?

Эмиль пожимает плечами.

– Мы понятия не имели, что наш город был не в его юрисдикции.

– К тому же, – добавляет Антон, улыбаясь, – не думаете же вы, что мы сказали бы «нет» офицеру СС, mein Herr?

Капитан дрожит от гнева, его челюсти сжата так крепко, что Антон может посчитать линии на мускулах его щек. Затем он наклоняется близко к Антону, так близко, что можно почувствовать его дыхание.

– Сотри эту улыбочку со своего лица, сельская сволочь. Тут нечему улыбаться.

Он поворачивается к тем нескольким людям, которые осмеливаются оставаться возле церковного двора.

– Кто среди вас может подтвердить историю этого человека? Говорите осторожно; я по запаху чую ложь.

Никто не произносит ни слова. Никто не смеет пошевелиться. Антон делает глубокий вдох. Он думает: «Я сделал все, что мог. Отсюда я и поеду в лагеря, как мои ученики до того. Но я могу гордиться работой, которую проделал. Колючка в волчьей лапе, пусть и небольшая».

Из небольшой толпы доносится знакомый голос:

– Я могу поручиться за эту историю, mein Herr. Я была здесь, когда приехал офицер. Я все видела; это было девять дней назад, не десять.

Элизабет. Она вернулась. Антон не может оторвать глаз от ее лица, когда она направляется к офицеру – той знакомой обычной для нее походкой, с прямой несгибаемой спиной. Он стискивает зубы, чтобы убрать всякое выражение со своего лица, чтобы не показать любовь в своих глазах. Он сжимает кулаки, чтобы не сделать лишнего движения, чтобы не встать между Элизабет и офицером.

– Вы кто? – рявкает на нее офицер?

– Мое имя Элизабет Гертер. Я вдова; живу в этом городе уже восемь лет.

Последние зрители, наконец, рассеиваются. Они не останутся смотреть, как Антон и Элизабет лгут опасному человеку – но и предавать двух членов своего крепко сплетенного сообщества им не хочется. Тем более двух особенно любимых.

Капитан долго изучающее смотрит на лицо Элизабет, пытаясь заметить дрожь, бледность, любой знак слабости или страха. Но она держится уверенно. Она прямо смотрит в ответ, образ настоящей праведной немки, открытой и честной, верной своей стране и ничего не скрывающей.

Наконец, капитан отворачивается.

– Раз колоколов нет, значит, нет. Но я докопаюсь до истины. И когда я ее узнаю, тогда посмотрим, кого винить.

Дверь грузовика хлопает, и двигатель, кашляя, заводится. В следующий момент грузовик катит прочь, складки брезента на его кузове хлопают на ветру, он едет по главной дороге к полям, и дальше в сторону Штутгарта.

Антон и Элизабет держатся на расстоянии друг от друга, хотя его желание броситься к ней все в нем переворачивает и кажется почти невыносимым. Он видит, как она закрывает глаза, тихая и спокойная, собирается с духом, готовая принять все, что будет дальше. Как только Эмиль шепчет: «Офицер уехал я больше не вижу грузовик», – она бросается в объятия Антона. Она облегченно всхлипывает у него на груди.

– Матерь милосердная, – голос Антона дрожит. – Почему ты вернулась?

– Я не могла оставить тебя одного ждать своей участи.

– Но дети…

– Твоя сестра приглядывает за ними. Она согласилась, что если что-то случится с нами обоими, то она позаботится о них.

Он мягко отстраняет ее, держа за плечи.

– Ты должна ехать обратно, Элизабет. Ты не можешь оставаться здесь со мной. Сейчас судьба едва миновала нас – второй раз нам не выкарабкаться. Разберутся они, что стало с колоколами, или нет, они в любом случае приедут за нами однажды, за отцом Эмилем. И за мной.

Она улыбается ему.

– С Божьей помощью, мы спасемся.

– Детям нужна мать.

– С Божьей помощью, – повторяет она упрямо.

Антон не так сильно рассчитывает на Божью помощь.

– Когда Мебельщик прознает, что ты сделала, он напишет своим контактам, уж в этом будь уверена. Он скажет им, что мы с тобой женаты. Они арестуют и тебя – за ложь офицеру.

– Я понимаю, что они узнают правду, – начинает она, – рано или поздно. Я знаю, что они вернутся. Ты же не думаешь, что мне это легко далось – правда? – оставить моих детей.

Он теперь почти всхлипывает.

– Почему ты это сделала? Почему вернулась?

– Ты мой муж. Мы будем вместе, что бы ни случилось.

Он прижимает ее к груди и крепко обнимает. Если бы только он мог уговорить ее укрыться и избавить себя от того, что грядет.

Эмиль кладет руки на головы каждого из них в молчаливом благословении.

– Идите домой, – говорит священник. – Идите и будьте вместе, пока еще есть время.

Антон и Элизабет бредут вместе по грязной дороге. Они сворачивают в переулок, ведущий к старому фермерскому дому, в сад, к виднеющемуся за ним коттеджу – их дому. Всю дорогу Элизабет держит его за руку и не отпускает, пока они не доходят до двери их спальни.

41

Лелеять надежду легче, когда Элизабет рядом, и все же Антон желал бы, чтобы она вернулась в Штутгарт. Зима медленно уступает место серой промозглой весне. Зацветают крокусы, разукрашивая луг, где пасется молочная корова, покрывая мазками фиолетового и белого землю у подножия лестницы. В этом году строить кроличий садик некому, но на несколько оставшихся монет Антон покупает плитку шоколада в пекарне и отправляет детям в Штутгарт.

Крокусы отцветают, проходит время возрождения, а в газетах все еще пишут только о бессмертии фюрера. Но где жива любовь, там жива и надежда. В моменты отчаяния, Антон берет Элизабет за руку. Он говорит себе: «Будь терпелив. В надежде наше спасение». Но можно ли назвать это надеждой? И зачем просить то, что уже имеешь?

Антон и Элизабет, муж и жена, живут тихим ожиданием. Утром они встают и занимаются повседневными делами. Между приветствиями, которыми они обмениваются с соседями, в значимых паузах между словами, они ищут того чуда, которого все ждут. Радио и газеты, как один, твердят о том, что Германия велика, Германия сильна, наш лидер недостижим. Но шепоты рассказывают другую историю. В январе Освенцим сдался советским войскам, и те пленники, которые еще были живы, были освобождены. В марте Американцы взяли Кельн – от фрау Горник пока не было вестей. Гиммлера больше нет, его сменил на посту генерал Хейнрици, штаб в Копенгагене был разбомблен и разрушен. В последний день марта генерал Эйзенхауэр потребовал от Германии сдаться. По радио о таком не услышишь, но это об этом ходят настойчивые слухи, а слухи доходят даже сюда, в нашу ничего не значащую деревню.

Черный прилив отступает, но недостаточно быстро. Германия все еще в руках НСДАП, но когда волк загнан в угол, он скорее укусит. Антон и Элизабет прислушиваются и ждут, но не позволяют надежде расцвести. Вечера они проводят обнявшись, отдаваясь на час или два страху, который никогда не отпускает. Иногда она плачет, уже оплакивая все, что пока еще не потеряно, – иногда всхлипывает он. Когда приходит сон, их видения черные и серые, лишь иногда сквозь них пробивается свет, как через проколотую заслонку свечи. А утром они снова поднимаются. Они отдергивают занавески, читают новости. Но новость о падении Гитлера все еще отказывается приходить.

Сперва были крокусы, теперь это нарциссы. А затем тюльпаны, заливающиеся розовым румянцем. Ночью Антону снится место глубоко под землей, куда могут пробиться лишь корни цветов. Темная земля содрогается от призрачного голоса, голоса памяти. От звука он просыпается и чувствует, как эхо отдает дрожью в ладони.

Он лежит неподвижно, глядя, как солнечный свет медленно расползается по краю занавески. Уже позднее утро. Надо разбудить Элизабет, но она так мирно спит. Пусть благословенное забвение еще подержит ее.

Он проснулся от какого-то звука, и вот он снова раздается – такой приглушенный, далекий, что поначалу он путает его с воспоминанием. Ему послышался звон колокола, который звучал как зов ребенка.

– Отец! – голос теперь ближе. Громче. И теперь безошибочно узнается, кому он принадлежит.

– Папа! Vati Антон!

Альберт. Антон мог бы поклясться, что действительно слышал голос мальчика, там, в саду, или на улице, как если бы он бежал по переулку. Он медленно садиться, но этого движения достаточно, чтобы разбудить Элизабет. Она потягивается, стонет и трет костяшками пальцев глаз.

– Антон? Что такое?

– Мне показалось, что я слышал…

Он не может сказать ей: «Мне показалось, что я слышал голос нашего сына». Они прожили в разлуке с детьми уже несколько месяцев – четыре жестоких месяца, когда казалось, что зима уж не закончится, что новая весна так и не придет. Каждый день он читал боль в глазах Элизабет. Каждый день он знал, чего ей стоит быть с ним. Он не будет обнадеживать ее без причины.

Она бормочет:

– Мне снился такой странный сон. Мне снилось, что Альберт зовет меня.

Затем, полностью проснувшись, она снова слышит мальчика. Они оба слышат.

– Мама! Папа!

Элизабет испуганно смотрит на Антона, побледнев. Он читает ее мысли, потому что думает о том же. Что это, дьявольское наваждение? Или их мальчик умер? Душа нашего ребенка заперта между Небом и Землей?

Они вскакивают с кровати одновременно и бросаются к окну. У Элизабет от шока и страха стучат зубы. Дети не могут быть здесь. Это сейчас слишком опасно. Если они, и правда, приехали, Антон должен немедленно отослать их прочь, и по новой разбить им обоим сердца.

Но когда они выглядывают в окно на переулок, ошибиться уже нельзя – там Альберт. Он выше, чем когда Антон видел его в последний раз, но такой же бледный и веснушчатый. Он не призрак. Мальчик бежит, размахивая руками, как крыльями. За ним несется Пол, скача и напевая, держа за руку Марию.

– Матерь Божья, – только и удается вымолвить Элизабет.

Она бежит к двери коттеджа и на лестницу прежде, чем Антон успевает придержать ее. Поймать ее тоже не получается. Он может лишь бежать за ней следом, силясь дотянуться до нее и поддержать, пока она мчит по лестнице в сад. Босая, волосы в беспорядке, одетая только в ночную сорочку, она несется по мокрой траве и заключает детей в объятия.

Фрау Гертц выбегает из своего дома, маша над головой чем-то черно-белым и развевающимся. Газетой.

– Антон!

Он поднимает глаза и видит перед собой Аниту в своем светском платье, спешащую по переулку, раскрасневшуюся и запыхавшуюся. За ней припаркован автомобиль, с округлой крышей, светло-серый. Она позвякивает связкой ключей в руке, как бы говоря: «Смотри, что у меня есть; завидуешь?». Затем она счастливо взвизгивает, как девчонка, которой когда-то была, и стискивает его в объятиях. Она кружит его и кру-жит.

– Вы посмотрите на него, еще в ночной сорочке. Заспался, братишка, и пропустил все новости!

– Какие новости? Бога ради, что случилось? Почему ты здесь – и дети тоже?

Дети вырываются из объятий Элизабет и бегут к Антону, обхватывают его руками. Его затискивают чуть не до смерти, и он смеется – хохочет от счастья, пока совсем не выбивается из сил.

– Ты еще не слышал? – кричит Альберт, сияя. – Дело сделано. Теперь все!

– Что? Говори человеческим языком!

Как раз подоспевает фрау Гертц. Она с размаху упирает газеты в грудь Антону. Он хватает ее и открывает – очки он еще не надел и с трудом может разобрать заголовок. Но, даже двоясь и расплываясь, слова доходят до него с ошеломляющей ясностью.

Прощай, Гитлер.

– Он мертв, – подтверждает Анита.

Она бешено хохочет и взмахивает кулаком в воздухе.

– Мы довольно поздно об этом узнали, только вчера вечером. Партия попыталась сдержать новости, конечно, но улицы Штутгарта наводнены разговорами. Наш дорогой храбрый лидер предпочел лишить себя жизни, вместо того, чтобы сдаться. Как вам это нравится?

– Ты уверена? – Антон приникает к детям, так сильно стискивая их в объятиях, что Мария выворачивается и убегает обратно к маме.

– Никто ни в чем пока не уверен, – говорит фрау Гертц. – Но я полагаю, газеты бы такого не напечатали, если бы не были убеждены, что он мертв. Мертв и горит в аду, как ему и полагается.

Она сплевывает в грязь.

– Понятно, что Партия будет до последнего пытаться скрыть, что он покончил с собой, – замечает Анита. – До тех пор, пока скрывать правду уже будет невозможно. Но ведь это именно то, что можно было бы от него ожидать? После того, как он породил столько несчастий, заставил стольких людей страдать, у него не хватило бы смелости отдаться под суд и понести соответствующее наказание.

«Действительно ли он убил себя, – размышляет Антон, – или подавился реповой похлебкой?» Сейчас это уже не имеет значения – не в свете этого утра.

– Мне нужно увидеть отца Эмиля, – говорит Антон. – Я должен узнать, слышал ли он уже новость.

Элизабет смеется. Слезы счастья дрожат на ее ресницах.

– Не в таком виде; посмотри на себя. Ты не можешь идти к священнику в ночной сорочке.

Дома – какое счастье вновь слышать, как старый дом звенит детскими голосами – Антон и Элизабет одеваются так быстро, как только могут. Элизабет в порядке приличия пытается уложить волосы, но потом бросает это и просто нахлобучивает шляпу.

– Сойдет, – говорит она, – идем.

Анита подвозит их до церкви, пока дети бегут следом за машиной, улюлюкая и пританцовывая, ходя колесом между лужами.

Но когда они прибывают в церковь Святого Колумбана, отца Эмиля там нет. Неф пуст, так же как и его комнатушка с задней стороны здания.

Улыбка Элизабет тает.

– Что-то лучилось с ним? Боже милостивый, они ведь не могли прийти за ним прошлой ночью? Только не теперь!

– Нет, дорогая, нет. Пойдем, я точно знаю, где он.

Он ведет Элизабет на поле за церковью. Земля под ногами сочная, мягкая и пружинистая, взрыхленная новыми ростками. Аромат росы наполняет воздух – росы и раскрывающихся бутонов. Эмиль в своем длинном черном одеянии стоит на коленях и голыми руками роет почву. Он поднимает голову на приветствие Антона. Когда он видит всю семью, он вскакивает на ноги, резво, как восемнадцатилетний юноша.

– Антон! Ты слышал новость?

– Слышал!

Как можно больше людей должны ее услышать; весь мир должен знать. Антон приносит лопаты из церковного двора и начинает вместе с Эмилем копать влажную темную землю. Скоро к ним присоединяется Элизабет с детьми, а потом и Анита с фрау Гертц – они роют землю руками. Потом подоспевает еще помощь, больше рук врываются в землю. Двое, четверо, десяток, двадцать – поле заполняют соседи, все те, кто пришел в церковь, чтобы воздать благодарности за это новое утро.

– Капайте, – говорит им Антон. – Все копайте!

Младший из братьев Копп интересуется, зачем.

– Скоро узнаешь, – говорит ему Эмиль. – Антон покажет, где копать. Принесите лопаты, если есть. Мотыги – что угодно!

Все поле звенит смехом и криками детей. Антон отрывается от работы и выпрямляется, руки запачканы землей. С другой стороны поля он видит фрау Франке, она хохочет, безуспешно стараясь оттереть руки от грязи. Он никогда раньше не видел улыбки на лице этой женщины, но сейчас она вся сияет, хотя подол ее платья в грязи. Ее мужа нигде не видно.

– Где Мебельщик? – спрашивает он, не обращаясь ни к кому конкретному.

Один из братьев Копп заключает Антона в объятия, сжимая его так, что Антон не может продохнуть.

– Мебельщика нет, – говорит молодой человек, – уехал прошлой ночью, убежал, как пес, поджав хвост – к своим хозяевам из СС, ясное дело.

Другой брат Копп добавляет:

– Если он когда-нибудь попытается вернуться, на теплый прием может не рассчитывать.

Кто-то принес еще лопаты, и люди Унтербойингена врываются глубже в землю, еще глубже, хотя они и не знают то, что знают Антон и Эмиль, – что они скоро откопают. Весь город заливается смехом, все еще не веря. Неужели все? Возможно ли?

Когда первая лопата ударяет по бронзе, все замирают. Они отступают назад; Антон прыгает в яму и счищает остатки землю руками. Первый колокол показывается из-под слоя черной земли, его гордая стать и мощный изгиб, его куполообразная корона сияет. В толпе раздается громкий возглас восторга. В один голос они радуются, и эхо их радости отдается в синих-синих холмах.

– Парад, – кричит Эмиль. – Давайте устроим парад!

Жители деревни приветствуют предложением новым возгласом радости.

Коппы подгоняют к полю два своих больших грузовика с открытыми кузовами. Люди Унтербойингена берутся все вместе и поднимают колокола. Дети набирают букеты цветов и трав в зеленых изгородях и по краям канав, они скачут, и поют, и разбрасывают лепестки по земле; они украшают колокола и кузова грузовиков яркими листьями и цветами.

– Альберт, – командует Антон, – беги к каждому дому, стучи в каждую дверь. Собери всех детей с их инструментами. Ты слышал отца Эмиля: нам нужен парад!

К тому моменту, как колокола полностью покрылись цветущими ветвями, собирается ансамбль. Антон поворачивается к своим ученикам, готовый вести марш, – но Эмиль ловит его за руку.

– Пусть сегодня сыграют без дирижера. Ты хорошо их научил, они справятся, – он указывает на ближайший кузов грузовика. – Твое место там, друг мой – там наверху, где весь город сможет тебя увидеть.

Улыбаясь, согласный принять эти почести, Антон взбирается в кузов к колоколам. Цветы и свежие листья прилипают к мокрым ботинкам и отворотам брюк. Воздух пахнет медом. Он машет толпе; они поднимают руки и снова радуются, и бросают в воздух лепестки.

Антон протягивает руку Элизабет, собираясь поднять ее в кузов. Но она отступает со смущенной улыбкой.

– Давай же. Ты должна быть королевой парада.

– Не могу. Боюсь упасть.

– Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло. Я все время буду обнимать тебя.

Элизабет понижает голос, Антон едва может разобрать слова за ликующими криками толпы.

– Нет, мы не можем рисковать, Антон.

И она кладет руку на живот.

Шум музыки, гудение рожков, развевающиеся в воздухе яркие стяги – вся счастливая суета тает и улетучивается. Антон слышит и видит только Элизабет – ее счастливый смех и сверкающие в глазах слезы.

Он спрыгивает из кузова грузовика и заключает ее в объятия. Она целует его, не стыдясь и не сдерживаясь, на виду у всех.

Это мир, каким он был раньше, жизнь, какой мы ее знали. И это мир, который мы выстроим заново, по вечному образу любви.

Историческая справка и комментарии автора

Вы, возможно, удивитесь, узнав, что это история реальна. Более того, это семейная история: Йозеф Антон Штарцман приходился дедушкой по материнской линии моему мужу, и я могла бы написать о нем роман вдвое больше «Неровного края ночи», и все равно не рассказала бы всего. Антон был невероятным и вдохновляющим человеком.

Впервые я услышала историю про «Opa и колокола», как называют ее мои родственники по мужу, в 2010 году за праздничным ужином в честь Дня благодарения. Я тогда только начала встречаться с моим будущим супругом, Полом, и он как раз уехал в годовую командировку в Кувейт. Я влюбилась в Пола до неразумного быстро, и, несмотря на то что наши отношения были еще совсем недолгими, я ужасно переживала из-за его отъезда. Когда его семья пригласила меня провести ужин Дня благодарения с ними, я согласилась, но не без некоторой тревоги. Я тогда едва знала Пола, хотя и была влюблена; а с его семьей я даже не была знакома. И что еще хуже, Пол рассказал мне, что происходит из семьи ревностных католиков в нескольких поколениях, так что я была совершенно уверена, что они меня не одобрят, потому что официально я все еще была замужем за моим первым супругом. Мы уже некоторое время жили порознь, но у меня еще не было возможности оформить развод. Я понимала, что для того, чтобы завоевать симпатию семьи Пола, мне нужно будет избегать личных вопросов и действовать осторожно.

К счастью, в рукаве у меня всегда был козырь – практичный и незаменимый для разговоров. Когда я приехала в дом старшего брата Пола, я сразу этот козырь извлекла.

– Так чем вы занимаетесь? – спросил кто-то.

На тот момент я работала в книжном магазине, о чем и сказала.

– Но, – добавила я, – я еще и писательница. Я надеюсь построить карьеру в этой области. Я пишу историческую художественную прозу.

Большинство людей любят книги, а у исторической художественной литературы широкая аудитория. Мой козырь сработал и в этот раз; вскоре я уже породнилась с семьей Пола за счет нашего общего интереса к истории, и никто не выведывал у меня информации, которая могла бы очернить меня в их глазах.

Старший брат Пола, Ларри, сказал:

– Вам нужно написать про Opa и колокола. Я думаю, это считается исторической темой, и из этого можно сделать действительно хорошую беллетристику.

За индейкой и картофельным пюре – и с нарастающим чувством удивления – я выманила у этой семьи самую невероятную историю, хотя мне и приходилось вытягивать ее по кускам. Разговор состоялся примерно следующий:

– Мой папа ненавидел Гитлера, – сказала Рита, мать Пола. – Абсолютно ненавидел.

– Ну, а кто нет? – я располагающе рассмеялась.

– Да, но Opa по-настоящему ненавидел Гитлера. Я имею в виду, он что угодно готов был сделать, лишь бы ему досадить.

Досадить Гитлеру – это звучало как некоторое преуменьшение.

– Что вы имеет в виду? – поинтересовалась я.

– Ну, нацисты чуть не убили Opa из-за того, что он делал.

Я до смерти люблю мою свекровь, но вытянуть из нее историю всегда было нелегко.

– Не нацисты, – поправил Ларри. – А один поддонок из их города. Как его звали?

– Он был нацистом, – настаивала Рита. – Ну, или мог быть. Все равно, что был нацистом.

Я вмешалась.

– Погодите… что именно сделал ваш папа?

– Он спрятал церковные колокола. Закопал их в картофельном поле, чтобы нацисты не смогли их забрать. Они конфисковывали церковные колокола, чтобы переплавить их и сделать амуницию. Но он не мог позволить им заполучить колокола, в придачу ко всему тому, что они уже натворили. И потом, когда один из офицеров СС приехал за ними, он сказал: «Смотрите, колоколов уже нет. Кто-то другой из СС забрал их». Этот парень просто взбесился, но папа тогда ему сказал: «Как, вы же не думаете, что я мог сказать «нет» офицеру СС, правда?» Рита рассмеялась от души.

– Они чуть не убили его за это?

– О, да. Нацисты не те, кому можно было переходить дорогу безнаказанно. Поверьте мне, вы думаете, что все знаете о нацистах, но это не так. Они были действительно злобными, и сумасшедшими. Они сделали бы что угодно, по любому поводу.

Я не собиралась спорить. Я ей верила.

Девушка Ларри, Джули, – которая теперь его жена и моя невестка – тоже вступила в разговор.

– Я думала, нацисты пытались убить Opa из-за его ансамбля.

– Да, и из-за этого тоже, – Рита махнула рукой так, словно предать Национал-социалистическую партию не один, а два раза, было делом пустяковым.

– Его ансамбль?

– Он создал марширующую музыкальную группу, чтобы местным мальчикам не пришлось вступать в Гитлерюгенд, – пояснил Ларри. – Гитлера это не особенно порадовало.

– Могу представить.

– Как бы то ни было, – продолжила Рита, – моего отца до сих пор помнят за все то, что он сделал. В Унтербойингене он герой.

На самом деле, после того, как колокола были водружены на место на колокольню святого Колумбана, Антон написал прекрасную песню, чтобы отпраздновать их музыку и всю эту историю, эту песню каждый год исполняют в церкви Святого Колумбана, чтобы почтить память Opa и колокола, которые он помог спасти. В начале 2017 года мне выпала честь перевести слова этой песни под названием «Песнь колоколов» с немецкого на английский. Насколько мне известно, это первый перевод данного произведения на английский.

Годы прошли после этого ужина на День благодарения, и я лучше узнала Пола – и его любящую чудесную семью (все члены которой оказались гораздо более открытыми и более широких взглядов, чем я предполагала вначале). По мере того, как я больше узнавала о жизни Антона, у меня в голове собиралась более отчетливая картина Opa и колоколов. И чем более живой в моем сознании становилась история Opa, тем с большей уверенностью я думала, что напишу об этом роман… однажды.

Йозеф Антон Штарцман родился в 1904 году в Штутгарте, Германия, в семье преданных католиков. Настоящее имя его сестры было Корбел, но мы с моим редактором решили поменять его на Аниту, так как в романе она играет второстепенную роль, а Анита – более привычное имя для слуха англоговорящей аудитории.

Антон вступил в орден францисканцев, когда был еще совсем молод, и много лет провел в счастливом труде, пока Германия не начала слегка меняться – а потом, в 1933, не так уж слегка. Он сам выучился музыке и не расставался с ней всю жизнь, он разработал и ввел в Сент-Йозефсхайме музыкальную программу для детей с задержками развития и другими видами инвалидности.

Антон – которого в годы, проведенные среди францисканцев, звали брат Назарий – очень любил свою работу. Орден был для него всей жизнью, выражением его самости. У меня хранится потрясающее фото его в возрасте двадцати лет или около того, в одеянии монаха-францисканца, с круглыми маленькими очками, аккуратно сидящими на длинном тонком носу. Фото мне очень дорого, потому что мой муж Пол выглядит почти в точности, как его Opa на этой фотографии, сходство такое, что это даже жутковато. Сделай фото Пола в одежде 1940-х, пропусти через черно-белый фильтр, и даже Рита не сможет найти различия в облике своего сына и своего отца.

В 1939 Гитлер запустил программу Т4, в рамках кампании по очищению Отечества от людей с физическими или психическими задержками и отклонениями. Принятие программных мер началось с принудительной стерилизации взрослых, но скоро переросло в «эвтаназии», проводимые в многочисленных немецких лагерях смерти или больницах, где Йозеф Менгеле и ему подобные проводили свои эксперименты. Когда волна войны постепенно стала оборачиваться против Гитлера, он ускорил темпы изведения людей с инвалидностями и задержками умственного развития. Примерно в 1940 или 1941 годах детей Сент-Йозефсхайма забрали и «определили в другой дом». Антон, конечно, понимал, что это значило. Мне не удалось выяснить, был ли непосредственно орден Антона распущен, или он сам принял решение покинуть его, после того, как детей забрали. Рита и ее сестра Анджела, единственные живые члены семьи Антона – и единственные биологические дети Антона и Элизабет – не знают, покинул ли их отец орден по своей воле или был вынужден оставить монашескую жизнь по декрету нацистов, как многие другие монахи и монахини.

Когда его счастливые дни монашеской жизни закончились, он обнаружил, что его записали в военные, так ему пришлось сражаться за правительство, которое он ненавидел, за людей, которые забрали у него и уничтожили все, что было ему дорого. Он совершил прыжок с парашютом и предпринял марш на Ригу, но ушел из вермахта сразу после этого под предлогом, что повредил спину. Рита и Анджи обе до сих пор придерживаются мнения, что со спиной у него все было в порядке; эта ложь была его первым актом сопротивления Нацистской партии (которая в книге в основном фигурирует под аббревиатурой НСДАП, сокращением от немецкого «Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei» – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия).

Никто точно не знает, почему он это сделал, но через некоторое время после ухода из ордена францисканцев Антон откликнулся на частное объявление в одной из немногих уцелевших католических газет и стал переписываться с Элизабет Гансйостен Гертер, вдовой с тремя детьми, пытающейся свести концы с концами в маленькой деревушке Унтербойинген. Прошлое Элизабет – и история ее первого замужества – в точности совпадают с тем, как я описала их в романе. Единственное мое авторское вмешательство в прошлое Элизабет состояло в том, что я изменила дату ее свадьбы с Антоном. На самом деле, они поженились в апреле, а не в октябре, и это было в 1941 году. Насколько я знаю, Антон не предлагал брак на чисто компаньонских началах, а также не лгал на счет своей неспособности к деторождению, – эту деталь я добавила по рекомендации моего редактора, который считал, что правда тут более странная, чем вымысел, и что первой встрече не достает напряжения.

Это все, что я долгие годы знала о жизни Антона, и это само по себе интересно – писать роман, в котором расцветает любовная история во времена войны между двумя такими неправдоподобными партнерами, как вдова и бывший монах. Но хотя мой издатель подталкивал меня взяться за тему Второй мировой войны, я не чувствовала, что уже настало время, чтобы превратить мои записи об Антоне и Элизабет в книгу. Большая часть моей исторической беллетристики сосредотачивалась на фигурах, занимавших видное положение в истории – могущественных, значительных, не обыденных. Я не чувствовала достаточного драйва, чтобы рассказать историю Opa – историю обычного человека, сражавшегося против самых мрачных импульсов человеческого сердца.

Только после выборов 2016 года я поняла, что время пришло.

Я наблюдала за Соединенными Штатами, которые, казалось, деградировали за одну ночь и превратились в неузнаваемое место – место, где политические эксперты отдавали нацистские приветствия перед новостными камерами, ничего не боясь, – где свастики на стенах синагог и мечетей расцветали, как зловонные бутоны, – я знала, что время пришло. Я позвонила Джоди Воршоу, моему первому редактору в Lake Union Publishing, и сказала ей, что, наконец, нашла тему для романа о Второй мировой войне… и хочу писать прямо сейчас. Джоди согласилась, что сейчас было подходящее время для того, чтобы написать историю о сопротивлении – об обычном человеке, восстающим против ненависти. За пару недель мое предложение для «Неровного края ночи» было одобрено, и я начала всерьез исследовать материал и разрабатывать книгу.

За годы я написала много исторических романов, и я наслаждалась исследованиями для них всех, но никогда мои изыскания не трогали меня так глубоко. Рита и Анджи обе были в восторге, что их семейная история станет романом, а я была польщена их верой в то, что я сумею ее рассказать. Моя свекровь и тетушка были удивительно щедры, даря мне свое время, знания и незаменимые семейные артефакты. Рита передала мне целую сумку личных вещей Антона, и пока я работала над «Неровным краем», они лежали разложенными на кровати в гостевой комнате, которая также использовалась как мой офис. Каждый раз, как я заходила в тупик или теряла запал, я рассматривала эти артефакты жизни Антона. Я почти чувствовала его присутствие, это ощущение усиливалось благодаря невероятному сходству между Полом и его поразительно храбрым дедом.

Я была тронута – не могу подобрать слов, до какой степени я была тронута, – когда Рита подарила мне рабочую тетрадь Антона со времен вермахта. Я не могу прочитать записи в ней, но пустое место на обложке, где он стер гитлеровскую свастику, преодолевает лингвистический барьер и говорит мне многое. Не менее трогательны фотографии Антона – история, которую они рассказывают, если на них посмотришь достаточно внимательно.

Есть изображение шпиля церкви в Риге, объятого огнем, есть снимок классной комнаты в Сент-Йозефсхайме, пустой, без учеников. Антон сохранил несколько фотографий из своей монашеской жизни, но нет ни одного снимка детей, за которыми он присматривал в Ордене. Очевидно, боль от потери была такой необъятной, что он не в силах был оживить эту память впоследствии.

Весной 2017 года, когда я была полностью погружена в фазу разработки книги, Пол и я приветствовали Риту и Анджи в нашем доме на острове Сан-Хуан. Они приехали, чтоб рассказать мне больше историй об Opa и колоколах, – и я была в восторге от того, что они мне поведали.

– Понимаете, – начала я, когда они устроились, – книга, которую я пишу – это художественное произведение, а не биография. Так что я воспользуюсь некоторыми правами художника. Многое мне придется придумать, ради того, чтобы добавить увлекательности повествованию.

– Например? – спросила Рита.

– Ну… – я замялась, беспокоясь из-за того, как они отреагируют. – Я подумала, что могла бы добавить драматизма, придумав, что ваш папа был вовлечен в заговор с целью убийства Гитлера.

Анджи пожала плечами.

– Тебе не нужно это придумывать. Он был вовлечен в заговор с целью убийства Гитлера.

Мои глаза, наверное, в этот момент полезли на лоб.

– Что? Вы шутите?

– Нет, – сказала Рита, – это правда. Он пару раз говорил нам, что был замешан в чем-то таком во время войны.

– Но он никогда не вдавался в детали, – добавила Анджи. – Он не любил об этом говорить.

Я не могла поверить своей удаче.

– Должно быть, он сказал тебе, – рассмеялась Рита. – Теперь ты веришь?

Это наша со свекровью постоянная шутка: она дразнит меня за то, что я атеистка, обещая пророческим тоном, что я поверю в Бога… однажды. Я, в свою очередь, начинаю притворно шипеть и скукоживаться, когда она показывает мне распятие или четки.

Этот визит Риты и Анджи обогатил мой материал для романа. Анджи, первый ребенок от брака Антона и Элизабет, в действительности родилась незадолго до конца войны. Некоторые из ее самых ранних воспоминаний связаны с военным временем, и это от нее я узнала о плотных занавесках, использовавшихся в Унтербойингене, узнала местную систему товарного обмена и – честно признаюсь – несколько красочных немецких ругательств. Хотя в то время она была совсем маленькой, у нее сохранились живые воспоминания о британских и американских бомбежках. Это она, а не ее сводная сестра Мария, пряталась под алтарем в непроницаемой темноте церкви Святого Колумбана во время бомбежки Штутгарта незадолго до Рождественского Сочельника.

На самом деле, у Анджи сохранилось столько памятных приключений детства, что большую часть из них я включила в роман, приписав Марии (Анджи, понятное дело, не появляется в повествовании до самых последних строк). Инцидент с Первым Причастием и Misthaufen в действительности произошел с Анджи, – хотя дело было в соседском доме, а не там, где жила семья, поскольку Антон и Элизабет в реальности жили в квартирке на третьем этаже над магазином в городе, – и ко времени Первого Причастия Анджи война уже закончилась. Стычки с учительницей тоже были у Анджи, – она до сих пор вспоминает их с обидой, – и это она регулярно убегала из школы и мастерила бумажных кукол, забираясь в пустующие дачные домики. Здесь стоит отметить, на случай если мои родственники по мужу наблюдают за мной из некоего загадочного потустороннего мира, что настоящая Мария была исключительно послушным ребенком. Это Анджи была самой непослушной в семье и имела склонность попадать во всякие забавные переделки, отчего Пол прозвал свою тетю немецкой версией Энн из Зеленых крыш.

И это Анджи связывала крепкая дружба со священником церкви Святого Колумбана – которого звали не отец Эмиль. Возможно, что именно его привязанность к непослушной маленькой Анджи стала причиной, почему вначале он сблизился с семьей Штарцман, хотя, несомненно, что их дальнейшая крепкая дружба держалась на добродетельности Антона и Элизабет. Когда Унтербойинген принял беженцев из Эгерланда, Штарцманы пригласили священника к себе жить с ними вместе с семьей, которую они приютили, – и отец спал на полу подле Антона и Элизабет, отав свою постель тем, кому повезло меньше. Настоятель церкви Святого Колумбана также поддерживал Сопротивление Антона против нацистов, хотя у меня и не было возможности узнать, не он ли вовлек Антона в эту деятельность. Возможно, это был мэр города – человек, который в романе не появился, чтобы не перегружать повествование, но кто, тем не менее, принимал активное участие в обеих опасных схемах Антона – в создании марширующего оркестра, помешавшего организации местного Гитлерюгенда, и в снятии и захоронении колоколов святого Колумбана.

Не исключено, что и дверь в древней стене запечатал мэр – а может быть, это было сделано задолго до начала войны. Но дверь вполне реальна, вы можете увидеть ее, если отправитесь в Вендлинген, городок в Вюртемберге, который поглотил старый Унтербойинген. Семья Пола несколько раз ездила в родной город Риты, когда он был ребенком, и зацементированная дверь по-прежнему остается одним из самых живых зримых воспоминаний о Германии той поры. Когда еще мальчишкой он спросил у кого-то в городе, что за той дверью, в ответ лишь услышал: «Нацистские призраки». Ни Пол, ни я не смогли проверить версию о том, что нацистские солдаты были запечатаны в этом ужасном переходе, но это настолько холодящий образ, что я не смогла удержаться и использовала его в романе.

Присоединился ли еще кто-то из местных к тихому бунту Антона, мы, наверное, никогда не узнаем. Но нам известно, что мэр и священник были в это вовлечены. Их имена перечислены вместе с именем Антона в письме, найденном за покинутым столиком гауляйтера Унтербойингена, после того, как было объявлено о смерти Гитлера. Письмо было следующего содержания – в пересказе Риты: «Мэр этого города, священник и учитель музыки, Антон Штарцман, предатели, которые выступили против Партии. Приезжайте и арестуйте их».

Да, у такого маленького, незначительного городка как Унтербойинген был свой гауляйтер, – что для такого крошечного города необычно, – и хотя его имя было не Бруно Франке, дети, действительно, прозвали его Мебельщиком. Как и большинство гауляйтеров, Мебельщик сбежал после падения Нацистской партии, уверенный, что союзники отдадут его под трибунал.

Если бы Мебельщик замешкался на день-другой – если бы он послал письмо – СС с большой вероятностью явились бы за Антоном и его друзьями, поскольку их аппарат функционировал еще какое-то время после смерти Гитлера. В этом случае Антон, несомненно, погиб бы от рук побежденных нацистов, и моего мужа – всей его чудесной семьи – не было бы на свете. Страшно – и при этом завораживающе прекрасно – думать о том, как лучшие и важнейшие моменты наших жизней могут зависеть от причуды истории, неожиданного поворота. Как могла бы перемениться моя жизнь, если бы несколько дней, несколько моментов в крошечном немецком городишке тридцать пять лет назад прошли иначе.

Но история всегда неподалеку, сразу за плечом. Это знакомый призрак, который следует за нами по пятам.

В ночь, когда я закончила книгу, в Университете Вирджинии прошел марш – демонстрация власти фракции сторонников белого превосходства, осмелевших после нового неожиданного поворота Американской истории. Демонстранты несли в руках факелы, змеившиеся огнем в черной летней ночи. Они скандировали: «Белые жизни имеют значение» и «Евреи не вытеснят нас». Они скандировали: «Кровь и почва» – те же слова, которые повторяли нацисты во времена Антона Штарцмана. Один трус, выведенный из себя угрозами тех, кто восстал против зла, направил свою машину в толпу, в результате чего погибла одна женщина и почти двадцать человек были ранены.

То же зло, против которого сражался Opa – он и бесчисленное множество других людей – живет и сейчас. Оно процветает на американской почве.

Мы глупцы, если думаем, что прошлое остается прошлым. История – это наша нечистая совесть; она не даст нам покоя. Возможно, мы никогда не узнаем, откуда пошла эта зараза, но нам известно лекарство. Мы – «Белая роза» и – Пираты Эдельвейса. Мы – Widerstand, Сопротивление – ты и я. Никакая сила не заставит нас замолчать, пока мы не позволим этого. Я предпочитаю кричать об этом.

Я видела силу человеческой добродетели; я знаю, какими храбрыми могут быть обычные люди. История моей собственной семьи подтверждает силу сопротивления. Я видела, следовательно, верю, – я знаю – что тьма не может властвовать вечно. И за краем ночи – свет.

Оливия Хоукер,

Август 2017

Благодарности

Я многих хотела бы поблагодарить и многим выразить свою глубочайшую признательность за их помощь и поддержку в написании книги.

Джоди Воршоу, мой первый редактор в Lake Union, многое сделала, чтобы эта книга создавалась и развивалась. На полпути в процессе написания «Неровного края ночи» поворот судьбы перебросил меня к Крису Вернеру, новому редактору Lake Union, который взялся за проект с энтузиазмом и помог сделать этот переход плавным. Я чувствую себя невероятно везучей, потому что мне довелось поработать с двумя выдающимися редакторами, а также я должна поблагодарить Даниэль Маршалл, главного редактора издательства, которая продолжает в меня верить. Для меня лестно, что она поддерживает меня, а также это весьма мотивирует.

С ведущим редактором Дороти Земак я работала и прежде, но ее внимание, основательность и профессионализм (не говоря уже о чувстве юмора) оказались особенно ценны для этой книги. Я надеюсь снова иметь возможность поработать с ней в будущем; мне кажется, из нас получается отличная команда.

Мишель Хоуп обеспечила блестящую корректуру текста; я благодарна ей за ее зоркий взгляд и вдумчивый подход.

Моим самые теплые благодарности моей семье, особенно Рите Штарцман и Анджеле Каллерс, которые так щедро поделились со мной своим временем, воспоминаниями и бесценными артефактами семейного наследия. Надеюсь, я справедливо распорядилась семейной историей. Danke und ich liebe dich[38].

Спасибо моим читателям за поддержку и энтузиазм. Когда я пишу, я всегда думаю о тех, кто на другой стороне моих историй, читает и впитывает текст – и, я надеюсь, получает удовольствие от того, что я создаю. Я искренне желаю вам черпать утешение и силу в истории Антона. Я знаю, он был бы рад, если бы его действия смогли подтолкнуть другого человека восстать против какого-либо мрака, с которым он столкнется.

И, как всегда, спасибо моему мужу, Полу Гарндену, который для меня все.

Об авторе

Через неожиданных персонажей и живую прозу Оливия Хоукер исследует разнообразный ландшафт человеческого духа. Интерес Оливии к генеалогии часто становится источником для ее произведений. Ее первые два романа, написанные для Lake Publishing – «Неровный край ночи» и «Один для скворца, один для ворона» (2019) основаны на реальных историях, обнаруженных в семейном древе автора. Писательница живет на острове Сан-Хуан, штат Вашингтон, на микроферме в один акр под названием Лонглайт, посвященной устойчивому развитию пермакультурных практик.

Примечания

1

Дедушка (нем.).

2

Сопротивляйся (нем.).

3

Пресвятая Мария, Матерь Божья, молись за нас грешных сейчас и в час нашей смерти.

4

Сударь (нем.).

5

Класс, круто (нем.).

6

Классно, круто (англ.).

7

Сударыня (нем.).

8

Здесь: милых/славных малышей (нем.).

9

Сударыня (нем.).

10

Тоска (нем.).

11

Обезьяны с острова (нем.).

12

Класс, круто (нем.)

13

Один, два, три, четыре пять (нем.).

14

Папа, папочка (нем.)

15

Всего наилучшего в день свадьбы! (нем.)

16

Бабушка (нем.).

17

Моя дорогая (нем.).

18

Разводчики картофеля, картофелеводы (нем.).

19

Мамочка (нем.).

20

Моя дорогая, моя милая (нем.).

21

Автор перевода гимна на русский неизвестен

22

Почему крест и испытания огорчают меня (нем.).

23

Германия надо всем, Германия превыше всего (нем.).

24

Я с головы до ног создана из любви (нем.).

25

Отец, папа (нем.).

26

Автор перевода гимна не известен.

27

Извините (нем.).

28

Бабушка (нем.).

29

Поспешишь – людей насмешишь (англ.).

30

Сопротивление (нем.).

31

Немецкий рейх (нем.).

32

Большой удачи (нем.).

33

Мы не будем молчать, мы – совесть (нем.).

34

Моя милая (нем.).

35

Восточный фронт (нем.).

36

До свидания (нем.).

37

Привет (нем.).

38

Спасибо, люблю вас (нем.).

Content

Оливия Хоукер
Неровный край ночи

Примечание автора

Часть 1 Отечество

Часть 2 Пусть все твои слова будут проникнуты любовью

Часть 3 Способы заработать на жизнь

Часть 4 У смерти один глаз

Часть 5 Песнь колоколов

Историческая справка и комментарии автора

Благодарности

Об авторе

Примечания